ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА КОАПП
Сборники Художественной, Технической, Справочной, Английской, Нормативной, Исторической, и др. литературы.



   Патриция Райс
   Заблудший ангел

   Тем, кто выжил
   Пусть любовь и сила Господня залечат все раны.
   Я бы хотела посвятить эту книгу моей матери, одной из выстоявших,
   и Хенвудам, чья доброта дала ей семью, в которой она нуждалась.

   Матфей, Иоанн, Марк и Лука,
   Мой одр осените – могила близка.
   Четыре апостола бдят надо мной,
   Склонившись над грешной моей головой.
   Один – глаз не сводит,
   В молитве – второй,
   А два остальных
   Повлекутся с душой.
 Томас Эди «Свеча в темноте»



   Ноябрь 1851 года
   Александра Теодора Бомонт ухватилась за перекладину полированной библиотечной стремянки красного дерева и попыталась прислонить ее к полке, где лежала Библия и другие книги духовного содержания. Хотя ей уже исполнилось восемь, маленькие руки были еще слишком слабы для такого подвига. С недовольной гримаской Александра оглядела освещенную лампой библиотеку, пытаясь найти выход из создавшегося положения.
   Остановив взгляд на кресле, обитом красновато-коричневой кожей, она решительно задрала подбородок и устремилась к нему, как солдат, марширующий на войну.
   Колеблющееся пламя мерцающими бликами освещало ее короткое бархатное темно-красное платье и тускло отсвечивало на золотой вышивке, украшавшей, лиф. Однако дорогое шитье не могло сравниться в блеске с золотистыми локонами, подобно ангельскому нимбу окружавшими ее задорное личико. Надо сказать, что, кроме нимба, в маленькой леди Александре больше не было ничего ангельского. Она прекрасно знала, что вступает на запретную территорию, и поэтому двигалась с чрезвычайной осторожностью. Прежде чем влезть в кресло, девочка попробовала, не скрипят ли пружины.
   Однако дополнительные два фута в высоту, приобретенные ею, таким образом, не давали возможности дотянуться до заветной, манящей полки. Гарет сказал, что на ней стоят книги об ангелах. Он даже снял оттуда один том и показал ей чудесные акварели с изображением золотистых фигур на фоне голубого неба. А затем рассмеялся и поставил книгу на место – недостижимое для Александры. Девочка ненавидела сводного брата всей душой и поэтому решила, что не позволит ему одержать над собой верх. Пусть она на десять лет моложе, но способна делать то же, что и он.
   Осторожно, не торопясь, Александра повернула кресло так, чтобы подлокотник был расположен вдоль шкафа. Затем встала на него. Тяжелое кресло даже не шелохнулось под ее легкой фигуркой. Приподнявшись на цыпочки, Александра ухватила пальцами том, стоявший на полке первым.
   В этот миг дверь библиотеки распахнулась, громко ударившись о стену, обшитую темными деревянными панелями. Звук отозвался эхом в комнате с высоким потолком. Пламя лампы дрогнуло, и на фоне полок вырисовалась хрупкая танцующая тень ребенка, с опасностью для жизни балансировавшего на ручке кресла. Пальцы Александры уже крепко вцепились в корешок, когда тишину библиотеки взорвал торжествующий крик:
   – Отец, она снова принялась за свое, я же тебе говорил!
   Бежать было бесполезно. Она могла уронить злосчастный том за кресло, спрыгнуть и принять невинный вид, но это ни к чему бы не привело. Александра понятия не имела, почему Гарет решил заманить ее в ловушку, но он мог наговорить отцу что угодно, и ему бы поверили. Цепко держа книгу, Александра стащила ее с полки, затем спрыгнула с сиденья и уже твердо стояла на полу, когда в библиотеку вошел отец. Она прижала драгоценное издание к груди и приготовилась отстаивать свою правоту, но услышала в холле голос матери и внутренне содрогнулась. Не надо ей здесь появляться. Она должна быть сейчас с визитом у викария. Следовательно, граф не разрешил ей уехать в гости. А это означало…
   Нет, Александра не хотела думать о том, что это означает. Она опять услышит стоны и крики, как в те вечера, когда отец решал, что пора преподать матери очередной урок. У девочки сжалось сердце лишь при одной мысли об этом. Плохое поведение Александры только еще больше разозлит его, и он станет добиваться торжества справедливости с особенным рвением.
   Она собрала все свое мужество, закрыла глаза и горячо взмолилась Богу, как учила ее мать. Но вместо Бога рядом был отец. Огромные сапоги грубо попирали прекрасный турецкий ковер, огромные руки схватили девочку за плечи и оторвали от пола, но она не вслушивалась в громогласные обвинения и не обращала внимания на пальцы, больно впившиеся в тело. Она молилась изо всех сил, молилась о чуде.
   – Джордж, ребенок не сделал ничего дурного! – умоляла мать. – Все это подстроил Гарет. Ты же сам знаешь. Я ее отшлепаю, пошлю спать, а завтра посажу на хлеб и воду. Обещаю.
   Одна огромная рука дернулась назад и отшвырнула мать, в то время как другая держала на весу непокорную дочь. Жена, вся в слезах, схватила и обняла карающую руку.
   – Пожалуйста, Джордж. Это моя вина. Я слишком ее избаловала, ничего подобного никогда больше не повторится, накажи меня. Ведь девочка еще слишком мала и неразумна.
   Александра внутренне съежилась, но знала, что надо молчать, иначе отец разгневается окончательно. А чем сильнее он разозлится, тем тяжелее будет расплата матери. Поэтому Александра замерла и постаралась сжаться в комок, чтобы занимать как можно меньше места.
   – Да, она так же слаба, как и ты. Надо любить строгой любовью, чтобы направлять ее поступки, – гремело над их головами. – Я не потерплю твоего вмешательства, Матильда.
   Свободной рукой граф схватил жену за тонкое запястье. Одним движением сильных пальцев сжал и повернул его так, что хрустнули косточки. Приглушенный крик боли раздался в душной библиотеке. Жена выпустила руку мужа и схватилась за изувеченную кисть.
   – Джордж, не сегодня, умоляю, – прошептала Матильда, невзирая на боль. – Ты хотел, чтобы я осталась дома, и мы могли побыть вместе. Вот я здесь. Отпусти Дору, и ты сможешь воздать мне со всей строгостью. Я позову Керри, чтобы та отвела девочку в ее комнату.
   Александра сжала кулачки, крепко зажмурилась и взмолилась еще жарче, несмотря на ужасную боль в плече:
   «Господи Боже, пожалуйста, не наказывай мою мать за мои грехи. Я больше никогда не притронусь к ангельским книгам. Обещаю, Господи Боже, только пусть он не бьет матушку снова. Пожалуйста, Господи, я постараюсь быть хорошей. Если бы не смертный грех, я бы утопилась в реке, только бы он опять не наказывал ее за меня. Молю тебя, во имя всего святого, аминь».
   Слова молитвы были так же почтительны и богобоязненны, как и у священника, и если Бог действительно существует, он должен их услышать. Но Александра давно подозревала, что Бога нет.
   – Ступай в свою комнату, женщина. Я сейчас приду туда.
   Он больше не кричал. Голос стал холодным и повелительным, озноб пробежал по коже Александры. Девочка понимала, что это означает, и на глазах у нее навернулись слезы, хотя она изо всех сил старалась не плакать.
   Мать тоже знала. И тихо выскользнула из комнаты. Дальнейшие уговоры только ужесточили бы наказание для них обеих.
   Александра мужественно последовала за отцом, а он, схватив дочь за руку, потащил ее к широкой винтовой лестнице, которую считали одним из чудес архитектуры в этом отдаленном краю Англии. Александра жила в особняке, которому не было равных среди скромных жилищ рыбаков и шахтеров Корнуолла. Рядом не было людей, соответствовавших им по положению, и у Александры не нашлось товарищей для игр. Единственными друзьями родителей оставались священник и его жена, а священник во всем зависел от лорда Бомонта. И если ей с матерью нельзя уповать на помощь Божью, значит, надеяться больше вовсе не на кого.
   В этот вечер Александра отделалась легко.
   Ее отец, высокий, с великолепными черными волосами, сверкающими темными глазами и чувственным ртом, уважал равных себе по положению и никогда не пользовался красивой внешностью для того, чтобы добиться исполнения своих желаний от нижестоящих. Его считали религиозным, приверженным семье человеком, суровым, но справедливым по отношению к арендаторам. И граф не стал бы сознательно использовать большую физическую силу, дабы нанести вред единственной дочери.
   Он всего-навсего заставил ее встать на цыпочки в углу, прижавшись носом к наиболее высокому при ее росте месту, а затем прислал няньку присматривать, чтобы девочка не вздумала сбежать.
   С физической точки зрения такое наказание можно было вытерпеть. Александра, легонькая и выносливая, подросла на дюйм с тех пор, как отец в последний раз наказывал ее. Девочке уже не надо было вставать на самые цыпочки, чтобы дотянуться до отметки. Главное, стоять очень скучно и утомительно, да и плечо побаливает. Настоящее наказание пришло позднее, когда в доме погасли огни, и все стихло, от чего приглушенные ранее звуки из расположенной внизу комнаты стали громче барабанного боя.
   Когда, наконец, в тишине раздался пронзительный крик матери, Александра оторвала нос от отметки, и ее вырвало остатками превосходной утки, съеденной за обедом, вырвало в фарфоровую полоскательницу, поставленную сбоку. Оставлять пятна на дорогом ковре, за что последовало бы новое, куда более строгое наказание, не годилось.
   Позже, на рассвете, когда мать пришла в детскую и отослала служанку, Александра без сил упала в материнские объятия и, почти не веря и ни на что, не надеясь, в очередной раз выслушала приевшиеся увещевания:
   – Он не хочет причинить нам боль, Дора. Отец просто очень большой и не может соизмерять свои силы. Он хороший и любит нас, но желает, чтобы мы были как можно лучше. Нам надо больше стараться, Дора, чтобы исполнять его желания. Обещай мне, что будешь стараться изо всех сил!

   Апрель 1852 года
   – Ни слова, Дора, никому ни слова. Закутавшись в большой бесформенный плащ, чтобы не бросался в глаза округлившийся живот, Матильда схватила дочь за руку и торопливо повела по трапу на борт большого корабля, покачивавшегося на волнах в доке. Белила едва скрывали красный рубец от удара на ее щеке. Александре очень хотелось почесать то место, где грубая холщовая ткань натирала ей кожу, но одной рукой она сжимала фарфоровую куклу, другой – пальцы матери.
   Она испугалась, потому что мать была напугана, но одновременно ее разбирало любопытство, девочка жадно впитывала новые занимательные впечатления, сцены, звуки. Отец никогда не позволял подходить так близко к порту. Он никогда не разрешал им покидать пределы поместья, и Александре еще не доводилось посещать Плимут. Моря она тоже никогда не видела. Ей хотелось охватить все разом, но она боязливо цеплялась за материнскую руку. Александре не требовалось объяснять, что отец жестоко их накажет, если узнает, где они находятся. Вот почему они переоделись в эту некрасивую, грубую одежду.
   – Подожди здесь, Матильда, пока я найду ваши каюты и перенесу туда багаж. Ты будешь в безопасности среди этих хороших людей. Это – квакеры. Они тебя не обидят.
   Человека, приведшего их в гавань, Александра не знала, но ей нравился его мягкий голос и приятная улыбка. Он, правда, был встревожен и испуган не меньше ее матери. Инстинктивно Александра оглянулась в поисках укромного местечка среди деревянных ящиков и бочек, которые грузили на борт, нельзя ли там, в случае чего укрыться.
   – Майкл – хороший человек. Он о нас позаботится, – ободряюще прошептала мать, уже в третий или четвертый раз, когда незнакомец снова спрыгнул на трап. – Знаешь, он был когда-то моим поклонником. Мне бы его выбрать, но твоего отца я любила больше. И все еще люблю. Он просто не понимает, насколько силен, Дора. Но мы должны позаботиться о твоем будущем братце или сестрице, правда? Не думаю, что Майкл все еще меня любит, – заметила она печально, – и, может быть, твой отец охотнее примет нас, когда ребенок родится? Я просто ума не приложу, что буду делать без него.
   Ну, Александра, не мешай ей отец, нашла бы немало занятий. Почаще видела бы море, каталась на пони, читала книги об ангелах, играла с детьми арендаторов. При случае она спросит Майкла, позволят ли ей делать все это теперь. И если он скажет, что можно, Александра ни за что не вернется к отцу, как бы мать его ни любила. Ведь каждый раз, когда отец уверял мать, что тоже любит ее, он обязательно делал ей больно. Все чересчур носятся с любовью. Она того не стоит, так, во всяком случае, считала сама Александра.
   Они подошли поближе к поручням, глядя на мельте­шащую внизу, в гавани, толпу. Мать очень крепко стиснула руку дочери, но та не жаловалась. Она тревожно смотрела на дорогу, ведущую к берегу, не покажется ли карета с гербом. Это означало бы приезд отца. Хорошо бы Майкл поскорее вернулся и велел кораблю отплывать. В этот момент лопнула веревка, и один из ящиков с грохотом упал на палубу. Мать крепче прижала к себе Александру, стоявшую впереди, и обняла хрупкие плечики дочери, словно пытаясь защитить ее.
   – Он не приедет, – прошептала она, будто прочитав мысли Александры. – Он сейчас в Лондоне и не успеет добраться сюда к отплытию судна. Скажи Англии прощай, моя любимая девочка. Майкл переправит нас в Америку.
   Александре хотелось петь и танцевать от радости, но мать не скрывала слез. Да, наверное, отец прав. Ее мать слабая женщина. Но, возможно, у этого человека, Майкла, достанет сил на двоих.
   От страха, корабельной качки и жаркого солнца, бьющего прямо в глаза, ее немного подташнивало. И то, чего она так страшилась, произошло. С ужасным чувством неизбежности, слипающимися от усталости и яркого солнца глазами она следила, как мчится по вымощенной булыжником мостовой экипаж отца, слышала ржание лошадей и громкие удары кнута. За ее спиной раздалось отчаянное рыдание матери.
   А потом все происходящее показалось ей кошмарным сном, чем-то нереальным, фантастическим, и Александра никогда не могла до конца восстановить в памяти цепь событий.
   Вспоминая, она видела, как Майкл бежит к кораблю, видела отца в его черном плаще – на ветру полы развевались подобно огромным черным крыльям. Она услышала, как опять с грохотом посыпались ящики! Но, может, это были не ящики? Красные цветы неожиданно расцвели на белой рубашке Майкла, и под крики ужаса он опрокинулся навзничь.
   Александра не сомневалась, что слышит голос матери, но крики неслись отовсюду, даже сверху. Над головой кружилась стая чаек. И девочка вжалась в поручни, словно хотела спрятаться от криков, грохота и черных крыльев. Может быть, если она сожмется и станет маленькой-маленькой, ее не заметят. И, может быть, если отец ее не найдет, все как-нибудь устроится. Но она, конечно, большая грешница. И Господь отринет паршивую овцу из стада.
   Его никто не остановил. Никто не осмелился противостоять большим черным крыльям и дымящемуся пистолету. Никто не посмел помешать местному властелину, когда широкими шагами он поднялся на палубу и потребовал, чтобы ему вернули его жену. Люди торопливо уступали дорогу. Жена принадлежит мужу, слышала Александра перешептывания в своем кошмарном сне. Жена принадлежит своему мужу.
   Он даже не заметил, как Александра старается забиться между поручнями. В холодной ярости граф изо всей силы стукнул жену в челюсть мощным кулаком. Она споткнулась о скорчившуюся Александру и с размаху ударилась о поручни. Обломки полетели в толпу, послышались крики ужаса.
   В следующий момент Александра очутилась в воздухе, а вслед за ней с надрывным воплем полетела за борт мать. Теперь Бог наконец-то пришел им на помощь. Его холодная рука протянулась к ее голове, над которой сомкнулись ледяные волны. Александра изо всей силы прижала куклу к груди. Она уйдет в новый, неизведанный мир с любимой подружкой.

   Пожилой мужчина в широкополой шляпе и старомодном пальто без воротника ни минуты не колебался, увидев, как два тела, женщины и девочки, полетели за борт в грязную воду гавани. Скинув пальто и башмаки, он прыгнул за ними, не обращая внимания на дикие вопли красивого графа, в исступлении метавшегося по палубе.
   Примеру смельчака последовали и другие мужчины, прыгая с корабля и пристани. Спустили на воду шлюпку с матросами. Люди плавали вокруг и ныряли, но ничего не находили. Граф все бегал по палубе, сыпал проклятиями и плакал. Он сулил огромную награду тем, кто спасет его жену и дочь.
   Но человек в домотканой квакерской рубашке ничего этого не слышал. Под мутной грязной водой ему удалось разглядеть голубое платье. Он вцепился в ткань и вынырнул, вознося молитвы. Течение отнесло его и девочку слишком далеко от гавани. Судно, на котором остались его вещи, уже отчалило, они всплыли как раз недалеко от кормы. С палубы сбросили веревку, и мужчина ухватился за нее, крепко прижимая к себе хрупкую ношу.
   Друг-квакер поднял его на борт, еще трое друзей мигом доставили их в каюту, где наступила очередь женщины делать искусственное дыхание. Она сдавливала и отпускала грудную клетку ребенка, приводя в движение хрупкие ребра, которые в свою очередь сжимали легкие, и одновременно вдыхала воздух в розовые, но быстро синеющие губы. Около девочки лежала некогда очень дорогая фарфоровая кукла. С ее бархатного платья, опутанного водорослями, капала вода.
   Держась за руки, квакеры молились, женщина продолжала трудиться, а матросы и кочегар вернулись к своим обязанностям. С берега послышался громкий вопль, когда ледяные воды отдали, наконец, безжизненное тело женщины, и граф поспешил заявить на него свои права.
   Но вот ребенок закашлялся и задышал, а небольшая группа молившихся воздала хвалу Богу и решила послать добрую весть отцу.
   Пожилая женщина, даровавшая ребенку вторую жизнь, жена пожилого квакера, вырвавшего девочку из жестоких объятий моря, взглянула на озабоченные лица окружающих и сказала:
   – Идите, если считаете нужным. Но Высший Свет указал свою волю. Она принадлежит нам.
   Так все и произошло. К тому времени как весть достигла земли и ушей графа, убивавшегося над бездыханным телом жены в ближайшей гостинице, ничего не подозревающий капитан вывел судно в открытое море.
   Требования графа остановить корабль и вернуть ему дочь не произвели никакого впечатления на представителей местной власти, препроводивших его в участок для допроса. Его проклятия и угрозы отомстить никто не слушал.

   Когда Александра очнулась, то увидела над собой множество встревоженных лиц. Это были незнакомые люди, непохожие на тех, кого она привыкла видеть. Они не носили бархата и кружев, золотых украшений и драгоценностей. И Александра сначала испугалась, но потом успокоилась, заслышав тихий голос:
   – Теперь, дитя, ты должна отдохнуть. Все будет хорошо.
   То был тихий, напевный голос – как у ангелов из Библии. Значит, она умерла и вознеслась на небо. Не смея ничего сказать в ответ – вдруг ангелы поймут, что по ошибке взяли не ту, кого следовало, – Девочка закрыла глаза, обхватила тонкими пальчиками куклу и уснула.
   А когда проснулась, ей дали имя Дора и новое платьице, белое, словно ангельское одеяние. В конце концов, Господь ее не оставил.


   Глава 1

   Легко, ах как легко поколебать веру человека
   самого себя. Воспользоваться этим, сокрушить дух
   человека – это призвание дьявола.
 Дж. Б. Шоу «Кандида»

   Июль 1852 года, Кентукки
   Просторные комнаты наполнились веселыми, беззаботными звуками шотландского танца. Играли на скрипке и фортепиано. Разноцветные юбки на обручах покачивались и подрагивали в такт движениям молодых людей и девушек, попарно проплывавших вдоль зала, образовавшегося после того, как хозяева приказали раздвинуть створчатые двери между столовой и гостиной, чтобы освободилось достаточно места для экосезов и котильонов. Недавно навощенный пол блестел в свете канделябров и масляных ламп. Слуги перенесли резной обеденный стол красного дерева в середину большого холла и заставили его огромным количеством блюд с фруктами, холодным мясом и сырами, дабы ублаготворить толпу голодных гостей, слонявшихся вокруг и сплетничавших, пока молодежь развлекалась танцами. Старый дом звенел от счастливых, радостных голосов.
   Стоя в затененном уголке, шестнадцатилетний Пэйсон Николлз насмешливо взирал на это веселое, красочное сборище. Он внимательно наблюдал за старшим братом и его дружками, которые флиртовали с девушками и время от времени исчезали в кабинете хозяина, чтобы торопливо хлебнуть из фляжек и графинчиков. Бал в честь совершеннолетия Чарлза, которому исполнился двадцать один год, уже достиг вершины вольности и свободы. Пэйсон скрестил руки на груди и прислушался к сладким речам Чарли, разливавшегося соловьем перед девушкой, чье сердце он недавно пленил.
   – Салли Энн, знаешь, ты сегодня самая хорошенькая. Я весь вечер стремился привлечь твое внимание, но вокруг вьется столько поклонников, что тебе и поговорить со мной некогда.
   Запыхавшаяся от танцев Салли Энн с обожанием взглянула на красивого темноволосого молодого человека, державшего ее за руку.
   – Клянусь, Чарлз Николлз, ты знаешь, как вскружить голову девушке. Я весь вечер жду, когда ты наконец посмотришь на меня, и тебе это прекрасно известно. Чарли рассмеялся и что-то зашептал девушке на ухо, но что именно, Пэйсон не расслышал. Салли игриво стукнула Чарли веером по руке и позволила проводить себя до ширмы, за которой находилась дверь в галерею, в умеющие хранить тайны сумерки ночи.
   Но в этот момент дорогу им преградил папаша Салли, и Пэйсон усмехнулся при мысли о том, как быстро и расчетливо действовал пожилой человек. Чарли немедленно остановился, чтобы обменяться с ним рукопожатиями.
   – Рад вас видеть, сэр. Мы с отцом недавно говорили о новом сорте табака, который вы посадили в этом году. По-видимому, он принялся очень хорошо. Мы с Джо Митчеллом тоже подумываем на следующий год приобрести делянку недалеко от проезжей дороги и испытать какой-нибудь новый сорт. Как-нибудь надо вместе посидеть и поговорить с вами на этот счет. А сейчас я хочу показать Салли Энн щенков, которых принесла наша гончая. У нас еще никогда не было таких красавцев. Может быть, захотите взять одного, сэр? Ведь их мать выиграла приз Хауэрда. Может за сотню шагов учуять кролика.
   «А также беглого раба на том же расстоянии, но Чарли вежливо умолчал об этом», – подумал с издевкой Пэйс. Отец Салли Энн не очень одобрял развлечения местной молодежи, которая помогала местным властям ловить чернокожих беглецов. Учитывая, что река Огайо протекала всего в одной-двух милях от большой дороги, подобная совместная охота за сбежавшими рабами стала выгодной статьей дохода. Правда, Чарли занимался этим делом не из-за денег, а ради спортивного интереса.
   И Чарли, конечно, не собирался показывать Салли Энн щенков. Он просто хотел заманить девицу в темноту сада и попробовать, как далеко с ней можно зайти. Он побился с дружками об заклад, что успел расслышать Пэйс, будто сорвет поцелуй и кое-что пощупает.
   Мысль эта взволновала Пэйса. Большинство девушек были старше его, так что юноше оставалось только потеть в проклятом обезьяньем наряде и шпионить за Чарли. Но при мысли о том, что молодые люди постарше делают с девицами в темноте, одна весьма существенная часть его тела неприятно отвердела. Он никак не мог отделаться от мысли, что Чарли намерен отметить свое совершеннолетие не столь невинным образом и не в разумной домашней обстановке, как могло показаться вначале. Нет, сегодня он не удовольствуется одним сорванным поцелуем и несколькими стаканчиками отцовского бурбона…
   Пэйсон оперся спиной о стену табачного сарая и глубоко затянулся самодельной сигарой. Он расстегнул свой вычурный фрак, развязал галстук, и грудь свободно задышала под тонким полотном рубашки. Музыканты и гости уже разошлись, но на старом платане гремел птичий хор, и сова ухала где-то рядом с амбаром. Все это были обычные ночные звуки, но Пэйс настороженно прислушивался. Отец, несомненно, изобьет его до полусмерти, если узнает, где он притаился, ну что ж, не в первый и не в последний раз.
   Одному Богу ведомо почему, но они не сошлись с отцом характерами, и Пэйс относился с фатальной покорностью к последствиям этого несходства.
   Но то, как отец обращался с другими людьми, Пэйс равнодушно принимать не мог и весь напрягся, когда ветерок донес до него звук приглушенных женских рыданий. Он был уверен, что брат и его дружки задумали какое-то дьявольское дело. Он ждал, что сегодня ночью повесы выедут верхами поразвлечься. Пэйс даже оседлал лошадь, но, кажется, на этот раз они нашли себе место для развлечений гораздо ближе. Желудок у него свело судорогой, и Пэйс почувствовал внутри страшную пустоту, когда все осознал, и на мгновение пожалел, что не взял с собой ружья.
   Однако Пэйс не взял его намеренно, он знал, что иначе обязательно убьет кого-нибудь из них.
   Конечно, с тем же успехом могут убить и его, но такие соображения юношу никогда не останавливали. Люди когда-нибудь умирают, а ему всегда казалось, что он умрет раньше других, но не перестанет защищать тех, кто не в силах постоять за себя сам. Да, это, конечно, большая глупость, и отец, и брат очень разозлятся.
   Пэйс неохотно бросил окурок и растер его сапогом. К сожалению, он еще маловат ростом. Может, никогда высоким и не станет. А враг силен. Не мешало бы обезопасить себя. Он выхватил небольшие вилы из стога сена и побежал по грязной тропинке к лачугам, в которых жили рабы.
   Сердце у него заныло, и Пэйс подумал, что он, наверное, жалкий трус, ведь ему совсем не хочется устраивать заварушку. Гораздо легче повернуть сейчас к реке и сделать вид, будто там, в убогой хижине, ничего не происходит. Но в его характере всегда было то самое, не позволявшее Пайсу отступить упрямство, которое отец безуспешно пытался выбить из него. Его единственные друзья обитали в этих глинобитных и дощатых хижинах. Может быть, по мнению всех остальных, они просто животные, но животные могут быть значительно добрее людей.
   Когда юноша очутился в середине поселка, там раздавались уже не рыдания, а душераздирающие крики отчаяния и муки. Пэйс заскрипел зубами и сжал челюсти. Он опоздал. Черт побери, надо было раньше догадаться. Опять дал маху. И заслужил трепку, которую сейчас получит.
   Он распахнул сделанную из дранки дверь хижины, где жила Тесси, тщетно пытаясь не смотреть слишком пристально на постель из сухих кукурузных листьев. Безобразные движения чьих-то ляжек не позволяли, как следует разглядеть девушку-подростка, опрокинутую навзничь. Да, он бы предпочел другое оружие, но сойдет и это.
   И Пэйс ринулся вперед, прежде чем остальные мужчины в хижине смекнули, в чем дело.
   Тот, кто покрывал девушку, завопил, когда зубья вил воткнулись в чувствительное место. Воя от боли, он скатился с нее, схватившись за рану, но остальные набросились на Пэйса и прижали его к стене. Девушка сползла с постели и заковыляла в угол, натянув на голое тело старое одеяло, а в комнате замелькали кулаки, послышались удары, грубая брань.
   Пэйс довольно долго сдерживал вилами нападавших, но четверо мужчин против юноши – это слишком много. Вилы вышвырнули в ночь, и теперь Пэйс защищался только окованными металлом носками сапог, целясь туда, где будет побольнее, но вот чьи-то мощные мясистые руки оторвали его от стены, а другие, не менее сильные, принялись осыпать ударами лицо и живот.
   Девушка закричала еще пронзительнее. Пэйс выгнулся назад и что есть мочи ударил локтями лавочника Хомера в его толстый живот, а потом, молодой и гибкий, отскочил в сторону так, что тумаки, предназначавшиеся старшим братом для младшего, достались главным образом Хомеру, а Пэйс, изловчась, изо всей силы превосходным ударом лягнул Чарли промеж ног так, что тот взвыл от боли и сложился пополам.
   К тому времени как появился Карлсон Николлз, Пэйс превратился в мощных руках Хомера в безжизненный тюфяк, покрытый синяками и кровоподтеками. Великан отец взревел, требуя прекратить побоище, но схватка уже выдохлась. Карлсон негодующе взглянул на старшего сына, а затем обрушил все свое презрение на младшего, который бесформенной грудой свалился на пол и едва дышал. – Клянусь адом и вечным проклятием, парень, когда; ты поумнеешь? Ну чего же больше, если мой собственный сын защищает добродетель черномазой, вместо того чтобы присоединиться к остальным! У тебя совсем нет мозгов в голове и никогда не было, маменькин сынок. Ты никогда сам никого не оседлаешь. Иди прячься за материнской юбкой, там твое место. Боже милостивый, да откуда ты такой взялся? Нет, ты не мой сын. Лучше уноси отсюда задницу, пока цел!
   Разразившись проклятиями, он несколько раз пнул съежившееся от боли тело юноши и заставил Пэйса на четвереньках выползти из хижины, чтобы больше не мешал людям постарше и посолиднее продолжать свое дело. Затем Карлсон повернулся и через плечо кинул последнее предупреждение повесам, тяжело переводившим дух и потиравшим ушибленные места.
   – А вы обо всем молчок! Слышали? Вряд ли вашим мамашам понравится узнать о подобных шалостях.
   И вышел, оставив черную девушку на милость четырех разъяренных молодчиков.
   Пэйс ухватился за покосившийся столбик крыльца, выпрямился и со злобой прохрипел вдогонку мужчине, отказывавшемуся от своих отцовских прав:
   – Ты бы лучше выгнал их отсюда, не то я вернусь с ружьем.
   – Никуда ты не пойдешь, щенок безмозглый, или я тебя собственноручно поставлю к ней в очередь. Пора уже девке приносить пользу. Немного белой крови только улучшит черный выводок. Да и тебе пора пускать в ход свои причиндалы и становиться настоящим мужчиной. А теперь убирайся к дьяволу с глаз долой, пока я не выбил из тебя все твое дерьмо.
   Опасаясь не удержать содержимое желудка, Пэйс потащился прочь от порога хижины и вообще подальше из виду. Ему было стыдно, стыдно и страшно, и одновременно он чувствовал нарастающую, безудержную ненависть. Никогда из него не выйдет ничего путного. Он не смог помочь тем, кто рассчитывал на его помощь. После сегодняшнего вечера Пэйс никогда не посмеет прямо смотреть Тесси в глаза. Проклятие, ей же всего тринадцать. В ней еще нет ничего женского. Худая, малорослая девчонка. Желчь наполнила желудок, и Пэйса вырвало на картофельную грядку.
   Юноша давно научился не плакать, не заплакал и теперь. Но ненависть все возрастала, и он не сопротивлялся. Она питала его ярость и решимость. Однажды Пэйс всех обидчиков согнет в бараний рог. У него для этого уже есть все необходимое. Пусть он не такой высокий и сильный, как брат, пусть не так богат и влиятелен, как Хомер и его присные, но Пэйс знал: их надо ранить в самое уязвимое место – ударить по карману.
   К тому времени как Джошуа отыскал его и перенес в спальню, в остром уме Пэйса созрел план. Когда большие, загрубевшие от работы в поле черные руки уложили его в постель, Пэйс прошептал:
   – Скажи Тесси, чтобы приготовила все необходимое завтра к вечеру. Я увезу ее отсюда.
   Изможденное лицо Джошуа сморщилось от беспокойства и заботы:
   – Никуда вы не сможете податься в скором времени, мастер Пэйс. Вам ребра нужно забинтовать. Скажите спасибо, что не харкаете кровью.
   – Тесси будет еще хуже, чем мне. Чарли теперь не оставит ее в покое. Ты что, хочешь, чтобы завтра вечером все опять повторилось?
   Казалось, Джошуа сейчас заплачет. Он неуклюже отвернулся.
   – Она не сможет бежать, еле ноги передвигает. Ей без матери не обойтись. Нельзя ее сейчас увезти, как будто ничего не произошло.
   Пэйс устало откинулся на подушку.
   – Как скажешь, Джош. Но если вы с Мамми тоже хотите бежать, то я и вас возьму, хотя это нелегко. Моя мать ни на минуту не может обойтись без Мамми. Ты сумеешь ее выманить из дома?
   Джош выпрямился.
   – Я сумею. Вы увезете Мамми и мою девочку, а я останусь и придержу собак. Вот увидите, я справлюсь.
   Пэйс кивнул, хотя Джош не мог этого видеть в темноте.
   – Ладно. Значит, завтра в полночь встретимся у старой хлопковой плантации. Но если собак выпустят, мы все попадем в беду. Далеко нам не уйти.
   Когда Джошуа пошел к выходу, Пэйс сказал вдогонку прерывающимся от волнения голосом:
   – Прости, Джош.
   Большой сильный человек не обернулся. Он поник головой и ответил голосом, хриплым от непролитых слез:
   – Ничего ты не сможешь изменить, мальчик. И никто из нас не сможет.
   Пэйс сжал кулаки и лежа долго смотрел в потолок, ничего не видя. Что-то надо делать, но, сдается, кроме него – некому.
   Он плакал, но притворился, будто ничего подобного не происходит.

   Рано утром Пэйс выскользнул из дома, прежде чем мать увидела синяк под глазом и распухшие от побоев губы. Не очень-то приятно видеть такую физиономию в зеркале. И матери тоже ее видеть ни к чему.
   Ребра так болели, что, приехав в город, он уже задыхался, не имея возможности как следует вздохнуть. Но Пэйс дал себе обещание и намеревался его сдержать.
   Пэйс ехал боковыми улицами, избегая прямого пути мимо лавки Хомера и дома мэра, где проживал один из закадычных дружков Чарли. Джо Митчеллу было двадцать четыре, но он все еще не покинул отцовский кров. У него не было особого желания заняться каким-нибудь полезным делом. Изящный особняк с причудливой железной решеткой, доставленной из Нового Орлеана, считался красивейшим домом в городе. Здесь было достаточно слуг для домашней работы и приготовления пищи. Мать Джо умерла, а отец допоздна занимался делами и не знал, как сын проводит свой досуг. Пэйс не раз слышал, как Чарли и его дружки обсуждали женщин, которых они тайком приводили в дом мэра, в то время как тот обсуждал политические дела с другими важными персонами Франкфурта. У Джо было все, чего только может пожелать человек, и при этом ему не надо было и пальцем шевельнуть. Все доставалось даром.
   Пэйс, правда, не испытывал никаких завистлив чувств по поводу того, что у Джо есть все, а у него ничего. Он с момента своего появления на свет знал, что Чарли унаследует ферму и все имущество, а ему, Пэйсу придется самому пробиваться в жизни. Однако это его нисколько не тревожило. При первой же возможности уедет в колледж, чтобы выучиться на адвоката, а потом тоже займется во Франкфорте политикой. Настало время вразумить здешний люд, но теперешний отсталый мэр никогда не сможет этого сделать.
   В город Пэйс приехал по причине, не имеющей никакого отношения к Джо, Чарли или Хомеру. По крайне мере сейчас. Пэйс отвел лошадь в закуток, где никто не мог ее увидеть, привязал там и скользнул в ближайший переулок.
   Старик, живший в последней хижине на самой окраине города, был такой дряхлый, согбенный и седой, что не представлял для работорговца никакого интереса. После смерти хозяина он получил вольную, но дядюшке Джэз; свобода уже не доставляла никакого удовольствия. Он едва сводил концы с концами, подстригая тех, кто был слишком беден, чтобы пользоваться услугами городского брадобрея, но душа его снискала пищу путем стараний, о которых знали очень немногие.
   Пэйс был одним из них. Как только он подошел к порогу лачуги, дядюшка Джэз, распахнув дверь, поспешно втащил его внутрь, прежде чем кто-либо успел заметить приход юноши.
   – Глупый парень, – пробормотал старик, возвращаясь к очагу с тарелкой яичницы с ветчиной. – Тебе незачем сюда являться, когда повсюду рыщут эти молодчики.
   Он окинул проницательным взглядом из-под кустистых седых бровей разбитое лицо Пэйса.
   – Не иначе как досталось вчера вечером.
   Пэйс, не обращая внимания на его ворчание, сказал:
   – У меня двое на очереди сегодня в ночь. Джош позаботится об ищейках. А как насчет Хауэрда?
   Джэз покачал седой головой и неодобрительно поцокал языком:
   – Ты уже очень многих перебросил из здешней округи, за тобой следят. Дело опасное.
   Пэйс в отчаянии сжал кулаки.
   – Знаю, но я не могу допустить, чтобы они здесь оставались. Вчера Чарли и его парни изнасиловали Тесси. Не могу я оставить ее здесь, чтобы все снова повторилось.
   Глаза под набрякшими веками затуманились печалью. Старик глядел вдаль, словно ничего не видя перед собой.
   – Все идет своим чередом. И Тесси к этому привыкнет, как привыкла ее мать.
   Пэйс едва не взорвался от ярости:
   – Ты хочешь сказать, что она должна остаться? Да ты за кого? Да они убьют ее!
   Старик опять цокнул языком и все тем же затуманенным взглядом следил, как юноша в ярости мерит шагами узкую комнатенку.
   – Не она первая, не она последняя. Дай срок, парень, ты сам в этом убедишься. Не можешь ты изменить систему, спасая людей поодиночке. Нет, ты узнай все науки в твоем чудном колледже, а потом поезжай к президенту и расскажи ему, что у нас здесь творится. Пусть он законы переменит. Тогда ты поможешь не одному, а многим. А сейчас единственное, что мы можем, так это помочь случайным беглецам, которые к нам приходят, а ты обижаешь пришлых только потому, что думаешь больше о себе и помогаешь тем, кого хорошо знаешь.
   Пэйс все это понимал. Он знал, что с отцовской фермы сбежало слишком много невольников, скоро заподозрят его и будут выслеживать всех, с кем он имеет дела. И Пэйс старался терпеть. Он часто делал вид, что не замечает жестокости и издевательства над черными рабами. Но сейчас он не мог сделать вид, будто с Тесси ничего не случилось.
   – Если ты не поможешь мне, я сам справлюсь. Пэйс уже пошел к двери, когда старик его окликнул:
   – Мы вытащим Тесси, но сам ты должен изменить поведение, парень. Ты должен примкнуть к ним, завести себе девчонку и вместе с ними охотиться за беглыми рабами и поливать бранью ниггеров, как все остальные, иначе ты мне больше не помощник.
   Пэйса затошнило, но он сжал кулаки и подавил позыв. Он медленно обернулся к бывшему рабу и неохотно кивнул:
   – Ладно, говори, как и что нужно делать.

   На следующий день после того, как Тесси и Мамми благополучно переправились через Огайо, Пэйс задремал под густолиственными кленами на берегу ручья. Он всю ночь сидел на веслах, а потом довел беглянок до первого поста помощи беглым рабам на территории Индианы. Ребра у него были затянуты бинтами, но адская боль все не отпускала. Он ни на мгновение не сомкнул глаз в течение сорока восьми часов, и усталость доконала его. У Пэйса не осталось сил добраться до дому и получить очередную порцию кнута, Подложив руки под голову на берегу, поросшем густой травой, он задремал, не обращая внимания на удилище.
   Постепенно, однако, до него стало доноситься какое-то серебристое журчание. Оно настойчиво вторгалось в сознание незнакомыми каденциями. Пэйс попытался отмахнуться от этих звуков, словно от комаров, но мелодия будоражила его, и скоро сонливость как рукой сняло. Вот звук приблизился и теперь напоминал ласковую песенку. Это неопасно, зато любопытно, что бы это могло быть. И Пэйс, наконец, совсем проснулся.
   Открыв глаза, он вгляделся в темно-зеленую массу листьев, но не увидел ничего, кроме густой зеленой тени и серебристого мерцания ветвей. Он прислушался повнимательнее. Звук раздавался слева, певучий, тонкий, а потом Пэйс услышал легкий детский смех и улыбнулся, вспомнив, как в детстве ему рассказывали об ангелах, играющих на серебряных арфах. Он давным-давно не верил в ангелов, черт побери, но беззаботная невинность мелодии приятно ласкала слух. Он потянулся и стал ждать, когда звуки приблизятся.
   Наверное, проказник карабкается с ветки на ветку. Песенка доносилась откуда-то сверху, раздаваясь прямо над его головой, и если бы он пригляделся повнимательнее, то наверняка бы увидел, как мелькнуло что-то голубое, и то был совсем не проблеск неба.
   – Я обычно стреляю в птиц, которые меня будят, – громко крикнул Пэйс самым грозным тоном.
   Серебристый звук замер, и юноша пожалел о своей резкости. Затем Пэйсу на нос упал кленовый листочек, и он усмехнулся:
   – О, наверное, в моих кленах завелись ангелята. О Господи, что же теперь со мной будет?
   Над его головой поплыл чистый детский смех. Пэйс удивился, кто же из чернокожих ребятишек осмелился проникнуть в эту часть их фермерских угодий, но ничего путного не приходило на ум. Он попытался представить себе белого отпрыска Чарли, но тот вряд ли мог поступать с белыми девушками так же, как с Тесси. Пэйс живо вспомнил некогда беззаботную, простодушно улыбающуюся девочку и ее теперешний вид, угрюмый от сознания унижения и позора.
   Еще два кленовых листика лениво и плавно слетели ему на грудь. И вновь раздался тихий смех, словно ребенок ждал, какой ответ последует с его стороны. Пэйс схватил один из «носиков» и бросил его в говорливый ручей. В ответ раздался восторженный смех, и он отправил туда же второй. Восторг вылился в волшебную мелодию, спетую на каком-то незнакомом ему диалекте. Пэйс постарался разобрать слова, но смысл ускользал от него. Зная, что никто из рабов не спел бы подобной песни в такой странной манере, он попытался разглядеть существо, спрятавшееся в листве над ним, но опять увидел только что-то голубое и белое, когда оно взобралось повыше. Создание было женского рода. Белое – это, конечно, мелькнувшие панталоны, и ни один мужской голос не мог быть так приятен.
   – Мне, между прочим, приходилось слышать об ангелах, которые падают с деревьев и ломают себе ножки, – предупредил он, – и тебе лучше спуститься вниз.
   – Ангелы летают, – долетел до него такой же легкий и почти невесомый, как кленовые «носики», голос. Но, может, это ему почудилось с недосыпу или от жары? Его старший брат, конечно, поднял бы его на смех, если бы услышал, как Пэйс разговаривает с деревьями.
   – Ангелы падают на грешную землю, – твердо заявил он, – и лучше тебе спуститься самой, прежде чем я доберусь до тебя.
   Наступило минутное молчание. Ему отвечал только шелест листьев, трепещущих под дуновением легкого ветерка. А может, этот шум производил злокозненный эльф, перелетавший с одного дерева на другое? Теперь серебристый напев раздавался справа.
   –Буду лежать, пока ты не спустишься, – пригрозил Пэйс, опершись головой на руки и вытянув ноги к ручью.
   – Но ангелы умеют петь колыбельные песни, – ответил ребенок полнозвучным нездешним голосом.
   Пэйс улыбнулся и снова закрыл глаза, ведь ее все равно не видно.
   – Голубые птицы умеют петь песни. Давай спой, птичка. Я все равно успею тебя поймать, когда ты надумаешь слететь на землю.
   Не обращая внимания на предостережения, она запела. Иногда Пэйс различал отдельные слова, их последовательность, знакомые рефрены о лошадках-качалках и спящих ребятках. «Значит, голубые птицы и ангелочки все-таки умеют изъясняться по-английски», – подумал он сонно.
   Когда, наконец, изнеможение взяло верх, и Пэйс заснул, легкое создание, сидевшее на верхних ветвях, раздвинуло листья и осторожно взглянуло вниз.
   Вид у Пэйса был неказистый, а синяков и кровоподтеков – больше, чем у мамы после ссоры с отцом.
   Сочувственно вздохнув, девочка легко спустилась с дерева и тихонько положила в его скрещенные на груди руки недавно обретенное сокровище. Голубое перышко уютно угнездилось у него между пальцами, а сама она легко скользнула прочь, крепко прижимая к себе старую, замызганную куклу.


   Глава 2

   Мы ненавидим некоторых людей потому,
   что не знаем их.
   И не хотим узнать, потому что ненавидим.
 Чарлз Калеб Колтон «Лакон»

   Декабрь 1857 года
   Дора крепко завязала ботинки и потянулась за серым шерстяным плащом. Зимы в Кентукки вряд ли холоднее и дождливее, чем в Корнуолле, но ей помнилось, что там все-таки было теплее и суше – наверное, потому, что ее никогда не выпускали в это время из дома.
   За шесть лет большая часть воспоминаний успела потускнеть, да ей и некогда было тратить на них время. К тому же они оставили болезненный след в памяти, и девушке казалось, что лишний раз вспоминать ни к чему. Лучше папы Джона в целом мире никого и быть не могло, ну а если новая мать, Элизабет, казалась резче и несколько суровее, чем милая, хрупкая женщина, которую она не забыла, то Дора никогда не жаловалась. Ей пришлось понять, что, несмотря на евангельские заповеди, не кроткие наследуют землю, во всяком случае до тех пор, пока грубые и жестокие не превратят ее в пустыню.
   Короче, она приняла свое место в новом мире, куда привезли ее приемные родители. Ей совсем нетрудно было скрывать фигуру в бесформенных платьях и прятать лицо в широкополых капорах, говорить, только когда к ней обращались, и выполнять все дела по хозяйству без понуканий. Образ жизни, довольно строгий и стесняющий инициативу, Доре, напротив, казался гораздо более свободным, чем тот, который она вела когда-то.
   Простое платье делало ее не более привлекательной, чем остальные девушки, и парни с ней заигрывали не больше, чем с другими. В общем, ее оставили в покое. И это поистине удивительно, сколь многого можно добиться, будучи практически невидимкой. Дора убедилась, что вовсе не надо прятаться от взглядов, чтобы тебя не замечали.
   Она незаметно выскользнула из дома с корзиной для яиц и направилась по дороге в город. В это время года яиц в корзине не было, но в ней удобно разместились банки с вареньем и джемами, приготовленными прошлым летом. Матушка Элизабет сказала, что их можно продать, а деньги использовать по собственному разумению. Дора могла бы легко насчитать с десяток вещиц, которые ей хочется купить, но сначала надо приобрести небольшие подарки для приемной родни. Она помнила, каким чрезвычайно торжественным и щедрым праздником было Рождество, и хотя условия ее жизни изменились неузнаваемо, она не могла забыть о необыкновенном значении этого дня.
   Большая пузатая печь наполняла теплом торговый склад, и Дора отогревала большие пальцы ног, пока Салли, жена Билли Джона, оценивала стоимость содержимого банок. Доре с трудом верилось, что Билли Джон, которого она когда-то укусила за палец во время одной из детских ссор, теперь стал уже взрослым и держал магазин, и что отец Джо Митчелла стал мэром Шранкфорта. Ей недавно исполнилось четырнадцать, а старший брат Пэйса и его дружки совсем выросли и многие женились, заняв солидное положение в обществе. Вот так. Чарли еще не женился и не вступил во владение фермой, потому что ею по-прежнему заправлял отец, но Чарли уже играл заметную роль во многих местных делах и начинаниях.
   Дора росла вместе с Пэйсом и его братом и чувствовала себя такой же взрослой и умудренной, хотя ее физическая зрелость значительно отставала от умственной. У нее все еще не развилась грудь, в то время как Джози Энн, будучи всего двумя годами старше, стала не только полногрудой, но и обзавелась десятком поклонников. Иногда, правда, нечасто, Доре хотелось тоже покрасоваться в розовых платьях с оборками, широкими, на обручах, юбками и весело похихикать с другими девушками, но затем она вспоминала о прошлом, и желание исчезало. Ноги согрелись, и Дору как магнитом потянуло к добру на полках. Она шила не очень хорошо, однако вполне терпимо. И Дора притронулась к куску мягкой серой шерсти, прикидывая, сколько потребуется ярдов на платье, и сколько это будет стоить. Уж сколько лет матушка Элизабет ходит на молебствия в старом платье. Дора понятия не имела, как она сумеет незаметно сшить для нее новое платье, но лучшего подарка и представить нельзя.
   Дверь распахнулась, ворвался ветер, а вместе с ним влетели две молодые женщины в тарлатановых юбках на необъятных кринолинах. Весело смеясь, они подошли к стойке, не заметив Дору, стоявшую в дальнем углу. Дору люди вообще не часто замечали.
   – Ты слышала? – прошептала одна из них на ухо жене Билли Джона. – На аукционе будет продаваться все имущество Маккоя за неуплату налогов. Папа говорит, что он бы сам не отказался приобрести несколько акров, но думает, что отец Джо Митчелла купит всю эту землю для сына.
   Салли широко раскрыла глаза.
   – Нет, ничего подобного я не слышала. Держу пари, Билли Джон тоже об этом ничего не знает. Том Маккой его лучший друг, и что же они теперь будут делать?
   Одну из женщин Дора узнала, это была Джози Энн. А другая, наверное, одна из ее многочисленных кузин. Дора вращалась в тех же кругах, что и Джози, а так как та теперь думала лишь о поклонниках, то не обратила на Дору никакого внимания.
   Джози сняла капор, украшенный цветами, и блестящие каштановые локоны явились во всей красе. Ее голос прозвучал задумчиво:
   – Но это несправедливо, правда? Родные Томми владели этой землей с незапамятных времен. Я слышала, что сам Том нашел себе работу на речном судне.
   На что Салли негодующе ответила:
   – Джозефина Энндрьюс! Ты же прекрасно знаешь, почему все так получилось. Если бы отец Томми не давал пристанище беглым рабам, он и сейчас бы жил припеваючи. Но ведь нельзя воровать чужую собственность и чтобы все сходило тебе с рук. Так говорят мой папа и Билли Джон и имеют на это право. Все по закону: украл – плати. Его оштрафовали и посадили в тюрьму, но так и полагается, потому что он самый обыкновенный преступник. И, конечно, нехорошо, что у него сгорел табачный сарай, а ведь он столько труда вложил в свою плантацию и все делал своими руками, да, видно, Господь решил покарать его за грехи.
   Нет, не тому ее учил папа Джон. И сама Дора, и многие другие в это не верили, но девушка хранила молчание. Она впервые слышала, что Маккой потерял свою ферму.
   Джози Энн покачала головой:
   – Но мне просто не верится, что мистер Маккой мог укрывать беглых рабов. То, что он слишком беден и не может иметь своих негров, еще не означает, будто он хоть сколько-нибудь симпатизирует аболиционистам.
   Ответ ее кузины был более пронзительным и непреклонным, чем неуверенное замечание Джози:
   – Мы потеряли тысячи долларов из-за этих янки и их воровских ухищрений! Да вот, мой папа заплатил три тысячи за нескольких парней, которых собирался продать в Новом Орлеане. И когда они сбежали, то папа не разрешил нам поехать за покупками в Цинциннати, как обещал раньше, потому что у него не было денег, и он велел нам подождать, пока черномазых поймают. А когда их нашли в Эвансвилле, эти самые аболиционисты заявили, что они не папина собственность! Аболиционисты – воры, вот именно, воры. И это преступно и грешно, что их наказывают за это не так часто, как следует. Ведь если бы янки украли лошадей, их бы тут же повесили. Их нужно наказать, чтобы неповадно было, и если мистер Маккой тоже аболиционист, значит, он потерял то, что нам должен. Папа сказал, что эти противные квакеры, что живут на том берегу…
   Салли шикнула и кивнула на Дору. Все три женщины разом повернулись в ее сторону, но Дора вытащила кусок облюбованной шерсти и сделала вид, будто ничего не слышала. Друзья научили ее, что гнев Богу неугоден и что она должна только сочувствовать людям по причине их невежества.
   Подобрав полы плаща и захватив рулон шерстяной ткани, девушка устремилась к прилавку и любезно кивнула женщинам. Джози Энн сразу же улыбнулась и начала тараторить о приближающемся рождественском бале, а Дора тем временем развернула ткань на прилавке, чтобы отмерить.
   И только когда упомянули имя Пэйса, она снова навострила уши. Ей было известно, что в июне молодой человек окончил юридический колледж и теперь работал помощником адвоката в Лексингтоне. Дора еще не знала, что Пэйс недавно приехал домой. Она чувствовала его присутствие, но все же это было не то, как если бы знать наверняка. А Дора его ждала. Ему надо было кое-что обязательно узнать.
   Когда она расплачивалась, раздался веселый посвист тростниковой дудочки и одновременно лязг цепей и звук шагов десяток ног. Дора поджала губы, сердце у нее забилось, но она продолжала спокойно считать деньги. Салли с беспокойством взглянула на нее, а потом на двух других девушек, подошедших к окну.
   Джози Энн быстро отвернулась от представшего взгляду зрелища, однако ее кузина смотрела с торжествующей улыбкой.
   – Вот эти уж больше нас не побеспокоят. Иногда я думаю, что проповедник прав и надо их всех отослать обратно в Африку. Там им самое место. Вы только посмотрите! Нет, вы можете себе представить, что в случае, если янки добьются своего, нам придется жить бок о бок с этими грязными черномазыми?
   Дора ждала, что Джози Энн и Салли что-нибудь ответят, но те промолчали. Дора была здесь самая младшая, и присутствующим было неинтересно ее мнение по этому поводу. Хотелось бы девушке убедить их, что владение другими людьми как неодушевленной собственностью убивает человеческое и в рабовладельце, и в рабе, что это прямой путь к насилию, но ведь она не Бог и вряд ли ей удастся донести свое слово до их сознания. Они видят и понимают только то, что хотят видеть и понимать.
   И все же она не утерпела и спросила:
   – А что, митчелловский парнишка тоже среди отправляемых на продажу?
   И, спросив, поняла, что ведет себя глупо. Она все же не смогла пересилить свой гнев и отвращение. Три молодые женщины изумленно уставились на нее, словно она дерево, которое неожиданно залаяло.
   Джози Энн смущенно откашлялась и постаралась ответить в очень рассудительном тоне:
   – Как тебе в голову могла взбрести такая мысль, Дора? Местные жители никогда не разбивают семьи. И Фэнни со своими детьми живет у мистера Митчелла всю жизнь. Он никогда не продаст никого из них.
   Джози, конечно, не сказала, что это было бы равносильно тому, как если бы Митчелл предал своего белого сына Джо. Если не обращать внимания на цвет кожи, то единственный сын Фэнни как две капли воды похож на Джо Митчелла, а Джо, в свою очередь, вылитый отец. И Дора не случайно наступила сплетницам на любимую мозоль, назвав сына Фэнни митчелловским парнишкой. Все в городе знали, что молодой невольник Роско – сын мэра, ставшего теперь конгрессменом. И что он его любит.
   Но в городе еще никто не знал, с каким трудом Джо, наконец, убедил отца продать Роско. А Дора слышала, как ее отец вечером рассказывал об этом. Папа Джон ужасался, как родной отец может продать собственного сына, но он был не в силах это предотвратить. Не думала Дора, что тут может чем-нибудь помочь и Пэйс. Ладно, нечего выставлять напоказ свои чувства. Надо заниматься делом.
   Дора взяла корзинку, сверток и направилась к двери. Выходя, она услышала, как Салли прошептала:
   – Но это неправда, Джози, насчет того, что никто не разбивает семьи. Мистер Хауэрд продает всех рабов, как только им исполнится пятнадцать, если ему не нужны лишние руки. Он говорит, что иначе получается слишком много ртов, которые надо кормить, а у него только несколько акров под табак и несколько свиней.
   Дора не слышала, что ответила Джози. Хотелось бы ей, конечно, знать, как богатые молодые девушки оправдывают политику мистера Хауэрда по воспроизводству и сокращению поголовья рабов, но при одной только мысли об этом ее затошнило. Доре ведь исполнилось только четырнадцать, и она ничего не знала о том, как появляются на свет дети и как трудно их выносить, но девушка не могла, да и не хотела вообразить, как это ее детей будут продавать на сторону, едва им исполнится пятнадцать. И самой бы ей тоже совсем не хотелось быть проданной. Возможно, как это случилось с ней, они станут счастливее в других краях, но Дора наслушалась достаточно рассказов о том, что бывает с рабами, которых продают куда-нибудь в отдаленные штаты Юга, и вряд ли им могло быть там лучше.
   Она прибавила шагу, избегая смотреть на скованных невольников, бредущих по дороге к тюрьме. Работорговец прибыл совсем недавно, так что он вряд ли уже совершил какие-нибудь купчие. И вряд ли стоило выискивать знакомых. Но, между прочим, время на исходе. Если кто-то сейчас не поспешит, то, по крайней мере, для двух семей Рождество будет несчастливым.
   Повинуясь безошибочному чутью, Дора быстро свернула в проулок и вышла на окраину города. Она ни разу не приходила сюда с тех пор, как прошлым летом здесь побывал Пэйс. Вообще-то она сторонилась людей, и мужчин в особенности, но почему-то с первого же дня, как она его увидела, Пэйс заполнил какую-то пустоту в ее сердце. И девушка всегда знала, где его найти. Сам Бог ей подсказывал.
   Не доходя до старой хижины, она услышала громкие голоса и тихонько проскользнула через заднюю дверь в крошечную прихожую. Поставив корзину на полку, Дора притаилась в темном уголке, чтобы мужчины в комнате ее не видели.
   Будь она глуха как пробка, и тогда бы распознала сердитый голос Пэйса. Его так распирали гнев и горечь, что Дора подумала, как же трудно ему спать, чувствуя такое. Он, наверное, всю ночь вертится без сна. Он уже взрослый, а она еще юная девушка, подросток, в сущности. И помочь ему ничем не может. Поэтому Дора стояла и слушала.
   – Нет. Сторонники рабства примут меры. Новая конституция дает для этого возможность, и они добьются, что пункт закрепят без всяких поправок лет на пятнадцать. Народ штата может сколько угодно твердить об отмене рабовладения, но руки сами тянутся за вознаграждением. Посмотрите, что происходит! Мы превратились в штат работорговцев. Люди стали более выгодной статьей наживы, чем табак. И есть только один способ положить этому конец, но закон тут бессилен.
   Пэйсу ответил тихий, мягкий голос, запретивший прибегать к насилию, и Дора беспокойно пошевелилась. Это, должно быть, Дэвид. У него с Пэйсом одни и те же цели, но достичь их они хотят совершенно разными средствами. Пусть так, но пока они спорят, семьи разбиваются навеки, детей отрывают от родителей.
   Наверное, дядя Джэз с ней согласен. Девушка слышала, как он тихо спросил, не требуется ли еще того порошка, который собьет собак со следа, а может, и «утихомирит», а это означало подмешать им в воду стрихнин. Дора поморщилась и вышла из своего укрытия.
   – Я смогу достать порошок. Как скоро он может понадобиться?
   Все удивленно взглянули на нее. Все, за исключением Пэйса. Он только откинулся на спинку стула и повернулся к ней лицом, без слов принимая ее в число своих помощников.
   – Тебе лучше расстараться немедленно, прежде чем стемнеет. Но удастся ли тебе достать еще и пороху? Мне больше нельзя, иначе подумают, что я хочу взорвать весь город, а Дэвид, видишь ли, не согласен покупать оружие дьявола.
   Молодой человек в сером квакерском сюртуке хотел, было возразить, но Дора не обратила на это никакого внимания. Она протянула руку, взяла пачку долларов у Пэйса и, не теряя ни минуты, ушла.
   После ее ухода человек в широкополой шляпе сердито набросился на Пэйса:
   – Она же еще ребенок! Незачем вмешивать ее в такие дела.
   Пэйс лишь пожал плечами и снова стал набивать порохом железные банки.
   – Ты слышал, чтобы она против этого возражала? Молодой негр, приделывавший к банкам фитили, хихикнул:
   – Пэйсон завел себе подружку. Этот ребенок ходит за ним как тень.
   – Оставь, Джексон, – проворчал Пэйс, – она просто одинокий подросток. Оставь ее в покое.
   – Но девчонки болтливы, – предостерег дядя Джэз, – и не следовало бы ей сюда приходить.
   Но все присутствующие знали: где Пэйс, там рано или поздно появится и Дора. Так повелось с самого детства. Его это смущало, но не так, чтобы очень. Он закончил набивать банку и передал ее Джексону.
   – Я отвезу девочку домой, как только она вернется. И не беспокойтесь, что она проболтается. Дора очень молчалива.
   – Это точно, – согласился с ним Джексон, – стоит тихо и молчит, будто привидение, никто и не знает, что она тут обретается. Сколько она здесь простояла, прежде чем заговорила, а?
   Пэйс точно знал. В ту самую минуту как Дора вошла, волосы у него на затылке встали дыбом. И он неизменно изумлялся, что единственный из всех чувствует присутствие этой маленькой колдуньи. И еще он солгал, сказав, что Дора молчалива, хотя все в это свято поверили. Дора стрекотала как сорока, если на то было ее желание. И, по-видимому, только ему одному девушка поверяла свои мысли. Но рассказывать об этом он не собирался.
   Когда Дора вернулась с покупкой – Пэйс не стал спрашивать, под каким предлогом она ее приобрела, – он встал и притронулся к шляпе:
   – Увидимся попозже, джентльмены, я провожу мисс Смайт домой.
   Дора, не обратив ни малейшего внимания на других присутствующих, словно в комнате никого и не было, упорхнула тем же путем, которым пришла. Пэйс задумчиво покачал головой. Он мог бы поклясться, что она не имеет никакого отношения к женскому полу. Он не представлял себе женщины, которая бы не флиртовала, не засыпала враз десятком вопросов, не набросилась бы с упреками, найдя его в обществе таких неприглядных субъектов. Дора просто-напросто принимала все, как есть и действовала, следуя некой только ей одной ведомой цели.
   – Я тебе сотню раз говорил, что ты не должна приходить в хижину Джэза, – предостерегающе начал он, нагоняя ее. Дора была маленькая, но скорая на ногу.
   – Только что приехал работорговец из Нашвилла. Твой отец собирается продать Джошуа, а Джо – Роско. И я слышала, как он предлагал Хауэрду продать самую молоденькую негритянку, хотя ей не исполнилось и пятнадцати.
   Дора искоса бросила на него взгляд.
   – В Новом Орлеане должен быть большой рынок по продаже молодых рабынь, внешне похожих на белых.
   Пэйс провел рукой по лицу, чтобы скрыть гримасу отчаяния. Конца этому не видно. А невинное дитя толкует о невольничьем рынке в Новом Орлеане, хотя ей еще рано знать о таких вещах. Какого дьявола родители не держат девчонку дома, взаперти?
   Но на этот вопрос он знал ответ: да потому, что она избалованное дитя их преклонных лет и они с таким же успехом могли удержать дома малиновку.
   – Но почему отец хочет продать Джошуа? – вырвалось у него, и он сразу же пожалел об этом. Пэйс не мог бы ответить, почему этому ребенку должно быть известно больше, чем ему самому, но это было именно так, и она знала ответ.
   – Он думает, что Джошуа помог скрыться тем беглым на прошлой неделе и помогал многим другим. Ты должен ему помочь улизнуть, Пэйс.
   – Весь наш проклятый город сошел с ума! – Пэйс сунул руки в карманы и отшвырнул носком сапога кусок грязи. – Что бы ни случилось, во всем винят рабов. Пожар на ферме Маккоя? Определенно беглые подожгли. Подстрелили свинью? Проделки кого-нибудь из цветных. Можно подумать, что белые никогда не делают ничего скверного.
   На это Дора спокойно ответила:
   – Но ведь Джошуа действительно помог им переправиться на тот берег реки. Ведь есть целая подпольная сеть дорог, она ведет прямо в Лексингтон, а может, и дальше. Наверное, сотни здешних рабов знают, что Джошуа обязательно переправит их через реку, лишь им удалось сбежать от хозяев. А ты знаешь, что ферма Маккоя будет продаваться с аукциона?
   Да, он знал об этом, он знал также, что с фермой сделает Джо, как только ее получит. И не нравилось ему, как быстро должны быть уплачены налоги на вновь приобретенную собственность. Что-то подозрительное во всей этой истории. И вот приходилось в одиночку сражаться на многих фронтах одновременно.
   – У меня есть человек, который расследует, что тут к чему, – вот и все, что он ответил Доре.
   Она подняла на него огромные голубые глаза:
   – А что будет с остальными? Пэйс решительно поднял подбородок.
   – Твой отец не одобрит моего плана. Скажи ему только, чтобы он запасся надежными свидетелями к завтрашнему вечеру. Я буду, как все жители, на рождественском балу. И ты скоро обо всем узнаешь.
   – У Джози много поклонников, – ответила она простодушно.
   Пэйс заметно повеселел и усмехнулся:
   – Но лучше меня у нее никого не найдется.
   Он остановился у порога маленького фермерского дома Смайтов и показал на дверь:
   – А теперь отправляйся домой и не вздумай хоть одной своей маленькой ножкой ступить из дома до послезавтра. Понятно?
   Ее капор упал на плечи, и в этот волнующий момент Пэйс, взглянув в глаза ребенка, вдруг увидел ангельское личико.
   А потом плащ Доры взметнулся, она подняла руку в прощальном жесте и быстро скрылась за дверью.
   Он покачал головой. Образ светлых, как платина, локонов словно жег ему веки. Нет, надо перестать пить так много кофе и спать побольше, не то начнутся настоящие видения.
   Тронув пальцем голубое перышко в кармане, Пэйс засвистел и направился обратно в город.


   Глава 3

   …И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле,
   а верх ее касается неба; и вот,
   Ангелы Божий восходят и ни­сходят по ней.
 Книга Бытия

   Декабрь 1857 года
   Ищейки лаяли, подвывая, ночную тишину рвал стук копыт. Десяток сбежавших негров-рабов лежали в изнеможении, задыхаясь под толстым покровом колючего кустарника, возвышавшегося над деревьями, поваленными ураганным ветром. Если бежать прямо по дороге – их непременно поймают. Укрытие давало крошечный шанс на успех, если собаки их не учуют. Да и спрятаться больше все равно негде вплоть до самой реки. И беглецы молились, чтобы собаки промчались мимо.
   Вот первая ищейка вбежала на деревянный мостик над разлившимся от дождей ручьем. Беглецы затаили дыхание, пот выступил на лбу, несмотря на зимний холод и легкую, не по погоде, одежду. Ищейка возбужденно завыла.
   А затем ночь взорвалась ружейными выстрелами и озарилась огневыми вспышками. Собака, поджав хвост, отбежала назад. Раздался оглушительный взрыв, рвануло, и мост превратился в геенну огненную.
   А беглецы ринулись из укрытия что есть мочи к реке, где их дожидались лодки.
   Пэйс положил широкую ладонь на талию Джози и крутанул так, что юбка на обручах взметнулась вокруг ее ног красивым колоколом. Зрелище ласкало взгляд. Она радостно хихикнула, а он улыбнулся ее восторгу. Сам Пэйс не понимал, как можно так легко веселиться, но такая способность в других ему нравилась.
   Джози было всего шестнадцать, слишком молода для ухаживания с серьезными намерениями. А он только окончил школу, и жениться ему еще рано. Оба это хорошо понимали. Значит, у нее еще есть время пофлиртовать и позабавиться, пока он сделает карьеру и скопит достаточно денег. Конечно, Пэйс не мог предложить ей богатство, как другие поклонники, но он об этом не беспокоился. Джози была робка и застенчива, и самоуверенные, громогласные состоятельные молодые люди ее пугали. Даже Чарли, несмотря на красивую внешность и галантные манеры. У Пэйса не было ни такого высокого роста, как у брата, ни его таланта галантного обхождения с женщинами. Он убедился в этом на собственном опыте, когда его неоднократно поднимали на смех. Но смеется тот, кто смеется последним. В конце концов, Джози выберет именно его, и как раз по той причине, из-за которой над ним сейчас потешаются.
   Джози единственный ребенок у родителей и со временем, как полагал Пэйс, унаследует отцовскую ферму. Но он не предназначен для работы на земле. Да, хорошо стать владельцем и земельных угодий, и хорошего дома, но Пэйс собирался обосноваться во Франкфорте и заняться юридической практикой и политикой. Спокойная и доброжелательная, гостеприимная и приветливая Джози будет отличной женой для политика. Он все уже рассчитал, и ему очень хотелось поделиться с Джози своими планами.
   Кончился вальс, он наклонился и что-то прошептал ей на ухо, она рассмеялась, полузакрыв лицо веером. В бальном зале стоял шум голосов, но в один из моментов, которые иногда внезапно случаются посреди самых громких разговоров, все явственно услышали лай собак.
   Некоторые молодые люди при этом встрепенулись. Они увереннее чувствовали себя в седле, охотясь с собаками, чем в узких фраках и лаковых туфлях в танцевальном зале. И когда раздался грохот взрыва, все бросились на крыльцо.
   Джози и ее подруги нахмурились, глядя вслед удирающим в ночь кавалерам. Некоторые гости зашептались и заспорили, а люди постарше устремились вслед за молодежью, бормоча при этом, что надо бы удержать ее от опрометчивых поступков.
   Пэйс улыбнулся цветущей девушке, с которой танцевал:
   – Будем продолжать, миледи, или вы хотите, чтобы я тоже бежал сломя голову вместе с другими?
   Джози слегка наморщила лобик, а затем, отбросив мысли, которые могли бы обеспокоить, снова обвила руками своего кавалера.
   – Давайте танцевать, сэр. Уверена, что молодой человек, который способен выдержать натиск целого бального зала разочарованных женщин, больше достоин восхищения, чем горячие головы, бегущие как овцы за бараном.
   И Пэйс закружился с ней посередине зала, а его примеру последовали остальные. Веселье возобновилось, и многие потом отказывались верить, будто Пэйс имел хоть какое-то отношение к успешному бегству рабов и тем самым к утрате собственности ценой в несколько тысяч долларов, уплывших из кармана разъяренного работорговца.
   – Мистер Смайт, вы уже слишком стары для прогулок под холодным зимним дождем. Легкие у вас давно не такие здоровые, как прежде. Началось воспаление, вам нужен покой, обильное питье и постоянное тепло. Если вы опять выйдете из дома, это будет равносильно самоубийству.
   Сурово отчитывая своего пациента, врач тем временем складывал инструменты в саквояж, а потом обернулся к двум встревоженным женщинам, стоявшим на пороге, и оставил указания относительно питательных бульонов и необходимости все время поддерживать огонь в очаге. Как только врач удалился, Джон Смайт с трудом принял сидячее положение и потянулся к перу и бумаге на прикроватном столике.
   – Нет, папа, – подбежала к нему Дора и отобрала у него то и другое. – Ты должен отдыхать. Ложись и постарайся вздремнуть, пока мама приготовит бульон. А если что-то надо сделать, то поручи это мне.
   Закашлявшись, Джон снова откинулся на подушки. Он был слишком слаб, чтобы спорить.
   – Пошли к Старшим Братьям, попроси прислать нам в помощь сильного молодого человека. Мы ему заплатим за труды. Еще очень много надо сделать.
   Дора знала, что у них слишком мало денег, чтобы нанимать работников. Все, что у них было, шло на помощь неимущим. Она знала также, что слишком слаба физически гонять коров в стадо, доить их вовремя, чинить конскую упряжь и исполнять другие необходимые в фермерском хозяйстве дела. Конечно, мама Элизабет умела все, но Дора поняла недосказанное отцом: жена так же стара, как и он сам, и нельзя рисковать ее здоровьем.
   Дора написала записку, как он просил, протянула приемному отцу, чтобы тот подписал, и с тяжелым сердцем отправилась искать кого-нибудь, кто бы помог доставить записку на другой берег. Она испугалась и не могла этого отрицать. Девушка знала, что такое болезнь и смерть, ей не раз приходилось помогать матушке Элизабет в ее хлопотах по уходу за больными. Пепельная бледность и громкий мучительный кашель свидетельствовали о том, что отец серьезно болен, а от воспаления легких в холодную зиму и в его возрасте люди, как правило, не выздоравливают. И Дора сразу почувствовала, как холодный зимний ветер пробирает ее до костей, когда вдруг представила себе жизнь без доброго старика, спасшего ее от неминуемой смерти. Слезы брызнули у нее из глаз при мысли, что за большим столом, где они обычно завтракали, больше не будет слышен, его благодушный смех и тихий участливый разговор. Нет, такое и вообразить невозможно. Папа Джон щедро делился с ней богатствами своего сердца и души. Без него она превратится в ничтожество. Поглощенная невеселыми думами, спеша по улицам города к почтовой конке, Дора не обращала внимания на прохожих и не сразу заметила, что на углах собираются группки возбужденно жестикулирующих людей, пока кто-то не выкрикнул: «Да вот одна из них». И только тогда оглянулась.
   Сердце в груди Доры едва не остановилось, потому что все взгляды устремились на нее. В них она читала осуждение и угрозы, и в сознании вновь всплыли кошмарные видения детства. Она плохой человек. Она несет зло, и все, по-видимому, думают так же. Все, очевидно, знают, что папа Джон умирает по ее вине. Если бы она не оставила ворота открытыми, овцы не выбрались бы за ограду, а папа Джон не упал бы в ручей и не промок насквозь. Если он теперь умрет, то Дора станет убийцей, и весь город про это узнает.
   Раздираемая чувствами вины, тревоги и страха, Дора усилием воли заставила себя продолжать путь. Она исполнит все, что ей велено, отошлет записку. И, может быть, Бог смилостивится над ней на этот раз и простит, если Дора в точности исполнит поручение. Она не может допустить, чтобы папа Джон умер. Он такой хороший. А вот Дора скверная, и это ей надо умереть.
   – Она накануне покупала порох в лавке. Это одна из них, говорю вам. Это она взорвала мост! Она и вся ее позорящая библейские заповеди семейка. Давайте покажем, что мы думаем об этих местных янки-аболиционистах.
   Мимо лица Доры, едва не угодив ей в нос, пролетело гнилое яблоко. От испуга девушка замерла на месте. В спину ударил комок грязи. Обломок кирпича сбил с нее капор, больно стукнув по голове. Вскрикнув и приложив руку к ушибленному месту, Дора оглянулась, чтобы узнать, кто это сделал, но женщины быстро укрывались в лавках и домах. На улице остались лишь мужчины и местные хулиганы.
   Ощущая теперь страх, такой же сильный, как и чувство вины, девушка прибавила шагу, надеясь, что ее пропустят. Она ничего не знала про мост и понятия не имела, почему все эти люди так злятся. Если бы Дора как следует подумала, то, наверное, догадалась, но мысли путались у нее в голове. Ей хотелось одного – заплакать и убежать домой, где папа ее обнимет и защитит от всех бед, но прежде нужно отправить послание.
   Они стояли у переулка и поджидали, когда Дора приблизится. Некоторых она знала, мальчишки ее возраста, некоторые даже помладше. При первой возможности ее всегда дразнили, срывали капор, бросались лягушками и пиявками. Обычно помогала невозмутимость. Дора делала вид, что ничего не замечает, но на этот раз было что-то злобное во всей их повадке, а у главного магазина стояли, наблюдая за происходящим, старшие братья мальчишек и как будто не собирались их приструнить. Если бы Дора меньше испугалась, она бы заплакала.
   Вместо этого девушка снова замерла на месте, как голубка, на которую упал яркий луч света. Еще в детстве, переживая страх и ужас, она поняла бессмысленность насильственного отпора. Годы, проведенные с квакерами на молитвенных собраниях, научили ее, что насилием никаких проблем не решить. Да и папа Джон очень в ней разочаруется, если она ответит насилием на насилие. А Дора ни за что не хотела разочаровать его еще больше. Она не хотела показать свой гнев и смятение и усилием воли сдержалась.
   – Мой папа умирает. Мне надо послать записку Старшим Братьям, – произнесла Дора дрожащим голосом, со всем достоинством, на которое только была способна.
   – А что такое случилось? Кто-то из черномазых перерезал глотку твоему папаше за то, что он им помогает? А чем ты занималась с черномазыми, пока папаша их прятал, а? Что поделывает обожающая ниггеров девчонка-квакерша, когда остается с ними наедине?
   И парень рассмеялся игривым, грязным смешком, как все прочие, но Дора понятия не имела, на что они намекают.
   – Сэмми, оставь девчонку в покое. – Один из наблюдавших за происходящим бездельников, сунув пальцы в карманы, направился к Доре, послав впереди себя табачную струю изо рта. – У них был врач. Ее старик заболел. А почему он заболел, девочка? Промерз, взрывая мосты?
   Широко раскрыв глаза, Дора покачала головой и попыталась проскользнуть мимо Сэма. От испуга она не могла говорить: такие люди внушали ей страх. Но что бы она им ни сказала, это все равно не поможет. Дора просто хотела поскорее уйти.
   Она узнала высокого мужчину, задававшего ей вопросы. Это один из кузенов Джози. Его отец часто занимался работорговлей и, наверное, потерял деньги, которые заплатил за беглецов. Она опустила глаза и попыталась обойти его.
   Но тот, схватив ее за плечо, толкнул назад.
   – Не так быстро, девочка. Отвечай, я тебя спрашиваю. Отчего твой папочка заболел? Что он делал прошлой ночью, когда черномазые сбежали из тюрьмы?
   Дора могла повернуть назад и попытаться пройти по другой улице, но ведь они последовали бы за ней. Она могла также вернуться домой, но надо передать записку. И если нужно это сделать, пройдя через эту набычившуюся, грубую толпу, значит, она пройдет.
   Сделав глубокий вдох, Дора бросилась в узкую щель между высоким мужчиной и его братом в надежде, что они непроизвольно посторонятся. Но мучители не посторонились. Тот, что был повыше, схватил ее за плечо и опять оттолкнул. Дора споткнулась о подол длинного платья и упала. Встав, она тщательно отряхнула пыль и, снова повторив про себя: «Я должна это сделать», – опять попыталась проскользнуть между мужчинами. На этот раз тот, кто помоложе, лягнул ее в голень и опять оттолкнул.
   Дора, молча и решительно, снова стала подниматься, чтобы повторить свою попытку, но в это время в воздухе просвистел кнут. Она в ужасе замерла на месте, но удар кнута настиг ее обидчика, стегнув по плечу с такой силой, что, споткнувшись, тот отлетел к стене ближайшего дома.
   – Хочешь помериться силой с кем-нибудь, Рэндолф? Как насчет меня? – И, зловеще усмехаясь, Пэйс подошел поближе, свивая кнут кольцами в воздухе. Вид у него был устрашающий. Он показался Доре намного выше и сильнее, чем всегда, и каждая клеточка его тела дышала силой. – Или ты трус и способен бить только маленьких девчонок?
   Дора на мгновение закрыла глаза. Каждое небрежное слово Пэйса грозило насилием. Она знала, что сейчас начнется драка, и опять по ее вине. Дора вспомнила слова проповедника об адском пламени. Нет, ей не хотелось, чтобы Пэйс пустил в ход кулаки, но она должна сейчас думать только о том, как доставить записку на почтовую станцию. Девушка прекрасно понимала также, что не в состоянии помешать. Подавив слезы, она осторожно встала. Когда в воздухе мелькнул кулак, Дора припустилась бегом.
   Ее всю трясло от страха, когда, заикаясь, она просила поскорее отослать записку. Почтальон понял, что дело срочное, взял деньги и пообещал переправить послание на другой берег. Взглянув на улицу, где схватка приняла общий характер, он посоветовал Доре пойти другой дорогой.
   Дора взвесила про себя все «за» и «против». От страха у нее замирало сердце. Необходимо поскорее вернуться к папе Джону. У нее нет ни силы, ни возможности прекратить эту драку. Об этом свидетельствовал ее давний, болезненный опыт. Она девочка, девушка, а девушкам драться не полагается. Насилие порождает ответное насилие. Она так же слаба и беззащитна, как когда-то была мама. Она знала, что значит библейское изречение: «Грехи отцов падут на сыновей». То же самое можно отнести к матерям и дочерям. Но ее беспомощность, вот, пожалуй, что самое страшное: она ужасала девушку гораздо больше, чем жестокая драка у переулка. Перед таким зверством и грубостью Дора беззащитна.
   Но ей на помощь пришел Пэйс, и теперь он попадет в преисподнюю за убийство этих парней. В ужасном смятении, разрываясь между заученными истинами и правдой, которую познала на собственном тяжелом опыте, глотая слезы, Дора решительно и гордо направилась к переулку.
   Как всегда, дела обернулись не в пользу Пэйса. В юности, из-за небольшого роста, он научился драться особенно злобно, пуская в ход и кулаки, и ноги, и зубы, и все, что подворачивалось под руки. Он знал, как ослепить ударом, зажать артерии и бить в самые уязвимые места. С тех пор Пэйс вырос, и там, где у других мужчин был жир, у него бугрились мускулы. Он обладал силой двух человек и яростью целой армии. И все давно знали, что только армия способна его остановить. Так что праздношатающиеся наблюдатели сочли справедливым прийти на выручку Рэндолфу.
   Содрогаясь от страха, Дора не раздумывая, бросилась в гущу схватки. Если бы она заранее поразмыслила, то поняла бы, что ничего не исправит. Двигаясь, как марионетка, словно кукла, которую она разбила несколько лет назад, когда вот так же кинулась защищать Пэйса в ребячьей ссоре, Дора схватила ведро, висевшее на ручке колонки, и с оглушительным звоном опустила его на темя одному из напавших на Пэйса и уже колотившему того головой о землю.
   А затем Дора лягнула другого, швырнула горсть пыли в глаза третьему. Пэйс, шатаясь, поднялся, отшвырнул в сторону близлежащего противника и стукнул кулаком в живот другому. Его темные волосы упали на лоб. Все так же быстро и споро он схватил Дору за руку и бегом припустился из переулка на главную улицу города.
   В какой бы ярости ни пребывали горожане, они не позволят хулиганам открыто напасть на девочку в центре города у всех на виду. Пэйс прерывисто вздохнул и замедлил бег. Они достигли самого безопасного места главной улицы. Он отпустил худенькую руку Доры и пошел широким шагом. Его терзала мысль о том, что он бежал с поля боя, но Пэйс не мог допустить, чтобы ребенок шел домой в одиночестве. Нет, он вернется попозже, если драчуны еще не натешились.
   – Я же велел тебе вчера вечером передать отцу, чтобы он не выпускал тебя из дому. В чем дело? – Воинственное раздражение было сильнее сочувствия и доброты. Но ведь его никто никогда и не учил, что доброта важнее всего.
   – Овцы разбрелись, – прошептала Дора, – и это все я виновата. Папа Джон теперь умирает из-за меня. Просто не понимаю, почему Господь наказал его, а не меня.
   – Ты сама глупа, как овца, – ответил он со злостью. – Если твой отец вышел в такой холод и промок, гоняясь за проклятыми овцами, то сам в этом и виноват, а вовсе не ты.
   – Но это я, не заперла ворота, – с несгибаемой честностью пояснила Дора.
   – Но овцы не стоят того, чтобы рисковать из-за них жизнью. Твоему отцу не надо было выходить. А лучше всего было бы сидеть да растабаривать в это время в главной лавке на виду у всех. И он знал это. Но предпочел поступить иначе.
   Пэйс знал, что не следует вымещать зло на девчонке, но он все еще кипел от ярости. Подумать только, сбежал от драки, чтобы отвести девочку домой, и протанцевал всю ночь, пока жизни стольких людей находились в опасности. Джэз уже обо всем сообщил ему. Отец Доры вовсе не гонялся за овцами. Он помог Джошуа выбраться из сарая, где того неожиданно запер Карлсон из опасения, что он сбежит прежде, чем за ним явится работорговец. И Пэйс должен был переправить через ручей своего друга, а вовсе не этот старик.
   Но он был бессилен что-либо изменить, и чувство беспомощности еще больше разжигало его ярость. Девочка, шедшая рядом, закусила губу и ничего не сказала в ответ на сердитые слова.
   Ладно, Если Пэйс сейчас ее как следует разозлит, то, может быть, она отстанет от него и не будет вмешиваться в его жизнь. Может, Дора даже поумнеет и станет побольше и почаще оставаться дома. Тем более что он не собирается задерживаться в этих местах. И не сможет приходить ей на помощь каждый раз, когда она попадет в переделку. У него есть дела поинтереснее.
   Пэйс проводил ее до дверей, но так торопился уйти, что не слышал громкой брани, с которой встретила мать Дору. Но так ей и надо.

   В следующий раз Пэйс увидел Дору на похоронах ее отца, когда неудержимые слезы все текли и текли по щекам девушки.


   Глава 4

   Но тише, видите?
   Вот он опять!
   Иду, я порчи не боюсь. – Стой, призрак!
   Когда владеешь звуком ты иль речью,
   Молви мне!
   У. Шекспир «Гамлет» [1 - Перевод М. Лозинского.]

   Май 1861 года
   – Надо отдохнуть. Погода очень жаркая. Худенькая девушка в черном квакерском платье подала ведро воды и черпак двум молодым людям, пахавшим кукурузное поле. Голос ее напоминал трепетный и мягкий весенний ветерок.
   Белый работник долго пил из черпака, откинув назад со вспотевшего лба широкополую шляпу и наслаждаясь холодной водой, увлажнявшей пересохшее горло. Черный работник подождал, пока тот напьется и, не колеблясь тоже стал пить. Один был рабом, а другой свободным человеком, и они слишком давно работали вместе, чтобы в тонкостях знать, как следует поступать в подобных обстоятельствах.
   – А что делается в Большом доме, мисс Дора? – Джексон, немного поостыв, вытер тряпкой блестящий от пота черный лоб. Все жители округа всегда очень интересовались происходящим в Большом доме.
   С тех пор как весной умерла матушка Элизабет, Дора жила в доме Николлзов, как говорится, под опекой матери Пэйса, но скорее как служанка без жалованья. Утрата приемных родителей сначала повергла ее в отчаяние, но с течением времени горе утихло. И она слегка насмешливо улыбнулась:
   – Весенняя уборка. Все в доме вверх тормашками.
   Но тут тень омрачила лицо Доры. В мыслях мелькнуло подозрение об истинной причине того, почему дом ходит ходуном, но об этом она не обмолвилась ни словом. Вместо этого Дора спросила:
   – Мы не опоздали с посевом кукурузы? Как вы думаете, удастся собрать урожай?
   Оба работника понимали ее и разделяли ее тревогу. После смерти папы Джона Дэвид и Джексон работали на его поле издольщиками. Неурожай означал, что им ничего не заплатят за их тяжелый труд, а у Доры не будет денег, чтобы внести земельный налог за угодья, унаследованные после смерти матушки Элизабет, что означало потерю собственности. Дэвид не сможет приобрести свою делянку, а у Джексона не будет денег выкупиться на свободу еще целый год, хотя его старый хозяин достаточно великодушен и разрешил зарабатывать на пропитание, раз его труд больше не требовался на ферме. Однако цена свободы возросла.
   – Не надо беспокоиться, Дора. Табак растет хорошо, и у тебя еще есть свиньи, земля здесь хорошая. Будем надеяться, все закончится благополучно.
   Дора слегка улыбнулась:
   – Хотела бы я сказать то же самое сестре Харриет. Я ведь послана сюда, чтобы возвестить вам: мирские блага не делают человека счастливым.
   Дэвид рассмеялся. Они все трое часто шутили насчет пуховых постелей и бархатных занавесей, которыми Дора не могла насладиться, так как сестра Харриет по десять раз за ночь вызывала ее по пустякам. На стол всегда подавалась обильная, вкусная еда, однако Доре некогда было поесть не спеша, потому что больной сестре Харриет то и дело требовались ее услуги. Праздные мечтания о благосостоянии и достатке, которые могли лелеять оба работника, тускнели при мысли о том, чем другие должны поступиться ради них, а это касалось здоровья и счастья. Они не завидовали тому относительному комфорту, которым пользовалась Дора, хотя они едва сводили концы с концами.
   Дэвид ласково улыбнулся:
   – Этой осенью ты станешь совершеннолетней. И, собрав урожай, будешь богатой, Дора. И тогда сможешь делать, что тебе заблагорассудится.
   Она тоже ему улыбнулась. Когда соберут урожай, и Дэвид получит свою долю, у него появятся деньги, и он сможет купить себе ферму. Тогда они вместе смогут продать этот дом и поле и купить себе очень хороший участок в штате Индиана, который Дэвид давно присмотрел.
   И с одобрения Старших Братьев они смогут к Рождеству пожениться.
   В отличие от других девушек Дора никогда не мечтала о замужестве. По правде, говоря, она даже боялась брака и ничего определенного Дэвиду не обещала. Но замужество было удобно с практической точки зрения. Она не могла жить на своей ферме в одиночестве, не могла самостоятельно обрабатывать поля и не могла жить без Николлзов. Дэвид был добрым и ласковым, разговаривал тихо и вежливо. Ростом он был пониже и худощавее, чем Пэйс, и поэтому Дора не боялась его, как боялась других мужчин. Он был ей братом, которого ей всегда хотелось иметь. И будет ей мужем, раз иначе его нельзя заполучить.
   Доре несвойственны глупые представления о любви. Папа Джон и матушка Элизабет никогда не говорили о взаимной любви, но жили очень дружно. Вот и они с Дэвидом так заживут. Она все еще не избавилась от ужасающих воспоминаний о «любви» родной матери к ее отцу. Если это и есть любовь, то ей такая не нужна. Квакеры совершенно правы, питая отвращение к насильственным животным страстям. С квакерами Дора чувствовала себя в безопасности. Они добрые, разумные люди, и девушка всячески старалась походить на них. А если она выйдет замуж за Дэвида, то окончательно станет своей в их среде.
   Она все еще в страхе просыпалась по ночам из-за того случая, что произошел вскоре после смерти матушки Элизабет. Когда она вернулась после похорон, то увидела, как отец Пэйса и его адвокат невозмутимо роются в столе папы Джона в поисках законного документа, определяющего ее наследственное право на ферму. Они нашли бумаги, которые приемные родители держали в сундуках, когда-то принадлежавших ее матери. В этих бумагах значилось настоящее имя Доры. Карлсон Николлз хотел сразу же написать в Англию и известить о случившемся ее родственников, Дора не обладала красноречием, но как-то ухитрилась уговорить его попридержать бумаги. Она все еще помнила, денно и нощно, о прошлом, и эта память не давала ей покоя. Дора сомневалась, что графу вообще есть дело до того, жива она или нет, но у нее самой не было ни малейшего желания напоминать ему о себе. Она ни за что не желала возвращаться в замок кошмаров.
   Дора помахала работникам, снова занявшимся делом, и направилась к Большому дому. Надо пройти чуть меньше мили. И ноги не так охотно слушались ее, как обычно. Семья со дня на день ожидала приезда Пэйса, и ей лучше побыть где-нибудь подальше, когда он услышит новость. О помолвке еще не объявили, но, очевидно, это сделают во время бала на следующей неделе. Джози Энндрьюс выходит замуж за Чарли, старшего брата Пэйса.

   – Но почему, Джози, почему? Я думал, мы понимаем друг друга. На следующих выборах в суд я выставлю свою кандидатуру. И я думал, ты всегда будешь со мной. Что случилось?
   Полные горечи слова были сказаны очень тихо, их едва можно было расслышать из-за неумолчного стрекотания сверчков и кваканья лягушек, наполнявших чистый ночной воздух. Человек во фраке с ничего не понимающим видом провел рукой по своим густым волосам, не глядя на легкую женскую фигурку с обнаженными покатыми плечами. В этот темный угол веранды свет и звуки музыки из бального зала почти не проникали.
   – Я больше не могла ждать, Пэйс, – прошептала девушка, то скрещивая руки на груди, то снова их опуская. – Сегодня мне исполнилось двадцать. Я давно, по общему мнению, должна быть замужем. У всех моих подружек есть дети. А ты все время откладывал исполнение обещания. А теперь все толкуют, что вот-вот начнется война, и ты так жарко и пространно отстаиваешь идеи объединения Севера и Юга, что тебе даже некогда написать мне письмо. Больше я ждать не могу. Да ты и не хочешь жениться, Пэйс. Тебе больше всего интересно болтать со здешними глупцами и уговаривать их идти воевать. И самое плохое, тебе, очевидно, это удастся, и тогда ты тоже отправишься воевать.
   – Война все равно неизбежна, Джози, – раздраженно проворчал Пэйс, снова взлохматив рукой волосы и зло глядя на освещенный бальный зал за спиной девушки. – Но ведь я тебе сказал, что хочу заняться юридической практикой, а вовсе не спешить на войну.
   – Мои друзья и семья живут здесь, – тихо сказала Джози, – и я хочу остаться с ними.
   Сердито оскалясь, он, наконец, взглянул на нее:
   – Нет, у тебя другое на уме. Ты хочешь жить в Большом доме, полном слуг. Скажи об этом прямо и откровенно, Джози. Чарли может дать тебе несравненно, чертовски больше, чем я.
   Она нервно переплела пальцы, избегая его взгляда.
   – Чарли не похож на тебя, Пэйс. Он не сходит с ума от злости, потому что ему не нравится, как устроен мир. Он добрый и внимательный. Он мне дарит цветы. И помогает моему папе, с которым случился удар. Я тянула и не соглашалась так долго, как только могла, Пэйс. Но больше не могу тянуть. Нет никаких убедительных причин.
   Мужчина в элегантном фраке рассмеялся, и этот дикий звук был бы более уместен в джунглях, нежели в цивилизованной обстановке. Он перестал теребить волосы и мрачно улыбнулся:

   – «Добрый и внимательный»! Это Чарли-то! Джози Энн, ты поплатишься за свою глупость, и не берусь сказать, как дорога будет цена. Однажды ты будешь сидеть здесь, в этом Большом доме, и смотреть на проклятые акры – вашу с Чарли совместную собственность, и вот тогда ты вспомнишь эту ночь и свои слова. Я больше не буду пытаться убедить тебя передумать. Я вижу, что ты приняла решение, не такой уж я дурак. Но я бы даже злейшего врага предупредил, чтобы он не делал ничего подобного, не связывался бы с Чарли, как собираешься сделать ты.
   Пэйс сжал кулаки и кивнул в сторону ярко освещенных окон:
   – Иди, ступай туда и слушай, как и о чем говорят Чарли и мой отец. Слушай внимательно. Не обращая внимания на их любезные манеры. Улучи момент и понаблюдай, как они ведут себя, когда думают, что ты их не видишь. И запомни: яблоко от яблони недалеко падает. Может, я злюсь на мир. Может, я чересчур много дерусь и много в жизни теряю. Может, я такой же глупый и неотесанный, как те, кто все это время ухаживал за тобой. Но я никогда не скрывал, что я тоже яблоко с этого дерева, не то, что Чарли. И запомни, Джози Энн, – никогда в жизни не вымещал свою злость на тех, кто слаб и беззащитен.
   И Пэйс шагнул в темноту, прежде чем Джози опомнилась от потрясения и собралась с мыслями. В негодовании она яростно топнула маленькой ножкой и вернулась в зал. Что он о себе возомнил, почему несет такую несусветную чушь? Если это все, что он может о себе сказать, тогда, значит, она счастливо от него отделалась.

   Закусив губу, Дора попятилась от окна. Она вовсе не собиралась подслушивать их разговор. Девушка слушала музыку. Религия приемных родителей воспрещала танцевать, но Дора ничего не могла поделать, музыка будоражила ее душу, вселяла одновременно и волнение, и жажду жизни. Особенно ей нравился плавный ритм вальса. Она могла слушать его всю ночь. Ей совсем не хотелось спускаться вниз и восхищаться элегантными вечерними платьями и черными фраками, которые грациозно плыли по украшенному цветами залу. Ей доставляла удовлетворение сама возможность слушать музыку.
   Но, стоя у окна над верандой, она слышала гораздо больше. Все она не разобрала. Пэйс говорил тихо и ядовито. Джози отвечала немногословно. Однако суть разговора ясна. И Дора почувствовала также их потрясение и уязвленность.
   Дора обернулась и взглянула на женщину, спящую в кровати у стены. Харриет Николлз в преддверии бала приняла снотворное питье, объяснив, что иначе из-за шума не сможет уснуть. Но никто ей заранее не предложил встать, помочь одеться и спуститься вниз, чтобы встретить гостей. Никто и не предполагал, что она захочет покинуть свою комнату. Да и Харриет сама не предприняла никаких попыток. Доре хотелось бы знать, давно ли мать Пэйса находится в таком состоянии, но ей внушали с детства, что задавать личные вопросы неучтиво.
   Насколько Дора понимала, эта женщина не болела ничем серьезным, но принимала слишком много опиумной настойки, «медицинского виски», и при этом проводила дни в бездействии. Ночью Харриет бодрствовала, но только потому, что, опустив шторы в спальне, спала весь день. И не могла встать с постели, потому что день начинала с изрядной порции «лекарства». Потому она называла себя инвалидкой и оставалась в постели и день и ночь.
   Дора предполагала, что, наверное, у Харриет какая-то скрытая болезнь. Такое случается. Почему-то у некоторых распухают, не гнутся и обезображиваются суставы. Может, что-то похожее и у Харриет. И, сомневаясь, Дора ее не осуждала. Однако к семье, которая совершенно игнорировала больную, Дора никак не могла проявить снисхождение.
   Только Пэйс иногда навещал мать, но он так редко бывал дома, что этих визитов с тем же успехом могло и не быть. Карлсон Николлз жил так, словно его жены на свете не существует. В комнате около кухни он держал чернокожую любовницу, и это было очень удобно: не надо выходить из дома по вечерам в скверную погоду. Чарлз не осмеливался приводить своих женщин в дом, но он приходил пьяный и шатающийся в любой час ночи, и казалось, ему и дела не было до того, что он может разбудить больную мать. Он никогда не бывал в ее комнате. Иногда он ходил на кладбище, на могилу покойной сестры, но никогда не посещал мать, которая была еще жива. Да, этот дом и его порядки производили очень странное впечатление.
   Но в данную минуту Дора думала только о Пэйсе. Она никогда не задавалась вопросом, почему так получается. Такое отношение к нему у нее было с того самого дня, когда она увидела его, избитого, под кленами. Девушка ощущала боль его ушибов и кровоподтеков, словно те были ее собственными. Сейчас он ранен в самое сердце, и у нее тоже болело и жгло в груди.
   Еще раз, удостоверившись, что его мать спит, Дора надела капор и завязала под подбородком ленты. При этом девушка сознавала полную бессмысленность своих действий. Она же ничем не могла облегчить страдания Пэйса. Для него она все еще оставалась ребенком. Он едва помнил о ее существовании. Теперь он стал адвокатом, у него во Франкфорте партнер. В бурно кипящем Кентукки, где все враждовали между собой, Пэйс был в своей стихии. Поэтому он приезжал домой и вновь уезжал, даже не замечая присутствия Доры. Наверное, Пэйс сейчас направился в городские салуны. Ну и пусть. Она действовала вопреки рассудку и логике и знала только одно: нельзя позволить ему горевать в одиночестве. Надо, прежде всего, позаботиться, чтобы он был сейчас не один. Конечно, помня о его склонности вымещать ярость и раздражение на других, она была уверена, что Пэйс затеет драку, если наткнется на мужскую компанию. До нее доходили слухи, что в него стреляли, когда он подрался в Лексингтоне. Болтали, что это была дуэль, но Доре как-то не верилось. Она слышала, что по новой конституции запрещается жителям штата заниматься собственной практикой, если они дрались на дуэли. Пэйс слишком настроился на участие в выборах и не стал бы рисковать карьерой ради такой бессмыслицы, как дуэль. Но девушка знала, что у него всегда с собой оружие и он, не усомнившись, выстрелит первым, если увидит, что на него нападают. Его склонность к насилию ужасала ее. Будь Пэйс чужим человеком, она бы окружила его широкой полоской ничейной земли, но Пэйс называл ее ангелочком, покупал леденцы на палочке и ухитрился починить однажды ее куклу, хотя Дора уже давно не играла в нее. И после этого кукла спала с ней каждую ночь. Пэйс был единственным человеком на свете, который знал о существовании Доры.
   Окинув взглядом намокшую от росы траву, Дора подумала, что, пожалуй, судит несправедливо. Об этом знал и Дэвид, но лишь потому, что ежедневно работал на ее ферме. Он не смотрел на нее как на пустое место, но ведь он тоже был квакером и привык к ее манерам и одежде. Правда, иногда ей казалось, что больше Дэвид в ней ничего не замечал: он видел только ее землю и ее платья. Пэйс, напротив, не обращал внимания на ее платья, но чувствовал не глядя, как только она входила в комнату. Дора была для него очень реальным существом.
   Девушка помчалась по аллее к реке. Теплая, ясная весенняя ночь заставляла кровь быстрее бежать по жилам. У нее выработалось безошибочное чутье, Дора всегда знала, где его можно найти. Она бежала по невидимому, но верному пути, следом за ним. Сердце бешено стучало в груди, но это ее не беспокоило. Весной всегда так. Весной прыгают ягнята, и жеребенок закидывает назад голову и тоненько ржет непонятно почему. Весной жизнь убыстряет шаг, она опьяняет. И с телом происходит что-то странное.
   Да, теперь ее тело испытывало странные ощущения, но она была за это только благодарна, хорошо, что у нее вообще есть тело. Долгое время Дора считала, что действительно погибла в детстве, а по земле расхаживает облако в человеческом обличье. Понятно, почему люди ее никогда и не замечали. Они просто-напросто не могли ее видеть. За исключением Пэйса. Доре совсем не хотелось быть призраком, но чувствовала она себя именно так.
   Вот и сейчас так же у нее болело сердце, и это не позволяло ей сомневаться в своем физическом существовании. Эта боль словно передавалась от Пэйса. Странны дела твои, Господи! Бог дал ей умереть вместе с матерью, а потом наполовину оживил и перенес в чужую страну, где ее никто не видел. У Господа, конечно, есть на это свой резон, и когда-нибудь она узнает, в чем он заключается.
   Рыбаки, ловя по вечерам рыбу, которую потом продавали проплывающим пароходам, обычно не оставляли света в своих лачугах. Было темно, но Дора знала, как привлечь их внимание. Надо было поджечь смоляные шарики и бросить их потом в реку, чтобы рыбаки подплыли посмотреть, кого нужно перевезти. Она уже поступала так раз или два, когда к ним прокрадывались беглые негры, после смерти папы Джона. Тогда девушка помогла им, а теперь Дэвид и Джексон, работающие на ферме, тоже заботятся о беглых.
   Но сейчас ей нужны не рыбаки. Она высматривала Пэйса и увидела его на берегу. Он стоя пил из бутылки бурбон и рассматривал противоположный берег. Уже хорошо, Он здесь, а не там, и не ищет, с кем бы подраться. Дора предпочла не беспокоить его, поэтому тихо остановилась в тени, скрестив руки на груди. Пэйс снял фрак, и на фоне реки, залитой лунным светом, резко темнели его широкие плечи. Под ветром тонкая ткань рубашки плотно прилипла к телу и очень наглядно очертила мужественный торс. Дора раньше не обращала особенного внимания на то, чем отличается мужское тело от женского. Да, мужчины шире в плечах, сильнее, выше. Но сейчас она точно видела его впервые, замечая то, что ускользало от ее внимания прежде.
   Прежде Дора думала, что это из-за покроя фрака он кажется в поясе таким тонким, а в плечах широким. Но теперь убедилась, что Пэйс от природы так сложен. А почему она думает об этом? Непонятно. Дора еще сильнее ощутила своеобразие своих мыслей, потому что продолжала отмечать про себя, какими длинными и сильными кажутся его ноги в туго обтягивающих парадных брюках. Ветер, дующий в лицо, отмел с его лба волосы. Запрокинув голову, Пэйс медленно пил из бутылки. Надо бы его остановить, но ей это не положено. А положено только стоять и следить, как бы он не навредил себе чем-нибудь и не наделал больших глупостей. Печально, что он пьет. Джози могла бы спасти лучшее, что в нем было, заставлявшее его защищать маленьких девочек, чинить им куклы, драться за тех, кто не мог сам за себя постоять. Джози могла бы поддержать и развить в нем все хорошие стороны характера. Но вместо этого своим отказом поставила его перед угрозой душевного распада. И Доре хотелось заплакать при виде того, как он опускается.
   Пэйс опять глотнул и явно с вызовом. Вот тогда она поняла, что он знает о ее присутствии. Но продолжала держаться поодаль. Впрочем, ее все называли его тенью. И так, наверное, и есть на самом деле, ведь Дора всем казалась такой бестелесной.
   – Дора, отправляйся ты, черт возьми, домой, – сказал, наконец, устало Пэйс, не поворачивая головы, и зашвырнул пустую бутылку из-под виски далеко в реку. – Это неподходящее место для маленьких девочек.
   – Но я не с дерева слетела, – ответила Дора, намекая на его давнее предупреждение… Впрочем, он всегда ее о чем-то предупреждал. Это даже забавно, ведь опасность угрожала, как правило, прежде всего ему.
   – Да, знаю. Ангелы умеют летать, – сказал он без всякого выражения и наконец повернулся к ней. – Почему бы тебе не вернуться на бал и не подслушать, как там наигрывает музыка?
   Значит, он знает, что ей все известно. И это ее тоже не удивило.
   – А ты почему не в городе и не дубасишь кулаками какого-нибудь слабосильного драчуна?
   Он коротко и горько рассмеялся, но все-таки это был смех.
   – Ну, этим я займусь попозже. Теперь мне, чтобы разозлиться, как следует, надо выдуть побольше виски, чем на заре юности.
   – Приятно слышать, – ответила она просто.
   – Уходи домой, Дора, со мной все будет в порядке. Теперь, наверное, он ее разглядел – серую тень в гуще деревьев. Ее выдавал белый цвет капора.
   – Я пыталась поговорить с Джози, – призналась Дора, – но она меня не слушала. Люди вообще редко ко мне прислушиваются. Они все еще считают меня ребенком.
   – А ты и есть ребенок, – резко ответил Пэйс, – а теперь возвращайся и ложись в постельку, где тебе сейчас самое место.
   Пэйс был совершенно взрослым человеком, адвокатом, который вот-вот станет важной персоной в городе. Ей исполнилось семнадцать. Она была мала ростом для своих лет и незаметна на посторонний взгляд. Доре не нравилась его резкость, но она решила не обращать на это внимания.
   – Это родители внушили Джози, что для нее лучше выйти замуж за Чарли. А она выросла в послушании родительской воле, Пэйс.
   С минуту он молчал, сунув руки в карманы, а речной ветер немилосердно свистел и дул ему в лицо, развевая волосы. Наконец Пэйс ответил:
   – И может быть, они правы. Возможно, Чарли – самый подходящий муж для нее. И он, наверное, лучше жены не найдет. Говорят, что мужчина всегда выбирает пару по себе. Да, возможно, они правы и только, женившись на ней, Чарли остепенится.
   Но это так же вероятно, как то, что месяц сделан из сыра, а ангелы слетают с деревьев. Дора не могла лицемерить и лгать.
   Окинув ее пьяным взглядом, Пэйс заметил, усмехнувшись:
   – Но, может быть, когда ты вырастешь, я женюсь на тебе, девочка. А когда ты сбросишь с себя эти серые, некрасивые одежды и из гусеницы превратишься в бабочку?
   Она знала, надо сильно страдать, чтобы сказать ей такое. Пэйс не хотел ее обижать. И все же ее словно полоснуло ножом по сердцу от жестокости его слов, и Дора острее, чем прежде, ощутила разницу между ними. Он был человек светский, намного образованнее ее и знающий обычаи мира гораздо лучше, чем она, получившая домашнее воспитание.
   Печально кивнув, девушка прошептала: – Спокойной ночи, друг Пэйс. Он провожал взглядом ее миниатюрную серую фигурку, растворяющуюся в тумане. В какое-то мгновение Пэйс вдруг почувствовал желание позвать ее обратно, обнять, облегчить тяжесть на сердце ее близостью. Интуиция подсказывала ему, что она сможет утолить боль в сердце, ведь Дора всегда его успокаивала.
   Но здравый смысл тут же подсказал, что он просто спятил.

   Вскоре Дора узнала, что в ту же ночь Пэйс переправился через реку и присоединился к федеральным войскам в Индиане. Власти Кентукки, разрывающиеся между симпатиями к южным штатам и декларированной любовью к идеям сохранения Союза, вообще перестали понимать, на чьей они стороне. Однако Пэйс концепции нейтралитета не понимал и не принимал.


   Глава 5

   Вера означает – веровать в то, чего не видишь.
   Награ­да за веру – возможность видеть то,
   во что уверовал.
 Блаженный Августин «Проповеди»

   Декабрь 1861 года
   – Пэйсон может язвить, как репей под седлом, но дураком он никогда не был.
   Чарли положил ноги в сапогах на вышитую оттоманку и глубоко затянулся сигарой.
   – Должен же кто-то убедить Линкольна, что у штата есть права и он не может красть у человека его собственность. И полагаю, горячие южные головы с этим сумеют справиться, но, черт возьми, не хотелось бы мне быть на их месте, когда поднимется шум. Если мы будем за Союз штатов, то Кентукки от этого только выиграет и, клянусь преисподней, Линкольн не осмелится отобрать у нас наших рабов.
   Джо Митчелл заложил руки за голову и выпустил колечко табачного дыма в потолок. Вынув сигару изо рта, он стал ею размашисто жестикулировать.
   – Эта война наверняка сильно повредит работорговле. Надо поискать какой-нибудь побочный, более доходный бизнес. Земля всегда приносит доход. Подумываю построить свою дорогу к железнодорожной станции и брать за проезд пошлину.
   Хомер отпил бурбона и рыгнул.
   – Можно хорошо заработать, поставляя зерно мятежникам на Юге. Они платят гораздо лучше, чем янки.
   Чарли опять затянулся, почмокивая сигарой.
   – Но янки чинят все больше затруднений в доставке грузов на Юг. Мне совсем не улыбается мысль расстаться с головой из-за нескольких долларов. И, надо думать, коль скоро мой дурной братец в армии Севера, я лучше немного подпою янки. Гораздо легче сбыть вниз по реке табак, имея на это разрешение. – И он кинул на Джо выразительный взгляд: – Ну, это, конечно, до тех пор, пока Джо не построит дорогу.
   Два других собеседника Чарли нахмурились от столь циничного предательства их общих проюжных симпатий. Потом Джо соединил кончики пальцев и раздумчиво кивнул:
   – Да, такое может сработать. Черт побери, если сорвется. Большая часть солдат из охраны штата перешли на сторону мятежников, и нас, по сути, некому охранять. Этот дьявол Маккой пролез в начальники, ведает теперь ополчением и лижет сапоги янки. Думается, я смогу уговорить своего папеньку выгнать его с должности под каким-нибудь предлогом.
   И он весело ухмыльнулся:
   – И никто из здешних жителей не огорчится, когда место этого дерьмушника займет кто-нибудь из нас. И тогда будет значительно легче прибрать к рукам его землицу.
   Чарли, уловив направление мыслей Джо, тоже улыбнулся:
   – Ну, об этом я еще не думал, но здорово бы залепить такую оплеуху федералам. – И сразу же нахмурился, продумав мысль до конца. – Мне просто необходимо отделаться как-нибудь от собранных Маккоем отрядов. Все они – одна банда, любят черномазых. Джо передернул плечами.
   – А я тебе помогу. У меня счетец есть к этому ублюдку. – И сверкнул глазами на Чарли: – Да и к твоему проклятому братцу тоже, за то, что он им помогает. Если бы он не притащил сюда кучу законников, я бы за бесценок прибрал к рукам ферму Маккоя.
   Но Чарли взмахом руки отмел это предположение:
   – И никакой бы пользы ты от этого не имел при нынешнем-то положении дел. Ведь ты сам сказал, что на продаже рабов теперь ничего не заработаешь. Зачем тебе сейчас понадобилось улучшать их породу? Нет, Пэйс тебе одолжение сделал. Ну а, кроме того, ферма Маккоя совсем в другой стороне от будущей дороги на станцию.
   Бутылка бурбона уже наполовину опустела, а до ночи было еще далеко. Войдя, Джози слегка нахмурилась от сигарного дыма и запаха спиртного, осквернявших воздух ее гостиной. Широкие юбки скрывали первые месяцы беременности. Сохраняя любезное выражение лица, она осведомилась:
   – Я иду наверх, джентльмены. Могу я быть еще чем-нибудь полезна?
   Мужчины сделали вежливую попытку встать, когда она вошла, но тут же снова повалились в кресла. Чарлз ткнул в ее направлении сигарой:
   – Иди наверх, медочек, отдыхай. У нас здесь сегодня есть что обсудить.
   Джози кивнула и выплыла из комнаты. Пышные длинные юбки ритмично подрагивали, когда она поднималась по лестнице. Темные тени лежали под глазами. Лицо было бледное, неулыбчивое, но, тем не менее, она сумела с вежливым интересом взглянуть на Дору, вышедшую из комнаты больной в верхний холл.
   – Как сегодня здоровье матушки Николлз? – спросила Джози с видом заботливой снохи и любящей жены.
   Дора поморщилась и сцепила руки перед собой.
   – Беспокойна.
   В какое-то мгновение что-то блеснуло в бесстрастном взгляде Джози, и она дотронулась до пальцев Доры:
   – Я благодарна тебе за то, что ты осталась и заботишься о ней. Что слышно от Дэвида?
   Губы Доры невесело изогнулись, – Он здоров. Думаю, ему не очень нравится работать целый день в помещении, но зато платят регулярно и он скоро накопит деньги для фермы.
   – А может быть, ему лучше вообще перестать заниматься фермерской работой? Это так сейчас рискованно. Нет, тебе обязательно надо продать свою землю и уехать вместе с Дэвидом, Дора.
   Дора непокорно расправила плечи: – Но это все, что мне осталось от родителей. Я не могу так поступить. И я всегда получала достаточно от свиней и овец, чтобы оплатить издержки. На следующий год дела пойдут лучше.
   Если, конечно, ищейки не загрызут еще несколько овец и если некто перестанет ломать загородку, выпуская свиней на волю, и они не убегут в лес. Если саранча не сожрет зерно, а молния не ударит в табачную плантацию и урожай не сгорит. А если молния оплошает, то какой-то злоумышленник не подожжет табак. У них, в этом маленьком округе, все время вспыхивают пожары. Самое, наверное, безопасное было бы разводить водяные лилии. Но она ничем не выказала своей горечи и подозрений. У Джози слишком много своих забот. И Дора вместо этого задала жизнерадостный вопрос:
   – Ну, как сегодня младенец? Дерется? Мимолетная улыбка тронула губы Джози. Она положила руку на живот:
   – Наверное, ему не нравится то, что я ем. Он родится голодным.
   – Матушка Элизабет всегда советовала беременным пить теплое молоко с медом. Приготовить тебе? Джози нервно оглянулась и покачала головой: – Нет, лучше не надо. Не сегодня. Я обещала Чарли больше не спускаться вниз. Я очень стараюсь быть такой женой, какую он хочет иметь, но все равно спасибо тебе. Утром увидимся.
   И она поспешила прочь, оставив Дору в одиночестве. Дора нахмурилась. Джози всегда теперь так отвечала. А как горланят эти мужчины. Наверху слышно. Дора уже давно здесь жила, чтобы привыкнуть к их пьянству, громким голосам и сигарному дыму. Она просто старалась не попадаться им на глаза, прекрасно зная, что они и так почти позабыли о ее существовании. Дора надеялась, что присутствие Джози сможет сделать этих грубиянов более цивилизованными, но они слишком погрязли в привычном для себя бытии и приструнить их мог бы только человек с гораздо более сильной волей, чем у деликатной Джози. И еще, наверное, для этого понадобились бы кнут и ружье. Ну а так как Дора тоже не могла ничего с ними поделать, то предпочитала ходить из угла в угол по комнате и не спускаться вниз за книжкой. Не будь она такой трусихой, Дора, конечно, вернулась бы к себе домой в тот день, когда ей исполнилось восемнадцать, но сейчас, ме­сяц спустя, она все еще оставалась в логове зла и несправедливости. Старейшины квакерской общины были ею недовольны. Они не могли понять, почему она отклонила предложение Джо Митчелла купить ее ферму. Да, предложение нельзя назвать выгодным, а дому, очевидно, суждено стать ее единственным. Потеряв столько денег на зерне и табаке, Дэвид уже не мог сделать ей предложение, как надеялся, а она не могла жить в доме одна. Другие члены общины предлагали Доре свой кров, но ей претила мысль жить под одной крышей с еле знакомыми людьми. Старейшины, однако, такого поведения не понимали. Да и Дора сама себя не понимала. Ей не слишком нравилось и пребывание в доме Николлзов. Старейшины решили, что она стремится к мирским удовольствиям. И Дора только усмехалась, размышляя об этом и глядя из окна на обнаженные деревья. Она сейчас все бы отдала за пустынное спокойствие родного дома. Она бы набросилась на любого, кто посчитал бы необходимым оставаться в доме Николлзов по мере сил и терпения. Ведь только достоинство и происхождение позволили ей оставаться в этом доме. Когда Джози вышла замуж за Чарли, ей стало еще тяжелее. Однако, если бы Дора верила в силу Внутреннего Озарения, она бы решила, что оставаться здесь ей предназначено самой судьбой.
   Теперь некому руководить ее поступками, как это прежде делал папа Джон, но девушка знала, что он бы одобрил ее поведение. И цеплялась за эту уверенность даже сейчас, когда слышала, как мужчины, спотыкаясь, шли из дома в темноту, чтобы причинить кому-нибудь зло. И она знала, что будет, когда Чарли вернется. Ей никто никогда ничего не говорил, никто ничего с ней не обсуждал. Она просто инстинктивно ощущала, что произойдет, помня, как ее родная мать кричала по ночам.
   Надо бы ей тоже отдохнуть, пока спит сестра Харриет, но Дора все стояла у окна, глядя в ночь. Мужчины сели на лошадей и исчезли. Карлсон Николлз спал в объятиях черной любовницы. Рабы тоже затихли в своих лачугах. Даже заснула, наверное, Джози, хотя и неспокойным сном. Весь дом затих, но Дора все стояла у окна в ожидании.
   Пэйс сейчас на пути домой. Она слышала, как об этом говорили внизу. Она и сама это знала. У него сейчас рождественский отпуск и он должен приехать. И какой-то внутренний голос ей твердил, что он приедет очень скоро.
   Да, если рассуждать логически, она просто глупа. Он мог приехать и сегодня, и завтра, и в ночь на послезавтра. Хотя все это не имеет значения. Он приедет, сбросит поклажу с лошади, зайдет поздороваться к матери и уедет опять. Он не останется надолго в доме, где живут Джози и Чарли. И вряд ли Пэйс обратит внимание на нее. Надо облачиться в ночную рубашку и лечь спать. Но Дора и пальцем не могла пошевелить при мысли, что Пэйс может сегодня приехать.
   Вместо того чтобы раздеться, Дора потуже зашнуровала ботинки и взяла шаль. Внутри разрасталось напряжение. Что-то не так, неладно. Она не знала, что и почему, но была в этом уверена. Возможно, ко всему этому имеет отношение Внутренний Свет, о котором так много толкуют на молитвенных собраниях. Но если так, она прислушается к своим ощущениям, как бы они ни казались бессмысленны.
   Правда, Дора и в лучшие свои дни не очень-то была сильна в логике.
   И вдруг с губ девушки сорвался крик боли, словно ее ударили чем-то острым в грудь. Несмотря на боль, она вскочила на ноги и завязала ленты капора. Боль была не ее, она чувствовала сейчас, как страдает Пэйс.
   Убежденность в том, что ему плохо, толкнула ее с места. Она сбежала по лестнице и на ходу около боковой двери, ведущей на конюшню, сорвала с вешалки теплый плащ. Трудно будет взнуздать лошадь и впрясть ее в повозку, но это необходимо. И еще необходимо захватить черную сумку с лекарствами, принадлежавшую матери.
   Один из конюхов, спавший в сарае, еще не проснувшись окончательно, беспрекословно помог ей надеть на лошадь упряжь. Он, очевидно, тоже ждал возвращения хозяина и не жаловался, что приходится делать дополнительную работу. Дора сердечно его поблагодарила, но он молча вернулся в конюшню к прерванным грезам.
   Она остановилась у своего пустого дома, чтобы поискать сумку, однако беспокойство, погнавшее ее в дорогу, достигло ужасающего напряжения. Она не могла бы сейчас отделить свои ощущения от тех, что испытывал Пэйсон. Разумеется, будь у нее хоть капля здравого смысла, она бы поняла, что весь испытываемый ею ужас – просто игра воображения. Но ей не хотелось прислушиваться к голосу рассудка. Дора была не в настроении. Она точно знала, что Пэйс ранен.
   Девушка гнала повозку по дороге со всей возможной скоростью, не привлекая ничьего внимания. Она не первый раз ехала этим путем. Женщины, которые помнили матушку Элизабет, теперь иногда обращались за помощью к Доре. У нее, конечно, не было ни такого опыта, Ни познаний, как у приемной матери, но она умела ухаживать за больными, и это все-таки лучше, чем ничего.
   Дора направила повозку на восток. Если бы она все трезво взвесила, то, вряд ли бы выбрала это направление. И река, и город находились к западу и югу от нее, и это были самые опасные места. Но внутреннее чутье подсказало ей, что надо свернуть на восток.
   Разумеется, армия Пэйса стояла в Лексингтоне ил Цинциннати. И он приедет именно с востока. А это значит, что ее инстинктивное ощущение не так уж необоснованно.
   Боль в боку напоминала колотье. Больше всего ее мучило страшное беспокойство, а также ощущение какой-то ужасающей ошибки. Она попыталась заставить лошадь прибавить шагу, молясь про себя, чтобы успеть туда, куда нужно, вовремя.
   Если бы кто-нибудь ее сейчас видел, то решил бы, что она безумна. В сырую, холодную декабрьскую ночь, в развевающемся по ветру плаще, понукающая лошадь, держа вожжи в закоченевших от страха руках, Дора ехала в неизвестность без всяких разумных причин. Она почти убедила себя, что спятила. Но Свет был сильнее, хотя в ее случае слово «свет» не очень подходило. Дора видела только кромешную тьму. Дернув вожжами, девушка направила лошадь по более узкой дороге.
   Там, немного проехав вперед, около батлеровского пастбища, в лощине, Дора поставила лошадь между деревьями и слетела чуть не кубарем с повозки. Облака закрыли луну, и ночь была черная, хоть глаз выколи. Деревья, росшие вдоль изгороди, укрывали дорогу еще большей тенью. Дора не видела ничего, что подтвердило бы правильность ее выбора.
   Где-то вдали заржала лошадь и взвыла собака. Дрожь пробежала у девушки по спине. Сердце ушло в пятки. Она уже знала, что сейчас увидит. Пэйс не способен, как все люди, просто приехать домой на Рождество, чтобы повеселиться.
   – Я не собираюсь рыскать в сорняках, Пэйс Николлз. Сам вылезай, пока ищейки тебя не нашли.
   Высокая тень с трудом приподнялась из трав, которыми поросла лощина. Широкие плечи как-то странно ссутулились. И Дора тревожно вскрикнула:
   – Ты ранен, в тебя стреляли!
   Пэйс ничего не ответил. Он вытащил из лощины еще человеческую фигуру, потоньше и поменьше, и толкнул ее к дороге, где стояла Дора.
   – Увези ее, Дора, и поскорей!
   Время качнулось и остановилось. Она оледенела от страха. Пэйс ранен. Ему нужна помощь врача. Она не сможет оставить его здесь, в добычу ищейкам и охотникам за рабами. И повозка вряд ли выдержит двоих. Но не может она оставить и обезумевшую от страха черную девочку, закутанную в рваную шаль и дрожащую от холода на дороге. Если они настигнут повозку с Пэйсом и девочкой, его бросят в тюрьму и жестоко оштрафуют.
   К тому времени как Дора наконец взяла за руку девочку и потащила ее к повозке, Пэйс успел скрыться в кустарнике. Он же может истечь кровью. Не помня себя от страха, Дора отвергала саму возможность бросить его в таком состоянии. Да и девочку в одиночку ей не спасти. Они найдут ее. А Пэйс умрет. Как допустить, чтобы Пэйс умер?
   Но он велел ей укрыть ребенка, поэтому Дора положила девочку на дно повозки под одеяло и развернула лошадь в обратном направлении. И еще расправила пошире складки суконной юбки, а также нижней, и прикрыла бугор, выдававший место, где лежала девочка. И пустила лошадь рысцой, а потом и в галоп, крепко закусив губу и отгоняя страшные мысли прочь. Было почти невозможно не думать о том, что Пэйс ранен, наверное, в грудь, и что ищейки бегут следом, и как им спастись, и о прочем, ей неподвластном. Однако Дора постаралась выбраться на самую короткую дорогу к реке, и теперь ее уже тревожило, есть ли кто-нибудь в рыбацких лачугах в эту холод­ную ночь и сможет ли она найти там смоляные шарики или придется остановиться, чтобы скатать хоть один. А потом девушка подумала, может, спрятать девочку у себя на ферме, а самой вернуться к Пэйсу?
   И почему это Господь Бог считает, что ее слабые плечи выдержат тяжелое бремя ответственности? Ведь он же, конечно, знает, что она его не снесет. Он же знает все ее недостатки. Ведь Дора всего лишь женщина и не понимает, что xopoоuo, a что дурно. Жизнь в доме графа ее убедила в этом. Что бы она ни делала, все было не так, как нужно. Ребенка могут схватить, Пэйс может умереть, а она попадет в тюрьму. Да, это дело, конечно, по плечу совсем другому человеку. Такому, как папа Джон. Но папа Джон умер и теперь на небесах.
   Дора смирилась и тут же услышала сзади тяжелую поступь лошадей. И поняла, что встречи с всадниками не избежать. До реки отсюда можно добраться только одним путем. Скоро они ее догонят. Конечно, Дора привыкла казаться незаметной, однако незримых повозок не бывает. Ее просто невозможно не заметить. Ведь больше в этот час на дороге никого нет.
   Лошади вздыбились и загарцевали на месте, когда всадники, внезапно осадив их назад, окружили повозку.
   Дора внимательно разглядывала их лица, пытаясь найти хоть одно достойное доверия. Среди всадников не было ни Чарли, ни Джо, ни их дружков, чему она не удивилась. Последние годы проходимцы занимались более прибыльными темными делишками, чем охота на чернокожих беглецов. Ребенок у нее под ногами не здешний. Пэйс украл ее где-то на глубоком Юге. И мужчины охотятся за девочкой.
   Дора молчала. Девушка с любопытством оглядывала их из-под своего широкого капора. Ей показалось, что она узнает младшего брата Билли Джона и одного из Хауэрдов, владельца ищеек. Один из мужчин спрыгнул на узкий задок повозки. Пространство было мало даже для мешка с зерном. Повозка явно пуста. Доре не надо было притворяться, что она волнуется, когда через плечо оглянулась на вскочившего, а потом снова посмотрела на высоких широкоплечих всадников, загородивших ей дорогу.
   – Что вы делаете здесь в такой час, мэм? – спросил один, помоложе.
   Она взглянула на черную сумку с лекарствами около себя на сиденье.
   – Сегодня ночью были роды. Могу я узнать, в чем дело? Денег у меня нет.
   Хауэрд подъехал ближе и смерил ее небрежным взглядом.
   – Мы ищем черномазую девчонку. Где вы ее прячете? – Если бы я и прятала, то ничего вам об этом не сказала, – ответила Дора спокойно, – но вы же видите, что я ничего и никого не прячу. Если вы скажете, откуда она бежит, конечно, я с удовольствием буду приглядываться, но не обещаю ее выдать. Девочка, наверное, промерзла до костей и не помнит себя от страха.
   Хауэрд нахмурился и подал лошадь назад, чтобы взглянуть на собак.
   – Ищейка ее не чувствует. Мы потеряли след у батлеровской лощины. Надо вернуться.
   – А что делать с квакершей? Вы же чертовски хорошо знаете, что у нее рыльце в пушку, иначе зачем ей сейчас ехать по этой дороге! – заорал незнакомый мужчина.
   – Но она прошлой зимой помогла родиться моей сестренке, – ответил тот, что помоложе. – А сейчас ухаживает за сумасшедшей старухой Николлз. Да она и мухи не обидит. Мы просто поехали не по той дороге. Может, они не собираются сегодня ночью пробираться к реке.
   С недовольным ворчанием вся группа подалась назад, и вскоре раздался стук копыт, удалявшийся в обратном направлении в лощине. Последним тронулся в путь молодой человек. Он вежливо приподнял шляпу и, прежде чем пришпорить коня, сказал:
   – Передайте Пэйсу, что за ним должок. Закрыв на минуту глаза, чтобы немного успокоиться и унять дрожь, Дора снова пустила лошадь рысцой. Он догадался. Кто бы ни был этот молодой человек, он знал, что Дора прячет беглянку, которую сюда доставил Пэйс. Ее могли поймать в любой момент. А теперь они найдут Пэйса и арестуют его.
   Дора пробормотала что-то успокаивающее спрятанному ребенку и продолжала путь к реке. К тому времени как она доставила девочку к рыбацким лачугам и позаботилась, чтобы ее напоили горячим кофе, прежде чем переправить через реку, а сама развернула повозку к дому, Дора уже пребывала в состоянии безграничного страха. Пэйс остался в холодной ночи, раненный в грудь, и его скоро отыщут ищейки. Она могла бы его найти, но этим наведет на след охотников. А что они могут с ним сделать сейчас, ведь ребенка-то при нем нет?
   Но когда Дора ставила лошадь в стойло, страх внезапно отпустил ее. Снизошло странное спокойствие, и она, взяв сумку, решительно поднялась по парадной лестнице. Дора знала, что это означает. Надеялась, что знает. И ей совсем уже не хотелось отправляться в ночь за Пэйсом.
   На сердитые голоса, раздававшиеся из комнат молодоженов, она не обратила внимания. Джози очень не нравилось, что Чарли пьет. Она еще не научилась ничем не выказывать своего разочарования. Может быть, в их браке все еще наладится. К тому моменту, когда Дора подошла к комнате Харриет, голоса уже не казались сердитыми. Но тут желудок у нее свело судорогой от давних-давних воспоминаний, похороненных в сердце. Ну да ладно, это ее не касается.
   Харриет беспокойно ворочалась в своем насильственном опиумном сне. Дора, как могла, постаралась уложить ее поудобнее, поправила одеяло, наполнила водой стакан и, когда та затихла, выскользнула из комнаты, к себе.
   Она не вскрикнула от удивления, когда из темноты, едва она открыла дверь, к ней двинулась большая тень.
   Пэйс все-таки добрался домой.


   Глава 6

   Точно не известно, где обитают ангелы – в воздухе,
   в пустом пространстве или на планетах.
   Богу вовсе не доставило бы удовольствия,
   если бы нам стало известно, где их обиталище.
 Больргер «Философский словарь»

   – Да ты действительно ангел, – пробормотал Пэйс, возвращаясь на узкую, кровать Доры и откидываясь на подушки. – Каким, черт возьми, образом ты узнала, где мы находимся?
   – Меня вел Господь, – просто ответила Дора, зажигая свечу и закрывая занавески, тем самым, преграждая дорогу тьме за окном. Но, говоря так, она была уверена, что Пэйс воспримет ее ответ как продолжение шутливого диалога, который шел уже давно. Но это не важно.
   Пэйс что-то проворчал, а может быть, это был смешок, и в неверном свете свечи стал снимать рубашку.
   – У тебя в сумке, наверное, нет бурбона?
   – Полагаю, что нет.
   Дора налила воду в таз и старалась не рассматривать в мерцающем свете полуобнаженного мужчину. Обычно она помогала своим искусством по уходу женщинам, но вскоре ее мысли сосредоточились только на кровавом пятне у него на боку.
   – Просто перевяжи рану, чтобы остановить кровь. Утром я пойду к врачу.
   Пэйс сморгнул, когда она обмыла рану холодной водой. Он потерял довольно много крови, и лицо в обрамлении темных волос казалось бледным. Дора могла вблизи рассмотреть усы – видимое свидетельство того, что он уже мужчина, а не мальчик, каким она его когда-то знала. И девушка снова посмотрела на кровоточащую рану.
   – Надо наложить шов, – сказала она, притрагиваясь к краям раны.
   Пэйс сморщился от ее прикосновения:
   – Поосторожней, девушка. Плоть слаба.
   Она тихо рассмеялась, достала нитку и кукурузную водку.
   – Будем надеяться, что она также не слишком толстая. Мне не очень улыбается мысль протыкать ее иглой.
   Пэйс широко раскрыл глаза и бросил на нее насмешливый взгляд, садясь тем временем на матрас и подняв вверх руку, чтобы ухватиться за прутья, полностью открыв доступ ее рукам к своему раненому боку.
   – Да, тебя, наверное, ведет Господь. Но почему же он говорит с тобой, а не с теми, кому не мешало бы пригрозить геенной огненной и вечным проклятием?
   Дора закусила нижнюю губу и пронзила иглой разорванную плоть. Его боль она чувствовала, как свою собственную, и изо всех сил старалась не зажмуриться от страха. Она удивилась, что он не закричал. Мышцы его напряглись от усилия не выпустить из рук прутья кровати. Нет, лучше не думать о его мышцах. Пэйсу досталось гораздо больше, чем он того заслуживал.
   – Полагаю, Он говорит только с теми, чьи души открыты Ему, – сказала Дора больше для того, чтобы как-то отвлечь его внимание, чем просто ответить на глупый вопрос.
   – Но это чертовски глупый способ вести дела, – процедил он сквозь зубы, – будь я на месте Господа, я бы проклял всех злодеев и никогда не трогал бы невинных.
   Дора улыбнулась столь оригинальной идее и затянула нитку. Кровь все еще просачивалась, но течь остановилась. И Дора потянулась к губке и бинтам.
   – Если бы ты был Господом Богом, то одними проклятиями не удовлетворился. Ты бы прибегнул к громам и молниям, и на земле осталось бы всего несколько человек.
   Пэйс выдавил из себя улыбку, превозмогая боль от смачивания раны водкой.
   – Страшно говорить с человеком, который слишком хорошо меня знает. Девочку переправили на тот берег?
   – Ты бы не спрашивал, если бы не был в этом уверен. По дороге я встретила охотников за наживой, и одного из Хауэрдов, и, кажется, младшего брата Билли Джона. Он велел сказать тебе, – она помедлила, припоминая слова, – что за тобой должок.
   – Проклятие, – выругался Пэйс и опустил руку, так как Дора наложила последний бинт. – Я не хотел, чтобы он догадался насчет тебя. Я обязательно постараюсь его убедить, что ты хотела спасти только мою никчемную задницу, а о девочке ничего не знала.
   – Это была бы напрасная трата времени. – И Дора уложила свои снадобья в черную сумку.
   Пэйс не позаботился накинуть свою окровавленную рубашку или как-то прикрыть себя иным способом, и ей было очень трудно не смотреть на то, как ходят мускулы на его забинтованной груди. И Доре решительно не хотелось замечать волосатую темную дорожку, бежавшую вверх от живота к поясу. Но все это было телесное, а не проявление духовности. Она должна возвыситься над низменной прозой жизни.
   – Я все равно на подозрении независимо от того, виновна или нет.
   Она была права, и Пэйс замолчал. Наконец он потянулся к рубашке здоровой рукой, и ткань закрыла плечо и часть груди. Взгляд его устремился мимо Доры. Он как будто не замечал ее.
   – Ay тебя нет друзей или родственников, живущих на том берегу? – наконец спросил он и взглянул на девушку.
   – Мало.
   Ответ был краток. Даже через десять лет она оставалась чужой большинству квакеров. Дора знала, что, несмотря на все свои усилия, никогда не сроднится с ними. Возможно, там ее тоже не замечают, как и здесь, ее просто забыли включить в общину.
   – Но тебе не надо беспокоиться. Со мной все будет хорошо.
   Пэйс, полулежа, вытянул ноги на постели и подождал, когда пройдет головокружение, прежде чем попытаться встать. Наконец поднявшись, он, как башня, навис над тоненькой Дорой. Устремив на нее, любопытный и проницательный взгляд, он спросил:
   – Как может быть хорошо, если живешь в сумасшедшем доме? Тебе пора жить уже своей собственной жизнью.
   Да, подумала она, если бы она по-прежнему жила в Корнуолле, у нее, наверное, было бы что-нибудь вроде собственной жизни. Но ведь она тогда погибла, и теперь ее жизнь принадлежала другим. Но Пэйс этого ее рассуждения не понял бы. Она отошла в сторону, освобождая ему путь к открытой двери.
   – Я действую в соответствии с тем, к чему призвана.
   – Это сущая… – он явно старался подыскать слово повежливее, – чепуха, но мы продолжим спор позднее, а то я просто с ног валюсь от усталости.
   И, не обращая внимания на ее встревоженный вид, Пэйс, шатаясь, направился к двери и вышел не оглянувшись.

   Дора постаралась поопрятнее причесать жидкие волосы больной, заставила немного поесть и стала прибирать в комнате. Слова Пэйса о необходимости иметь свою собственную жизнь жгли ей душу, но девушка старалась не думать о них. Она не могла представить себе никакой другой жизни, кроме замужества с Дэвидом, но они могут вернуться к этому разговору только на следующий год. Однако даже и на это вряд ли можно надеяться, когда на границах штатов собираются две враждующие армии.
   Неся поднос к лестнице, Дора услышала сердитый разговор, доносившийся снизу, и поморщилась. Она надеялась, что братья догадаются поспать подольше и не попадаться друг другу на глаза хотя бы в первый день, но мужчины семейства Николлз не отличались ни разумностью, ни сдержанностью. Она ненавидела склоки, но нельзя же стоять и дрожать на лестнице весь день.
   По-видимому, Джози отстранилась от всего происходящего. Даже на четвертом месяце ее все еще тошнило по утрам. Дора надеялась, что сердитые голоса не слышны за дверью комнаты хозяина. Джози и так достаточно достается, незачем ей еще разрываться между членами семьи, их симпатиями и антипатиями.
   – Не ври, Пэйсон! Хауэрд видел тебя. Власти в Лексингтоне клянутся, что видели тебя в окрестностях. Если ты хочешь развлекаться со своей проклятой любовницей, тогда заплати за нее, как это полагается уважающему себя мужчине. Это же воровство, Пэйсон! Ты вор и лжец и не стал лучше, чем был всегда, несмотря на все твои чудные звания. Господи, да от одного твоего вида меня с души воротит.
   Дора замигала в недоумении, услышав громкие голоса. Слова ранят душу так же, как розги тело, и Карлсон Николлз хлестал ими, словно кнутом. В своем не терпящем возражений наступлении он был прав. С точки зрения закона помогать рабам бежать равносильно краже этих рабов, что бы там ни пытались доказать федеральные власти. Лучше бы ей не знать, что это юное существо, эта девчушка, – недавняя любовница Пэйса. От этой мысли на сердце у нее стало еще безотраднее.
   – Не желаю стоять здесь и выслушивать ваше вранье. Я больше не беспомощное дитя. Мне от вас ничего не нужно. И я не жду от вас ничего, кроме оскорблений. Я приехал в надежде, что хоть на праздник мы можем заключить перемирие, но сейчас я поднимусь к матери, попрощаюсь с ней и не буду больше репьем у вас в волосах. Вы меня больше не увидите.
   – Вот-вот, иди и разбей материнское сердце. Скажи ей, что мы тебя выгнали из дома. Иди и занимайся своими дурацкими делами, вместо того чтобы вести себя как подобает мужчине, но ведь ты трус и на это не способен.
   В спор вступил Чарли:
   – Подумать только, что он такое говорит. Ты когда последний раз сюда наведывался, чтобы поговорить с матерью?
   Пэйс яростно отвечал:
   – Да ты ведь не лучше.
   Но тут, все еще с подносом в руках, в комнату вошла Дора.
   – Вы очень громко разговариваете, – укорила она их, изо всех сил стараясь быть сдержанной. Ей совсем не хотелось встревать в их ссору. И ради себя она ни за что бы не стала этого делать, но девушка думала о других и поэтому у нее не было выбора. – Пэйсон, тебя зовет мать. Она хочет видеть тебя немедленно.
   А затем взглянула бесстрастным, ничего не выражающим взглядом на красивого мужчину, опершегося о буфет.
   – Не думаю, что Энни позаботилась сегодня утром о твоей жене. Джози должна есть, как следует, если ты хочешь, чтобы она доносила ребенка до конца беременности.
   Ее спокойные слова и лицо пригасили яростное пламя гнева, полыхавшее в комнате. Пэйс, высокомерно выпрямившись, печатая шаг, вышел из комнаты, хотя непонятно было, как он вообще сегодня утром встал с постели. А Чарли, заорав от ярости, помчался в кухню в поисках нерадивой горничной. Карлсон Николлз бросил на Дору холодный взгляд и принялся снова за лежавшую на тарелке колбасу.
   Выжатая как лимон от усталости, утомленная спором, Дора проплыла на кухню, подальше с линии огня. Папа Джон всегда учил, что непротивление злу насилием покончит со всеми несчастьями мира, и иногда ей казалось, что он был прав. Но остановить одну ссору не значит предотвратить следующую. Войны между отцом и сыновьями было так же трудно избежать, как той, что шла сейчас между штатами. И по тем же причинам мужчины предпочитали злобу и насилие любви и здравому смыслу.
   Пэйс встретил ее позднее, когда Дора окончила утренние труды и шла на ферму посмотреть, все ли в порядке с ее животными. Он ехал верхом, и переметные сумы были полны как прежде. Дора заподозрила, что он их даже не успел распаковать. Она не могла постичь, каким образом он вчера ухитрился удержаться в седле или сидеть прямо сейчас с такой раной в боку, но как Дора ни была близка к нему в своих ощущениях, он все еще оставался для нее загадкой.
   – Ведь Рождество почти наступило, – печально пробормотала девушка, когда он остановился около нее. – И ты должен быть сейчас с родными и друзьями.
   В бледном солнечном свете едва поблескивали пуговицы его синего форменного мундира. Он вежливо снял шляпу, и на солнце его волосы приобрели медный оттенок.
   – Да, и я так по глупости своей думал. Моему полку приказано выступить на передовую.
   Пэйс не вдавался в объяснения, нужды не было. Дора и так знала, что он хочет сказать. Возможно, это его последняя встреча с родными. Она никогда не была на войне, но знала, как Пэйс может драться. А теперь у него будут ружья, пушки и пули. И Дора не понимала, как можно уцелеть в вооруженном противоборстве. Ей так не хотелось, чтобы это была их последняя встреча. Ей невыносимо было представить Пайса истекающим кровью где-нибудь в чужих краях, вообразить, что его веселые, все замечающие глаза сомкнутся навеки. Она неотрывно смотрела на пыльную дорогу, бегущую вдаль.
   – Жаль, что тебе вот так приходится уезжать, – наконец ответила она, – если тебе необходимо идти на войну, то отправляться туда надо по-другому.
   Пэйс пустил лошадь шагом, стараясь держаться с Дорой рядом, и ответил не сразу.
   – Да и я бы хотел иначе, Дора. Иногда мне кажется, что весь мир сошел с ума. И возможно, без меня всем будет лучше. Уж моей семье – точно.
   – Наверное, вчера вечером тебя ранили не в бок, а в голову, – ответила Дора презрительно. – Тебе не идет жалеть себя. Если хочешь остаться – оставайся. Швы можно будет снять, лишь когда рана начнет заживать. Ты потерял много крови, и тебе нужен отдых. Если не можешь оставаться в доме отца, живи в моем. Джексон будет рад твоему обществу.
   Пэйс снова надел шляпу и вперил взгляд в горизонт, раздумывая над ее предложением. Пока он внимательно разглядывал крутые холмы, обнаженные деревья, Дора затаила дыхание. Здесь он был дома. И Дора знала, что Пэйс любит эти места, если вообще способен что-нибудь любить. А она утверждала, что любовь – более сильное чувство, чем гнев.
   – Но есть еще другие, с кем бы мне хотелось попрощаться, прежде чем я уеду, – ответил он, помолчав. – И вряд ли это хорошо – выставить тебя из собственного дома. А ты им сейчас сама пользуешься?
   Дора закрыла глаза и мысленно возблагодарила его за этот вопрос.
   – Там женщине было бы небезопасно жить в одиночестве. Я плачу Джексону за то, что он там живет и кормит животных. Он уже почти набрал денег, чтобы выкупиться на волю, и хватило бы, но табак сгорел. Надеемся, что на следующий год нам повезет больше.
   Пэйс спрыгнул на землю, чтобы дать немного отдохнуть руке и раненому боку, но, стоя рядом с ней, он все же должен был опереться о седло. Внимательно взглянув на нее, взяв лошадь за поводья, он пошел рядом с Дорой.
   – Скажи Джексону, чтобы поберег свои деньги. Когда война окончится, он будет свободен, не заплатив за это ни цента. И сможет на свои сбережения купить землю.
   Дора представила на минуту этот странный мир, где негры смогут покупать себе землю, и покачала головой.
   – Не могу даже вообразить, чтобы твой отец или его друзья продали черным хоть клочок земли. И не могу представить, что Джексон будет жить в мире и спокойствии с такими соседями. Есть женщина, на которой он готов жениться, но она тоже не свободна и Джексон не хочет жениться из страха, что их детей могут отнять когда-нибудь и продать. Ненависть пустила глубокие корни в его сердце, и он живет, окруженный ненавистью. Не знаю, как это все может уладиться. Война не переменит людские сердца.
   – Сердца их, может быть, и не изменятся, но законы, по которым они живут, измениться должны. Ты же знаешь так же хорошо, как я, что нынешнее положение дел не может продолжаться вечно. Некоторое время назад был шанс для мирной перемены, но узколобые политики им не воспользовались и теперь он утрачен. Война не скоро закончится. Но когда она кончится, Джексон будет свободным человеком. Он должен только верить, что этого надо немного подождать. Знаешь, Джексон счастливее других невольников, он может ждать.
   – А та девочка, прошлой ночью? – тихо спросила Дора.
   – Она почувствовала на себе его быстрый взгляд, но поля капора скрывали выражение ее лица. И Пэйс снова посмотрел прямо перед собой.
   – Ее хозяйка живет в Новом Орлеане, и хотела ее вернуть, во что бы то ни стало. Если бы девочка не бежала, больше такой возможности ей бы не представилось. Она как раз достигла такого возраста, когда ее можно продать в бордель.
   Дора вся съежилась при мысли о подобной судьбе. У нее в жизни тоже почти не было свободного выбора, но не иметь его совсем, особенно когда угрожает такая участь, – нет, это даже невозможно вообразить. Девушка даже слов подходящих не могла найти, чтобы выразить весь ужас того, что ожидало несчастную девочку.
   – Насилие в таких делах не помощник, но ничего другого я придумать не могу, – призналась Дора, наконец. – Как люди слепы!
   Вряд ли она хотела, чтобы слова ее прозвучали так безотрадно, но горечь в них слышалась явно.
   – Но не все люди слепы, – ласково напомнил ей Пэйс. – Многие думают так же, как мы. Желал бы я, чтобы ты могла жить у наших друзей на том берегу. Спасибо тебе за храбрость вчера ночью, хотя это безумие так рисковать. Я бы предпочел, чтобы ты жила в безопасности.
   От безыскусной похвалы ее смелости у Доры стало теплее на сердце, хотя она-то знала, что на самом деле трусиха. Закусив нижнюю губу, Дора упрямо покачала головой.
   – Но там, в безопасности, я не могу быть кому-нибудь полезна. Я нужна здесь, так что я останусь.
   Показался ветхий фермерский дом. Прошлой весной не было денег, чтобы побелить его заново. Джексон и Дэвид старались, как могли починить изгородь и крышу амбара, но у них было много своих дел за стенами дома, а свободного времени в обрез. Главная их забота – урожай. А урожай погиб.
   Дора заметила, как критически Пэйс разглядывает убогое строение, но заставила себя спросить:
   – Но ты хочешь здесь остановиться? Правда, это не то, к чему ты привык.
   Пэйс неожиданно взял ее руку, и тонкие пальцы утонули в его широкой ладони.
   – Да мне твой дом кажется раем. Вот, значит, откуда выпархивают ангелы?
   Дора рассмеялась и пошла с ним по дорожке к ферме. Она давно уже не смеялась. А это так приятно. И так хорошо чувствовать свою руку в его руке.
   Больше она сейчас ни о чем другом и не мечтала.

   Лорд Бомонт, прямой как палка, сидел в своем кабинете и читал письмо на серой бумаге, лежащее перед ним на столе. Одну руку граф положил на молитвенник. Непонятно было, хочет он его открыть или уже молится. Дверь отворилась, вошел сын графа, Гарет, и прервал его сосредоточенное раздумье.
   – Уж не думаешь ли ты послать за этим отродьем? – недоверчиво спросил молодой человек, садясь без приглашения в одно из обитых кожей кресел с высокой спинкой.
   Граф, поседевший, но все еще красивый, как в более молодые годы, нерешительно постучал пальцами по дешевой бумаге.
   – Но если это действительно она, то я обязан спасти ее из рук дикарей. Александра моя дочь, моя плоть и кровь. Долгие годы ее разыскивал мой посланный, но безуспешно, и вдруг, без всяких просьб и стараний с моей стороны, мне доставляют ее на блюде. Во всем этом чувствуется рука Господня.
   Гарет нахмурился.
   – В этом чувствуются людские руки. Кто-то хочет нажиться, получив большую награду. Нет никаких доказательств, что эта мразь, о которой пишут, и есть Александра. Нет никаких доказательств, что она вообще тогда не погибла, только слова одного из этих богомольных бездельников. Александра мертва. Очевидно, нашли бумаги Матильды, и все подстроили: подобрали кого-то подходящего возраста и обличья и теперь хотят разжиться деньжатами.
   Граф в нерешительности наморщил лоб.
   – Пошлю кого-нибудь все досконально разузнать. Я не могу не принимать во внимание и малейшую возможность, что дочь жива.
   Гарет развалился в кресле и скрестил руки на груди.
   – Но там идет Гражданская война! Подожди хотя бы, пока окончится кровопролитие. У тебя ведь не так уж много доходов сейчас. Проклятые налоги порастрясли карманы.
   слабый луч солнца, пробившийся из-за тяжелого заслона облаков. Пальцы продолжали барабанить по письму. Нет, он слышал слова сына. И умом понимал их справедливость. Но внимал он сейчас не голосу рассудка.


   Глава 7

   Люблю и ненавижу. Быть может, почему, ты спросишь,
   Я не знаю, но это чувствую и сердцем всем страдаю.
 Катулл Стихотворения.

   Май 1862 года
   Пораженная Дора, не веря своим ушам, смотрела на Дэвида.
   – Но ты не можешь, война – худшая форма насилия. Должны быть найдены какие-то мирные решения. Ты не можешь стать солдатом.
   Из-под широких полей шляпы с низкой тульей Дэвид печально улыбнулся, глядя на нее.
   – Ты думаешь, я уже не слышал все эти аргументы? Дора, я должен следовать велению собственного Внутреннего Света, а он говорит, что я должен отстаивать свои убеждения. С рабством должно быть покончено. Разве мы способны измерить, какое зло больше, рабство или война? Если я не буду сражаться, то тем самым стану укреплять рабовладение.
   Дора, поджав губы, нахмурилась, насколько это позволяли ее нежные черты.
   – Но это же чепуха. Ведь это все равно, что Чарли утверждает, будто он занимает место судейского для нашей общей пользы. Зло есть зло независимо от того, какими словами ты его оправдываешь. Я очень хорошо знаю, что Чарли наживается на своей должности, и знаю так же хорошо, что ты под предлогом необходимости идти на войну стараешься ускользнуть от работы в родительском магазине и от них самих. И не оправдывай свое решение разными возвышенными россказнями. Дэвид отвечал довольно сердито:
   – Если я пичкаю тебя возвышенными россказнями, то я не единственный в своем роде. Кого ты думаешь обмануть, живя в Большом доме, хотя у тебя есть возможность выбрать кров других людей? Если бы ты приняла предложение старейшин, они бы уже одобрили наш брак, и мы могли бы жить вдвоем на твоей ферме. Какой тебе резон отказываться исполнить их пожелания?
   – Мне не надо никаких резонов! Я здесь нужна. Если ты действительно хочешь на мне жениться, ты должен нарушить приказания старейшин, как ты сейчас и делаешь. Я тебя интересую только из-за этой гадкой фермы. Ну и отправляйся на свою войну. Обагряй кровью свои руки. Но только не думай, что можешь вернуться домой и найти здесь все как было, в том же положении.
   Дора подняла корзину и пошла прочь от человека в зимнем сюртуке, стоявшего рядом со старой лошадью. Она слышала, как он ее окликнул, но не обернулась: по щекам ее текли слезы, и она не хотела, чтобы Дэвид их видел. Она не знала, почему плачет – из жалости к себе, чувства утраты или страха. Она только ощущала в сердце своем огромную, зияющую пустоту и ужас, который рвался в душу, чтобы эту пустоту заполнить. Ей бы надо уже привыкнуть к этому ощущению, но с каждой вечной разлукой ткань ее собственного бытия становится все реже.
   К тому времени как она добежала до лужайки перед Большим домом, Дора уже плакала навзрыд. Нет, так не годится. Нельзя, чтобы кто-нибудь увидел ее в слезах. Никто не должен заметить, что она страдает. Дора, как прежде, должна оставаться незаметной, невидимой. Это единственное для нее средство защиты.
   Споткнувшись оттого, что внезапно остановилась под большим дубом, Дора вытерла лицо рукавом и сделала глубокий вдох. Не стоило прощаться с Дэвидом вот так. Ей надо было остаться спокойной, любезной и похвалить его за благородное решение сражаться против рабства. Нет, она очень скверно себя повела. Но, вспомнив, как ей в тот момент хотелось топать ногами и наброситься на Дэвида с кулаками в ярости от того, как мужчины глупы, Дора подумала, что, пожалуй, было все-таки лучше вот так расплакаться.
   Если она возьмет сейчас себя в руки, то прошмыгнет в свою комнату, умоется и займется обычными повседневными делами. Дора давно научилась носить в себе невеселые мысли и чувства. Вряд ли потребуется много времени, чтобы навсегда загнать их внутрь, но чем раньше она начнет, тем будет лучше. Дэвид ушел из ее жизни. Она знала это так же твердо, как то, что на деревьях растут листья. Сколько уже осталось позади таких жизней, опавших, как листва. Она выпрямилась, поджала губы и решила похоронить мысли о Дэвиде, как уже похоронила многих людей в своем прошлом.
   Но тут же какие-то сердитые голоса и переполох на заднем дворе отвлекли Дору от ее печальных размышлений. Идя на шум, она пошла к подъездной аллее, мимо конюшни и кухни, к помещениям для рабов. Крики, вопли и яростные возгласы говорили, что зрелище, ожидающее ее, не из приятных и не ее забот дело. Но это не важно. Сейчас ничто не имело для нее значения.
   – Мистер Пэйс сказал, что можно. Он сказал, что ему надобен слуга. Он сказал, что у солдат должны быть сильные руки. А у меня сильные. И я не хочу быть никаким слугой при доме. Больше не хочу.
   Этот всплеск справедливого гнева сопровождался звучным ударом кнута и криком боли. Дора ускорила шаги. Лишь один человек пускал здесь в ход кнут, отец Пэйса, и не знал в этом удержу.
   – Черт бы тебя побрал! Ты будешь делать, что велят, или я все дерьмо выбью сейчас из твоей дурацкой задницы. Ты знаешь, что бывает в городе с беглыми рабами? Ты сейчас и половины не отведаешь того, что с тобой учинят охотники за рабами, когда схватят!
   И кнут снова засвистел в воздухе.
   По всей вероятности, Карлсон был прав. Охотники за рабами обычно подвешивали их на крючьях, прежде чем начать стегать. Карлсон предпочитал вымещать свою злость, сбивая рабов с ног на землю. Дора не видела тут большой разницы. Она сморщилась от боли, глядя, как удар кнута располосовал рубашку на спине юноши. Брызнула кровь.
   Дора узнала юношу. Он одно время был слугой Пэйса. Армия северян не возбраняла жителям штата Кентукки привозить с собой своих рабов, но Пэйс не позаботился взять юношу, и Дора с удивлением подумала, почему, интересно, юнец захотел примкнуть к хозяину именно теперь.
   Она подошла поближе и вступила в круг испуганных черных рабов. Несмотря на достаточно уединенное местоположение усадьбы, слухи о том, что делается во внешнем мире, распространялись в хижинах рабов с быстротой лесного пожара. Они знали, что солдаты армии северян рабов от себя не гонят. Рабы знали также, что, если им посчастливится наткнуться на воинское подразделение федеральных сил, они будут в безопасности. Но до Луисвилла и ближайшего военного лагеря федералов были мили и мили, и негры опасались того, что может произойти с ними по дороге. До сих пор потому никто не отваживался бежать. Но, по-видимому, теперь положение изменилось.
   Сбитый с ног юноша всхлипывал от боли, а Карлсон ретиво орудовал кнутом. Он не собирался забить его до смерти, и потому иногда кнут только щелкал в воздухе, но и того было достаточно: кровь ручьями стекала с исполосованных спины и рук несчастного. Дора, пройдя через толпу и ближайший круг зрителей, наклонилась над юнцом, чтобы взглянуть на раны. Ее поступок оказал решающее воздействие на ретивость кнута.
   Дору всегда удивляло лицемерие условностей. Капор и длинная юбка защищали ее сильнее, чем оружие мужчину. А то, что Карлсон считал ее гостьей в своем доме, защищало девушку еще больше. Ни один уважающий себя джентльмен никогда не ударит женщину, а женщину-гостью тем более. Это не означало, что Карлсон вообще никогда не поднимал руку на женщин, но он никогда не делал это на публике.
   – Черт возьми, что ты такое задумала, девушка? – яростно вскричал он.
   – Надо наложить швы ему на руку. А иначе он целую неделю не сможет работать. – И Дора спокойно обратилась к женщине из толпы: – Принеси мою сумку, ладно?
   – Проклятие, Дора! Я с ним еще не закончил. Не мешайте мне. Я его так проучу, что он век не забудет.
   И кнут щелкнул угрожающе близко, однако взметнул только пыль.
   Дора не обратила на его слова никакого внимания и взглянула на одного из мужчин:
   – Помоги мне отнести его и положить на постель. И еще мне надо мыло и теплую воду.
   Но рабы заколебались, они не смели последовать ее приказаниям. В этот момент Дора увидела, как по ступенькам крыльца быстро сбегает Чарли. А Чарли – это уже совсем другое дело. Не легче ей стало, когда она увидела, что за мужем поспешает, насколько позволяла уже очень заметная беременность, Джози. В эти последние месяцы у деликатной Джози язык стал бранчливым и резким.
   – Что, черт побери, здесь происходит? – потребовал ответа Чарли, подходя к собравшимся.
   Тридцать с лишним лет и чересчур обильные возлияния нагнали жирку на его мускулистые формы, но он был все еще сильным мужчиной. Он зорко взглянул на Дору, копавшуюся в пыли, затем обратил вопросительный взгляд на отца.
   – Да убери ты у меня из-под рук эту проклятую девчонку, чтобы я мог закончить то, что начал! – раздраженно крикнул Карлсон.
   Он был страшен в гневе, который, однако, так же быстро угасал, как вспыхивал. Ему уже не хотелось боль­ше размахивать кнутом, но самолюбие требовало удовлетворения.
   Но когда Чарли двинулся туда, куда ему было сказано, его за рукав схватила Джози.
   – Не смей к ней прикасаться! Дора, уводи этого беднягу отсюда.
   Дора почувствовала, как внутри, в душевной пустоте, стал разрастаться страх. Ей хотелось убежать и спрятаться или сделать вид, что ничего не происходит, но она понимала, что надо действовать, не полагаясь ни на чью помощь. Она знала также, что сейчас последует и какое это будет неприятное зрелище. Дора становилась свидетельницей этого много раз. Чарли не любил, чтобы ему перечили. Ему не нравилось мнение Джози о его обращении со слугами. Конечно, Чарли никак не могло понравиться то, что их несогласие по этому поводу станет широко известно.
   Дрожа, Дора выпрямилась и стряхнула пыль с юбки, что сразу же отвлекло Чарли от мысли пустить в ход кулаки.
   – Мне кажется, этот юноша принадлежит Пэйсу, – сказала она, тщательно выбирая слова, и сразу же переключила внимание Чарли с Джози на себя. – Я хотела только, чтобы он не пострадал чересчур серьезно. Извините мое вмешательство, если что-нибудь не так сделала.
   – Не важно, кому он принадлежит, – крикнула Джози. – С ним нельзя так обращаться. Ведь он совсем еще мальчик.
   Дора съежилась при виде того, как Чарли взмахнул рукой и нимало не задумываясь оттолкнул Джози, чтобы не мешалась под ногами. Да, джентльмену не полагается бить леди, но жена принадлежит мужу и он может делать с ней все, что угодно. Это Дора узнала еще очень давно. Она схватила Джози за руку, потому что та зашаталась и едва не упала. Однако Джози урезонить, таким образом, было уже нельзя. В отличие от матери Доры она не смирилась и ее обычная застенчивость сменилась безрассудной смелостью.
   Джози изо всей силы ударила своим маленьким кулаком в массивную грудь мужа:
   – Если ты еще хоть раз, грубиян, посмеешь толкнуть меня, я перееду жить к своей матери! Ты не смеешь обращаться со мной, как со своими рабами! Пэйс меня предупреждал насчет тебя, а я его не послушалась. Но теперь я сделаю, как он советовал. Ты пожалеешь, что день, когда…
   Вмешивать в эти дела Пэйса было не самой удачной мыслью. Яростно фыркнув, Чарли развернулся и ударил жену кулаком в челюсть. Она вскрикнула и упала на руки Доре, а слуги, вытаращившись и разинув рот, молча глазели на безобразную сцену.
   – И мне не нужна жена-сука, которая все время меня пилит! Убирайся с глаз моих, пока я тебя тоже не огрел кнутом.
   С этими словами он выхватил кнут из руки отца и повернулся к юноше, чтобы стегнуть его, но жертва сообразила вовремя отползти за пределы досягаемости. Кто-то из пожилых мужчин-рабов почти на руках оттащил его к негритянским лачугам, и теперь мишенью для гнева оставалась одна Джози.
   Дора поспешила встать между потрясенной, дрожащей Джози и ее впавшим в ярость мужем, в то время как Карлсон пытался утихомирить сына. Что-то шепча, Дора потянула Джози в сторону дома. По справедливости ей надо было бы сейчас пойти к юноше-негру и наложить швы на его раны; но беременная Джози была совсем беспомощна. Перед глазами, однако, стояло лицо матери, такой же некогда беспомощной. Если бы у матери имелись друзья, способные ее защитить, она, возможно, была бы жива. Поэтому самое мудрое сейчас обеспечить безопасность Джози.
   – Я уеду домой, – прорыдала Джози, когда Дора вела ее к черному крыльцу. – Пэйс был прав, я здесь чужая. Я считала его джентльменом! – всхлипывая, докончила она уже в доме.
   Дора понимала, что Джози говорит о муже, но такое умозаключение о Чарли было попросту глупо и не заслуживало ответа. Да, кстати, слово «джентльмен» уже вышло из моды. Если когда-нибудь джентльмены и существовали, то такая порода людей уже вымерла.
   – Но он твой муж. Ты не можешь бросить его и уехать. Ты должна научиться ладить с ним, – сказала Дора, пока они шли по холлу, направляясь к лестнице.
   Знает Бог, у нее самой был достаточный опыт, позволявший говорить, что бегство проблем не решает и Чарли вполне может ринуться в дом и до потери сознания избить ее. Жены были так же бесправны, как рабы. Отличие только в том, что жен, если они бегут от мужей, в тюрьму за это не сажают.
   – Я все расскажу Пэйсу. Он придумает, что надо делать, – твердо ответила Джози, выпрямляясь и тем самым, освобождаясь от поддержки Доры.
   Мысленно Дора простонала от такой глупости. Может, Джози и надо было дать по физиономии. Должен же кто-то вбить немного здравого смысла в ее самолюбивую головку. В каком-то отношении Джози и Чарли два сапога пара.
   – Что же, по-твоему, может сделать Пэйс? Ты же вышла замуж за его брата. Ты хочешь, чтобы он пристрелил Чарли? Ты же носишь ребенка, и Пэйс не сможет взять тебя с собой, даже если ты согласишься жить с ним в палатке и путешествовать с одного поля битвы на другое. Здесь и его дом, ты забыла? И ему больше некуда увезти тебя! Так на что же ты рассчитываешь? На то, что все изменится по мановению волшебной палочки?
   Джози подхватила широкие юбки и стала неуклюже взбираться по широкой лестнице.
   – Ты просто ревнуешь, потому что Пэйс не замечает твоего существования. Он велит Чарли перестать меня бить. – И она торжествующе, с вызовом, взглянула сверху вниз на Дору. – Ты, наверное, даже и не знаешь, что Пэйс снова в городе? Так вот, он здесь. И прежде чем уедет, воздаст Чарли по заслугам.
   Дора остановилась. Пустота внутри стала еще тяжелее. Она взяла черный саквояж, который вручил ей молча слуга, и повернула в обратную сторону. Значит, Пэйс дома. Ей бы следовало об этом знать. Мир вокруг нее перевернулся и лежал в руинах. И кто же в этом виноват, кроме Пэйса?
   Дора снова прошла через теперь затихший двор. Карлсон и Чарли отсутствовали, наверное, ушли по делам. Рабы рассеялись по окрестностям. На крыше амбара самозабвенно распевал пересмешник, но в этот прекрасный весенний день только эта мелодия была радостной. Где же Пэйс, – раздумывала Дора, – и что он здесь делает? Вряд ли его полк побывал в той ужасной бойне при Шайло в прошлом месяце. Его имя не значилось в списке погибших и раненых. Да они и услышали бы уже сейчас, если что случилось.
   Когда Дора пришла, один из слуг пытался очистить открытые раны на спине юноши и почтительно уступил ей место, чтобы Дора принялась за дело.
   – Почему же ты не попросил мистера Пэйсона взять тебя с собой, вместо того чтобы пытаться бежать? – спросила она с любопытством, очищая раны и доставая иглу, чтобы наложить швы на самые большие.
   – Он не захотел меня брать, – угрюмо ответил парень, – он сказал, что это помешает ему быстро ехать.
   По слухам, армия двигалась со скоростью улитки в январе. Но Дора промолчала. Зная Пэйса, она могла предположить, что он не передвигался вместе с армией, как это было заведено. Он был слишком нетерпелив, чтобы исполнять чьи-то приказы, слишком горяч, чтобы сидеть и ждать приближения врага. Он служил в кавалерии, а когда он присоединился к армии, там еще не было конницы. И армия федералов иногда просто не знала, что делать с мятежными отрядами из Кентукки. И Дора понятия не имела, как они справляются с Пэйсом.
   – Ты должен набраться терпения. Я с ним поговорю, хотя ничего тебе не обещаю. Друг Николлз прав. Если охотники за рабами тебя схватят, они тебя изобьют до полусмерти. Придет время, и ты станешь свободен, но оно еще не наступило.
   Хотя ему было очень больно, юнец сердито проворчал:
   – Но я не хочу ждать, пока стану седым и старым. Дора вздохнула. Мальчишка многому научился у Пэйса.
   – Позволь, я поговорю с другом Пэйсоном, прежде чем ты совершишь какой-нибудь опрометчивый поступок.
   Чья-то тень заслонила дверной проем маленькой хижины, отрезав путь солнцу. Доре не надо было глядеть в ту сторону и слышать его голос. Она знала, чья это тень. Пэйс.
   – О чем это моя райская голубая птичка желает со мной поговорить? —спросил он ворчливо, войдя в крошечную комнату, где ему было не повернуться.
   Дора всегда считала, что Пэйс некрупный мужчина. Он был на голову ниже старшего брата и весил в два раза меньше. Но, однако, его присутствие наполнило маленькое жилище до отказа, и девушка подумала, что сейчас задохнется. Пэйс отбрасывал длинную тень. Уголком глаза она усмотрела его синий мундир и сияющие пуговицы. Голова была непокрыта, и солнце ярко выцветало каштановые волосы. Вокруг глаз появились новые морщинки – он слишком много бывал на солнце. И, поняв вдруг, что затаила дыхание, Дора шумно вздохнула.
   – Вот этот глупый молодой человек, – отвечала она строго, – подумывает о том, чтобы сопровождать тебя на войну.
   Пэйс оглянулся через плечо на ощетинившегося юнца, распростертого на постели.
   – Ну что ж, Солли, ты наступил на змеиное гнездо. Наверное, твоя мама тобой гордится.
   Юнец сердито сверкнул глазами, но не сказал ни слова. Дора его за это не осуждала. Она бы сама с удовольствием лягнула этого мужчину, а пока продолжала накладывать заживляющую мазь на менее серьезные рубцы.
   – Как ты думаешь, твой отец разрешит мне нанять Солли? – спросила Дора осторожно. – Джексону требуется еще пара рабочих рук.
   Она чувствовала затылком проницательный взгляд Пэйса, но не повернулась к нему. Девушка знала, что это Пэйс, наверное, уговорил Дэвида, и, наверное, знал о его решении идти воевать раньше ее. По крайней мере, он был не такой уж большой лицемер, чтобы поинтересоваться, зачем ей потребовался еще рабочий.
   – Но он все равно останется рабом, – возразил Пэйс.
   – А у тебя есть предложение получше? – отрезала она. Сегодня ее терпение вот-вот лопнет. Ей с трудом удавалось сохранять свое тщательно взращенное спокойствие.
   – Но я не могу тебя взять с собой, Солли, – сказал Пэйс, – я долго нигде не задерживаюсь и очень быстро передвигаюсь. Если мне удастся уговорить отца отдать тебя на сторону, ты останешься, чтобы помогать мисс Доре? Ты, по крайней мере, у нее заработаешь немного денег, пока не придет час, и ты станешь свободным по закону.
   – Но я смогу заработать столько денег, чтобы выкупиться на волю, если мятежники победят? – воинственно спросил мальчишка.
   – Но мятежники проиграют войну, – решительно заявил Пэйс. – Если бы у тебя сейчас даже оказались деньги на выкуп, ты все равно не смог бы жить здесь как свободный человек. Это противозаконно. Ты должен был бы уехать куда-нибудь на Север и расстаться с матерью. Ты этого хочешь?
   Подростку вряд ли было больше четырнадцати, от силы – пятнадцати лет. Дора знала, что у него много младших братьев и сестер и матери, умевшей шить, приходилось очень много работать, а кроме того, заниматься домашними делами и деньги для семьи были необходимы не меньше, чем свобода. И вряд ли они непременно будут потрачены для выкупа.
   – А сколько времени надо, чтобы победить этих самых мятежников? – спросил он кровожадно.
   Дора облегченно вздохнула. Парень начал, видно, понимать, что они ему втолковывают.
   – Точно не могу сказать, Солли, но, полагаю, у мистера Линкольна есть план, как их разбить. Тебе остается только немного подрасти. Но когда ты сможешь пойти на войну, твое участие, возможно, и не потребуется.
   – Ладно, – ответил юнец сонным голосом, – хотя я на плантации никогда не работал, но мисс Доре помогу.
   Дора закрыла бутылочку со снадобьем и поставила ее в саквояж, затем осторожно, чтобы не задеть Пэйса, встала и пошла к выходу. Даже находясь в тени молодого человека, она остро ощущала его близость. От него пахло кожей седла и дымом костров и чем-то неуловимым, чем-то всецело мужским, чем-то всецело Пэйсовым.
   Негритянка, стоявшая у двери, благодарно улыбнулась Доре. Наверное, это тетка юноши, подумала Дора, но она с трудом разбиралась в здешних родственных связях. Девушка была не так уж близко знакома со здешними обитателями.
   – Он должен лежать спокойно. Пусть не двигает рукой, пока она не начнет заживать. Я опять его навещу, как только смогу выбраться.
   Женщина понимающе кивнула, и Дора неохотно вышла на солнечный свет, зная, что Пэйс последует за ней.
   – Я наверное, теряю чутье. Я должен был сразу тебя найти, а не слоняться вокруг да около, – сказал он, когда они снова шли по двору.
   – Не ожидала тебя увидеть, хотя при виде черной тучи можно ждать и молнию.
   Он заставлял ее нервничать. Этого никогда не было раньше. В его присутствии Дора чувствовала себя так же спокойно и надежно, как с приемными родителями. Но этот человек в синем мундире с блестящими пуговицами и был незнаком. Она никогда не замечала, например, как он высок и какой у него пружинистый шаг. И ей неприятно было открытие, что от него как-то по-особенному пахнет. Несмотря на то, что они были на свежем воздухе, Дора ощущала этот запах. При нем не было ни ружья, ни сабли, но она все равно чувствовала их присутствие, и ей это также не нравилось. От него пахло насилием.
   – Вот уж нечего сказать, любезное приветствие. Что же, это я виноват в том, что у моего отца адский характер? – возмущенно воскликнул Пэйс.
   Дора круто обернулась и зло взглянула на него:
   – Вряд ли можно упрекать тучи за ураган, который ломает деревья. Дэвид ушел воевать. Солли избит и мучится от побоев. Джози выплакала все глаза и получила синяк в подтверждение того, что тебя нет поблизости и она беззащитна. А твой брат уж, конечно, сожжет еще одну лачугу бедняка, чтобы выместить на ком-нибудь свою ярость. Но я не считаю, что во всем виноват ты. Ты пришел и уйдешь, как уходит туча, предоставив другим расхлебывать за тобой кашу.
   Не веря ушам своим, Пэйс уставился на Дору:
   – Ну а что, черт возьми, ты желаешь от меня? Чтобы они все разом навалились и поучили меня уму-разуму?
   Она отвернулась и снова пошла по дороге.
   – Да ничего. Тебе ничего не надо. Уходи играть в свои военные игры. Застрели несколько сбившихся с пути истинного юнцов. Стань героем, а мне все это безразлично.
   Пэйс на минуту остановился и прокричал ей вслед, когда она стала подниматься по ступенькам крыльца:
   – Ангелы так не визжат.
   Пробормотав нечто нечленораздельное, Дора с размаху захлопнула дверь прямо перед его носом.


   Глава 8

   Муж и жена – едина плоть. Ты спарена с шутом.
   Его тяжелая рука завяжет тебя узлом.
   Растратив первый пыл страстей, он будет тебя любить
   Немного сильнее, чем гончего пса,
   Нежнее чуть-чуть, чем коня.
 А. Теннисок «Локсли Холл»

   Дора отказалась спуститься к ужину. Миссис Николлз почти ничего не ела по вечерам, и Дора могла доесть то, к чему хозяйка не притронулась, не загружая слуг дополнительной работой.
   Она слышала, как после обеда Пэйс прошел в комнату Джози и потом его яростную перепалку с Чарли. Она покрепче притворила дверь, чтобы ничего не слышать.
   Ситуация безнадежная, и все участники спора об этом знали. Брань и вопли ничего не решат.
   Было бы просто мучительно сидеть потом с ними со всеми за ужином. Просто диву даешься, как они могут переваривать пищу, истратив понапрасну столько желчи. И она была рада, когда Пэйс снова вышел от Джози. Та осталась у себя, Чарли отлучился по хозяйству. Ну что ж, по крайней мере, им не надо притворяться, что они одна большая, дружная и счастливая семья.
   Дора поправила одеяло на больной. Харриет спала. Больше делать здесь нечего, и все до безумия Доре наскучило и приелось. Если бы не Пэйсон в доме, она сейчас бы ушла к себе на ферму проверить, как идут дела у Джексона. Дни становились все длиннее и теплее. Чудесно будет прогуляться вечером. И просто непонятно, почему она прячется здесь, наверху. Только потому, что в доме находится Пэйс.
   Немного спустя она услышала конский топот и успела увидеть сквозь деревья, когда выглянула из окна, как промелькнул, синий мундир. Он уехал. Славу Богу. Ей не хотелось думать, почему она чувствует облегчение, когда Пэйс отсутствует. Да, внешне он никак не пострадал от войны. Наверное, наслаждается каждой ее минутой. Люди вроде Пэйса всегда воинственны. И, может быть, когда война с Югом окончится, он уедет на Запад и станет воевать с индейцами. Ну и пусть дерется везде, где захочет, но только не здесь. Она устала от насильственных действий.
   Дора нахлобучила капор и скользнула вниз. Сейчас темнеет уже не рано. Она успеет побывать на ферме и вернуться до темноты. Надо обязательно сказать Джексону о Солли.
   Джексон не очень обрадовался, узнав, что придется на место Дэвида нанять непривычного к фермерскому труду мальчишку, но согласился с Дорой, что выбирать не из чего. Джексон, конечно, не мог знать о ее побуждениях, но Дора знала, что Солли нужно твердое мужское руководство, и никто лучше Джексона не подходил для этой роли. Аболиционисты сколько угодно могут твердить, что рабству – конец, но ей не встречались люди, которые бы задумывались над тем, какая судьба ожидает неопытных, необразованных, простодушных негров, когда все произойдет. Их распнут, если они не узнают, на чем держится подлинный, реальный мир. А Джексон знал. И сумеет научить Солли.
   Удовлетворенная тем, что совершила лучшее в пределах своих ограниченных возможностей, Дора повернула назад и пошла по дорожке к Большому дому. Было уже темно, однако темноты она не боялась. Нужно бояться окончательной темноты, когда умираешь. Но смерть ее не беспокоила. Ее тревожили поступки живых.
   Дора вошла через переднюю дверь и сразу услышала громкие голоса в верхнем холле. Это Чарли и Джози спорили, не думая, что могут обеспокоить больную, спящую в комнате неподалеку. Дора не надеялась, что ее нервы выдержат сегодня еще одну стычку. Ей хотелось убежать, спрятаться где-нибудь и не выходить из укрытия, пока все в доме не заснут: И она подумала, что, возможно, Дэвид был прав. Ей надо оставить этот дом, выйти замуж, и тогда бы у нее сейчас был свой собственный мирный очаг. Да, в отсутствие Дэвида в доме было бы до боли пусто, но даже безмолвие и пустота лучше, чем эти крики и вопли.
   Девушка все еще раздумывала, подняться наверх или прекратить схватку, а может, украдкой скользнуть назад, когда услышала, как Чарли забарабанил по стене, и поняла, что он бессознательно реагирует, как его отец, на нечто, сильно волнующее, но отстой мысли стук не показался Доре приятнее. Поток ее мыслей оборвал крик Джози. Не раздумывая Дора бросилась вверх по лестнице. Потому что теперь закричал от ужаса и Чарли. Страшный звук падающего тела на деревянные ступеньки словно придал ей крылья.
   Джози лежала на лестничной площадке, громко крича и плача, обхватив свой острый выдающийся живот, а Чарли стоял на коленях около нее и, оправдываясь, беспомощно просил прощения.
   Услышав шаги Доры, он повернул к ней гладкое красивое лицо и полный ужаса взгляд.
   – Я не хотел повредить ей. Она сама упала. Господь свидетель, у меня и в мыслях не было ее ударить.
   Доре очень хотелось ответить ему, как он того заслуживал, но годы, прожитые Дорой у Смайтов, научили ее сдерживать свои эмоции. Напустив на себя бесстрастный вид, она только сказала:
   – Возьми ее осторожно на руки и отнеси в спальню. Наверное, пришло время родить.
   Чтобы это сказать, не надо было обладать сверхпроницательностью. Юбка Джози все больше намокала от вод и крови. Матушка Элизабет разрешила Доре помогать ей раз или два на родах и очень многое объяснила на словах.
   Если воды отошли, ребенок должен обязательно родиться, иначе и мать, и дитя погибнут.
   Джози истерично закричала, когда Чарли попытался ее поднять, но нельзя было оставаться на лестнице, а больше никто бы не смог отнести ее наверх. Дора опустилась возле нее на колени посмотреть, нет ли у Джози еще каких-нибудь ушибов или ран, и прошептала несколько подбадривающих слов. Когда крики Джози уступили место сдавленным рыданиям, она отошла и позволила Чарли поднять жену.
   Пришлось довериться ему. Вид у него был потрясенный. Будучи высок и крепок, он не сознавал, насколько силен: У него на руках Джози казалась очень маленькой. Чарли был груб не намеренно, а действовал под влиянием минутного настроения. Это, конечно, не снимало с него вины за неумение контролировать свой взрывной характер. Но красивое лицо сморщилось и выражало страх, когда, нежно обняв жену, он понес ее в спальню.
   – Позови Энни. Скажи, что мне нужна горячая вода и чистое белье. А потом пойди и успокой мать. Она будет волноваться.
   Дора поспешила к Джози, уже лежащей на постели, и оттеснила от нее Чарли, а потом вообще выслала его. Все пойдет гораздо спокойнее, если они не станут сейчас обвинять в случившемся друг друга.
   Чарли что-то проворчал насчет распоряжений. Невероятно, Дора приказывает ему навестить мать, но у Доры не было времени вникать. Джози вскрикнула, опять начались схватки.
   Вернулась Энни и принесла, что требовалось. Она зажгла лампы, помогла раздеть Джози и облачить ее в ночную рубашку. Они подложили под роженицу толстые слои корпии, и некоторое время Джози лежала спокойно, отдыхая, но когда Дора вытирала мягкой тряпкой ее лоб, Джози схватила ее за руку.
   – Скажи, чтобы привезли мою маму. Я хочу, чтобы она сейчас была со мной.
   Дора взглянула на Энни, которая кивком подтвердила, что все поняла, и тихо вышла из комнаты.
   – У нее достаточно времени, чтобы добраться, – сказала Дора, – первые роды самые затяжные.
   Словно в оправдание Джози тихо простонала – опять схватка. Закрыв глаза, сжав кулаки, она старалась подавить крик и терпела, пока боль не ослабла. А затем открыла глаза и метнула на Дору гневный взгляд:
   – Я его убью. Вот увидишь.
   Дора не считала возможным возражать, но успокаивающе ответила:
   – Ты почувствуешь себя лучше, когда возьмешь своего младенца на руки. Ты уже придумала имя?
   – Эми, в честь моей матери, – ответила твердо Джози.
   – А если родится сын?
   – Этого не будет. – И на хорошеньком личике Джози выразилась непоколебимая уверенность. – Не желаю никаких мужчин. Все они презренные создания, все до единого.
   Дора была с ней согласна совершенно, она улыбнулась и спросила, поддразнивая Джози:
   – Даже Пэйс?
   – Особенно Пэйс. Я его ненавижу. Я их всех ненавижу. И уезжаю к маме.
   Очередная схватка, и декларация Джози прерывается бессвязными проклятиями.
   Доре пришлось долго размышлять о тяжкой доле всех женщин на земле, пока она смотрела, как усиливаются невыносимые муки женщины, лежащей в постели перед ней. Она никогда еще не думала о том, что и у нее может быть ребенок. Конечно, Дора смутно представляла, что в будущем тоже преподнесет этот дар новой жизни любящему супругу, но вот, значит, как это случается в действительности. Этот ребенок не дар любви. Его появление на свет сопровождают боль, унижение и гнев. И никакие проявления любви, нежности и счастья не облегчают мук будущей матери, а рождение ребенка только усилит ненависть. Хотя, разумеется, не все дети рождаются в мир при подобных обстоятельствах. Должно же существовать еще что-то, оправдывающее мучения, иначе люди давно бы вымерли.
   Хлопанье двери и громкие голоса подсказывали, что внизу ждет не только Чарли. Но миссис Энндрьюс все не приезжала, и Дора не знала, что думать. Она не была близко с ней знакома и не знала, сумеет ли мать чем-то помочь дочери, но Джози она была сейчас необходима.
   Та уже не пыталась подавлять вопли. Она кричала, когда боль снова накатывала, и громко плакала, когда ее отпускало. Дверь отворилась, и Дора с беспокойством оглянулась. Но это была опять Энни.
   – Где миссис Энндрьюс? – прошептала Дора так, чтобы Джози ее не услышала.
   Энни пожала плечами:
   – Хозяин решил за ней не посылать. Но там внизу сейчас мастер Пэйс. Может, он съездит.
   Голоса все усиливались, и их тон заставлял сомневаться, что скоро наступит мир. Что-то стукнуло, свалилось, и Дора поняла, что спор перешел в рукопашную. Потом прорычал кто-то третий. Это означало, что и Карлсон появился из своего укрытия. Дора поморщилась и склонилась над Джози, помогая ей справиться с новой схваткой.
   Когда Джози, тяжело дыша, вся потная, на мгновение затихла, Дора снова обернулась к Энни:
   – Выйди через черный ход, и пусть кто-нибудь из слуг съездит к Эндрьюсам. Из них точно кто-нибудь знает дорогу.
   Энни колебалась, но яростная перебранка внизу заставила ее решиться. Все равно мужчины уже ничего не видят вокруг от злости, и она пошла было к двери, когда Дора ее остановила.
   – Подожди. Вытри лоб сестры Джози, пока я сбегаю и посмотрю, как там сестра Харриет. Она, наверное, волнуется.
   При этих словах Энни неодобрительно проворчала что-то, как прежде Чарли, на что Дора не обратила никакого внимания. Да и времени было в обрез. Оставив Джози на Энни, она стрелой помчалась по коридору. Отсюда шум внизу казался еще громче. И громче всех, она это безошибочно определила, орал Пэйс. Но Дора только сморгнула, когда снова послышались удары и стук падения, и поспешила в затемненную комнату больной, плотно притворив дверь.
   – Они еще не поубивали друг друга? – спросил слабый голос с постели. В нем звучала надежда.
   – Джози рожает. – Дора скользнула к столику проверить, есть ли в чашке вода, и поправила одеяло. – Мне придется пробыть с ней еще несколько часов, пока не приедет ее мать.
   – От этой шлюшки Эми Энндрьюс пользы не жди, – пробормотала Харриет. – Дай мне мое лекарство и не беспокойся.
   – Я бы гораздо меньше о тебе, сестра Харриет, беспокоилась, если бы ты пореже принимала свое лекарство, – отвечала Дора не в первый раз и не в последний. Больная бесцеремонно фыркнула:
   – Наверное, тебе хочется, чтобы я спустилась вниз и судила матч между моим замечательным мужем и сыновьями, которые друг другу стараются голову вбить в плечи.
   – Женщина успокаивающе воздействует на бурные темпераменты мужчин, – усмехнулась Дора.
   Харриет хихикнула и стала жадно пить.
   – Я бы предпочла все-таки, чтобы они поубивали друг друга, – ответила она, выпив все до капли.
   Доре нечего было возразить. Убедившись, что больной удобно и больше ничего не требуется, она снова скользнула по коридору к Джози. Да, ночь будет длинная.
   Самая младшенькая из семейства Николлз появилась на свет только в четыре часа утра. Дора поспособствовала этому, Энни ей помогла. Миссис Энндрьюс так и не приехала. Голоса внизу затихли, мужчины погрузились в пьяную дремоту, хотя младенец орал так, что мог бы разбудить всех чертей в аду.
   – Это девочка? – устало прошептала Джози.
   – Познакомься с новой представительницей нашей общины, с Эми. – И Дора положила спеленатое дитя около головы Джози, чтобы та могла, как следует ее рассмотреть.
   – Она будет такая же хорошенькая, как ее мама, когда вырастет.
   – Я бы предпочла, чтобы она была похожа на тебя, и мужчины оставили ее в покое, – ответила с горечью Джози.
   Да, это был самый жестокий удар после целого дня неприятностей. Проглотив гневный выпад, Дора стала наводить порядок. Возможно, она не такая уж незаметная, как думает. Наверное, она попросту некрасива. Об этом она раньше не задумывалась. Дора редко смотрела в зеркало. И совсем незачем думать об этом сейчас.
   Внизу зашевелились: услышали плач ребенка, которому не понравилось первое омовение. Наверное, подумала Дора, надо сообщить счастливому папаше о рождении дочки. Ей не очень хотелось брать на себя почетную обязанность, но передоверить ее некому. Было бы не совсем уместно посылать бедняжку Энни в эту распивочную, которую в доме называют гостиной.
   Но Дора откладывала эту сомнительную честь так долго, как могла. Энни еще купала ребенка. Дора поменяла постельное белье и ночную рубашку Джози. К тому времени как мать и ребенок заснули, все было приведено в порядок. Дел больше никаких, надо сойти вниз и объявить новость во всеуслышание.
   Энни и Дора переглянулись. Опять раздались возбужденные голоса. В любую минуту могла вспыхнуть драка. Теперь или никогда. Дора протянула руки к свертку с младенцем. Энни охотно отдала его.
   – Ребенку нужна кормилица. Пойду приведу Деллу. Она как раз кормит своего.
   Благодарная за то, что хоть кто-то проявил инициативу и тем самым немного облегчил груз ее обязанностей, Дора кивнула. Затем, с крошечным свертком на руках, собрав все свое мужество, тихонько выскользнула в коридор. Она даже не смела взглянуть на младенца. Она оберегала себя от возможности что-то такое почувствовать к маленькой, инстинктивно понимая, что младенца так легко полюбить. Не дай Бог просто причинить ему вред. Да, надо поскорее отсюда уезжать, прежде чем она привяжется к девочке.
   Когда Дора вошла в гостиную, все трое, шатаясь, с трудом встали. Карниз над полукруглым окном с одной стороны покосился, и бархатные занавески провисли и пурпурными волнами затопили ковер. Из разбитой бутылки бурбона вытекла вся жидкость, промочив и драпри, и ковер. В воздухе стоял резкий запах виски. Разбитая лампа рассыпалась осколками стекла по навощенному деревянному полу в другом конце комнаты. Фотография в рамочке под стеклом упала с каминной полки. Разбитое стекло поблескивало в свете единственной свечки.
   Дора обвела взглядом комнату и воззрилась на трех оробевших мужчин. Карлсон не очень пострадал, просто был сильно не в духе. Чарли, наверное, досталось больше всех. Под глазом у него чернело пятно, а одна щека была разбита и опухла.
   У Пэйса на рассеченной губе запеклась кровь, ею же была закапана белая рубашка. Синий мундир куда-то подевался. Дора пыталась не глядеть на то место, где расстегнутый воротник обнажал шею, и не видеть, как кудрявятся волоски на обнаженных до локтя руках. Закусив губу, девушка протянула вперед сверток.
   – Это девочка. Джози сказала, ее будут звать Эми.
   – Ни один мой ребенок не будет…
   Пэйс ткнул брата кулаком в бок, и Чарли замолчал.
   – А как Джози?
   – Спит.
   Дора знала, что отвечает чрезмерно резким тоном, но ее хваленое спокойствие прошлой ночью изрядно пострадало, и она еще не сумела его восстановить.
   – Она желает видеть свою мать, когда проснется, – напомнила Дора на всякий случай.
   – Я не позволю этой старухе, сующей нос не в свое дело…
   Дора положила сверток на руки Чарли:
   – Эми Энндрьюс приходится младенцу бабушкой. Если ты не хочешь призвать собственную мать к исполнению долга бабушки, я бы посоветовала тебе по-хорошему попросить об этом тещу. Ребенку необходима бабушка.
   Пэйс улыбнулся и еле слышно одобрительно проворчал что-то, заглядывая через руку брата в лицо попискивающего младенца.
   – Берегись, Чарли. Скоро у тебя будет полон дом женщин, опомниться не успеешь. И не заблуждайся насчет этого кроткого лица. Дора тебе ухо откусит, если не будешь вести себя как положено.
   Эта капля переполнила чашу ее терпения. Ее отвергали, не замечали, назвали некрасивой, а теперь еще и строптивой. Если добрый Бог припас еще немало таких дней, то лучше бы он позволил ей тогда утонуть. Подхватив юбки, она пошла к двери:
   – Энни договаривается с кормилицей. Спокойной ночи.
   – Подожди минутку! – вскричали все трое сразу, в разной степени чувствуя страх и беспокойство, передавая вопящего ребенка из рук в руки.
   Дора, приподняв юбки, направилась к лестнице. Иногда не только Господь Бог насылает возмездие.


   Глава 9

   …и если дом разделится сам и себе,
   не может устоять дом тот.
 Евангелие от Марка

   Май 1864 года
   – Вы помните Томми Маккоя?
   Дора сидела на крыльце своего фермерского дома и осторожно разрезала несколько последних штук семенного картофеля так, чтобы каждый кусочек имел хотя бы один глазок. Она рассеянно кивнула в ответ.
   – В прошлом месяце его арестовал отряд федеральных войск по обвинению в помощи южанам. Еще одно несчастье свалилось на его бедную семью. Просто ума не приложу, почему бедняга Томми все время попадает в переделки. У нас здесь каждый сочувствует южанам.
   Джексон при этом что-то, явно сомневаясь, проворчал, покачивая головой.
   – Вы притворяетесь только, что ничего не знаете. Джо Митчелл и Чарли уже давно на ножах с Маккоями. Аккурат с тех пор, как папаша Томми обозвал их пьяными ослами и прогнал со своего надела, еще до войны это было. Они к тому же еще обхаживали сестру Томми. И все еще с тех пор пытаются.
   Дора нетерпеливо посмотрела на Джексона:
   – Ну и что?
   Черное лицо словно разрезала пополам белоснежная улыбка. Джексона рассмешила резкость ее тона.
   – Вы, честное слово, такая раздражительная стали. Видно, жизнь в Большом доме несладкая.
   – У Эми режутся зубки. Опять сестра Харриет день и ночь жалуется, что ее грабят. Сбежали еще два работника, и с их женами нет никакого сладу, ничего не хотят делать. Говорят, что жены солдат тоже свободны, так что, наверное они тоже сбегут. Не знаю, правда ли, что они говорят, но им это все равно. Я пыталась уговорить Джози платить им за работу, но она посмотрела на меня так, словно я предлагаю поджечь дом. А брат Карлсон так все время злится с тех пор, как Чарли примкнул к мятежникам, что легче обойти его за милю, чем заговорить с ним.
   Джексон вывалил корзину с картофелем в мешок, который приготовился нести в поле.
   – Если хотите сюда приехать насовсем, скажите только слово. Я смогу жить в амбаре. Сам подумываю, как бы сбежать в армию, чтобы уж разорвать эти цепи раз и навсегда.
   Дора метнула на него гневный взгляд:
   – И думать об этом не смей! Что хорошего в свободе, если ты мерзнешь и голодаешь?
   Лицо его приняло упрямое выражение.
   – Но я смог бы жениться на Лизе, и если слухи верные, то она тоже будет свободна.
   Дора вздохнула и кинула последний ломтик картофеля в корзину.
   – Сначала убедись, что все правильно. Федералы так же способны врать, как все остальные люди. А к чему ты мне рассказал о Томми Маккое?
   – Он мертв. Федералы его расстреляли.
   Дора вздрогнула и тревожно посмотрела на негра:
   – Но он же не солдат. Как это могло случиться?
   – Прошлой ночью конфедераты-партизаны напали на склад зерна. Томми только-только отпустили под честное слово, что он больше не станет воевать. Но федералы его опять схватили, с ним еще несколько человек, и расстреляли на месте как изменников. Генерал уже сыт по горло этими играми «поймай меня, если сможешь», в которые играют проклятые мятежники. Мы же считаемся сторонниками Союза штатов, а не противниками. И он чертовски хорошо знает, что с глубокого Юга сюда мятежники не примчатся, чтобы ограбить склад.
   Дора пошевелила затекшими пальцами и взглянула на кружевной бордюр цветущего кустарника, окаймлявшего двор. Небо такое синее, что больно смотреть. Теплое дыхание весны овевало ей шею. Она чувствовала, как земля возрождается к новой жизни. На кустах роз налились бутоны, вот-вот раскроются, ирисы устремляли свои стрелы в небесную высь, буйно зацветала жимолость. И вот в таком прекрасном Божьем мире люди поливают землю кровью таких же людей, как они сами.
   К глазам почему-то подступили непрошеные слезы, и Дора затрясла головой, чтобы не расплакаться. Уныние одолевало ее последнюю неделю-две. Дора испытывала безотчетный страх, ее давило непонятное бремя. Нет, сердце у нее болит не только от детского плача и жалоб старухи Николлз. А болело оно, Бог знает, по какой глупой причине. Пэйс писал редко, нерегулярно и никогда – ей. И думать, что между ними существуют какие-то особенные узы, все равно, что верить в сказки об ангелах и феях. Наверное, надо поговорить с врачом и начать пить укрепляющий настой от весенней немочи. И, что вернее всего, надо бросить читать газеты. С первого мая борьба на обоих фронтах достигла небывалой жестокости. И у нее все холодело внутри при мысли, что так сражаются люди, которых она знает.
   – Хотелось бы мне, чтобы все это кончилось, – прошептала она не то себе, не то Джексону.
   – Я сам, случалось, этого хотел, – проворчал он. И, посмотрев на фигуру, шедшую через поле, добавил: – А вот этого парня я бы сейчас видеть никак не хотел.
   Дора подняла взгляд и увидела долговязого тощего подростка Солли, топающего по вспаханным бороздам. Юноша улыбнулся, поняв, что они его заметили.
   – Но он ведь еще мальчик, Джексон. Ты должен быть с ним потерпеливее, – сказала Дора примирительно.
   Предполагалось, что Солли сегодня утром придет пораньше, чтобы помочь с картофелем.
   Босоногий, в рваной муслиновой рубахе, он вышагивал, как капитан федеральных войск, в блестящем мундире и отдал им воинскую честь, остановившись.
   – Я ухожу в армию, – объявил он. Пораженная Дора смотрела на него во все глаза. Джексон отвесил легкий подзатыльник.
   – Уж не собираешься ли ты жениться к тому же? Солли недоуменно заморгал:
   – Конечно, нет. Какого черта я должен жениться?
   – Так, значит, ты хочешь, чтобы тебя убили за то, что белые не поладили меж собой. Что же такого хорошего сделали тебе синие мундиры, что ты хочешь за них умереть? А я-то думал, парень, что научил тебя уму-разуму.
   Дора опустила взгляд, чтобы никто из мужчин не заметил, как ей смешно. Только десять минут назад Джексон горделиво возвестил о своем вероятном уходе в армию. А теперь он пытался удержать от опрометчивого шага мальчишку, который был еще слишком юн, чтобы отдавать себе отчет в своих поступках, мальчишку, которого он, по его словам, презирал, если не больше. Но прошло уже почти два года и, может быть, парень тоже научился как-то влиять на взрослого человека.
   – Я освобожусь, если вступлю в армию, – сказал ворчливо Солли.
   – Ты умрешь, если вступишь. Ты как думаешь, почему они так охотно берут негров? Да потому что ни один белый в здравом уме не собирается этого делать, вот почему. У северян много людей убито и ранено, под завязку, и они подумывают, а стоим ли мы того, чтобы нас освобождать? Черт возьми, да они сами не слишком свободны. Ну и пусть их воюют на своих войнах. А у нас полно работы.
   И Джексон поднял стофунтовый мешок с картофелем на плечо, словно перышко. Дав еще один подзатыльник мальчишке, он направился в поле:
   – Пойдем, надо все это посадить.
   Дора про себя взмолилась, чтобы такое неустойчивое перемирие затянулось подольше. Война идет уже три года. Конечно, так не может продолжаться вечно. Скоро никого не останется в живых.
   Такие мысли никак не облегчили ее душевное состояние. Надо все время быть чем-нибудь занятой. Дел полно, хватило бы рук. Но хорошо бы и ум чем-нибудь занять.
   Мимо проскакал галопом Карлсон, не обращая внимания на тоненькую фигурку Доры, идущей по дерну подъездной дороги. Если бы кто поинтересовался ее мнением, то Дора сказала бы, что у него вид человека, готового убить. Однако в последнее время у отца Пэйса все время был такой вид. С тех пор как Чарли покинул свое доходное место офицера полиции и примкнул к конфедератам-южанам, Карлсон был на грани нервного срыва.
   Дора знала, что Чарли и его так называемые отряды доставляли много неприятностей федералам под видом неуклонного следования закону, но вскоре игра перестала казаться забавной, когда офицер-янки потребовал предъявить серьезные обвинения людям, брошенным в тюрьмы. Вскоре Чарли оставил свою службу, а линкольновская Декларация об отмене рабства, объявленная год назад в январе, была последней каплей. Чарли с пеной у рта кричал и бесновался, проклиная акт, совсем так же, как его отец сейчас.
   Положение дел отнюдь не улучшилось, когда янки узнали, что Чарли предал их. Джози, как жене сторонника Конфедерации Юга, даже угрожали тюрьмой, но Карлсон постоянно твердил о своей лояльности северянам и в подтверждение ссылался на то, что Пэйс воюет в федеральных войсках.
   Дора замечала, что старик с каждым днем понемногу седеет, и почти сочувствовала бы ему, если была бы уверена, что его раздражительность – следствие тревоги за сыновей. Но у нее возникло подозрение, что он злится из-за необходимости постоянно иметь дело с упрямыми солдатами-янки.
   Подойдя к Большому дому, Дора обнаружила, что там царит большая суматоха. Энни бегала вверх-вниз по лестнице с охапками нижних юбок и платьев. Делла так громко бранила крошку Эми, что возражения ребенка почти тонули в потоке этого словесного извержения. А в центре урагана активности стояла Джози и направляла его.
   – Вот хорошо, Дора, что ты здесь! Ты не зайдешь на конюшню сказать, чтобы немедленно приготовили экипаж? Я не хочу задерживаться здесь ни на минуту. Мне надо присмотреть за укладкой сундуков, а то бы я сама пошла.
   Доре было уже за двадцать. В стенах этого дома она прожила три тяжелых года и не привыкла бегом исполнять любое приказание. Семейство Николлз могло считать ее кем-то вроде даровой, незаметной служанки, но у Доры были свои представления о месте, занимаемом ею в этой семье. Она остановила одну из горничных, хлопотавшую с одеждой, и передала приказание. Девушка была рада предлогу ускользнуть из дома.
   – Что-нибудь случилось? – спросила тихо Дора, с некоторым беспокойством взиравшая на кипучую деятельность окружающих. Эта неожиданная суетливая беготня лишь усугубила ощущение какого-то неминуемого несчастья.
   – Этот человек велел мне убираться из дома. Он утверждает, что это по моей вине янки отказываются платить за рабов, которых принимают в армию. Можно подумать, что эти ужасные старые негры важнее, чем жена его сына и внучка. Меня в жизни никто еще так не оскорблял! Я уезжаю и никогда не вернусь. Они самые неблагодарные, глупые…
   Словесный поток может изливаться, таким образом, весь остаток дня, подумала Дора. Кончив осуждать свекра, Джози стала бы бранить своего неблагодарного мужа и никчемную свекровь. За последние полтора года Дора не раз выслушивала подобные обвинения. По правде, говоря, Джози очень обрадовалась, когда Чарли уехал. С тех пор она могла разыгрывать из себя хозяйку дома. Приказ Карлсона означал, что ее унизили до прежнего положения незамужней и покорной дочери своей матери.
   Дора стала подниматься по лестнице. Надо проведать Харриет Николлз и узнать, как она воспринимает последние бурные новости. Оттого что обоих сыновей нет дома, а муж вечно занят и носа к ней не казал, она явно стала чувствовать себя лучше. Известие, что Джози родила девочку, тоже в свое время подбодрило старую леди, и главным образом потому, что это так раздражало мужчин.
   Крошка Эми, чтобы Делла ее больше не ругала, спряталась за креслом бабушки. Когда в комнату вошла Дора, Харриет подмигнула ей и сказала:
   – А у нас здесь маленькая мышка. Смотри, будь осторожна, не наступи на нее.
   Губы Доры слегка дрогнули в улыбке, так как малышка сжалась в комочек за оборкой чехла, чтобы стать еще незаметнее. Она изо всех сил старалась не привыкать к девочке, но каждый раз у нее трепетало сердце, когда та попадалась ей на глаза. Эми унаследовала темно-золотистые локоны отца и острый подбородок матери, но вообще-то выглядела как толстенький эльф. Делла оказалась не слишком умелой няней. Джози тоже не нашла подхода к девочке. Эми делала, что хотела при явном поощрении со стороны бабушки.
   – Ладно, сейчас принесу из кухни кошку, чтобы она поймала мышку, – ответила беспечно Дора, – но, может быть, удастся уговорить мышку пойти со мной на кухню и что-нибудь погрызть?
   Миссис Николлз серьезно кивнула головой в чепце. Годы были к ней немилосердны. Лицо обмякло и покрылось глубокими морщинами. Волосы стали редкими, седина отдавала желтизной. Но она могла уже сидеть в кресле, за последние несколько лет ее здоровье улучшилось. Харриет была не такой ширококостной, как ее муж. Пэйс унаследовал от нее более тонкое, чем у брата, сложение, но маленькой женщиной ее тоже нельзя было назвать, и она умела выглядеть внушительно, когда хотела.
   – Вымани отсюда мышку. Подозреваю, что в этой суете ей не дали поесть вообще. В последнее время в доме стоят шум и гам, как в преисподней.
   Дора могла с этим согласиться, но не вслух. Она поманила пальцем любопытную девчушку и на цыпочках вышла из комнаты. Эми засеменила за Дорой.
   К тому времени как Дора втолкнула в кроху пюре из картофеля и весеннего зеленого горошка, Эми успела не только сама вымазаться, но и испачкать Дору, стащить с нее чепчик, растеребить липкими пальчиками волосы и насквозь промочить свои панталончики и юбку Доры. А когда Делла пришла за ней, чтобы отнести в экипаж, девочка почти спала.
   Пригладив свои коротко остриженные локоны, Дора смотрела, как Джози и Эми покатили по подъездной аллее. Она должна бы привыкнуть к тому, что все ее покидают и никогда не возвращаются. Грызущая боль разлуки и чувство одиночества должны уже стать привычны, но каждый уход прорывал новую дыру в ткани ее существования. И, несмотря на все ее попытки держаться поодаль, ей будет не хватать этой маленькой златокудрой проказницы и пилящей всех постоянно Джози.
   Когда повозка скрылась за деревьями, Дора поднялась наверх с таким чувством, словно осиротела. У нее не было цели жизни, никому она не нужна, никому и дела не будет, если она сию минуту растает, как невесомое облако в небе. С тем же результатом она вообще могла бы не существовать на свете, никто бы ее не хватился.
   Она поднялась к себе в комнату, чтобы смыть с лица следы пюре, оставленные ручонками Эми, и переменить промокшее платье. Поймав свое отражение в маленьком зеркале над умывальником, она стала внимательно себя разглядывать. Без чепчика она сразу потеряла свой привычный вид. Лицо маленькое, глаза слишком большие, ресницы чересчур темные по сравнению с ее светлыми волосами. Лишь волосы свидетельствовали о ее бунтарских наклонностях. Они были очень тонкие, легкие и не хотели завиваться колечками, они не желали также укладываться в пучок. От огромного капора, который Дора надевала, выходя из дома, голова сильно потела. Вот поэтому-то она все время подстригала свою копну и позволяла волосам виться, как им заблагорассудится. Никто на это не обращал внимания, никто ничего не замечал. Вот и весь бунт.
   Дора мимолетно полюбопытствовала, а как бы она выглядела в бледно-голубом шелковом платье с кружевной отделкой и, может быть, даже ленточкой в волосах, вместо того чтобы вечно пребывать в некрасивых серых платьях с круглым воротничком? Но к чему все это? Что бы это изменило? Никто бы внимания не обратил, спустись она по лестнице и совершенно голая. Дора усовершенствовала умение казаться невидимкой до степени высокого искусства, и теперь придется всегда жить с этим умением. А если бы девушка воплотилась в зримый образ, никто бы не задержался и на минуту, чтобы посмотреть.
   В отличие от Пэйса Дэвид был ей верен и регулярно посылал вести о себе, но Дора сумела развить в себе эмоциональную невосприимчивость к его письмам. Он старался бодриться, но Дора хорошо научилась читать между строк. Дэвид ненавидел войну, насилие и бессмысленное разрушение. Ей хотелось сопереживать его боли, желать, чтобы он вернулся поскорее домой, плакать в разлуке с ним, но она не могла. Он ушел из ее жизни. Люди, которые ее покидали, уже никогда не возвращались. Это было в порядке вещей. И, может быть, самое лучшее, что она может сейчас сделать, это уехать отсюда. Если ее здесь не будет, тогда, может быть, Пэйс, и Чарли, и Дэвид вернутся живыми домой. Все так просто. И, наверное, ей надо подумать, куда же уехать навсегда.
   Дора предполагала, что подобные мысли – следствие глупых предрассудков, но она никак не могла отделаться от ощущения, что на ней лежит проклятие – приносить несчастье. А может быть, ей следует добровольно, как Клара Бартон, отправиться во фронтовой госпиталь – ухаживать за ранеными? Конечно, и там ее роковое проклятие будет влиять на судьбы, но умрет ли пациент или выздоровеет и уедет домой, Дора так и так его больше никогда не увидит.
   Она, конечно, не настолько далеко зашла в своих глупых предположениях, чтобы не понимать, как они смешны и абсурдны, но от этого понимания ей не становилось легче. И возможно, стать сестрой милосердия, санитаркой или няней в военном госпитале – самое лучшее, что она может придумать.
   В чистом платье, с тщательно вымытым лицом Дора вошла в комнату больной посмотреть, как себя чувствует Харриет Николлз.
   Ее подопечная лежала в постели и крепко спала. На одеяле Дора увидела сложенную газету и взяла ее в руки, чтобы та не упала на пол. Она еще не читала сегодняшний номер. Она боялась разворачивать страницы извещений. Наступление Гранта на Ричмонд, продвижение Шермана к Атланте и список пострадавших в боях солдат из Кентукки. Дора всегда читала списки, это был хороший способ заставить себя не слишком спокойно относиться к событиям.
   Девушка не стала читать о последнем сражении. От репортажей стыла кровь в жилах. Она посмотрела прямо на список пострадавших, словно кто-то направил ее взгляд. Ей даже не понадобилось вчитываться, чтобы сразу узнать знакомое имя под заголовком «Убиты в бою»:
   Дэвид.


   Глава 10

   Странолюбия не забывайте, ибо через него некоторые,
   не зная, оказали гостеприимство Ангелам.
 апостол Павел Послание к евреям.

   Июнь 1864 года
   Единственная слеза высохла на запылившейся щеке Доры, пока она ехала в повозке, сидя рядом с пожилым джентльменом в зимнем сюртуке. Широкие поля капора затеняли ее лицо, а сама она сидела вытянувшись в струну, словно тяжелое бремя печали не давило ей плечи. Ей надо было выйти замуж за Дэвида и заставить его не покидать дома. Тогда он был бы сегодня жив – в том случае, если бы она следовала наставлениям Старших Братьев, а не своим собственным представлениям о Внутреннем Свете.
   – Ты должна знать, что мы охотно окажем тебе гостеприимство, сестра Дора, – сказал мягко джентльмен.
   – Я знаю и благодарна вам. Если бы не ты и не другие братья и сестры, я бы сейчас чувствовала себя одинокой и бесприютной. Я должна думать о том, что лучше для меня. Может быть, останься я здесь, я бы могла спасти Дэвида. Возможно, отправляясь сейчас туда, я спасу другие жизни. Это не тщеславие – так думать?
   Несмотря на то, что держалась она прямо, голос ее звучал еле слышно и дрожал. Проклятием ее жизни была нерешительность. Она никогда не чувствовала уверенности в том, что поступает правильно.
   – Не тщеславие, нет, наверное, но самопожертвование, что тоже есть грех. В войне и насилии нет ничего романтического. Война – это безобразие и подлость, она делает людей безобразными и низкими. Я много наслышан о полевых госпиталях. Это не место для застенчивой, привыкшей к уединенной жизни женщины. Да и вообще молодой хорошенькой женщине нельзя находиться побли­зости от привыкших к насилию молодых людей, которых не сдерживают моральные заповеди, преподанные им в домашних условиях. Я восхищаюсь твоей потребностью помогать другим, но, разумеется, ее можно употребить в дело где-нибудь поближе к дому.
   Она могла бы сказать Старшим Братьям, что всю жизнь живет невидимкой, что совсем не хорошенькая и мужчины не замечают ее и самого факта ее существования, но старый джентльмен ее бы не понял. Он жил в сообществе друзей-квакеров, которые мало заботились о внешнем, желая, чтобы воссияла их внутренняя сущность. Его и окружающих спокойная уверенность в себе не оставляли места для веры в невидимое. Они были убеждены в праведности своей жизни и служении Господу Богу. Дора же ни в чем не была уверена и думала, что, возможно, никогда не будет. До восьми лет она носила бархат, кружева, хорошенькие разноцветные платья. С тех пор она видела вокруг много кружев и приятных для взгляда платьев, однако сама жила в сумеречной тени и сделалась частью незаметного серого мира.
   Дора очень устала, и мысли у нее путались. Целую неделю она не спала. Она не смогла уснуть от всеподавляющего ощущения боли и то и дело ворочалась с боку на бок от непроходящего беспокойства. Временами она думала, что не в своем уме. Временами задавала себе вопрос, а не лучше ли продать ферму, вернуться в Англию и вновь лицом к лицу оказаться с жизнью, от которой она бежала? Очень может быть, что там, в Англии, осталось нечто, часть ее жизни, которой ей не хватало и которую надо тоже прожить. Сама эта мысль ее ужасала, но она грызла ее постоянно, как идея работать в военном госпитале.
   Уже смеркалось, когда она сошла с повозки и поблагодарила Старшего Брата, который предложил подвезти ее домой после собрания. Она вошла в пустой дом Николлзов, где звучало гулкое эхо, и удивилась, как это она могла прежде жаловаться, что в доме стоит шум: плач Эми, ворчливые жалобы Чарли, пронзительный крик Джози. Тогда в доме хотя бы чувствовалась жизнь. Теперь здесь обитало ничто.
   Карлсон уехал в погоню за двумя молодыми рабами, сбежавшими прошлой ночью. Дора не ожидала его скорого возвращения. После отмены закона о беглых рабах Карлсон уже не мог обращаться к властям с просьбой о возвращении невольников, если им удалось переплыть на другой берег реки. По закону штата Кентукки они все еще считались беглыми, но Дора сильно сомневалась, что молодые рабы – дураки и остались на территории Кентукки.
   Карлсону, чтобы поймать их, надо будет переправиться через реку и ловить их собственными силами. Он не мог также предложить за них выкуп, а ловцы беглых рабов были заинтересованы только в наживе. Дора не думала, что Карлсону самому удастся изловить беглецов, но он легко не сдастся, это она твердо знала.
   Она пошла на кухню проверить, как дела с ужином, но увидела там только горшок с соусом, тихо кипящим на плите. Она не обвиняла слуг в желании ускользнуть из железной хватки дисциплины каждый раз, как им предоставлялся случай, но, сдается, они решили, что настанет время, когда они день-деньской палец о палец не ударят. Доре было, что сказать по этому поводу, им еще неизвестное. Никто и никогда не пользовался такой свободой. Во всяком случае, ничего не делать могут лишь богачи.
   Она наполнила две миски и понесла их наверх. Может, ей удастся заинтересовать Харриет Николлз рассказом о домашних делах, когда так пал авторитет дисциплины и власти. Иногда справедливое негодование по поводу упадка нравственности помогает добиться многого.
   Харриет уже спала. Несмотря на некоторое улучшение здоровья, она легко уставала. Дора, нахмурясь, поставила одну миску на прикроватный столик и, глядя в окно, стала ужинать сама. Она надеялась, по крайней мере, что удастся поесть в обществе.
   Прошел час, а Харриет все еще спала. Дора отнесла миски вниз. Нет, еще никогда в доме не было так пусто. Положим, у Николлзов не было обширной родни, которая постоянно их навещала, как у их друзей и соседей, но все же в доме всегда было шумно, все время стояла суета. Странно, даже слуги не ходили взад-вперед, как обычно.
   Из хижин рабов доносились звуки музыки. Этим благоуханным июньским вечером было еще не жарко, как, несомненно, будет через пару недель. Может, немного прогуляться? Вряд ли рабы будут против, если она немного послушает музыку. Доре казалось, что они ее принимают. Может быть, потому, что она их всегда лечила, когда они страдали от болезней и ран.
   Дора уже спустилась вниз, чтобы зайти в свою комнату за капором, как услышала, что кто-то бежит по подъездной дорожке. Возможно, в обычное время она бы не услышала столь легкого шума, но нервы у нее были напряжены до крайности, и ухо чутко реагировало на малейший звук. С громко бьющимся сердцем она выглянула в окно, из которого была видна парадная дверь. В сумерках было трудно различить что-то определенное, кроме долговязой фигуры босоногого человека, бегущего по грязи, но она легко его узнала. Солли. А Солли никогда не бегал, если мог плестись нога за ногу, вразвалку, неспешно. Случилось что-то неладное.
   Первое инстинктивное ее побуждение – взглянуть на вечернее небо и удостовериться, что табачный сарай не полыхает огнем. Она прекрасно знала, что Чарли и его бедовые дружки способны выжечь все ее владения, если увидят в ее земле недостающий им лакомый кусочек. Она не сомневалась, что прежние неполадки с фермой и плантацией их рук дело. Но Чарли сейчас был в отъезде, а другие недавно перестали ее донимать. Они могли найти себе развлечения поинтереснее, чем поджог крошечной фермы и разорение нескольких акров земли.
   Нет, пламя не освещало ночное небо. Тогда что же случилось?
   Дора вышла на порог, тем самым, перехватив Солли, устремившегося к черному ходу. Увидев ее, он побежал прямо через лужайку, крича:
   – Возьмите свою лекарскую сумку, мисс Дора, и давайте быстро сюда!
   Она хотела спросить, кто пострадал, и как, и почему, но все уже знала. Она догадалась по боли в сердце, от которой страдала все эти дни. Ей бы раньше догадаться, но столько всего произошло одновременно, что она не обращала внимания на болезненное стеснение в груди.
   Она вбежала наверх, схватила саквояж и поспешила вниз, забыв о капоре и накидке. Ночь была теплая, а Дора очень спешила. Она не могла простить себе смерть Дэвида. Она никогда себе не простит, если Пэйс умрет потому, что слишком поздно подоспела ее помощь.
   Пэйс сморщился от боли, земля словно вздрогнула под ним. Голова была легкая и как бы не на своем месте, но, попытавшись привести мысли в порядок, он подумал, что, возможно, лежит не на голой земле, а в постели. Мучительная боль в руке и плече стала частью всего существа, но, прежде чем сдаться на милость этой боли, он остро ощутил то, что лежит на постели. Покинув госпиталь, он вроде взял в собственные руки свою судьбу. Потом какие-то невидимки перенесли его из повозки в вагон поезда, потом положили на повозку снова и повезли туда, где он как раз сейчас и находился.
   – Горячую воду, Джексон. Согрей побольше воды. Голос прошелестел у него в мозгу, словно его прошила невидимая нить, и он снова вернулся к осознанию себя. Да, он снова дал себе волю и куда-то поплыл. В последние несколько часов он проделывал это довольно регулярно уже несколько раз. Когда боль становилась невыносимой, он мог усилием воли как бы оторваться от самого себя и куда-то плыть, плыть. Но тихий голос снова и снова звал его и возвращал назад.
   Нежные прохладные пальцы касались его лба. Он ощущал, что давно не брит, чувствовал зловоние своей грязной одежды. Ему хотелось заорать, чтобы женщина убралась прочь, но Пэйс не мог вспомнить, кто она и почему он должен ее гнать.
   Потом почувствовал, что его раздевают. И не мог сказать, то ли крикнул от боли и тревоги или только хотел закричать. Прохладные руки снова вернулись с теплой душистой водой, и тихий голос что-то успокаивающе сказал, когда он попытался избежать ее прикосновений. Острые ножи вонзились в его плоть – это она занялась его раненой рукой, и он едва не отшвырнул эту женщину, стараясь ускользнуть от ее ладоней.
   – Не трогай, – прорычал он. Но, может быть, только подумал, что прорычал. – Ее нельзя отнимать.
   – А я и не хочу, – пробормотал насмешливо голос. – Но и тебе она сейчас не пригодится, в таком вот состоянии, так что не беспокойся.
   Дора сказала это каким-то особенным голосом, который сразу проник в мозг, и Пэйс быстро открыл глаза.
   Он, несомненно, был без сознания несколько дней. Свет лампы окружал нимбом светлые кудри, а нежные черты лица терялись в тени. Тем не менее, он разглядел губы, изогнутые, как лук Купидона, прекрасные, похожие на жемчуг зубы, задорный носик и большие, с длинными ресницами, голубые ангельские глаза. Интересно, а где же крылья?
   Закрыв глаза, он сумел произнести связную фразу:
   – Ангелов в аду не бывает.
   – Но если его обитатели не безнадежны, то им как раз там самое место.
   Пэйс едва не рассмеялся. Его упрямый ангел поступил бы именно так: сошел бы в преисподнюю, чтобы спасти черта. Но там, где он был сначала, Пэйс забыл, как смеются. И у него вырвался крик, когда она повернула руку взглянуть, насколько серьезна рана.
   – Да, некоторое время тебе придется воздерживаться от боевых схваток, – заметила она, колыхаясь над ним в сером тумане. И Пэйс не мог сказать, звучит ли в этих словах печаль или наоборот. Да ему и некогда было думать об этом – он изо всех сил цеплялся за саму возможность думать.
   – Не отнимайте ее! – опять предупредил он. Эти слова Пэйс с большей яростью выкрикнул несколько дней или недель назад, когда приказывал своим солдатам вырвать его из госпиталя и погрузить в поезд.
   – Но она скоро сгниет, и ты вместе с ней, тоже ответила девушка без обиняков.
   – Тогда пусть и я умру. – Пэйс знал, что сказал именно то, что хотел, но усилие совсем лишило его возможности сказать что-нибудь еще. Да, он предпочитает смерть существованию, которое едва мог себе сейчас представить. Он видел, как четырнадцатилетнего мальчика-барабанщика разнесло в кровавые клочья при взрыве. Он видел, как женщина погибла в море огня, отказавшись бросить свой дом и все имущество. Он видел, как его ближайшие соратники гибнут, с вывалившимися внутренностями, от снарядов и пуль, которые должны были бы поразить его самого. Он видел, как повозки, доверху нагруженные оторванными и отрезанными руками и ногами, едут ко рвам для захоронения этих останков. Пэйс уже забыл, почему и за что сражается, но беспощадно продолжал убивать, чтобы не убили его самого. Если смерть означала мир и покой, то он к ней готов.
   Дора горестно наблюдала за тем, как Пэйс соскользнул в лихорадочное бесчувствие, и качала головой, рассматривая кровавые клочья мышц и обломки костей, – все, что осталось от некогда прекрасной в своей мужественности, сильной руки. Она не была врачом. Она мало что могла – так, почистить рану, наложить повязку. И взглянула на Джексона, который тревожно маячил в дальнем углу.
   – Надо постараться найти доктора. Я ничего не могу больше сделать, только устроить его поудобнее.
   – Но доктор отрежет руку, – протянул Джексон. – А это правая рука. Без нее он больше не сможет ни стрелять, ни драться.
   – Неужели без этого жизнь ничего не стоит? – сердито возразила Дора. – Может быть, Пэйс был бы гораздо счастливее, не умей он стрелять и сражаться. Приведи доктора.
   Джексон пошел выполнять приказание. Дора осталась сидеть около умирающего молодого солдата. Если бы она могла думать о Пэйсе вот так, отстранение, она бы как-нибудь справилась и с этой трагедией. Она бы могла срезать с него окровавленные, грязные лохмотья формы и не думать об этом исхудавшем, горящем в лихорадочном огне обнаженном теле. Конечно, сила еще оставалась в мощных мышцах груди, но Дора видела Пэйса цветущим и здоровым и знала, что тело, лежащее перед ней, жалкая пародия на то, что было прежде. Сколько времени он провалялся в фургонах и поездах, прежде чем был доставлен домой? Когда он ел в последний раз? Не надо бы об этом думать. Надо притвориться и сделать вид, что она не знает, каким он был прежде.
   Лихорадка усилилась. Пэйс бормотал проклятия и сопротивлялся ее прикосновениям. Дора смачивала ему лоб прохладной водой, затем вымыла его всего. Скромность воспрещала ей поднимать простыню у пояса и ниже. Она еще никогда не видела тело обнаженного мужчины. Ее пациентами всегда были женщины и дети или мальчишки-подростки с ушибами и ожогами, не требовавшими, чтобы для лечения надо было раздеваться. Она еще никогда не прикасалась к мужскому телу. Но он был весь грязный, и от него несло такой же вонью, как от свиней в загоне. Она не могла оставить его так и лежать в грязи.
   Решительно, притворившись, что она Клара Бартон, Дора приподняла простыню и стала не глядя, на ощупь, работать мочалкой. Если она не будет смотреть, то, может быть, это не грешно. Она же видела, в конце концов, младенцев-мальчиков и знала, что мужчины устроены иначе, нежели женщины.
   Да, но мужчины – не мальчишки. Дора вспыхнула и отдернула руку, коснувшись мощных чресел. Закусив нижнюю губу, она заставила себя продолжать. Он без сознания. Он грязен и от него пахнет. А она няня. И сможет сделать все как надо.
   Ей было нелегко, однако постепенно, не приподнимая простыни, она вымыла его, как только могла чисто. Пэйс перестал бормотать во сне и лежал так тихо, что Дора могла подумать, будто он умер, если бы кончиками пальцев не ощущала биение его сердца. Зачарованно она смотрела, как тихо поднимается и опускается его грудь. На груди вились темные волосы, и у нее даже пальцы заныли, так ей хотелось потрогать их. Да что с ней, с ума она, что ли, сошла после этого несчастья с Пэйсом?
   Дора не могла представить себе, как будет жить без Пэйса, хотя это просто безрассудство с ее стороны. Ведь он ей никто. И никогда никем не был. Он не раз и не два очень ясно дал ей это понять. Это она была одержима им, и совершенно непонятно почему. И уж он точно никогда ее не поощрял. Он просто видел ее, когда другие не замечали, протягивал ей руку дружбы, единственный из всех всегда имел для нее доброе, вежливое слово, когда другие относились к ней пренебрежительно. И она воздвигла на этом шатком, хрупком основании грандиозное здание своей мечты, поставила в зависимость от Пэйса всю свою жизнь, даже зная, что мужчина, внешне добрый, все равно живет, творя жестокость и насилие. Да, она сошла с ума.
   Сознание того, что Пэйс лежит умирающий, разрывало ей сердце. Потускнели в памяти дни веселого детства. Музыка смолкла. Драгоценная кукла, все еще спящая у ее подушки, перестала существовать. Больше ничто не имело значения. Без Пэйса жизнь становилась бессмысленной. Да она была уже лишенной смысла. И это открытие сейчас, у постели Пэйса, потрясло ее гораздо больше, чем Дора могла предполагать.
   Почему же раньше она всего этого не понимала? Пэйс просто предлог. Ему почти тридцать лет, он хорошо известный адвокат, офицер армии северян, и он жил все это время такой насыщенной, разнообразной, открытой миру жизнью, которую она и вообразить не могла. И она связала все свои надежды именно с таким человеком? Да, она живет в мире волшебных грез, как ей и говорил Дэвид. И ей припомнился юноша, который толковал о голубых птичках и кормил леденцами маленьких девочек.
   Того человека, тех грез больше нет. Она живет прошлым.
   А вот этот человек, лежащий в лихорадке, из настоящего. Она должна, наконец, вырасти и взглянуть фактам в лицо. Мальчик ее волшебных грез стал вот этим самым умирающим незнакомцем.
   Джексон вернулся с военным врачом из армейского полка, расквартированного у реки. Он осмотрел раздробленную руку Пэйса, покачал головой и объявил, что ампутация неизбежна.
   Когда он стал вынимать из саквояжа необходимые инструменты, Дора остановила его.
   – Но он этого не желает. Пэйс вернулся именно сюда, доверяя нам, зная, что мы будем уважать его волю.
   Врач попытался получше рассмотреть в тусклом свете лампы одетую в серое женщину.
   – Вы его жена?
   Она заколебалась. Квакеры не лгут. Ложь укрепила бы ее силы, ее положение, но солгать она не в состоянии.
   – Я ему вместо сестры. Он обратился ко мне за помощью, и я не могу ему отказать.
   – Но у вас нет прав решать такие проблемы. Он армейский офицер, он умрет, если руку не ампутировать. Когда он очнется, я ему скажу, что вы пытались мне помешать. Операция нужна для его собственной пользы.
   Дора пыталась справиться с нарастающим чувством паники. Она не хотела, чтобы Пэйс умер. Ей не хотелось также что-то решать за него. Но Пэйс ей доверял. И не хотел жить без руки. Да, это, возможно, глупо, но она не имеет права вмешиваться и нарушать его волю. Так он решил. И врач не имеет права поступать иначе.
   – Он умрет, если вы отнимете у него руку, – тихо ответила Дора. Она не верила в свою способность кого-то убеждать. Девушка не считала свои доводы неопровержимыми. Но ведь Пэйс ясно высказал свое желание. И она должна руководствоваться только им.
   – Скажите, как я должна ее лечить, и я сделаю все возможное, чтобы помочь ему, но умоляю, не отрезайте руку.
   Доктор нерешительно переводил взгляд с маленькой девушки в сером квакерском платье на умирающего и обратно. Он не понимал, что происходит. Если она ему не жена, тогда ей вообще здесь делать нечего. Но ведь кто-то вымыл раненого, пытался лечить его рану, наложил повязку, и это явно не тот напуганный до смерти негр, что стоит в углу. Нет, здесь что-то кроется. Он замер в нерешительности. Раненый, очевидно, не выживет в любом случае. Может быть, он тоже из квакеров. И возможно, их религия требует, чтобы хоронили всего человека, без изъяна. Разве тут можно настаивать.
   И врач кивнул:
   – Раз это его выбор, я спорить не стану. Вряд ли он сможет перенести ампутацию. И вам почти нечего тут делать, кроме как держать его в чистоте и поить почаще.
   Если инфекция его не убьет, то уж лихорадка почти наверняка. Это только вопрос времени.
   Его голос прозвучал как погребальный колокол, и глаза у нее защипало от слез, когда она пожимала ему руку и платила гонорар.
   «Это только вопрос времени».
   Душу ее раздирало отчаяние, но маска спокойствия оставалась на лице. Пэйс умрет, а она так и останется марионеткой в руках Господа Бога. Но Дора не имела права вообще чувствовать, что бы то ни было.


   Глава 11

   С отчаяньем сдружусь
   И буду в вечной распре
   С надеждой утешительной. Она нам льстит
   И ложно обещает, готовя втайне смерть.
 У. Шекспир «Ричард II»

   – За дверью старик Николлз, – сказал Джексон с примечательным неуважением к хозяину, входя в маленькую спальню.
   Серая от усталости, Дора беззвучно кивнула. Человек под одеялами не шевельнулся, когда она приложила ко лбу намоченную в прохладной воде тряпицу.
   – Это значит, можно впустить? – спросил Джексон нетерпеливо. – Он уж больно кипятится.
   – Но нельзя же его не пускать, – ответила Дора просто, – Пэйс его сын.
   – Ага, и я видел не раз, как он его любит и ласкает, – презрительно ответил Джексон, круто отвернувшись и выходя.
   Карлсон Николлз вошел тихо, держа шляпу в руке. Его громоздкое тело исходило потом в июньскую жару, но потел он не только от этого. Он крепко вцепился в поля шляпы, увидев младшего сына, смертельно бледного и тихого, распростертого на постели. Каштановые волосы казались растрепанными и спутанными и напоминали птичье гнездо.
   – Как он? – спросил Карлсон ворчливо.
   – Врач говорит, что умирает. – Дора не видела причины для уклончивого ответа. Джексон был прав. Этот человек никогда в жизни не проявлял к сыну ни малейшей нежности. Да и лгать и притворяться Дора не хотела.
   – Я пошлю за другим врачом.
   – Теперь это уже бесполезно. Все в руках Божьих. Дора осмотрела повязку. Теперь, когда Пэйс лежал недвижимо, кровотечение остановилось. Да он уже и не мог терять кровь. Она, очевидно, почти иссякла. Ах, если бы она могла влить в него хоть немного жидкости. – К черту Бога! Какие милости он мне хоть когда-нибудь оказал! Нет, я разыщу хорошего доктора. У меня есть друзья во Франкфорте и Луисвилле. Они найдут такого, от которого моему мальчику полегчает.
   Голос Карлсона уверенно наполнял небольшую комнату.
   Дора недоверчиво на него взглянула:
   – Так сделайте это, сэр. И как следует их отдубасьте, если они станут вам объяснять то, о чем вы не хотите слышать. Пэйсу это понравилось бы. Он очень на вас похож, вы это, наконец, должны понять.
   Карлсон так воззрился на нее, словно видел ее в первый раз.
   – Господи Боже, мисс, не смей так со мной разговаривать! Я взял тебя в дом, дал пропитание и одевал тебя как родную дочь, а ты теперь кусаешь руку, которая тебя кормит. Не желаю слушать никакой чепухи.
   – Это не чепуха. Это факт. Вы, и Пэйс, и Чарли, вы все думаете, что несколькими пинками можно заставить мир быть таким, каким вы желаете его видеть. Вот куда приводят подобные мысли. – И Дора указала на постель. – Он захотел стать настоящим мужчиной, каким вы желали видеть сына. Надеюсь, теперь вы гордитесь им?
   У Карлсона вид был такой, словно он сейчас взорвется от ярости. Краснота лица явно контрастировала с бледно-серыми глазами и седыми бровями. Он сжал массивные кулаки и сделал глубокий вдох. Но взгляд его скользнул от хрупкой фигурки на стуле к тому, кто лежал на постели.
   – Проклятый, кровавый янки, – выругался Карлсон и демонстративно вышел из комнаты.
   Доре почудилось слабое хмыканье со стороны постели, но в следующую минуту Пэйс стал ворочаться и комкать одеяло, и его пришлось успокаивать, так что времени для посторонних раздумий у нее не оставалось. Если брань и проклятия Карлсона вновь зажгли огнем жизни кровь Пэйса, то она должна быть благодарна за это старшему Николлзу.
   – Надо вам поесть, мисс Дора. – И Джексон поставил поднос с едой на прикроватный столик. Его взгляд скользнул к человеку на постели. Пэйс сейчас недвижимо лежал под одеялом, по лбу стекал пот. Дора попеременно то отирала его лицо, то пыталась иногда унять его судорожные движения.
   – Как он?
   – Воспаление как будто не распространяется выше. В словах ее прозвучала не только радость, но и удивление.
   – Но врач сказал, что он умрет или от гангрены, или от лихорадки. И, кажется, лихорадка берет верх.
   Она взглянула на поднос.
   – Где ты все это достал? Джексон пожал плечами:
   – Солли сказал, что прислали из дома. Ну, я его не расспрашивал.
   Она кивнула:
   – Хотелось бы мне как-нибудь влить в него хоть немного жидкости. Если ему так помогают холодные примочки снаружи, то, наверное, внутри вода подействует еще лучше.
   – Мы можем сделать, как делали с лошадьми, когда они не хотят принимать лекарство, – предложил Джексон.
   Дора вопросительно взглянула на него.
   Джексон подал ей стакан с водой, затем сел на противоположный край постели и приподнял Пэйса вместе с подушкой. Затем, защемив ему нос, открыл рот.
   – Влейте немножко.
   Дора, сомневаясь, капнула с чайной ложки Пэйсу в рот. Джексон сжал ему челюсти и погладил горло. Мышцы под его рукой инстинктивно сократились. Вода прошла внутрь. Джексон опять зажал ему рот, Дора влила чайную ложку, две.
   Скучная и утомительная то была процедура, и пациент от нее вскоре устал. Он стал дергаться, а это могло сместить бинты на раненой руке, и Дора попросила передышку. Она спала за эти дни лишь несколько часов и падала от изнеможения. Она была не в состоянии справиться с Пэйсом.
   – Поешьте и немного поспите, мисс Дора, я с ним посижу.
   – Но тебе нужно работать в поле, Джексон. А я все равно больше ни на что не гожусь. Я отдохну, а ты можешь теперь идти.
   Хотя в доме было достаточно просторно для них троих, Джексон, из чувства приличия спал в амбаре. Дора не совсем была уверена в том, что условности позволяют ей ухаживать за Пэйсом, но она ими пренебрегла. Кто-то же должен ему помочь, а никто не рвался предложить свою помощь.
   Джексон ушел, унося с собой поднос, Дора немного поела. Она должна иметь силы, чтобы исполнять свои обязанности. И если Пэйс умрет, то пусть в этом не будет ее вины. Дора делает все, что в ее силах, вот только помешала врачу ампутировать руку.
   Она даже не спросила у Карлсона Николлза, правильно ли поступила, когда отказалась это позволить, и вся вина и ответственность теперь легли на ее плечи. Но сейчас она об этом думать не станет. Она ни о чем не станет думать и не позволит себе ничего чувствовать. У нее только одна задача. Она намочила губку и снова провела ею по его лицу.
   Где-то около полуночи Дора, наконец, уснула. Проснувшись, она услышала щебетание птиц за окном. Слабый серый свет проникал в окна. Глаза у нее слипались, но она, хоть и с трудом, разлепила веки. Она безотчетно взяла губку, протянула руку ко лбу Пэйса и вдруг увидела, что он пристально смотрит на нее.
   – Пэйс? – прошептала Дора неуверенно. Может быть, она все еще спит?
   – Воды. – Голос у него был хриплый, и он скорее прокаркал, чем сказал, но девушка поняла его.
   Она попыталась приподнять Пэйса, чтобы ему было удобнее пить, но он оказался слишком тяжел для нее. Проклиная свою слабость, она приподняла ему голову, взбив подушки. Он пил жадно, и ей даже пришлось отвести чашку, чтобы не навредить ему.
   – Еще, – потребовал Пэйс.
   – Через минуту. А то вырвет, если сразу выпить много. Она отерла ему лоб, зажгла лампу и стала осматривать его руку.
   Он застонал, когда она коснулась повязки, но не сопротивлялся, как делал это во время горячечного бреда. И не смотрел на руку.
   – А она еще при мне, – прокаркал он торжествующе. – Тебе следует знать, как это болит. Жжет, словно адским огнем.
   Дора присыпала открытую рану порошком. Разорванные мышцы уже никогда не срастутся так, как прежде. Вряд ли рука сломана в нескольких местах, но она сильно изувечена, чтобы сейчас можно было сказать определеннее. Ее больше всего заботили какие-то ярко-красные черточки выше раны. Сегодня Доре показалось, что они не такие яркие, как прежде.
   – Я слышал, что она все равно бы сейчас болела, если, ее отняли.
   Вряд ли, конечно, но откуда ей об этом знать. Наверное, Пэйсу все-таки больше известно о ранах.
   – Давай еще попьем, – вот единственное, что она ему сказала.
   Вскоре он забылся тяжелым сном, но Дора позволила воспрять в душе слабому ростку надежды. Какая же это обманчивая, коварная вещь! Она может расти и ветвиться и все заслонять, но потом, однажды, она умирает, все унося, оставляя за собой лишь боль и страдание, как от загноившейся раны. Дора все знала о надеждах, но она просто не могла не надеяться.
   На следующий день, когда оказалось, что воспаление в руке Пэйса не распространилось выше, и лихорадка унялась, Дора послала Джексона за врачом. Кость, очевидно, не сместилась, но она не знала, каким способом ее и впредь удерживать в таком же положении. Постоянное бинтование и разбинтовывание, чтобы обработать рану, а также беспокойные движения Пэйса могли что-нибудь сдвинуть. Доре было даже страшно подумать, что будет, если кости легли неправильно и придется снова их вправлять. Она не беспокоилась, когда думала, что он умирает, но вместе с надеждой пришли и мысли, что, может быть, у него есть будущее.
   Осмотрев пациента, врач с любопытством взглянул на Дору и стал наблюдать, как та снова накладывает повязку, и обратил особое внимание на целебные порошки матушки Элизабет и как она заполняет рану прокипяченной корпией, а потом связывает чистой тканью, чтобы края раны сомкнулись. Качая головой, врач взял баночку с порошком.
   – Что это такое, черт возьми? Но Дора была очень напугана, чтобы все ему рассказать. Ученому человеку и в голову не придет использовать плесень с сухарей. Это все пахнет ведовством, особенно если учесть, что такое средство использует женщина неученая. Люди не верят больше в ведьм, но они склонны питать предубеждения против неизвестных снадобий. И Пэйс все еще может умереть, а тогда ее почти обязательно обвинят в убийстве, если она скажет, что использовала как исцеляющее средство. У нее ведь нет никакого научного свидетельства, что порошок из плесени действительно излечивает. Просто она не знает ни одного случая, когда бы он повредил.
   – Это порошок моей приемной матери, – честно призналась Дора. – Она учила использовать его при открытых ранах. Я не знаю, помогает ли он, но как будто никому еще не повредил.
   Доктор понюхал и попробовал на язык порошок, потом поставил банку на стол и снова покачал головой.
   – Одно из двух: либо это снадобье помогает, либо Господь решил, что пока ему ваш пациент не нужен. Я готов поверить и в то и в другое.
   Дора понимала, что видеть, как она надеется, ему, наверное, неприятно, но она не могла не спросить человека, более сведущего, чем она:
   – Значит, он будет жить? Врач пожал плечами:
   – Черт меня побери, если я это знаю. Сдается мне, что вы кое о чем знаете больше, чем я. Но вот что я вам скажу: пользоваться этой рукой он никогда не сможет. Мышцы превратились в…
   Поняв, что он сейчас выразится перед леди неподобающим образом, он проглотил самое подходящее словцо.
   – Мышцы уже не нарастут, такие, как прежде, и кости не срастутся, как надо бы. Сомневаюсь, что он сумеет поднимать руку, ради которой жертвовал головой.
   Но Доре это было безразлично. Она позволила себе молниеносную улыбку облегчения. Пэйс может выжить. Он еще сможет когда-нибудь назвать ее своей голубой птичкой и смеяться над ее странными повадками. Он может по-прежнему работать адвокатом, стать политиком и заставить правительство изменить законы, что держат в рабстве целый народ. Пэйс может покончить с войной, вернувшись в родные края. И для этого ему не понадобится вторая рука.
   Дора проводила врача до двери, глубоко вдохнула влажный и душный воздух июньского утра и кинулась открывать окна. Да, она впустит жару, но воздух в комнате надо освежить.
   Пэйс поправлялся медленно, спал беспокойно, ел мало и еще меньше говорил. Она передвинула столик по левую сторону постели, чтобы он не будил ее каждую ночь, пытаясь дотянуться до чашки с водой. Он злился, когда она резала ему мясо на кусочки, и злился еще больше, когда ему не удавалось его нарезать самому.
   Когда он поправился достаточно, чтобы довольно продолжительное время сидеть, опираясь на подушки, то велел ей убираться из дома.
   Дора не знала, смеяться или сердиться на его глупость. Он не мог даже рубашку собственноручно натянуть, но, сидя голый, закрывшись до пояса простыней, тем не менее хотел, чтобы она ушла?
   – Это мой дом, – спокойно напоминала девушка.
   – Тогда прикажи Джексону взять повозку и перевезти меня в отцовский дом, – приказал он раздраженно.
   – Чудесно. Я так и сделаю. Но должна тебе напомнить, что я тоже там живу.
   – Тогда отправляйся туда и оставь меня в покое. Он рывком стянул вокруг себя простыню, с трудом выбрался из постели и проковылял к окну.
   – Понимаю. Теперь, когда ты совершенно выздоровел, тебе мои услуги не нужны. Очень хорошо. Я сейчас пришлю Энни с чистыми бинтами. Можешь сам перевязывать свои раны.
   И Дора вышла вон, оставив насупившегося Пэйса у окна.
   Через некоторое время он увидел, как она идет по дорожке сада, держась прямо и горделиво. Ее хрупкая серая фигурка казалась неуместной на фоне зеленеющих деревьев и травы. Она впервые за все время надела капор, но Пэйс знал, что он скрывает массу льняных локонов, точно так же, как бесформенное серое платье, грациозное женское тело. Несколько ночей подряд он грезил об этих восхитительных формах.
   Стукнув кулаком здоровой руки по оконной раме, он так круто отвернулся, что у него закружилась голова. Выбранившись, Пэйс прислонился к стене, пока комната вновь не приняла нормальное положение. Когда он доковылял, наконец, до постели, ему уже казалось, что он вот-вот умрет, и снова его захлестнула яростная волна. Раненую руку дергало и жгло адским огнем. Прибинтованная к боку, она была бессильна. Он не мог даже постоять прямо несколько минут подряд. Пэйс чувствовал себя паразитом. Да будь он проклят, если станет жить за счет ее терпеливой душевной щедрости, как все остальные члены его семьи. И ни за что не станет терпеть разные мерзкие мысли, что гнездятся в его злобном уме.
   Когда в тот же вечер Дора вернулась с подносом кушаний, достаточно легких для желудка и удобных для обращения с ними однорукого инвалида, Пэйс швырнул поднос в противоположную стену.
   Дора собрала размятую картошку опять в тарелку и с размаху шлепнула ее на столик рядом с ним.
   – А лужу от супа подотрешь сам. Я не стану.
   И снова горделивой походкой вышла из комнаты, стараясь не хлопнуть дверью.
   Пэйс выругался, но, надо полагать, ее святые уши проклятий не слышали.
   Через пять минут она вернулась с кувшином холодного лимонада. Пэйс ерзал по полу, подбирая здоровой рукой фасоль и кусочки ветчины. Он зверски посмотрел на нее, но встать не попытался.
   – Ты несчастный неблагодарный мерзавец, но я не позволю тебе запугать меня, – сообщила ему Дора спокойно.
   – А ты сующая нос не в свои дела бесстыжая девка, – насмешливо бросил он, сидя на полу, – и ты тоже меня не испугаешь. Я не нуждаюсь в няньках.
   – Тебе нужен сторож. Я долгие часы старалась держать твою больную руку, чтобы ты на нее не лег, и я не позволю тебе сгноить ее по недомыслию. Можешь голодать, если тебе так нравится, но руку я лечить буду все равно.
   Кончив подбирать крошки, Пэйс отодвинул миску, и устало прислонился к стене.
   – Я приехал сюда не для того, чтобы лечь лишним бременем на твои плечи. Уходи в Большой дом, нянчись с моей матерью, утешай Джози и укачивай Эми, пока не заснет. Джексон может позаботиться о моей руке.
   Дора закрыла глаза, явно стараясь собрать остатки терпения.
   – Джози и Эми уехали из дома несколько недель назад. Осталось ухаживать только за твоей матерью, а ее положение значительно улучшилось.
   И снова открыла глаза.
   – У Джексона гораздо меньше времени, чтобы ухаживать за твоей рукой, чем у меня. Уже несколько месяцев не было дождя, и он роет оросительные канавы в надежде спасти хоть часть урожая.
   – Тогда пришли Одела или кого-нибудь из мужчин с фермы. Но я не хочу, чтобы ты была здесь, – упрямо настаивал он.
   У Доры был такой вид, как будто она сейчас его стукнет, и Пэйс сделал усилие над собой, чтобы не дрогнуть. Он явно был не в состоянии держать удар, а вел себя подобным образом из инстинктивных побуждений.
   – Одел ушел солдатом в армию на прошлой неделе. А те, кто не ушел на фронт, убежали. У твоего отца остался только Солли, и то лишь потому, что Джексон уговорил его остаться. Он помогал Джексону, пока твой отец не отказался нанимать его, и теперь, наверное, Солли тоже переправился через реку, как остальные.
   Пэйс поморщился.
   – Ну тогда пришли кого-нибудь из женщин. Тебе нельзя сюда приходить.
   Она с любопытством оглядела его.
   – Я здесь живу и ухаживаю за тобой уже несколько недель. Если ты заботишься о моей репутации, то для этого уже слишком поздно и вряд ли это необходимо. И никому нет дела, чем я тут занимаюсь или куда хожу.
   Пэйс мрачно взглянул на Дору и с трудом встал с пола.
   – Мне есть дело. А теперь убирайся отсюда к черту. Но Дора, несмотря на проклятия и угрожающее выражение его лица, не шевельнулась.
   – Сначала я полечу твою руку.
   Наверное, бульдог, вцепившийся в кость, не мог быть более решителен. И Пэйс уступил и вынес муки ада, пока, склонившись над ним, прикасаясь нежной грудью к его руке, наполняя его ноздри сладким ароматом своего тела, она занималась раной. Ему так хотелось сорвать безобразный чепец с ее головы и выпустить на волю льняные локоны.
   Какого черта и кого он обманывает? Ему хотелось разорвать шнуровку на ее лифе и схватить за грудь. Ему хотелось задрать ее юбки и втащить на себя. Ему хотелось спустить своего ангела-хранителя на землю и сделать человеком, как все прочие.
   А у него не было сил даже поднять миску супа.


   Глава 12

   Трудно бороться с внезапным желанием,
   но помни, что насыщение будет
   всегда униженьем высокой души.
 Гераклит «Отрывки»

   Июль 1864 года
   Лежа в душной темноте, Пэйс беспокойно ворочался на смятых простынях. Он никогда не умел, как следует постелить постель, но Доре он этого тоже не позволит. Пэйс не хотел, чтобы Дора крутилась вокруг него. Она заставляла его вздрагивать, ее присутствие внушало ему невозможные мысли.
   Господи Боже, да она еще почти ребенок. Он просто слишком долго обходился без женщины, иначе не стал бы таким образом думать о малютке Доре. Да, Пэйс знал, что он самый распущенный ублюдок, но еще никогда не падал так низко – желая овладеть ребенком. Но нет, она уже не ребенок. Пэйс не знал, сколько Доре лет, но он был чертовски уверен, что девушка давно вышла из детского возраста. И сознание этого парализовало все его мыслительные способности.
   Пэйс опять повернулся, тело его не знало покоя, как и мозг. Он больше не мог упорядочить мысли, как не мог справиться с мятежным восстанием плоти. Дора неприкосновенна. Он это знал, Пэйс всегда думал о ней как о совершенно невинном создании, чуждом человеческих желаний. Надо найти другую женщину и удовлетворить с ней свою похоть, прежде чем он совершит что-нибудь непростительное. Но одно воспоминание о женщинах, которые у него были прежде, вызывало у Пэйса отвращение. Сладкий запах, исходивший от Доры, ее певучая речь притягивали его неудержимо, но он даже не мог представить себе, как это вдруг он сорвет с нее мрачные серые одежды и сольется с ней своей греховной плотью.
   Дора, по его мнению, была выше всего этого. А возможно, она бестелесна под своими бесформенными одеяниями. Но ничто не могло обмануть его естества. Дора – женщина, и тело у нее женское. Он ощущал его прикосновение. Хотя никогда сам к нему не прикасался.
   Мысли беспорядочно крутились у него в мозгу по одной, словно наезженной, колее, и он беспрерывно ворочался в постели. Почти с облегчением он услышал приглушенный стук копыт по дорожке. Уже за полночь, слишком поздно для случайных посетителей. Он подумал, каким образом натянуть на себя рейтузы. Прошло несколько болезненных минут, прежде чем он справился с этой задачей. К тому времени когда он наполовину застегнул рейтузы, стук копыт замер где-то поблизости.
   Дойдя до задней комнаты, он увидел красный отблеск факелов, отражавшийся в окнах. Желудок у него свела судорога, пока он прилаживал ружье. Его ангел-хранитель предусмотрительно завернул пистолет и убрал в ящик комода, но уже несколько дней, как он его отыскал. Он крепко сжал пальцами спусковой крючок. Пэйс еще никогда не заряжал оружие, действуя только левой рукой, но, по крайней мере, с пистолетом ему было легче управиться, чем с ружьем. Его засмеяли, когда он купил только что выпущенный «смит-и-вессон» – не очень-то пригодный для стрельбы в дальнюю цель. Однако здесь цель будет близко. Пересчитав пули, он вышел через заднюю дверь.
   Он слишком часто и много наблюдал знакомую картину, чтобы уж очень сильно разозлиться. Узколобая глупость и людское ханжество не переставали его удивлять, но он уже давно убедился, что только трусы нападают ночью и группами, чтобы навести ужас на свои беззащитные жертвы. Он не считал себя большим храбрецом, но сейчас уже знал, несмотря на уверения отца в противоположном, что и он не трус.
   Прислонившись спиной к амбару так, чтобы никто не смог напасть на него сзади, Пэйс осторожно приподнял пистолет и навел его на цель. При свете факела вполне можно было различить силуэты всадников. Ему было совершенно безразлично, кто эти люди. Конечно, можно догадаться, если попытаться. Ярость охватила его, когда он увидел, как из амбара на аркане вывели Джексона, но это лишь облегчало ему исполнение задуманного.
   Пэйс прицелился, нажал курок и выстрелил по копытам лошадей. Выстрел в тишине ночи прогремел, как громовой раскат. Лошади попятились и взбрыкнули. Всадники выругались, пытаясь сдержать животных.
   – Предлагаю вам, джентльмены, отпустить этого человека, прежде чем я выстрелю во что-нибудь более ценное. Я, знаете, могу и промахнуться в своем теперешнем состоянии.
   В страхе от света факелов, озарявших зловещим багрянцем ее дом, Дора внезапно застыла на дорожке, услышав эти спокойные, холодные слова Пэйса. Пэйс не только встал с постели, но еще и ухитряется с одной здоровой рукой сдержать натиск нескольких вооруженных людей. Да, он или сумасшедший, или же задумал свести счеты с жизнью.
   Она подобралась поближе и услышала, как, один из всадников ответил:
   – Ты уже выпустил всю обойму, Николлз. Как это ты собираешься опять зарядить ружье с полуоторванной рукой? Лучше не вмешивайся. Это дело тебя не касается. Мы просто хотим немного проучить здешних ниггеров. Или ты примкнул к этим черномазым?
   – Мне этот человек нужен для работы в поле, и я не спущу никому, кто захочет его у меня украсть. Я вам предлагаю отпустить тот конец веревки, прежде чем я выпалю из этого изобретения. Я уже сказал вам, что не очень хорошо целюсь, и если выстрелю в эту проклятую веревку, то могу попасть кое во что очень личное. Но ведь это было бы ужасно стыдно, кастрировать приятеля, а?
   Всадники сердито заспорили между собой. Один, державший конец веревки, дернул ее, и Джексон упал на колени. Будь она одна, Дора смело бы подошла к мужчинам, пристыдила бы их и заставила отпустить жертву. Но в данных обстоятельствах ей лучше остаться не замеченной Пэйсом как можно дольше. Пока всадники спорили, она скользнула вокруг амбара и очутилась за спиной Пэйса и Джексона.
   – Тебе следовало бы кастрировать вот этого ниггера, – крикнул один из всадников. – Незачем черномазым шляться там, где живут белые женщины, даже если они квакерши и предпочитают ниггеров. Это подает другим плохой пример.
   – Вряд ли я попаду в веревку, Хауэрд, нет, скорее – в твой поганый язык, – лаконично отвечал Пэйс.
   Дора ойкнула и поспешила к Джексону, потому что Пэйс поднял свой отвратительный пистолет. Джексон пробормотал:
   – Уходите отсюда, мисс Дора, – в то время как она пыталась развязать его запястье. Однако она пренебрегла предупреждением и развязала ему руки прежде, чем ее заметили.
   – Ой, смотри-ка. Эта сука развязала черномазого. А ну-ка дерни его за веревку и вытащи отсюда.
   Один из всадников повернул лошадь, чтобы покрепче ухватиться за веревку на шее Джексона, а другой спрыгнул, чтобы задержать Дору.
   Прогремело два выстрела.
   Державший веревку выпустил ее из рук, когда при первом же выстреле лошадь отпрянула и сбросила седока. А тот, что хотел наброситься на Дору, вскрикнул от боли и ярости, потому что пуля, взрыв землю, попала ему рикошетом в ногу.
   – Если ты сделаешь хоть один шаг к моей женщине, я не твою проклятую щиколотку прострелю, – предупредил Пэйс, выходя из тени амбара и направляясь к Джексону и Доре.
   – Из чего, черт возьми, ты стреляешь, Николлз? Бросив попытки совершить задуманное, третий всадник, все еще в седле, внимательно и с интересом наблюдал за приближением Пэйса.
   – Никогда в жизни не видел ничего подобного.
   – А это потому, что ты невежественный дикарь-южанин, Хауэрд. У янки есть оружие и получше, чем этот дерьмовый пистолет, но мне, чтобы отстрелить тебе голову из ружья, требуются обе руки. Так что сейчас я подойду поближе и отстрелю ее вот этой штуковиной. И, кстати, я на твоем месте не стал бы рисковать, наезжая сюда снова.
   У Доры занялось дыхание, когда Пэйс здоровой рукой дернул ее к себе, переложив пистолет в раненую. Она в ужасе смотрела на дымящееся оружие, но и слова не промолвила, потому что здоровой рукой он твердо, как собственник, обхватил ее за талию. Это и его слова «моя женщина»! Когда всадники уедут, она вырвется из его объятий, но только не сейчас. У Доры было такое ощущение, словно сердце бьется у нее в горле.
   Джексон снял петлю с шеи и встал. Дора чувствовала, что его переполняет яростный гнев, но он тоже молчал. Здесь главным был Пэйс. А эти люди – его добыча. И он знал, как с ними управиться.
   – Черт побери, если она твоя, так и владей ею, возражений не имею. Но ты не должен разрешать ей дружить с твоим наемником. Разговоры всякие идут.
   Человек, очевидно, возглавлявший группу всадников, взял поводья и повернул лошадь.
   – Поехали, ребята. Давайте отсюда. Может, найдем кое-какое оружие в военном лагере. Оно бы нам здорово пригодилось.
   Пэйс по-прежнему крепко прижимал Дору к себе, глядя на уезжающих. Она стояла неподвижно и даже не могла бы сказать сию минуту, кто кого держит. Колени ее дрожали, но Пэйс все тяжелее и тяжелее опирался на нее. Не надо было ему выходить. Он едва-едва поднялся с постели, но казался таким большим и сильным. Все же она постаралась дать ему побольше опереться на нее.
   – Тебе нужно сейчас же в дом, – прошептала она, едва мародеры скрылись из виду.
   – А ты собираешься отнести меня на руках? – насмешливо спросил Пэйс. – А может, хочешь понаблюдать, как я поползу обратно?
   Джексон молча подошел к ним и обвил здоровую руку Пэйса вокруг своей шеи.
   А Дора кинулась вперед, чтобы все приготовить. По телу разливалось тепло. Кровь горячо струилась в жилах. Еще никогда она так не волновалась, даже когда ее окружили кольцом рабовладельцы. Странные, сумасшедшие мысли лихорадочно теснились в голове. И она никак не могла их унять усилием воли. Ей казалось, что рука Пэйса оставила вечный знак у нее на боку, огненную метку на коже, как от ожога. Она все думала и думала, как он опирался на нее всей своей тяжестью, чувствовала слабый запах морского рома, видела дымящийся пистолет, слышала ворчливый голос над ухом. Зубы у нее почти выбивали дробь, а потом она вдруг представила себе Джексона с петлей на шее, и ее едва не вырвало.
   Она бросилась в дом, чтобы перестелить постель для Пэйса. Простыни были немилосердно измяты. Она поспешно разгладила нижнюю простыню, встряхнула покрывало и взбила повыше подушки. Затем нашла пузырек с опиумными каплями и влила немного в стакан с водой. Теперь, после такой непомерной траты сил, ему надо успокоиться и отдохнуть.
   Пэйс как раз и застал ее за этой последней процедурой и раздраженно крикнул:
   – Не давай мне этой бурды. Не хочу лежать как бревно, когда эти ублюдки вернутся.
   Дора взглянула в тревоге:
   – А они вернутся?
   – Не сегодня, мисс Дора, но если вернутся, меня они здесь не застанут.
   Джексон осторожно подвел Пэйса к постели, помог уложить его и выпрямился, освободившись от ноши.
   – Я сейчас отсюда дам деру, пока время позволяет.
   – А как же Лиза?
   Дора в ужасе уставилась на Джексона. Этот последний удар лишил ее возможности что-либо соображать.
   – Я для нее там больше сделаю, чем здесь. – И Джексон передернул плечами. – Я просто затаюсь, пока не смогу за ней вернуться.
   – Не валяй дурака, Джексон, – сердито проворчал Пэйс, устраиваясь поудобнее. – Они конфискуют твое имущество и все твои деньги, если ты сбежишь. Просто тебе надо спать в доме, пока я не смогу переговорить с армейским командованием. Может, мы сможем их убедить, что твой хозяин – лояльный федерал и если ты согласишься вступить в армию, они тебя выкупят у него, и ты станешь свободным. И накопленные денежки тогда сбережешь. Там, за рекой, добровольцам хорошо платят. Ты, может, даже удвоишь свои сбережения.
   – Ты его посылаешь на фронт, но его там убьют, – возразила Дора. – Какой же ты ему друг? Нет, надо найти другой путь.
   – Уведи ее отсюда, Джек, – пробормотал Пэйс, откидываясь на подушки и закрывая глаза, – чтобы больше нас с тобой не пилила…
   – Пилила…
   Дора оттолкнула Джексона, подошла к постели, выдернула подушку у Пэйса из-под головы, чтобы попышнее взбить ее, и с размаху сунула опять ему в руки, словно избегая прикосновения к его голове. – Я не пилю! Ты не смеешь войти сюда, перевернуть вверх дном мою жизнь и рассчитывать, что я буду помалкивать. Ты сказал тому человеку, что я твоя женщина! Что он теперь обо мне подумает? Я не смогу людям в городе в глаза смотреть. Я должна буду объяснить свое поведение на собрании. А теперь ты к тому же посылаешь Джексона на войну, чтобы его там убили. Ты ужасный, ты страшный человек, Пэйсон Николлз, и хотела бы я, чтобы ты занимался лишь тем, что тебя касается.
   – Если бы он думал только о своих делах, мисс Дора, я бы сейчас был мертвяком, – сухо заметил Джексон.
   – Не был бы. Я бы тебе помогла. И мне не пришлось бы для этого стрелять в того заблудшего беднягу. Насилие порождает лишь насилие. Неужели ты в этом еще не убедился?
   Не открывая глаз, Пэйс потер свою гудящую голову здоровой рукой.
   – Уходи, Дора. Выметайся, пока я не приказал Джексону вынести тебя отсюда. И, Джексон, возьми мое ружье, когда будешь провожать ее до дома. К черту закон!
   Никогда в жизни Дора не была так сердита и растерянна. Ей хотелось кричать, швырять и бросать вещи. Но она, разумеется, не могла себе этого позволить. Как повелось еще с детских дней, она укрыла свою ярость под обычным спокойным умиротворенным видом, приподняла окостеневшими от напряжения пальцами юбку и выплыла из комнаты.
   Когда она вышла на дорожку, ее охватила нервная дрожь. Она твердила себе, что это просто от волнения при мысли, что могло произойти. Добрый христианин мог бы этой ночью погибнуть. Она знала, что в мире существует зло, но от этого знания столкновение с ним было не легче. Вцепившись пальцами в юбку, она зашагала быстрее.
   – Жалко мне бросать вас одну в такой заварухе, мисс Дора, – сказал Джексон, идя рядом с ней. Он без труда успевал, своими длинными ногами подлаживаясь под ее торопливый мелкий шаг. – Но сдается мне, что урожай так и так уже погиб. И может, вам подумать, как продать ферму?
   – Я скорее продам ее тебе, чем этим несчастным вороватым бездельникам. Нет, Джексон, я держусь за свою землю и никому из них не удастся заставить меня ее продать.
   Джексон с минуту молчал. А когда заговорил, то голос его был тускл и монотонен от безнадежности: – Вряд ли они позволят мне осесть здесь и заниматься землей, мисс Дора. Я так думаю, что если стану солдатом, то на свои сбережения выкуплю Лизу и увезу ее за реку. А если вернусь, то снова буду арендатором. У меня спина крепкая.
   – А у тебя есть здесь друзья, Джексон?
   Дора усилием воли взяла себя в руки, чтобы обратиться мыслями всецело к бедственному положению Джексона. Когда думаешь о других, гораздо легче забывать о себе.
   – Нет, мэм, с тех пор как хозяин продал мою маму с маленькой сестренкой на сторону, я не знаю, где они сейчас. Надеюсь, что теперь, когда мистер Линкольн сказал, будто мы все свободны, они освободились тоже, но я от них ничего не слышал. А здешние, по правде говоря, не намного лучше живут, чем беглые.
   –Пока Север не победил и не заставил опять конфедератов войти в Союз штатов, Декларация об отмене рабства мало что стоит, – печально ответила Дора. – Дэвис Джефферсон с тем же успехом может объявить свободными всех рабов Севера.
   Джексон ухмыльнулся.
   – Да, это, пожалуй, и вправду так. Но если Север победит и всех нас, черномазых, сделает свободными гражданами и позволит нам голосовать, наверно, можно и шеей за это рискнуть.
   Надежда воспламеняет даже тех, кто перестал надеяться, отметила про себя Дора, но она были не настолько наивна, чтобы поверить, будто день, о котором мечтает Джексон, придет скоро или легко.
   – О, мне бы этого очень хотелось, Джексон, – сказала она слегка насмешливо.
   – Я могу себе представить, как ты, Солли и Одел направляетесь голосовать, а я сижу дома и жду, кого большие сильные мужчины решили послать во Франкфорт взимать налоги с моего крошечного земельного надела. Как ты думаешь, если я пойду в армию служить, мне позволят тоже голосовать?
   Джексон рассмеялся. Она подошла к ступенькам крыльца, а он помедлил, опираясь на ружье и глядя на нее.
   – Я бы хотел, чтобы это вы голосовали, а не Солли, да смею сказать, когда это настанет, мы уже на все будем любоваться с неба. Вы идите в дом, мисс Дора, а мы с Пэйсом позаботимся друг о друге.
   – О, представляю, как вы со всем прекрасно управитесь. Но если я найду клопов у себя в шкафу, я вас обоих заставлю все выскрести дочиста.
   – И вы можете посылать к нам Энни для проверки. Он остановился у крыльца, глядя ей вслед. Когда она уже подошла к двери, он негромко крикнул вдогонку:
   – Вы заслуживаете мужа получше, чем мистер Пэйс, мисс Дора, но я позабочусь о нем ради вас.
   Дора притворилась, что не расслышала.


   Глава 13

   Я наблюдал за ней, и я заметил,
   Как часто краска ей в лицо кидалась,
   Как часто ангельскою белизной
   Невинный стыд сменял в лице румянец.
   Огонь, в глазах ее сверкавший, мог бы
   С жечь дерзкие наветы на ее
   Девичью честь.
   У. Шекспир «Много шума из ничего» [2 - Перевод Т. Щепкиной-Куперник.]

   Июль 1864 года
   Пэйс старался терпеливо сидеть в кресле около постели матери, но его взгляд постоянно странствовал то к окну, то к двери. Рука болела, но это был пустяк по сравнению с прежней болью. И меньше она болела из-за женщины, которая была где-то рядом, но избегала его.
   – Тебе надо бы съездить повидаться с Джози и ребенком, – сказала мать, – может быть, ты сумеешь ее убедить, как глупо жить в гостях, когда ее дом здесь. И что скажет Чарли, когда вернется, а жены нет?
   Пэйс знал, что мать брюзжит больше потому, что Чарли ничего не пишет, чем по поводу отсутствия Джози, но не возразил.
   – Съезжу сегодня вечером, мама. Как бы то ни было, я хочу посмотреть на свою племянницу, прежде чем снова уеду.
   – Уедешь? – Вид у нее стал встревоженный. – Куда? Ты недалеко уедешь с такой-то рукой, а?
   Пэйс нетерпеливо вытянул раненую руку. Он уже снял повязку, и все время старался разрабатывать мышцы, но рука плохо слушалась.
   – Все будет отлично, мама. Просто надо немного поупражняться. Дора прекрасно ее залечила.
   Он не ответил на вопрос, но мать этого не заметила. Теперь, когда он заговорил о Доре, мысли миссис Николлз потекли в другом направлении.
   – Не знаю, чтобы я делала без этой девушки. Эти черные теперь гроша ломаного не стоят, бездельники. Я уже говорила твоему отцу, что их всех надо продать, но он и слышать об этом не хочет.
   Пэйс знал, что мать не разговаривала с отцом уже несколько лет. Очевидно, этот разговор произошел лет десять назад. Тогда, помнится, его родители очень часто спорили относительно слуг.
   – Мама, да почти уже некого продавать. И понятия не имею, где можно нанять работников. Дора не в состоянии делать все сама.
   – Позови ее сюда, ладно? Я хочу, чтобы сегодня к обеду испекли булочки. Мне до смерти надоел кукурузный хлеб.
   Харриет Николлз рассеянно расправила покрывало, стряхивая воображаемые соринки, и разгладила простыни, не глядя в глаза сыну.
   – Я им передам на обратном пути, – ответил он успокаивающе. – Зачем заставлять Дору бегать вверх-вниз, только чтобы сказать о булочках.
   – Но Дора всегда ко мне заглядывает в это время дня, – брюзжала Харриет. – Что ее могло задержать?
   Пэйс прекрасно знал ответ на этот вопрос. Решив, что на сегодня мать имела уже достаточно посетителей, он поднялся и направился к выходу.
   – Я, наверное, сейчас встречу Дору, мама. А ты успокойся и побереги себя.
   Взгляд Харриет сразу же устремился к сыну, стоявшему у порога.
   – Ты с каждым днем все больше похож на дедушку. А он был воплощением зла, – заявила она.
   – Знаю, мама, – терпеливо отвечал на это Пэйс, – а ты все же успокойся.
   И он вышел, кипя от бесцельности посещения и со свербящим чувством, что ему чего-то не хватает. Он никогда особенно не рассчитывал на ласку матери и никогда ее не видел, так что обычно выходил от нее почти с облегчением. И поэтому не понимал, почему сейчас ему так не по себе. Может быть, его рана требует большего внимания, чем ей оказывают. Но если так, то это просто глупость. Он мог голову себе разбить о плиту, а мать бы все равно ничего не заметила.
   Пэйс нашел Дору в кухне. Она что-то размешивала в кастрюле. Ему сильно захотелось пошвырять о стены посуду и вообще разозлиться как следует, потому что здесь место не Доре, а рабам, но он подавил это желание. Пэйс уже как-то пообещал себе, что будет лучше владеть собой в ее присутствии. Он взрослый человек, опытный адвокат, офицер армии. Надо быть дисциплинированнее по отношению к этой худышке.
   – Мама ждет тебя. Ты бы лучше поднялась к ней прямо сейчас. А где кухонная прислуга? Она хочет, чтобы к обеду подали булочки, а не кукурузный хлеб.
   Дора тщательно поскребла деревянной ложкой о край кастрюли, чтобы очистить, и положила ложку на блюдце. Потом так же тщательно вытерла руки о полотенце и лишь тогда взглянула на Пэйса.
   – Отнеси ей пока лимонаду. У меня не очень хорошо получаются булочки на дрожжах, но постараюсь. Но только уж не жалуйся, если ими можно будет играть в мяч.
   Пэйс метнул на нее обиженный взгляд. Иногда, вот как сейчас, у него возникало такое чувство, словно она совершенно не изменилась внешне со дня их первой встречи. Дора была все такая же серая, хрупкая, будто воробей, состоящая из огромных глаз и взъерошенных перьев, ничем не приметная для взгляда. Но он видел и как она вспыхивает румянцем, и слышал ее смех, и задорный голосок, и песни. А сейчас под ее серым оперением он угадывал женское тело. И поэтому все в ней его сейчас злило и раздражало.
   – Я вовсе не прошу тебя печь булочки. Ведь у нас еще остались кое-какие слуги, разве нет? Просто скажи, чтобы испекли. Что касается меня, то я, очевидно, уеду, так что обо мне не беспокойся.
   Глаза ее тревожно расширились.
   – Куда ты едешь? Рука у тебя еще слишком слаба, чтобы удержать поводья. И Солли сейчас в поле на работах и не сможет отвезти тебя.
   Пэйс сморщился и пошел к двери.
   – Ты мне не мать, Дора. Я сам о себе позабочусь.
   И хлопнул дверью. Да, черт возьми, она ему не мать. Да ему сейчас мать и не требуется. Ему женщина нужна. Вряд ли Джози любезно предложит ему свои услуги, а в его теперешнем настроении небольшая любовная интрижка не повредила бы. А больше у него здесь знакомых нет. Может быть, ему поехать в Луисвилл, к проститутке? Но не хватит ли Дору удар, если она узнает об этом? Да не котенок же она, в самом деле, если думает, что он просто уехал покататься.
   Он сумел-таки устроить так, что Джексон записался в армию, просто-напросто послав его к рыбачьим хижинам. Рыбаки переправили его через реку и привезли обратно. Идти к Энндрьюсам ему по такой жаре не хотелось. И вообще, если он хочет снова вернуться в армию, то придется вскоре сесть на лошадь; и почему бы сегодня не потренироваться в езде? Нынешний день такой же подходящий, как все прочие.
   Он видел, что отец выехал из дому рано утром, так что не ожидал вмешательства с этой стороны. Пэйс даже не ел сейчас в столовой, чтобы лишний раз с ним не встречаться. Он уже узнал от Джексона, Доры и во время своих кратких наездов в город, что отец сильно недолюбливает солдат Союзной армии, которые завладели властью в штате. Пэйса, привыкшего к постоянным разногласиям, это совсем не тревожило, но ему не хотелось беспокоить других домочадцев стычками с отцом.
   Пэйс постарался здоровой рукой надеть седло на одну из самых смирных кобыл, выругался, когда долго не мог с должной ловкостью подтянуть подпругу, но постепенно ему это удалось. Он надеялся также, что вполне сумеет овладеть мышцами до тех пор, когда это станет необходимостью, а пока смирился, ведь он вообще мог остаться без руки, а то и погибнуть.
   К тому времени как кобыла была полностью оседлана и взнуздана, пот катил с него градом и он бы с большей охотой повалился на постель, а не ехал бы, со всеми мучительными трудностями, навестить Джози. Но нет, он не поддастся слабости. Рука подживает. Пора жить прежней жизнью сильного человека.
   Он знал, что во дворе встретит Дору, когда будет выводить лошадь из конюшни. У Доры была удивительная способность знать, где он и что намерен делать. Пэйс надеялся, что вид у него будет вполне уверенный. Лошадь капризно загарцевала в сторону, словно отвыкла в последнее время от седока, и Пэйсу пришлось пустить в ход все силы, чтобы, действуя одной рукой, подвести ее к живой изгороди и известить Дору:
   – Еду повидаться с Джози и ребенком. Может быть, что-нибудь хочешь передать?
   Кобыла натянула узду, и Пэйс заскрипел зубами от боли, но перед Дорой он никак не мог выказать и малейшей слабости, хотя она уже видела его в самом неприглядном положении.
   – Но Джози ты там не застанешь, – ответила она спокойно, сложив руки на фартуке. – Она гостит у своих кузин в Цинциннати. Хотелось бы, конечно, чтобы она взяла с собой Эми и Деллу, а не оставляла их в доме матери, но, наверное, было бы ошибкой перевозить Деллу на тот берег.
   Она с тем же успехом могла огреть его по голове дубинкой. Он затратил такие неимоверные физические усилия, пока седлал лошадь, и все это, чтобы увидеть женщину, которая в отъезде.
   Он разозлился, глядя на Дору сверху вниз:
   – Почему же ты мне ничего об этом не сказала заранее?
   – Но ты не спросил. Поцелуй за меня Эми. Я по ней скучаю. – И, повернувшись, Дора пошла к дому.
   Пэйс готов был ее убить. Пот заливал ему глаза. Рука болела, словно от вывиха, и лошадь, эта проклятая скотина, намерена была припуститься галопом. А Дора так спокойно повернулась и ушла, словно ей совершенно безразлично, что он себя просто убивает.
   Да она поэтому и ушла, конечно. Чертыхаясь, Пэйс отдался на волю лошади. Уж если он так сильно выложился, то по крайней мере увидит хоть свою племянницу. Бессмысленно стараться понять такую женщину, как Дора. Да ведь он сам приказал ей не лезть в его дела, вот она и не лезет. Он не мог заподозрить ее в злом умысле заставить его страдать. Нет, он сам во всем виноват.
   К тому времени как он снова поставил лошадь в стойло, Пэйс изнемог до последней крайности. Он не знал, когда физически оправится от этой трудной поездки, но ждать у моря погоды больше нельзя. Он должен вернуться в свой полк, и поскорее. Спустившись с лошади, он на мгновение прислонился лбом к седлу, чтобы оставить здесь всю боль сегодняшнего дня, и когда рядом раздался тихий голос, он не вздрогнул. Каким-то непостижимым образом он чувствовал, что Дора обязательно появится.
   – Покажи, как надо чистить лошадь. Твой отец уже лег спать, а грума нигде не видно.
   Пэйс мысленно выругался. Не поднимая головы, он обиженно ответил:
   – Убирайся, Дора, отсюда.
   – Да, ты стал очень разговорчив. Дора подошла сзади и стала, внимательно рассматривать упряжь.
   – Как это вынуть? Или сначала надо снять седло? Если бы настал его последний час на земле, он и тогда бы не доверил этой пигалице заботу о лошади. Осторожно опустившись на колени, отвыкшие от верховой езды, Пэйс отстегнул подпругу.
   – Я договорился, чтобы в субботу утром меня отвезли на станцию. Я бы попрощался с матерью, но, боюсь, она меня не поймет. Объясни ей все после моего отъезда, ладно?
   Пэйс даже не взглянул на нее и не видел, как она поражена.
   – Ты хочешь сказать, что возвращаешься во Франкфорт к своей адвокатской практике?
   Оба знали, что поезд во Франкфорт не ходит. Пэйс на нее по-прежнему не смотрел.
   – Какой практике? Наш блестящий полководец практически держит правительство в заложниках. Неужели ты думаешь, что кто-нибудь из властей будет разговаривать с офицером федеральной армии? Я еду туда, где смогу быть полезен. Армия окружила Атланту. Как только она будет взята, войну можно считать выигранной.
   – Но ты еще недостаточно окреп для военной службы! Какое значение для тебя могут иметь лишние несколько выстрелов? Это самоубийство уезжать на позиции в таком состоянии.
   В ее голосе явно звучал страх, но он пренебрег. Хотя знал, что Дора редко выражает свои чувства.
   – Не будь смешной, Дора. Неужели ты думаешь, что вся армия состоит из самоубийц? Я же офицер. Я оставил на фронте людей, которые от меня зависят. Дело не в том, сколько выстрелов я еще сделаю. Мое присутствие существенно повлияет на обстановку.
   Пэйсу, наконец, удалось стащить седло на землю. Затем он взял скребницу и щетку и начал чистить лошадь.
   – Нет, не теперь, – прошептала Дора. Пэйс старался не замечать, как она взволнована, но по телу прошла дрожь. Она говорила так, словно знала нечто ему еще неизвестное. Но он не желал поддаваться ее сверхъестественным способностям провидеть события.
   – Ты же не в силах еще ехать, – яростно возразила Дора через минуту, – останься еще на несколько дней. Если они могли обходиться без тебя все эти недели, то, конечно, подождут еще немного.
   Он слишком устал, чтобы продолжать глупые препирательства. Дора маячила где-то, но Пэйс ощущал ее присутствие так остро, словно девушка приросла к нему. Она смущала его. Дора должна смеяться и петь, как в тот день, когда он впервые ее увидел. Нет, не должна она стоять рядом и ломать в отчаянии руки и волноваться из-за ублюдка вроде него. Но его голубая птица уже давно улетела, а на ее месте оказалась вот эта встревоженная женщина. Он знал, что духов она не употребляет, но мог чувствовать запах ее свежей кожи. Наверное, она только что мылась. Одна лишь мысль об этом уже его воспламенила. Она была женщиной, а он стоялым жеребцом. Нет, надо выгнать ее отсюда и как можно скорее.
   – Я уезжаю, Дора, вот и весь сказ. И убирайся отсюда, пока я как следует не разозлился.
   – Неужели нет ничего на свете, что заставило бы тебя пробыть здесь еще несколько дней? – прошептала Дора. – Неужели ничего?
   Пэйс фыркнул. Ну, она сама напросилась.
   – Ничего, кроме женщины. Мне до чертиков нужна женщина и прямо сейчас. И если ты не желаешь предложить себя, тогда убирайся с дороги.
   Он спиной почувствовал, как Дора подалась назад, и угрюмо улыбнулся. В городе Пэйс никого не нашел, но в военном лагере их предостаточно. И как только он получит хоть небольшое облегчение, то отделается от всех своих смешных мыслей на ее счет. А пока необходимо только, чтобы эта маленькая ведьма не попала под копыта лошади.
   – Ну, ж-женщину тебе будет не слишком трудно отыскать, – запинаясь, ответила Дора откуда-то сзади.
   Черт возьми, она все еще здесь. Пэйс посильнее стегнул кобылу.
   – Да мне не нужны городские заезженные клячи, если ты это имеешь в виду. В лагере есть женщины. А теперь, Дора, проваливай. Я не в настроении вести с тобой спор.
   – Но ты должен остаться, – прошептала Дора испуганно, но решительно. – Есть же способ задержать тебя здесь. Только на несколько дней. Вот и все.
   Да, дело затягивается. И главное, без всякого смысла. Какая разница – несколько дней больше или меньше? Он чувствовал себя безмерно усталым, чтобы видеть во всем хоть какой-то здравый смысл.
   Не думая, что делает, Пэйс повернулся, опустил плеть и направил лошадь на Дору, заставив ее прижаться к стене конюшни. Рука болела уже адски, но он слишком был зол, чтобы обращать на это внимание. Сейчас он ее поймает на слове. Дора глядела на него так, словно он спятил. Возможно, так и есть, но ему безразлично, если и так.
   – Да, ты можешь сделать так, чтобы я остался. Если пойдешь дорожкой, которая начинается вот здесь.
   Он наклонился и прижался ртом к ее губам. Причем изо всей силы, так, как обращался только с лагерными потаскушками, но это неистовство говорило и о голоде, и об отчаянии.
   Она была слишком нежная и маленькая. Пэйс почувствовал себя медведем, насилующим ягненка. Он почувствовал на губах легкое дыхание Доры. Что-то заставило его замереть. Неистовая сила поцелуя заставила ее отвечать. Он ожидал, что девушка закричит. Он почувствовал искусительное, вопрошающее прикосновение в ответ. Пэйс безжалостно впился ей в губы.
   Когда ее пальцы испуганно замерли на его рубашке, Пэйс потерял рассудок. Он зарылся здоровой рукой в ее волосы, чтобы стало удобнее длить поцелуй. Он укусил ее губу, и когда она удивленно открыла рот, проник туда языком. Она вздрогнула и тихо вскрикнула, но пальцы уже плотнее и спокойнее вцепились в его рубашку.
   Она отвечала. Неопытно и с любопытством и, конечно, немного испуганно, но она отвечала на мольбу, прижавшись губами к его губам. Он не верил себе, не хотел верить. Ему захотелось грубо оттолкнуть ее, ударить.
   Господи, но до чего же она прелестна! Пэйс даже не подозревал, что такая милая, прелестная нетронутость еще существует на свете. Он провел рукой по ее спине вниз. Дора застенчиво в ответ дотронулась кончиком языка до него, и Пэйс почувствовал, что его словно ударило электричеством. Он знал, что так нельзя, что она и понятия не имеет, как отзывается его естество на это прикосновение, но уже не мог остановиться. Он не мог оторвать от нее свой рот и даже стал побаиваться, что упадет замертво, как только поцелуй оборвется. Ему нужна она вся.
   Пэйс обвил здоровой рукой Дору и тем самым еще больше сократил расстояние между ними. Усталость, которую он чувствовал всего несколько минут назад, утонула в нахлынувшем желании. Он застонал, когда она прижалась к нему еще теснее, приняв более удобное положение. Теперь он чувствовал прикосновение ее груди и понял, что если не найдёт сейчас неизвестно где силы остановиться, то поцелуем он не ограничится.
   Сделав над собой огромное усилие, незнакомое ему по его жизни, полной эгоистических удовольствий, Пэйс уронил руки и отпрянул от Доры. Он распалено смотрел на нее сверху вниз. Глаза горели, как угли, он сжал кулаки, чтобы опять не потянуться к ней. Плоть восстала, требуя успокоения.
   Дора почти распласталась по стене, прикрывая ладонями грудь. Он сдвинул ее чепец набок и даже в тусклом свете фонаря видел, как серебрятся ее льняные локоны. Да, ей повезло, что он потревожил только чепец.
   – Уходи, Дора, сейчас же убирайся.
   Голос у него был глух и мрачен, и он даже не пытался скрыть испытываемое сейчас напряжение.
   Она кивнула, осторожно обошла его и поспешила уйти.
   Пэйс вцепился пальцами в щелястую стену конюшни, ударился в нее головой и застонал.


   Глава 14

   …не искушай отчаянья души моей…
   У. Шекспир «Ромео и Джульетта» [3 - Перевод Т. Щепкиной-Куперник.]

   Последние числа июля 1864 года
   Дора услышала гром с безжалостного синего неба. Тень в яблоневом саду совсем не спасала от жары, давила влажность. Где-то шло жестокое сражение. Доре было жарко от пламени войны, и она чувствовала пороховую вонь артиллерийской канонады, слышала, как щелкают ружейные затворы, пока стояла под мирно шелестящей листвой.
   Ей видение не показалось странным. Свет нисходил на нее таинственными путями. Его еще называют Отражением, Внутренним голосом. У нее нередко так бывало, но если она при этом думала о Пэйсе, то Внутренний голос вызывал к жизни красочные, неотвязные видения. Наверное, это потому, думала Дора, что Пэйс живет гораздо более насыщенной и полной жизнью, чем она. Он ведь испытал в действительности все то, о чем она только мечтала. И Дора могла почувствовать то же самое лишь косвенно, через него.
   Конечно, сейчас он лежал под тенью деревьев на берегу ручья и, уж конечно, ничего такого не ощущал. У Доры не было Божественного предвидения. Она не могла объяснить, почему ей чудится то или другое, но в данную минуту ее не оставляло зловещее предчувствие, что если Пэйс завтра уедет, то обязательно примет участие в этом ужасном сражении, где-то там, вне поля ее зрения, и обязательно погибнет. Она уверилась в том вчера вечером, когда он крепко ее поцеловал.
   Интересно, подумала она мельком, воюет ли в этой далекой страшной схватке брат Пэйса. Отовсюду девушка слышала, что войска конфедератов сосредоточились на двух фронтах и ведут яростные бои. Чарли будет на западном фронте, как Пэйс, если он вернется в армию. И мысль, что братья сойдутся на поле брани лицом к лицу с оружием в руках, была настолько ужасна и отталкивающа, что Дора постаралась поскорее прогнать страшное видение.
   И поэтому она скользнула из сада к ручью, где веял легкий ветерок. Она не думала о том, что делает, куда она идет. Она просто знала, что сейчас увидит Пэйса.
   Задремав в тени, Пэйс почувствовал прохладное дуновение ветерка на лбу и повернулся, подставив ему все лицо. Вздрогнув, он вдруг ощутил аромат иной: так пахли не свежескошенная трава и не жимолость. Этот запах был теплый, женский, возбуждающий. Так пахнет свежевымытое женское тело. Он этот запах способен узнать из тысячи. Он преследовал его по ночам во сне уже несколько недель. Но сейчас Пэйс не спал.
   Он распахнул глаза.
   Около него лежала Дора и крепко спала. Крошечный солнечный лучик прокрался сквозь листву и позолотил ее льняные локоны. Он мог протянуть руку и коснуться соблазнительной, гладкой как шелк щеки. Никогда еще Пэйс так не ощущал ее близость, даже вчера, в сарае, когда неистово ее целовал. Вчера он не чувствовал ее невинной прелести при полном свете дня. А это было совсем другое.
   Пэйс ясно видел легкий коричневый цвет ее ресниц, там, где они касались округлой щеки. Цвет лица у нее был легчайшей, как намек, розовости распускающегося бутона. Во сне Дора казалась спокойной и доступной, вот сейчас она проснется, улыбаясь, и все станет возможно. И он желал этой улыбки каждой частичкой своей несчастливой души.
   Пэйс не смел, однако, коснуться ее, он чувствовал себя грубым увальнем рядом с этой изящной красой. Руки у него были все в мозолях и трещинах от постоянного досыла пуль в затвор, верховой езды на упрямых лошадях, тяжкой работы по перевозке трупов и рытья могил. И будет просто кощунственно даже пальцем коснуться этой чистейшей нетронутости.
   Однако подобные мысли не мешали ему смотреть на Дору. Он никогда еще не разрешал себе радости такого пристального разглядывания прежде. Он многие годы отказывался признавать материальность ее существа, но, наконец, пришло время увидеть в эфемерном ангеле его детских лет женщину из плоти и крови.
   Она миниатюрна, Пэйс это знал. Под бесформенным платьем мало что скрывалось. Он мог видеть упругую и грациозную линию груди под тонкой простой тканью. Она лежала на боку, и взгляд его проследил округлую возвышенность бедра, переходящую в тонкую хрупкую талию. Наверное, если заключить ее в объятия, то его руки сомкнутся вокруг нее кольцом. А груди уместятся в ладони. И ноги достаточно длинны, чтобы сплестись с его ногами.
   Пэйс застонал, повернулся и стал смотреть вверх на зеленую листву. Дора пошевельнулась. Он ее разбудил. Может, он сам убедил себя, что Дора и Дэвид были любовниками до того, как он ушел на войну. Они же слыли невестой и женихом несколько лет. Интересно, не поэтому ли он уговорил Дэвида исполнить свой долг и пойти воевать. Но Дэвида долго уговаривать не пришлось.
   А она ведь не случайно пришла сама и легла возле. Может быть, ей, как и ему, надо освободиться от физического желания. И в конюшне она от него не убежала. Он не смел думать о ее неумении целоваться, ведь тогда вряд ли его маленькая квакерша пришла сюда по желанной для него причине.
   – Уходи, Дора, – пробормотал Пэйс, прикрывая глаза здоровой левой рукой. Правая еще не так легко двигалась.
   – Нет, не думаю, что мне следует уйти, – задумчиво ответила она, – на этот раз – нет.
   Слова эти должны были бы изумить его, но ничего из того, что совершала его фея, его ангел, не могло его удивить. Она была так же переменчива и естественна, как погода в Кентукки. И снег, и радуга могли случиться одновременно. Он слишком уже привык к неожиданностям, чтобы им удивляться.
   – Ты не знаешь, о чем говоришь, голубая птичка. Сейчас я для тебя неподходящая компания.
   – Ты сказал, что останешься, если у тебя будет женщина. Я и есть эта женщина.
   Да, он знал, что именно поэтому она и пришла. Дора умела обращать против него его же собственные слова, да еще так мстительно. И самое удивительное, что, несмотря на его грубое и небрежное обращение с ней, она думала, что говорила. Никаких двусмысленностей между ними. Он сказал, что хочет женщину, и она предлагает ему себя. Вот и все, и дело с концом. Своим маленьким, но загадочным, непостижимым для него умом она решила, что надо спасти его от самого себя. И знает Бог, возможно, она права.
   Но в душе его бушевала невидимая война. Рассудком он понимал, что Дора взрослая женщина, и она вправе вести себя как хочет. Он желал ее. Телу сейчас было безразлично, кто перед ним – накрашенная шлюха в красном шелковом халате или чопорная особа в сером квакерском платье. И ничто не может ему помешать взять ее. Но что-то, дотоле неизвестное и необычное, удерживало его. Пэйс решил, что это совесть.
   – Не могу я поступить с тобой таким образом, – неуверенно возразил он, но никогда прежде не возражавшая совесть была так же слаба, как его рука, и Пэйс не знал, как ее укрепить.
   – Но ты же вчера вечером смог, – заметила Дора.
   – Я просто хотел поучить тебя уму-разуму. Ты, выходит, не очень способная ученица.
   – Вовсе нет. Я все схватываю на лету. Ты просто плохо меня еще знаешь.
   Пэйс едва не рассмеялся, услышав столь деловитый ответ. Да, конечно, он ее плохо знает, но узнать ее очень хорошо он не хотел, он просто желал получить низменное удовольствие, овладев ее телом.
   – Если ты хоть ненадолго здесь задержишься, я тебя узнаю очень и очень хорошо, – предупредил он зловеще. Но угрозы не помогали, и когда Дора была ребенком.
   – Да, в этом-то и вся суть. Разумеется…
   Даже не глядя, Пайс видел, как ее носик сморщился, и она слегка надула губы, похожие на лук Купидона. Дора задумалась. А он затаил дыхание, гадая, где бродят сейчас ее волшебные думы.
   – Но, может быть, это неподходящее время и место? Может быть, мне прийти к тебе вечером, в темноте? Ты это предпочитаешь?
   О проклятие! Он проиграл. Его робкая совесть не может выдержать кругового артиллерийского огня. Пэйс повернулся на бок и заглянул снизу в лицо Доры. На нем выражались одновременно невинный страх и восторженная очарованность, и они доконали его. Он не хотел, чтобы она его боялась, его душа молила о восторженном восхищении. И Доре было свойственно и то и другое как раз в той мере, которая его обезоруживала.
   – Нет, я не предпочитаю, – пробормотал он. И, не рассуждая больше, бессознательно наклонил голову и коснулся ее рта, соблазнительного, как яблоко искушения.
   Дора закрыла глаза, чтобы полнее отдаться чуду его властного дыхания. Она даже решила сначала, что ей это удивительное прикосновение приснилось. Еще ничто в ее жизни не было таким реальным. Никто и никогда не прикасался к ней так. У нее сохранилось смутное воспомина­ние о том, как ее обнимала мать, о сдержанных поцелуях приемных родителей, но те бледные ласки не имели ничего общего со страстью, закипающей теперь между ней и Пэйсом. Ей казалось, что из его тела в нее изливается поток жизни, кровь стучала в жилах, она вдыхала аромат бытия, пока его губы все крепче впивались в ее рот. Можно высвободить руки и запутаться пальцами в его волосах, он был настоящий, живой, не фарфоровая кукла, не образ, порожденный ее воображением. Она могла потянуть его за волосы, тоже прижаться к нему губами. Пэйс жил жизнью, которой она еще не ведала.
   Она никак не могла упиться сполна этим головокружительным нектаром. Она жадно приникла к его губам и, ощущая дрожь его дыхания, почувствовала, как становится частью его. Смешивая дыхание, они сливали воедино свои души, и она вскрикнула от радости.
   Руки Доры, ласкающие густые волосы Пэйса, жили своей особой, независимой жизнью. Она познавала игру мышц его сильного тела, склонившегося над ней. Она чувствовала не всю его тяжесть, он ее берег, но она ничего не страшилась. Она жаждала этой тяжести. Она жаждала ощущать его всего и еще больше почувствовать себя настоящей и живой.
   Когда рука Пэйса коснулась пуговиц на лифе ее платья, ее пальцы стремительно ринулись ему помогать. Ей хотелось ощутить на груди и свободное дуновение ветра, не только прикосновение его руки. Она не подозревала, как сильно это желание, пока он не дотронулся до нее, но движение его пальцев было так восхитительно, что иным просто не могло быть. А когда ладонью Пэйс обхватил ее грудь, Дора выгнулась, как кошка, которая радуется ласке. Он потер большим пальцем ее сосок, и ее пронзило удивившее своей остротой желание, но она приняла его как нечто должное. Удовольствие от ласки становилось все сильнее, все настойчивее. Дора не знала, как ей отвечать, но была уверена, что он ее всему научит. Она только крепче приникла к его рту. А его пальцы отнимали у нее остатки рассудка.
   Потом его рот коснулся ее груди, и она снова вскрикнула от счастья, вцепившись руками в его плечи, он же вдвинул колено между ее ног, будто направив бурный поток желания по долгожданному руслу.
   – Господи, Дора, ты сводишь меня с ума, – пробормотал он у ее щеки, покрывая поцелуями ее подбородок. – Если ты не поможешь мне, я не смогу остановиться.
   – Не останавливайся, – прошептала она, – ты меня оживляешь. А я хочу жить, Пэйс. Это ты мне помоги.
   Он и не собирался отступать, но это последнее слово затронуло его совесть. Словно предупреждая, Пэйс схватил ее руки и прижал к своей мятежной плоти.
   – Вот что ты со мной делаешь. Ты хоть немного понимаешь, что будет с тобой, если мы станем продолжать в том же духе?
   – Нет, еще не понимаю, но хотела бы это узнать. И она прижалась к нему всем телом, а ее пальцы скользнули вниз. Он застонал и приник лбом к ее лбу.
   – Не трогай меня. Я стараюсь… – Но он не успел окончить фразы, она стала расстегивать пуговицы.
   Пэйс облокотился на здоровую руку, нависая над ней, а больная лихорадочно стала ей помогать. Сейчас он взорвется. Пэйс служил в армии уже три года и знал, как использовать землю для разрядки. И сейчас это было бы самое лучшее, но с Дорой, лежащей под ним, с ее прекрасной обнаженной грудью, все было бы гораздо слаще. Да, в тысячу раз слаще.
   Но вот ее неопытные пальцы справились с пуговицами, она ласково коснулась его обнаженной плоти, и его охватило безумное желание. Значит, если не на землю, то получится… туда, и… немедленно.
   Пэйс застонал и перекатился на бок, извержение произошло на траве. Дора в испуге отняла, было, руку, но он схватил ее и прижал к чреслам, пока сотрясающие судороги не утихли. Тогда Пэйс поднес ее пальцы к губам и поцеловал.
   – У меня так давно не было женщины, и я забыл, как вести себя прилично, – извинился он и отвел льняной локон с ее щеки. – Ты заслуживаешь лучшей участи, чем быть взятой застоявшимся жеребцом.
   Большие голубые глаза смотрели на него с тревожным удивлением:
   – И это все, чего ты хотел? Я не знала… Но она не находила слов, чтобы объяснить, чего не знала.
   Пэйс нежно улыбнулся и легонько поцеловал ее в щеку.
   – Нет, это не все, чего мне хотелось бы. Я хочу тебя, и сейчас у тебя есть возможность уйти нетронутой. Но если мы останемся вот так лежать вместе, я буду любить тебя и не растрачусь по дороге. Понимаешь?
   По удивлению во взгляде он мог уверенно сказать, что нет, она его не поняла, и он почувствовал себя старым и потасканным. Но когда он опять коснулся ее губ, а она ему жадно ответила, ее неведающая греховность прожгла его насквозь. Он не знал, страдают ли женщины от неутоленных вожделений так же сильно, как мужчины, но Дора, по-видимому, готова была познать любовную науку: до конца. Пэйс только боялся, что ему не удастся доставить наслаждение в ее первый раз. У него не была опыта в общении с девственницами. Так что и ему предстояло вместе с ней чему-то научиться. Дора не протестовала, когда он стал расстегивать юбку, а потом помог снять лиф платья с длинными рукавами и положил ее, оставшуюся в одной рубашке, на груду юбок, Но самое исподнее он пока не снимал.
   Кожа у нее была прозрачная, как фарфор. Единственные белые женщины, с которыми он прежде ложился, были дорогие шлюхи в борделях Лексингтона. То были уже немолодые женщины с вялой, тусклой плотью и шершавой кожей. А Дора была лучезарна и свежа, как летний день, с плотью крепкой и отзывчивой на малейшее прикосновение. Пэйс даже боялся, что оставит на ее коже синяки, если будет слишком напорист.
   – Ты совершенство, Дора. Никого никогда не видел прекраснее тебя.
   Он облокотился на здоровую руку и провел другой по холмам и низине тела, до которого позволено касаться только ему.
   – Я худая и маленькая, – прозаично заметила она.
   – Ты молода и прекрасна.
   Пэйс поцеловал ее, и кровь снова застучала в венах от подступившего желания.
   – Ты очаровательна и чудесна. И я не хочу губить твою красоту.
   Она пристально посмотрела на него, но в ее взгляде совсем не было робости. Она погладила ладонью верхнюю часть его груди, где была расстегнута рубашка.
   – Ты погубишь ее только вместе с собой.
   Слова загадочные, но она часто говорила загадками. Пэйс не обратил на них внимания. Он знал, что иногда она живет в мире своих фантазий. Но то, чем они сейчас занимались, не имело никакого отношения к фантазиям.
   Он стащил с себя рубашку, свернул и положил ей под голову – вроде подушки. Ему нравилось, что Дора смотрит на него изучающим взглядом. Особенно ему это нравилось потому, что ни один мужчина не видел ее такой. Когда пытливые девичьи пальцы коснулись его сосков, Пэйс ощутил жаркое удовольствие и в ответ, спустив рубашку, коснулся ртом ее груди.
   Нетерпеливые крики Доры чуть опять не довели его до самоизвержения. Пэйс поспешно обнажил ее до талии и прижал к себе, давая ей познать, как это бывает, когда голая плоть касается такой же голой плоти. Она стала целовать его плечи, и он задрожал от нахлынувшей страсти. Дора так молода и прелестна. А ему мильон лет. Это, впрочем, не помешало ему пробежаться рукой по ее ягодицам и прижать ее к наболевшему от напряжения месту. Он снова был застегнут и только потерся о нее. Она, конечно, чувствует сейчас, как он возбужден. Пальцы Доры впились в его спину. Пэйс дотронулся до влажного места между ее ног.
   – Теперь ты понимаешь, что я хочу делать с тобой, Дора?
   Она закусила губу и кивнула. А Пэйс дразнил прикосновениями самую потаенную часть ее тела, и сейчас, казалось Доре, она не выдержит и разлетится на кусочки от одного этого, ввергающего в безумие касания. Мысль, а что же дальше, вдруг ужаснула ее. Но она ведь уже знала, когда он болел, она видела его мужскую плоть. Инстинкт подсказывал, что сейчас произойдет. И она почувствовала укол страха, но бояться было уже поздно. Ведь она же хотела, чтобы Пэйс никуда не уезжал и тем самым спасся от смерти на войне. И если сейчас ей будет больно, она готова за это платить.
   Как хорошо он целуется, и Дора жадно отдалась поцелуям, позволяя Пэйсу лишать ее малейшей возможности сопротивляться соблазну, смысл которого теперь был ей полностью ясен.
   Он стал ласкать грудь, и Дора задрожала от предвкушения, но Пэйс все целовал, и она уже стала задыхаться и желала одновременно, чтобы поцелуй никогда не кончался. Когда он стянул с ее ног последние покровы и ветерок заиграл ее обнаженной плотью, вот тогда она поняла, наконец, что с ней происходит.
   Она стала частью земли, травой, и листьями, и ветром. Совсем голая, впервые в жизни ничем материальным не защищенная, она отдавала свое неприкрытое естество единственному человеку, который знал ее наизусть. И это сознание наполняло Дору чувством свободы и радости. Дора прижала к себе Пэйса как можно теснее.
   То, что он с ней делал, уже не имело особого значе­ния после всего свершившегося. Она поощряла его поцелуями и движениями рук и ног. А он с жадностью откликался и ласкал ее, пока девушка не доверилась ему окончательно. А затем последовал удар, заставивший ее вскрикнуть.
   Сначала она не поняла, что с ней. Все сказала горячая, напряженная плоть Пэйса, проникшая в ее тело. Ее изумило ощущение абсолютной наполненности им. Было больно, но боль несла с собой невыразимое удовлетворение. А потом боль исчезла, заменившись чем-то иным, что было ей так необходимо, но чего она никак не могла обрести. Пэйс стонал от удовольствия, достигнув глубин ее существа.
   Дору сжигал невыносимый огонь, освежал ветерок, ласкал солнечный свет, овевала прохлада. Их слившиеся тела были частью единого, живого, трепетного мира. А потом ей показалось, что внутри прогремел гром, чудесный, таинственный, непостижимый, и они вместе содрогнулись во вспышке молнии, и разделявшей, и сплавлявшей их воедино.
   Горячий поток изливался в ее чрево. Дора закрыла глаза и оплела руками спину Пэйса, словно он был единственным якорем спасения в этом мире.


   Глава 15

   Сомнения-предатели: они
   Проигрывать нас часто заставляют
   Там, где могли б мы выиграть, мешая
   Нам попытаться…
   У. Шекспир «Мера за меру» [4 - Перевод Т. Щепкиной-Куперник.]

   Пэйсу не хотелось пошевелиться. Никогда в жизни он не испытывал такого полного счастья. Даже мучительное подергивание в раненой руке и язвительные упреки совести потонули в забвении, пока он лежал вот так, не двигаясь, в гостеприимных и теплых объятиях Доры, вдыхая сладостный аромат ее кожи. Она стелилась под ним, как шелк. Редко он наслаждался подобной роскошью.
   Но он тяжел, а она такая хрупкая. Как бы он ни хотел верить, что умер и вкушает небесное блаженство в ее объятиях, действительность постепенно брала свое. Со стоном Пэйс перекатился на бок. Он так обессилел, что был не в состоянии увлечь ее вместе с собой.
   Так он и лежал, глядя вверх на деревья, слушая шелест листвы, стараясь осмыслить то, что сейчас произошло. Он чувствовал рядом Дору, тихую, теплую, до нее очень хочется опять дотронуться. Если бы он взглянул вниз, то увидел бы свидетельство ее невинности на своих чреслах. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким негодяем.
   Пэйс все молчал, и она сделала движение, чтобы встать, и он ей не мешал. Он не знал, что надо делать, что говорить. Между ними нет ничего общего. Наверное, он может остаться еще на несколько дней, чтобы доставить ей удовольствие, но не больше. Будущего у них нет.
   Он не может солгать Доре о любви. Не то чтобы ему вообще было трудно соврать при случае, но Доре ему лгать не хотелось. Это вроде как бы соврать самому Господу Богу. Она все равно будет знать правду, что бы он ни сказал.
   Он слышал, как она плещется в крошечной заводи, что осталась еще от ручья. Он попытался вспомнить, что суховей погубил ее урожай, но мог думать только о том, как она сейчас выглядит, голая, разгоряченная его объятиями. Черт возьми, какой же он эгоистичный ублюдок.
   Когда она опустилась около на колени с влажным платком, чтобы стереть с него пот, Пэйс, наконец, разрешил себе взглянуть на нее. Дора была совсем такая, как он воображал. Капельки воды, похожие на росу, проложили дорожку между задорными грудками с розовыми сосками. Влажные льняные локоны прилипли к разгоревшимся то ли от смущения, то ли от жары щекам. Взгляд скользнул к узкой талии и выпуклым бедрам, к треугольнику коричневатых волос. Он снова отвердел, глядя на нее, и по сгустившемуся румянцу он понял, что она тоже это заметила.
   – Не хочешь разве уйти домой? – спросил он с горечью.
   Еще никто за всю его жизнь не выражал ему сочувствия и нежности, и он не поверил ей сейчас. У нее были свои причины, почему она его соблазнила. Он отошлет ее туда, где ей хочется быть, и не нуждается он в ее ласковых ухищрениях.
   Она замерла, рука недвижно остановилась, большие глаза устало ждали, что последует дальше, куда он ударит в следующий раз.
   – Я думала, что нужна здесь, – наконец тихо ответила Дора, так как он молчал.
   – Рука у меня почти зажила и больше не нуждается в твоем нежном попечении.
   Он уже снял бинты. На истощенных мышцах багровели шрамы. Пэйс держал руку под углом, чтобы не так болел поврежденный мускул. Она бессознательно коснулась его больной руки.
   И, наконец, подняла глаза и встретила его взгляд.
   – А теперь ты останешься?
   Проклятие, какую власть имеют над ним ее зовущие небесно-голубые глаза. Что-то внутри содрогнулось, и он велел своей совести замолчать.
   – Ты придешь ко мне сегодня ночью? Она застенчиво кивнула и густо покраснела.
   – Если хочешь.
   Он облегченно вздохнул, почувствовал, как напряжение отпускает мышцы шеи, и вольготнее устроился на груде их одежды.
   – Я зайду за тобой. Тебе не надо ходить одной, когда стемнеет.
   Дора улыбнулась. Она улыбнулась по-настоящему, и ему показалось, что взошло солнце. Он снова ощутил волнение плоти. Имей он силы, он бы снова ее повалил и взял. Учитывая уже нанесенный ей ущерб, она должна быть благодарной за то, что он сейчас слаб.
   – А ты думаешь, что все эти недели дорогу мне освещали феи? – поддразнила она его.
   Да, все как-то неладно. Обнаженная Дора стоит около него на коленях. На нем тоже ничего нет. Она должна сейчас стыдиться, бояться, смущаться, а вовсе не смеяться и не дразнить его. Пэйс вдруг ощутил опьяняющее чувство свободы, исходящее от Доры, но не знал, что делать с этой свободой. Она бросила вызов привычному миру. Он чувствовал себя, как птица в клетке, дверца которой внезапно распахнулась. И не знал, как вести себя в изменившихся обстоятельствах.
   Пэйс приподнялся на локоть. Волосы упали на лоб. Надо подстричься. Он не брился сегодня утром и заметил царапины на ее нежной груди. Он с усилием оторвал от нее взгляд и встретился с ее глазами. Как же он не подозревал раньше, что она так совершенно, так изящно сложена.
   Когда он, наконец, посмотрел ей в лицо, взгляд у нее был уже несколько насторожен. Пэйсу не хотелось знать, что она сейчас может думать. Он остро ощущал, как изувечена рука и безобразен шрам на ребрах и весь он такой волосатый и грубый рядом с ее гладким, как шелк, совершенством. Тем более что его естество явно свидетельствовало сейчас о низменности его желаний. Просто удивительно, что она в ужасе не бежит от него.
   – Я не хочу тебя насиловать, – сказал он глухо, – ты уже многим пожертвовала и неизвестно зачем.
   Ее настороженность сменилась задумчивостью. Она ласково коснулась его небритого подбородка.
   – Неужели так трудно поверить, что я сама этого хотела?
   – Да, – ответил он резко. – Да, трудно. Не знаю, чего ты хочешь этим достичь, но я отчаянно хочу получить то, что ты мне предлагаешь. Во что бы то ни стало. А теперь убирайся, прежде чем тебя не пришли сюда искать.
   И она отошла, оставив ему свою влажную рубашку – вытирать пот, и натянула прямо на тело нижнюю юбку и грубое платье из хлопка. Пэйс старался не пожирать ее взглядом, но ему трудно было отвести глаза, думая, что, возможно, больше никогда не увидит ее вот так.
   Он надеялся, что она не поняла смысла только что сказанных им слов. Он мог лежать под этими деревьями хоть весь остаток недели, и никто бы его не хватился и не стал искать. Он не стоил того, чем она так бездумно ради него пожертвовала. И ему не хотелось, чтобы она поняла это, хотя бы сейчас.

   Дора едва не выронила из рук суповую миску, когда вечером того же дня Пэйс вошел в столовую. Он был одет в вечерний костюм, как по торжественному случаю. На нем был застегнутый на все пуговицы сюртук в талию, хорошо накрахмаленная рубашка с жабо и узкий черный галстук, поддерживающий отложной воротник. Очевидно, он сменил мундир на партикулярное платье, чтобы сделать приятное отцу. Пэйс был выбрит и подстрижен. Зеленые глаза скучающе осмотрели все вокруг, а что касается Доры – она глаз не могла отвести от Пэйса. Во фрачном сюртуке и брюках он выглядел не менее величественно, чем в военной форме. Раненая рука была неестественно согнута, но его атлетическая фигура все равно производила великолепное впечатление, и с головы до ног он был совершенным джентльменом, как ему и следовало быть. Дора поверить не могла, что такой мужчина мог удостоить ее хотя бы взглядом.
   Карлсон Николлз при виде сына что-то пробормотал, принимая суп из рук Доры.
   – Полагаю, это значит, что ты снова отправляешься на войну.
   – Я думаю поехать завтра к Энндрьюсам и привезти обратно Эми и Деллу, если, конечно, смогу взять экипаж, – натянуто сказал Пэйс, едва взглядывая на Дору.
   – Хорошая мысль. Не понимаю, зачем эта глупая женщина вообще их увезла. Они же члены семьи. И эта проклятая жена Чарли тоже. Передай им то, что я сказал.
   И Карлсон оторвал раздраженный взгляд от тарелки с супом.
   – Какого черта ты стоишь? Забыл, что ли, как садиться?
   На этот раз Пэйс прямо взглянул на Дору, и она с ужасом ощутила, как засален ее фартук, а платье мешковато, и подняла суповую миску, чтобы иметь предлог не смотреть на него.
   – Я ожидаю, когда сядет за стол мисс Смайт, – ответил Пэйс все так же натянуто.
   Карлсон недовольно фыркнул:
   – Тебе придется ждать, пока горы не рассыплются в песок, если ты не возьмешь в руки кнут и не вобьешь немного ума в головы наших черномазых.
   Повисло неловкое молчание, и Дора, наконец, нашлась:
   – Садись, Пэйс. Я для тебя сейчас накрою. Цыпленок почти готов. Я только отнесу поднос с едой твоей матери и сразу пришлю вниз Энни обслужить тебя.
   Она знала, что Пэйсу неизвестно о падении авторитета хозяев в здешних местах. К тому же он сейчас пытался подчеркнуть, что он джентльмен, в ее глазах и в своих собственных, и Дора терялась в догадках, как ему дать понять, что ей никакие доказательства не нужны. Насколько известно, прирожденные джентльмены давно повымерли и, возможно, были никчемные люди в свое время. Она указала Пэйсу на стул и подошла к буфету взять фарфоровые тарелки и серебряный прибор.
   Пэйс бесшумно возник у нее за спиной, чем изрядно испугал, и протянул руку к тарелкам. Ее остро взбудоражило присутствие мужчины, который всего несколько часов назад держал ее, обнаженную, в своих объятиях. Она уже прекрасно знала его физическое естество и почувствовала кипучую силу тела, скрытую сейчас элегантным сюртуком. Он едва-едва не коснулся протянутой рукой ее груди, и она задержала дыхание на тот миг, когда он взял тарелку и коснулся пальцев Доры.
   – Я сам могу поставить себе прибор и тебе тоже. Пойди позови Энни. И скажи моей матери, что если она хочет есть, то может сойти вниз и пообедать вместе с нами. Я буду очень рад помочь ей спуститься по лестнице.
   Дора не понимала, почему он сделал такое далеко идущее предложение. С Пэйсом всегда трудно ждать каких-то готовых ответов. Она отдала ему тарелки, но на большее не согласилась.
   – Уверена, что у вас с отцом есть многое, что обсудить, – пробормотала Дора. – А я поем, как обычно, вместе с твоей матерью.
   Она сумела отстраниться от него и, закутав руки в передник, направилась к двери.
   – Нет, черт возьми, ты должна есть здесь, как это тебе и полагается, – крикнул Пэйс ей вслед, – пора наконец нашей проклятой семье быть заодно!
   Карлсон, удивленно вздернув брови, посмотрел на сына и вернулся к супу. Он давно сложил с себя семейные обязанности.
   Дора могла разделить чувства Пэйса, но не могла представить, как он осуществит их на деле, и молча направилась в спальню его матери. Вообще-то попробовать не мешает.
   Но когда она изложила Харриет мнение и пожелание сына обедать всем вместе, та посмотрела на Дору как на сумасшедшую.
   – Пэйс хочет, чтобы я спустилась вниз ради удовольствия наблюдать, как он и его отец рвут друг друга в клочья? Нет, благодарю. Я отклоняю приглашение. – Она решительно устроилась в чрезмерно пухлом кресле возле постели. – Да я лучше умру с голоду.
   Такого ответа Дора и ожидала, но ради Пэйса и чтобы мать не поссорилась с сыном, она сделала еще попытку.
   – Пэйс будет вести себя отменно. И я напомню ему об этом, если он забудется. Для него все это многое значит. Он скоро вернется на войну. И это поможет воздействовать на прислугу. Может быть, вам удастся убедить кухонных девушек снова вернуться к своим обязанностям. У меня нет такого подхода к слугам, как у вас.
   Харриет постучала ногой о пол и посмотрела в окно. Она уже довольно давно не просила опиумных капель. И большую часть дня теперь бодрствовала. Наверное, подумала Дора, ей ужасно скучно сидеть в своей спальне день-деньской, ничего не делая. Ей, наверное, очень хочется выйти из комнаты. И, возможно, Пэйс дал ей приемлемый повод нарушить добровольное затворничество в четырех стенах.
   – Энни поможет вам уложить волосы, – робко заметила Дора. – Неужели вам не хочется снова надеть какое-нибудь красивое платье?
   Харриет повернулась и смерила ее проницательным взглядом.
   – Это тебе надо укладывать волосы в прическу и носить красивые платья, а то ты выглядишь как старая дева. И если будешь такой и впредь, то не сумеешь вызвать интерес у моего сына.
   И Харриет жестом приказала Энни подать ей с туалетного столика серебряную щетку для волос.
   Не смея выйти из боязни, что Харриет передумает, Дора осталась, чтобы помочь выбрать платье и надеть подходящее нижнее белье. Все было такое старомодное и не сидело как следует. К. тому же Дора мало разбиралась, как и что надо надевать под вечерний туалет. Однако она отыскала все, что требовалось для полной экипировки. Харриет уже нельзя было назвать красивой женщиной с ее двойным отвисшим подбородком и чрезмерно расплывшимися грудью и талией, но все же впервые за многие годы она оделась по-человечески. И Дора с облегчением вздохнула, когда Харриет, пошатываясь, заковыляла в незастегнутых туфлях к двери.
   – Энни, позови моего сына, а ты, Дора, сама переоденься. Слуги в столовой не обедают. Ты должна выглядеть как наша гостья.
   Величественным взмахом руки Харриет отпустила Дору и Энни выполнять ее пожелание, а сама осторожно, чтобы не споткнуться, направилась в давно забытый холл.
   Дора, волнуясь, скрылась у себя в комнате. Сняв фартук, она достала свое лучшее платье, в котором ходила только на собрания общины. Может, если она снимет воротник и рукавчики, то станет меньше походить на служанку. Матушке Элизабет все это не понравилось бы. Старшие тоже не одобрили бы ее поведения, но мир и спокойствие в этом доме сейчас важнее ее привычки скромно одеваться. Просто сшитое, неприглядное платье должно было поддерживать представление о равенстве, отучать от тщеславия и желания быть замеченной. Квакеры придерживались таких взглядов уже несколько столетий, но Дору это лишь укрепило в желании изменить традиции, и она без сожаления расставалась с маскирующими ее женские достоинства одеждами.
   Дора слышала, как Пэйс разговаривает с матерью, помогая ей спуститься вниз. Учитывая, чем она сама занималась с ним этим утром, перемена одежды – самый ее незначительный грех. Сердце у нее подпрыгнуло, желудок свело от волнения, когда непосредственно за своей дверью она услышала его низкий, звучный голос. Трудно все-таки поверить, что между ними произошло такое. Он известный человек, очень уважаемый адвокат из Франкфорта, бывалый воин. А она ничто, она меньше, чем ничто. Что он только увидел в ней?
   Да он ничего особенного и не видит, пришлось ей себе напомнить. Она только удобное средство удовлетворения его нужд. Это нужно помнить всегда. Она не считала, что чем-то пожертвовала для него, она это сделала добровольно, и ведь она к тому же знала, чем все это неизбежно кончится и для чего она все предприняла. Чтобы удержать его от участия в сражении, чтобы он жил, воюя только в битвах законов, которые начнутся после окончания Гражданской войны, она, Дора, будет следить за этими его успехами за несколько сотен миль от него. После войны он больше не вернется. Сюда его ничто не заманит.
   Вооруженная этим знанием, Дора зачесала волосы, поправила чепец и поспешила вниз, чтобы принять участие в высшей степени необычной, торжественной процедуре.
   Пэйс нахмурился при виде чепца, но, держась своего молчаливого обещания, не промолвил ни слова поперек. А когда она направилась, было к двери на кухню, попросту ухватил ее за рукав и подвинул стул, чтобы она села.
   Войдя, Карлсон опустился на первый же стул, не во главе стола. Он уставился на пустую тарелку, не обращая ни малейшего внимания на седую женщину, сидевшую на самом большом от него расстоянии. Доре было неловко слышать, как Карлсон отхлебывает эль из кружки, он явно был не склонен вести застольную беседу. Энни вплыла в столовую, держа блюдо с жареными цыплятами, и Дора перевела взгляд на Пэйса.
   Пэйс сидел между родителями, на равной дистанции от каждого и прямо напротив Доры. Он нахмурился, но промолчал, когда Энни поставила блюдо на стол, а не обнесла им присутствующих. Он безмолвно положил себе порцию, когда отец передал блюдо ему. Потом он передал его Доре, сидевшей опустив глаза. Она сиживала с ним за этим столом и раньше, но еще никогда после того, как провела с ним несколько часов в интимной близости. Дора не знала, как ей себя держать и что говорить.
   – Тебе очень к лицу это платье, мама, – отпустил формальную любезность Пэйс, подавая блюдо матери, чтобы она могла выбрать себе кусок по вкусу.
   – Это неправда, но я все равно благодарна тебе за эту ложь, – натянуто ответила Харриет. – А где твоя форма? Тебя уволили в запас?
   – Нет, я вновь записался в мае. Мне шьют сейчас новый мундир, и я скоро вернусь в свой полк.
   Энни вернулась с блюдом картофеля и моркови, вручила его Карлсону и удалилась. Она была вышколена как дамская горничная, а не служанка, но знала, что надо бы сейчас всех обнести. Дора ощущала недоброжелательство и враждебность со стороны рабов и в чем-то им сочувствовала, но что же теперь делать? Даже одно упоминание о том, что Энни теперь надо платить жалованье, привело бы Карлсона в неописуемую ярость, никак не согласующуюся с желанным миром и спокойствием.
   Карлсон сбросил себе на тарелку несколько картофелин и подтолкнул блюдо к Доре.
   – Проклятые янки думают, что мы теперь в их власти, – приглушенно пробормотал он.
   Пэйс притворился, что ничего не слышал. Взяв у Доры блюдо с овощами, он любезно сказал:
   – Я еще не успел вас поблагодарить, мисс Смайт, за ваши заботы обо мне во время моей болезни. Могу ли я что-нибудь сделать для вас в знак благодарности?
   Дора с подозрением взглянула на Пэйса, но удержалась от так и рвущегося резкого слова. Пережитая боль залегла глубокими линиями вокруг его рта, но во взгляде сейчас сквозила нежность. Она ответит сейчас тому хорошему и доброму, что в нем есть, а не его циничному подначиванию.
   – Да, ты бы мог погибнуть и никогда не добраться домой.
   Карлсон неодобрительно фыркнул, но глаза Пэйса еще потеплели, а в разговор вмешалась мать, не дав возможности никому из мужчин ответить прежде.
   – Ты бы мог остаться здесь и работать на ферме, как оно и полагается. Из-за руки ты можешь подать в отставку. – И Харриет с воодушевлением ковырнула картофелину. «Болезнь» никак не сказалась на ее аппетите.
   Пэйс весь напрягся, но прежде чем подыскал вежливый ответ, отец выпалил:
   – Мне здесь такие не нужны. У меня спина еще крепкая и руки здоровые. Я сам выстроил этот дом, и один со всем управлюсь.
   Дора видела, как Пэйс изо всех сил пытается сдержать свой вспыльчивый нрав и с облегчением услышала ответ, исполненный терпимости.
   – Но я мог бы подыскать тебе наемных работников. Солли не слишком хорошо справляется на плантации. Я подумываю взять его с собой.
   Карлсон с размаху стукнул вилкой о стол, и морковь взлетела в воздух:
   – Черта с два ты это сделаешь! Мальчишка принадлежит мне, не забывай об этом! Не желаю и слышать ваше аболиционистское хныканье. Линкольн не имеет права красть нашу собственность. Это против конституции. За это и вся проклятущая война идет, за сохранение конституции. Ты и твои чернопузые друзья не сможете переменить порядок вещей.
   – Да положение уже изменилось, – резонно заметил Пэйс. – Твои рабы бежали, и вернуть ты их не в силах. Тебе придется нанимать работников.
   – А кого, черт побери, я смогу нанять на работу, которую всегда делают негры? Ну-ка скажи мне, хитрозадый осел? Никто из уважающих себя белых не станет работать на плантациях. И твои чернопузые пусть-ка об этом подумают заранее, иначе придет зима и им нечем будет набить свое черное брюхо. Пэйс постепенно накалялся:
   – Если штат Кентукки не отменит поправку к конституции, по которой свободные негры могут остаться на прежнем месте и наниматься на работу, тогда тебе и твоим друзьям не придется беспокоиться, как бы не замарать в земле свои белоснежные руки. Передай это своему всесильному конгрессмену, когда он станет гладить себя по головке за то, что ты сулил отменить поправку на ближайшие несколько десятилетий.
   – Я не позволю здесь никому из моих сыновей нести эту Чепуху! – взревел, тяжело поднимаясь с места, Карлсон. – Мэтт Митчелл чертовски близкий мне друг, и у него получше голова на плечах, чем есть или когда-нибудь будет у тебя. Почему бы тебе не убраться поскорее к своим дружкам, так любящим черномазых? Меня тошнит от одного твоего вида. Нет, не может того быть, что ты, в самом деле, мой сын.
   Вне себя от ярости Пэйс вскочил с места, но отец уже шел к двери. У Пэйса было такое злое лицо, что душа Доры заплакала от скорби. У нее не было волшебного порошка для излечения таких вот ран. Она поспешила подхватить Харриет, когда, пошатываясь, та стала подниматься на ноги.
   – Ну что ж, надеюсь, все получили удовольствие от моего возвращения домой. Наверное, мне надо отдохнуть, Дора. И не предлагай мне повторить этот опыт в скором будущем.
   Дора не смела видеть, как отчаяние исказило гордые черты Пэйса. Она повела Харриет в ее комнату и вздрогнула, услышав, как через несколько минут громко хлопнула входная дверь.


   Глава 16

   Я, в рабстве находясь, могу лишь угождать
   Недолгим прихотям властительных желании.
 У. Шекспир Сонет 57

   Дора не знала, как долго ей пришлось пробыть в комнате Харриет, устраивая ее на ночь. Старуха все время ворчала и жаловалась, разоблачаясь и надевая ночную рубашку и халат. Впервые за несколько недель она вновь потребовала опиумных капель и устроила сцену, услышав, что они кончились. Она изругала Энни за то, что та принесла слишком холодную для омовения воду, и разгневалась, когда в комнату внесли чайник с кипятком, чтобы воду подогреть.
   Выйдя, наконец, из спальни, Дора устало вздохнула. Она могла снести капризы старой женщины, но мысль о том, что Пэйс одиноко сидит сейчас в ее пустом фермерском доме, просто изводила ее. Она боялась, что он уже упаковал свои переметные сумы и уехал, не попрощавшись с ней.
   Не умывшись и не причесавшись, она ринулась в сгущающуюся за дверью темноту. В конце июля свет еще брезжил, но огромные деревья, растущие вдоль подъездной аллеи, уже погрузили ее в сплошную мглу. Дора темноты не боялась. Она думала только о Пэйсе, она не могла отпустить его прямо сейчас.
   Дора знала, что под покровом ночи разные отчаянные люди в это ненадежное время творят нехорошие дела. По дорогам бродили негры, бежавшие на Север с Юга. Несмотря на Декларацию об отмене рабства, по закону Кентукки они все еще считались беглыми и, будучи пойманными, оказывались за решеткой и могли быть проданы любому, кто дал бы самую высокую цену. И, зная об этом, рабы насильственно и злобно отстаивали свою свободу. Было достаточно и корыстолюбивых белых, которые отрицали их право на освобождение и охотились на беглых в жажде наживы. За ними следом шло насилие.
   Налетчики-конфедераты редко проникали теперь далеко на север, но их сторонники на это отваживались, и янки создавали патрульные команды для предотвращения налетов. На подозрении были все. Подозревались во всем денно и нощно. Ситуация была опасна. Одинокой женщине, попавшейся тем или другим, вряд ли удалось бы ускользнуть невредимой, но Дора нисколько не задумывалась о том, что может случиться, пока почти бежала из Большого дома к себе на ферму, до которой была целая миля.
   Но ей и не надо было беспокоиться. К ней быстро подбежал Пэйс, который ждал ее, неуверенный, придет ли она, и в то же время опасавшийся за ее безопасность. Она так и кинулась в его распростертые объятия, и у нее голова пошла кругом, когда он приподнял ее и завертел в воздухе.
   Она догадалась! Он волновался, что она не придет. Она почувствовала этот страх в пронзительной жадности поцелуя и в сокрушительной силе объятий. Она прильнула губами к его шее и столь же неистовыми поцелуями стала уверять его в обратном. Дора чувствовала, что он не очень сильно доверяет языку поцелуев, но это не важно. Ничто сейчас не имело для нее значения, только одно: Пэйс Николлз действительно ее ждал и что, по крайней мере, опять хотел ее. Впервые в жизни она ощутила восторг от сознания, что она желанна, и не кому-то вообще, но именно тому человеку, которого она обожала с детства.
   Голод, с которым он желал ее, и восхищал, и пугал Дору. Она не знала, сможет ли сполна утолить его. Она еще слишком молода и неопытна. Однако Дора позволила Пэйсу внести ее в дом и положить на постель, ничем не выдав своих страхов.
   Ярость его страсти была тоже устрашающа, но Дора понимала, что ее усиливает и кипящий в нем гнев. Любовная ярость могла захлестнуть и испепелить ее, но она давным-давно уверовала в этого человека. Она не знала, почему и зачем, и не собиралась задаваться такими вопросами сейчас. Пэйс был частью ее самой, которую она давным-давно где-то потеряла. Он был ей нужен.
   Она вскрикнула от неожиданности, когда он оборвал пуговицы на лифе платья, стараясь побыстрее его расстегнуть, Но тут же душа ее воспарила, потому что он, стоя над ней на коленях, приник жадно ртом к ее соску. С такой же неистовостью она вцепилась в его рубашку и просунула под нее руки. Теперь она уже не сознавала, хорошо или дурно то, что она делает, и надо ли всегда кротостью отвечать на насильственные действия. Она чувствовала только горячие руки Пэйса на своем теле и его жадный рот, словно пожирающий ее плоть там, куда не доставали руки.
   Когда Пэйс поднял юбку и, как собственник, схватил ее за бедра, Дора уже поняла, что он не станет с ней нежничать, но она ему отдалась и уже не думала о том, как они достигнут конца пути, по которому сейчас устремились. Ей опять хотелось слиться с ним воедино, ощутить вместе биение жизни, утвердить свое бытие в этом мире. Она жаждала вновь достичь свершения. Она легко выгнулась вперед, чтобы ему легче было снять с нее белье, и вскрикнула от удовольствия, когда он опять коснулся ее пальцами. В следующий момент он пронзил ее тело со страстью, граничащей с насилием, и Дора вскрикнула, от страха, но тело знало лучше, чем мозг, что происходит и что ей сейчас нужно. И ее мгновенно охватило то же неистовство страсти. Она вцепилась ногтями в его спину, изо всей силы прильнув к нему бедрами в яростной схватке, в которой и он, и она должны были стать победителя­ми и найти освобождение. Его вожделеющий крик разлился пламенем по ее жилам, и Дору подхватили волны наслаждения, потому что она полностью подчинилась властной силе Пэйса. Ее желание увенчалось дрожью, она вызвала его последние содрогания.
   Но он не остановился. Пэйс сразу же стал осыпать ее поцелуями, уже не такими отчаянными, но более нежными, и Дора радостно на них откликнулась. До близости с Пэйсом физическое наслаждение ей было незнакомо, и она ощущала свое тело как нечто приносящее только до­садные неудобства, как сосуд, подвластный боли, и лучше всего такое тело всегда поплотнее закрывать и по возможности забывать о нем. Но Пэйс научил ее тому, что этот источник неудобств, ее физическое естество, может быть полезным и приятным. Руки могут обнимать Пэйса. Грудь трепетать от его ласк. А бедра принимать участие в том спасительном действе, когда они сливаются в одно существо.
   Дора потеряла представление о времени, пойманная в ловушку чувств и ощущений, она уже не владела рассудком и знала только одно: вот этот человек, рядом с ней, в постели, обладает ею всецело, ее телом и душой, и отныне она уже никогда не станет прежней.
   Но это как раз не слишком ее волновало. Она ведь никогда не мечтала обрести настоящую, верную любовь. Дэвид был единственным мужчиной, о замужестве с которым она иногда думала, но теперь Дора безошибочно знала, что он никогда не доставил бы ей такой радости, как Пэйс. Она не надеялась, что такое счастье снова повторится. По правде, говоря, она никогда не была сильна по части надежд и ожиданий. Однажды она уже умерла. Она знала, что когда-нибудь умрет опять. И не откажется даже от малейшей радости в промежутке между двумя смертями.
   Дора повернулась и положила руку на глыбу его груди, поцеловала закругленный мускул плеча. Его рука крепко сжала ее грудь. Они лежали совсем голые, и ноги их затейливо переплелись, волосатой голенью он потер шелковистую кожу ее бедра. А Доре чудилось, что она уже умерла и вознеслась на небо. Но тут она услышала, как за окном завел свою раннюю песенку пересмешник, и поняла, что идиллия кончилась.
   Тело саднило в десятке мест. Глубоко внутри было очень больно. Дора так устала, словно всю ночь шла с тяжелой ношей, но, зная, откуда эта боль и усталость, она чувствовала только радость. Дора легонько ущипнула Пэйса за грудь и затем стала высвобождаться из объятий.
   – Не уходи, – прошептал он, зажав ее руку в кулаке. Его яростные глаза теперь были закрыты. Он утолил голод и очень устал.
   – Я должна. – Она выдернула руку, но потом немного помедлила, любовно проведя пальцами дорожку по его мощной груди к плоскому животу.
   – Ты останешься?
   – Только на несколько дней. Но я привезу тебе Эми. Он не забыл. Дора с облегчением вздохнула. Она очень старалась не полюбить девочку, но в последние месяцы отчаянно по ней скучала и теперь радовалась, что скоро снова услышит детский смех.
   – Не перетруди свою руку. – И она спустила ноги с постели.
   Пэйс мягко рассмеялся и, наконец, открыл глаза навстречу серому рассвету, чтобы посмотреть, как она будет, голая, порхать в поисках одежды.
   – И я тебе уже говорил, что еще одна матушка мне не нужна.
   – Сомневаюсь, что ты знаешь, чего бы тебе хотелось, – свысока ответила Дора, надевая рубашку, – но я и не думаю, что могла бы стать для тебя хорошей матерью.
   Из нее бы вышла хорошая жена – подумали оба, но вслух ничего не сказали: то было настроение минуты, о будущем они сейчас не мечтали. Пэйсу надо заполучить элегантную, прекрасную собой хозяйку дома, которая бы способствовала успешному осуществлению его политических амбиций. А Дора останется в глуши обрабатывать свои тощие поля. Их дороги пролегали слишком далеко друг от друга, чтобы вот так же вдруг пересечься в будущем.
   Пэйс вылез из постели, и, голый, прижал к себе ее, полуодетую, и поцеловал в шею.
   – Мне мать не требуется. Но мне нужна ты, в постели.
   Она вырвалась у него из рук и потянулась за платьем. Не надо ей напоминать о том, что ей и так известно. Ему от нее нужно только тело. Это знание унижало ее и лишало иллюзий, но она приняла как должное сообщение, что большего не стоит. Граф вбил ей в голову сознание неполноценности в весьма раннем возрасте.
   – Я должна вернуться до того, как меня кто-нибудь увидит. Ты задержишься, чтобы позавтракать?
   – Лишь в том случае, если ты перестанешь носить этот безобразный чепчик, – ответил, забавляясь и поддразнивая, Пэйс, внимательно наблюдавший, как она старается застегнуть платье, которое он вчера чуть не разорвал на ней.
   Дора кинула на него неодобрительный взгляд:
   – Не надо меня дразнить. Возможно, я теперь падшая женщина, однако вряд ли стоит сообщать об этом своим внешним видом.
   Пэйс схватил чепец и смял его длинными пальцами.
   – Я же предупреждал тебя, что даже ангелы могут падать с деревьев. Но теперь, когда ты оказалась на земле, рядом со всеми нами, грешниками, тебе не нужны нимб и крылья. Оставь их навсегда. У тебя слишком красивые волосы, чтобы их прятать.
   Дора беспокойно потрогала свои растрепанные локоны.
   – Но волосы в беспорядке. Это очень не понравилось бы матушке Элизабет. Отдай мне чепец, Пэйс.
   Он неохотно уступил, не отводя взгляда зеленых глаз, и осторожно спросил:
   – А почему ты всегда называешь ее «матушка Элизабет», а не просто матерью? Это так предписывает твоя религия?
   Она ощупью заткнула непокорные локоны в чепец, не смея взглянуть на себя в зеркало. И покачала головой, удивляясь, что ему об этом ничего не известно.
   – Она и папа Джон были моими приемными родителями. Они взяли меня к себе, когда мне было восемь лет. Я не смогла называть их «мама» и «папа», так что мы придумали эту замену.
   Он затопал по комнате, ища свою собственную одежду.
   – Но у тебя другой акцент, чем у Дэвида. – И, словно спохватившись, что сказал, не подумав повернулся к ней, как бы прося извинить, – Я слышал про него. Мне жаль.
   Она отклонила неискреннее сочувствие, обратив внимание на менее болезненный аспект.
   – Дэвид был родом из Северной Каролины. Его родители не могли спокойно переносить существование рабства и переехали в Индиану, когда он был совсем маленький. А мои приемные родители привезли меня из Англии. А я-то надеялась, что сейчас уже почти не говорю, как раньше.
   Пэйс усмехнулся, натягивая брюки.
   – Даже не наполовину. Я-то думал, что ты из другого мира, когда впервые тебя услышал. А из какого места в Англии ты родом?
   Он коснулся очень личной проблемы. Дора не верила, что родной отец все еще ищет ее, но не хотела рисковать и поведать больше чем следует: а вдруг он все еще не оставил поиски пропавшей дочери? Пожав плечами, она пошла к двери:
   – А какое это имеет значение? Так я увижу тебя за завтраком?
   Дистанция между ними опять четко обозначилась: девушка в услужении разговаривает с хозяином, задравшим ей юбку. Пэйс коротко кивнул и отвернулся, когда она выходила.
   Она сама все себе устроила. У нее не было оснований упрекать его за манеру держаться. Так всегда было между ними. И лучше будет, если все так и останется. Нет, пусть не будет никаких сбивающих с толку чувств, никаких неловкостей и недоразумений относительно ее положения. Она будет жить как прежде, а он въедет на белом коне в свое славное будущее.
   Но Дору трогали маленькие знаки внимания, которые он оказывал ей до своего отъезда. Когда позднее в тот же день Пэйс подъехал к дому с Эми и Деллой, она бегом поспешила к девчушке, жадно обняла ее и поцеловала. Эми запищала от радости и что-то неразборчиво пролепетала.
   Пэйс усмехнулся, глядя, как Дора серьезно ее слушает, притворившись, что понимает.
   – Так, значит, тебе все понятно. А я-то думал, что она болтает по-китайски.
   Дора осмелилась взглянуть на него, а легкие пальчики Эми сразу же вцепились ей в волосы. Морщины, бороздившие его лицо, вдруг исчезли в улыбке. Он уже был не так ужасающе худ, как во время болезни, и казался ей еще красивее, чем в юношеские годы. И она пыталась не замечать выражение пустоты и усталости, которое приходит вместе с опытом.
   – Она мне сказала, что ее дядя ужасный негодяй и не желает ее слышать. Слова ясны как Божий день. И я понятия не имею, почему ты ничего не понял.
   Помогая Делле выйти из экипажа, Пэйс рассмеялся. Величественная полная негритянка поспешила принять из рук Доры свою подопечную, браня девочку за то, что она намочила штанишки, и поспешила с ней в дом, оставив Дору и Пэйса наедине, лицом к лицу.
   – Я сказал Энндрьюсам, что мы надеемся на возвращение к нам Джози, когда она вернется из поездки.
   Он больше не улыбался.
   Дора кивнула, но сердце у нее болезненно сжалось. Когда-то Пэйс любил Джози. Возможно, еще любит. Пэйс и Джози были бы гораздо более удачной парой, чем Джози и Чарли. Сознание этого воздвигало между ней и Пэйсом еще одну преграду.
   – Я была бы рада, если бы Джози вернулась, вот только…
   Пэйс нахмурился, и она поспешила объяснить:
   – Солдаты знают, что она жена мятежника. Они все время придираются к твоему отцу, а характер у него не из лучших. Положение трудное.
   Пэйс опять сел в экипаж, чтобы отвести лошадей в конюшню.
   – Я поговорю с главным офицером, посмотрим, что можно сделать. – И пронзительно взглянул на Дору: – А тебя они не донимают, нет?
   Дора улыбнулась:
   – Да они едва ли подозревают о моем существовании. Куда ты едешь? Скоро подадут обед.
   Она осталась стоять, хрупкая, легкая фигурка, на подавляющем фоне величественной террасы с колоннадой. У него не было никаких разумных причин беспокоиться о благополучии Доры. У нее, словно у кошки, несомненно, девять жизней. А возможно, она бессмертна, точно ангелы. Что-то в ней было недоступное. И это отличало ее от всего прочего миронаселения. Он никак не мог уразуметь, отчего ему, единственному из всех, Пэйсу Николлзу, было позволено скользнуть за преграду, отделяющую Дору от других людей. Но действительно ли он туда проник? Может быть, она воздвигла между ними еще один, невидимый и непреодолимый для него, барьер?
   Пэйс подумал, что это не так уж важно. В этот вечер он ждал в тополиной аллее, когда она покончит с повседневными работами. Время от времени он видел, как она мелькает в окнах верхнего этажа, то, ублаготворяя капризы его матери, то, хлопоча в детской. Для такой маленькой мышки она была очень занята. Ему уже почти не нравилось, когда на ее время посягал кто-то другой.
   Наконец, когда смеркалось, она потихоньку вышла из дома. Пэйс, обхватив руками, увлек ее в тень ближайшего дерева и потребовал поцелуя. И это было самое меньшее, чем она могла возблагодарить его за терпение.
   И она поцеловала его так же любовно и жадно, как ночью. Пэйс почувствовал облегчение: значит все, что тогда произошло, не было сном.
   – От тебя пахнет, как от Эми, – прошептал он, прильнув к ее шее.
   – Это плохо?
   – Наверное, нет. Только присутствие здесь детей для меня непривычно. Они меня нервируют.
   Дора легонько рассмеялась, словно все это для нее ничего не значило. А Пэйс поспешил увести ее от дома к дороге, будто стараясь убежать от только что сказанных им слов.
   Младенцам не было места в его планах на будущее. И две-три ночи, проведенные в постели Доры, не заставят его переменить свое к этому отношение.


   Глава 17

   Прощайте! – Свидимся ль еще? Кто знает!
   Холодный страх по жилам пробегает
   И жизни теплоту в них леденит.
   У. Шекспир «Ромео и Джульетта» [5 - Перевод Т. Щепкиной-Куперник.]

   Приподнявшись на локте, Пэйс посмотрел на красоту, спящую рядом с ним. Темные пятна от недостатка сна легли под глазами Доры, и это по его, Пэйса, вине. В последние три ночи он мало позволял ей спать.
   Она доставила ему наивысшее наслаждение за всю его нескладную жизнь. Ему отчаянно не хотелось уезжать. Так просто было бы продолжать жить вот такой ленивой жизнью. Проводить все эти летние дни напролет в постели, а ночью ласкать прекрасную женщину. Но он уже совсем выздоровел, насколько это возможно. Конечно, проклятая рука еще болела как черт, когда он ею действовал, но Пэйс не желал покоряться боли. Ему было несвойственно лежать на боку и все предоставлять обычному ходу вещей. Ему было что делать, куда идти и с кем встречаться. Ему необходимо уехать.
   Словно почувствовав, что он проснулся, Дора сонно приоткрыла глаза и посмотрела на него сквозь свои проклятущие длинные ресницы. Во сне она походила на спящего ангела Боттичелли, но вот сейчас сквозь ресницы на него смотрела блудница, и Пэйс ощутил, что его плоть откликается на призыв. Но ведь уже почти рассвело. Ему надо уезжать.
   – Возьми меня с собой, – прошептала она. Ничто не могло ускользнуть от Доры. Она знала все его поступки наперед. Пэйс покачал головой и свесил ноги с постели.
   – Не будь смешной.
   Она рывком поднялась и села на постели. С ее обнаженной груди упала простыня.
   – Я могла бы стать няней в госпитале. Им же они там нужны. Не оставляй меня здесь.
   Соблазн был слишком велик. Хмурясь, он навалился на нее, опять вдавив в пухлую мякоть матраса.
   – Я сверг с небес на землю моего ангела, но не поведу его в преисподнюю. Ты останешься тут.
   Пэйс легко вошел в ее тело, зная, что Дора следит за всеми его движениями. Она видела, как свободно он владеет ею, и хотела видеть и знать, кто есть он и кто сейчас она. Дора слегка вскрикнула, затем ее ресницы затрепетали, и она снова закрыла глаза. Он овладел ею без остатка.
   Она была в его полной власти. Это объятие не дало Пэйсу полного удовлетворения, но и так ладно. У него есть в этом мире человек, один-единственный, на которого он может рассчитывать. В той неопределенной, полной случайностей жизни, которую он вел, ему больше и не нужно, твердил он себе. И, может быть, в будущем он позволит ей идти своей дорогой. Но не сейчас. Их объятия были яростны и горьки. Оба знали, что, возможно, они расстаются навеки. Насытившись, Пэйс лег и тихо лежал, покуда она снова не соскользнула в сон. Даже если он не погибнет на войне, он не уверен, что вернется сюда заявить на Дору свои права. Ему пришлось пойти на очень большой риск, чтобы завладеть ею сейчас. Не надо испытывать судьбу. Ничего хорошего из их объятий не получится. И ему лучше уйти не оглядываясь.
   Однако, уходя, он оставил на подушке Доры золотое кольцо своей бабушки.
   Солнце светило вовсю, когда она проснулась. Дневной свет струился сквозь тонкие занавески спальни. И, еще не открыв глаза, Дора уже знала, что Пэйс уехал.
   Она старалась заглушить ощущение страшной пустоты, нараставшей внутри. Дора не желала предаваться горести. Она ведь знала, что они могут быть вместе лишь очень короткое время. Но привычка сдерживать свои чувства на этот раз Доре изменила, и она ничего не могла поделать с нахлынувшей болью в сердце.
   Открыв глаза, Дора увидела рядом сверкающее на солнце кольцо и едва не швырнула его через всю комнату. Она достаточно хорошо знала Пэйса, чтобы понимать: кольцо ничего не значит. Оно ничего не обещает. Это просто игрушка, средство смягчить угрызения совести. Дора и не думала обвинять его в том, что он ей заплатил. Он не настолько груб. Он хотел что-нибудь подарить, а под рукой не оказалось ничего другого. Этот глупец думал, что она обрадуется.
   Ничто на свете не может ее обрадовать. Она разрешила ему использовать ее тело, и неоднократно, исключительно из желания доставить себе удовольствие. Она уже не могла уверять себя, что отдалась ему, желая спасти его от смерти. Она понимала, что если опасность и существовала, то теперь с этим покончено. Она хотела, чтобы он остался, и она могла заключить его в свое лоно, снова зажить настоящей жизнью. Ну что ж, он в этом преуспел. Она была жива и так страдала, что легче, кажется, умереть. Она даже плакать больше не могла. Чувства были настолько напряжены, что Дора свернулась клубочком в надежде перетерпеть боль, как будто это боль физическая.
   Он уехал.
   Дора стиснула в руке кольцо и тихо заплакала. Тело сотрясалось от подавленных рыданий. Постель пахла им, но как только она постирает простыни, запах исчезнет. И вот тогда Пэйс действительно покинет ее, скроется из виду. Уже никогда она не почувствует, как его грубые руки ласкают ее грудь, никогда не услышит звук его низкого голоса, нашептывающего соблазнительные слова ей на ухо, никогда не увидит, как блестят в солнечном луче его каштановые волосы. И никогда он уже не обнимет ее и не ранит поцелуем ее губы.
   Дора не знала, как выдержит эту боль. Она пронзала ее словно пламя. Будь он проклят за то, что так с ней поступил. И проклятие ей самой, раз она позволила все это.
   Наконец Дора сползла с постели. Внизу живота очень болело, он взял ее так грубо. До Пэйса она не имела ни малейшего представления о том, как мужчина может вести себя с женщиной. Все случившееся казалось Доре невероятным. Три потрясающие ночи она утопала в физическом наслаждении. Возможно, эти ночи уже никогда не повторятся.
   Ей было трудно снова войти в образ деревянной куклы, которую все в ней видели и вновь ожидали увидеть. Впервые в жизни, с тех пор как она облачилась в серый квакерский цвет, она буквально возненавидела грубую ткань. Она знала, что богатые квакершы носят шелка, но ей сейчас и этого было бы мало. А хотелось ей надеть платье пурпурного цвета. И еще ей хотелось, чтобы ее кожу овевал прохладный ветерок. Она желала раствориться в летней жаре, может быть, она заменит ей жар его тела.
   Доре не оставалось ничего, как одеться и вернуться в Большой дом, не опоздав к обеду, и извиниться за опоздание, не входя в объяснения. Никто и на минуту не задумался о таком странном совпадении, что она исчезла на целый вечер, ночь и половину дня, того самого, как уехал Пэйс. Если ей требовалось бы еще одно доказательство своей невидимости, этого безразличия было бы достаточно.
   На следующий день газеты вышли с кричащими заголовками о том, что в битве у Атланты погибло несколько тысяч человек.

   Начало декабря 1864 года
   – Будьте вы прокляты, разбойники желтопузые, не имеете вы права забирать моих лошадей. Вы уже на все наложили свои жадные лапы, но прежде, чем вы лошадей возьмете, я вас всех поубиваю. Я их вырастил собственноручно, лучше во всем штате не сыскать. И не позволю каким-то янки запрягать моих лошадей в фургоны.
   Дора прижала руку к заболевшему желудку, прислушиваясь к словам, доносившимся из центрального холла. Карлсон Николлз пребывал в предапокалипсическом состоянии с тех пор, как армейские чины выпустили пропуска на выезд для всех еще остававшихся на фермах рабынь и их детей якобы для возможности навещать своих мужей и отцов-солдат. Женщины так и рвали из рук пропуска и уезжали, и возвращались, когда им вздумается, хотя на большинство поездов и пароходов их не пускали из боязни репрессий. Заполучив пропуска, женщины могли наведаться также на соседние фермы, когда им этого хотелось. Карлсон жаждал задать им всем хорошую порку. И слыша его неистовую ругань, Дора опасалась выйти из дома, чтобы узнать о новом надвигающемся на них несчастье.
   Однако возглас, суливший отправить всех в ад, вдруг внезапно прервался на середине. Послышался чей-то незнакомый встревоженный голос, и Дора поспешила через холл на веранду.
   Карлсон стоял на коленях, схватившись за грудь. Лицо приобрело землистый оттенок, он с трудом дышал. Рядом были трое солдат в синих мундирах, очень взволнованные, а четвертый побежал за водой к колонке. Военные облегченно вздохнули при появлении Доры.
   – У вашего отца такой вид, будто он всерьез заболел, мисс. Давайте мы поможем внести его в дом.
   Дора кивнула и открыла дверь пошире, чтобы они могли пронести Карлсона, чему тот противился изо всех сил, но он уже не мог стоять. Наконец он отчаянно вскрикнул, поняв, что ничего не может, и потерял сознание.
   – Джем, съезди-ка за врачом, – приказал один из офицеров. – Он выглядит очень неважно. Не хватает нам, чтобы эти мятежники завопили, будто мы убили их старика.
   Дора провела военных наверх, в свободную спальню. Вряд ли прилично будет отнести его в комнату за кухней, к любовнице. Один из военных побежал за врачом, трое других с трудом донесли грузное тело Карлсона до постели. Положив его, они стали снимать со старика сапоги, а Дора поднесла ладонь к его виску и стала считать пульс. Он был слабый.
   – Джем доставит доктора, мисс. Сожалеем, что все так получилось. Мы просто исполняли приказ.
   Офицер в синем мундире держал шляпу в руках. Вид у него действительно был виноватый. Но этого недостаточно! Все эти месяцы, с тех пор как Пэйс научил ее чувствовать, ее эмоции пребывали в хаотическом беспорядке, и сейчас раздражение взяло верх над страхом, и она резко ответила:
   – Знаю, однако вы не должны отнимать у нас все наше имущество и думать при этом, что мы сумеем пережить зиму. Вы знаете, как сильно мы пострадали, когда генерал Бербридж издал приказ, чтобы мы продали всех свиней. Да, я знаю, что вы должны есть и что генерал боялся, как бы излишки продовольствия не оказались в руках мятежников, но цены были просто грабительские. Мы едва можем заплатить налоги. А теперь вы хотите украсть наших лошадей, лишив нас всякой возможности возместить потерю. Не понимаю, почему только мы должны приносить жертвы. Неужели ваши семьи отдали все, что имеют, ради этой войны?
   Говоря, она расстегивала жилет и галстук Карлсона, но знала, что военные слушают ее очень внимательно, неловко переминаясь с ноги на ногу в тяжелых сапогах.
   – Но нам сказали, что в этом доме живут мятежники, мисс. А там, откуда мы родом, мятежников нет. Огайо крепко поддерживает федералов.
   Дора опять нащупала пульс Карлсона и, нахмурясь, посмотрела на офицера:
   – Сын этого человека был тяжело ранен во время наступления федеральной армии на Атланту. Он даже сейчас воюет в армии генерала Шермана, возможно, разоряя дома родных и друзей. Вы должны, наконец, понять, что вынуждаете нас воевать против нашей собственной родни, когда требуете военных действий против Юга. Все в Кентукки были на стороне Союза, пока вы не стали обращаться с нами, как с пленными. И разве вы можете понять, что испытывает этот человек? Ему пришлось отдать всю свою собственность на нужды войны, которой он никогда не хотел.
   Молодые солдаты смутились, глаза у них забегали, им не хотелось встречаться с ней взглядом. Офицер, человек постарше, сухо ответил:
   – Если это дом сторонника федеральных властей, вы получите равноценное возмещение убытков за своих лошадей. Они необходимы армии, чтобы передвигаться. Все должны чем-то жертвовать.
   – Вы должны оставить нам одну лошадь для повозки. В доме живут больные люди, малые дети. Мы должны иметь возможность ездить в город. И вы, конечно, сами понимаете, что это необходимо.
   – Я понимаю одно, что в доме живет воинственный старик, который цепляется за своих рабов, словно они животные.
   Офицер уже рассердился:
   – Линкольн не позволяет нам забирать рабов с собой, но позволение на то, чтобы брать животных, у нас есть. Однако кентуккийцы считают, что можно служить и нашим и вашим, а так не получится. И вашему отцу пора к этому привыкать.
   И офицер неодобрительно кивнул на тяжело дышавшего человека, распростертого на постели.
   – Но он болен и стар, и вы не имеете права так говорить.
   Дора хотела еще кое-что прибавить, но увидела в двери холла встревоженные лица. В комнату вошла, топоча ножками, Эми и воззрилась на высоких солдат, словно это были какие-то диковинные деревья, внезапно выросшие специально, чтобы удивить ее. Делла осталась в коридоре и ломала от волнения руки. Там же стояла и Энни, и еще несколько женщин из лачуг в ожидании развлечения, которое для многих заключается в неминуемой трагедии, и лица их выражали весь аспект чувств от ужаса до торжества.
   Дора наклонилась и подняла ребенка. В последние несколько дней у нее от работы стала часто болеть спина, но было еще достаточно силы, чтобы держать девочку на руках. Она поцеловала ее в щечку и постаралась говорить как можно любезнее и спокойнее:
   – А теперь я бы попросила вас уйти. Здесь нет мужчин, чтобы защитить нас, и ваше присутствие причиняет беспокойство. Жена брата Карлсона – инвалид, и ее нельзя будить. Если вы должны взять наших лошадей, то я настаиваю, чтобы вы за них заплатили. Будет легко подтвердить, что Пэйсон Николлз служит офицером в федеральной армии. Как видите, вряд ли меня можно принять за мятежницу. Остается лишь один сердитый старик, но вы же знаете, что у него есть основание сердиться. Я требую от вас честного слова, сэр, что вы все так и сделаете.
   Офицер окинул взглядом легкую фигурку Доры, посмотрел на руки, вцепившиеся в детское платьице, и решительную линию подбородка, в ее лицо под простым муслиновым чепчиком. Девушка не имела права требовать от него чего-либо, но она это сделала, что как будто произвело на него впечатление. Он не знал, какое положение она занимает в доме, но кивнул в знак согласия. – Хорошо, мисс. Мы оставим вам ездовую лошадь и заплатим сполна за тех, что заберем. Надеюсь, что с мистером Николлзом все будет в порядке. Он отвесил поклон и удалился.
   Доре хотелось забиться в истерике, ее пронизывала дрожь, но кто-то должен был оставаться сильным, и она понимала, что, кроме нее, – некому. Дора и представления не имела, сколько стоят лошади, но надо поверить, что солдаты рассчитались по-честному, когда протянули тоненькую пачку федеральных банкнот. Они уехали сразу же, как только появился врач, и Дора проводила его наверх. Со всевозрастающим беспокойством она глядела, как врач осматривает больного и покачивает головой. Хотя она отослала слуг прочь, Дора знала, что они просто попрятались из виду, но где-то недалеко. Общий вопль, раздавшийся, когда доктор, наконец, заговорил, заставил Дору прикрыть дверь. Потом она села и уперлась кулаком в живот, в то место, где ее схватила боль.
   – У него теперь в любую минуту может повториться удар, и он убьет его. Сделать ничего нельзя, надо только надеяться на лучшее и смотреть, чтобы его ничто не беспокоило. Я пущу ему кровь, но это не обязательно поможет.
   Матушка Элизабет не одобряла кровопускания, но ведь вряд ли она знала больше, чем это требуется повитухе. Ей не приходилось сталкиваться с такими серьезными болезнями. Дора закрыла глаза и постаралась уговорить свой желудок, чтобы он не бунтовал, пока доктор занимался своим делом. Она слышала, как в блюдо льется кровь, и ей казалось, что она вот-вот лишится чувств. Но Дора никогда не падала в обморок.
   – Ну вот и дело с концом, – сказал врач с удовлетворением.
   – Ну а теперь надо бы осмотреть вас.
   Дора широко раскрыла глаза и оглянулась, с кем это он говорит. Но в комнате, кроме Карлсона Николлза и се, никого нет, и она изумленно посмотрела на толстого доктора.
   – Со мной все прекрасно. Меня слегка затошнило при виде крови, вот и все.
   Он хмыкнул и положил инструменты в саквояж.
   – Наверное, сейчас вас ото всего тошнит. Вы давно беременны? Четыре месяца? Трудно определить срок у женщины вашего роста.
   У Доры занялось дыхание. Она его не поняла. Да и какое отношение имеет к ней то, что он сказал? Но если ум ее не хотел признавать истину, тело ее подтверждало. Ее уже давно поташнивало. Последнее время пошаливал желудок. Она прибавила в весе. Ей трудно стало застегивать на груди некоторые платья. Но это все ничего не значит или – значит? Уж не больна ли она?
   Но Дора знала, что это не болезнь. Еще, прежде чем врач задал следующий прозаический вопрос, до нее, наконец, дошло.
   – Когда у вас были последние крови? В июле? Она подавленно кивнула, и он щелкнул замком саквояжа.
   – Значит, это будет апрельский ребенок. Хорошее время года. Не слишком жарко, не слишком холодно. Вы должны, как следует отдыхать, пить много молока, и все будет прекрасно. Если возникнут проблемы, сразу же обратитесь ко мне.
   Он взглянул на мужчину.
   – И пора подумать о похоронном бюро. Если хотите, могу послать к вам оттуда некоторых людей. Нет смысла ждать до самого конца. Сейчас эти дела берут много времени.
   И вышел, прежде чем Дора как следует сообразила, о чем идет речь.
   Карлсон умирает. У нее будет ребенок.
   До сих пор она считала, что Бог посылает младенцев только замужним женщинам.
   Теперь она знала, как это бывает.
   Ведь она сделала то, что позволено делать только замужним.


   Глава 18

   Порочность века складывается из поступков
   каждого отдельного человека: одни приносят в мир
   предательство, другие – несправедливость, неверие,
   тиранию, скупость, жестокость —
   каждый по мере своих возможностей.
 Монтень Эссе «О тщеславии»

   В эту же ночь у Карлсона Николлза был второй удар, и, не приходя в сознание, он умер. Его черная любовница набила карманы всем сколько-нибудь ценным, что смогла отыскать, и еще до рассвета исчезла. Доре пришлось вызывать гробовщика.
   Они на три дня отложили день похорон и разослали телеграммы родственникам, расселившимся по всем штатам. Вовремя приехала только Джози Энн. Ни словом не откликнулся Пэйс. Они уже знали, что Чарли приехать не может. Он попал в плен под Атлантой и сейчас находился в североамериканском лагере для военнопленных. Харриет Николлз отказалась присутствовать на похоронах. Декабрьская погода была скверная – влажная и холодная. Возможно, она не хотела подвергать себя опасности простудиться, но положение не из приятных, когда самый близкий родственник на похоронах – невестка. Доре было жаль сердитого старика, но она могла только молиться о покое для его бессмертной души. Ему за многое придется отвечать, многое объяснить, когда он достигнет перламутровых врат.
   У Доры было полно своих трудностей. Как только дом покинули соболезнующие соседи, Джози по справедливости приняла бразды правления домашним хозяйством, коль скоро Харриет отказалась от этой роли. Теперь, зная истинную причину утолщения своей талии, Дора стала бояться неминуемого объяснения. Джози, разумеется, заметит все одной из первых.
   Дора предусмотрительно распустила швы на своих платьях так, что они сидели свободно. Она надевала большие фартуки и туго их не завязывала, ощущая себя огромной. Вечером, перед тем как надеть ночную рубашку, она проводила рукой по нежно округлившемуся животу и сама поражалась смелости своего поступка. Дора позволила Пэйсу посеять свое семя в ее лоно, и вот плод их соития. Ей надо было знать заранее. Она же должна была понимать, что происходит. Но матушка Элизабет пренебрегла этой стороной ее образования, несомненно, приберегая нужные сведения до первой брачной ночи Доры.
   Вот таким образом она пока скрывала от посторонних глаз следствие происшедшего, отодвигая по возможности неминуемую развязку.
   Несмотря на все предосторожности, Харриет Николлз заболела плевритом, и состояние ее требовало ежечасной заботы. Дора с благодарностью приняла на себя это бремя, позволявшее ей пребывать в комнате больной, куда и ей приносили еду. Раз-два на дню приходила Джози с Эми, чтобы проведать свекровь, но на Дору она почти не обращала внимания. Она утопала в многочисленных заботах и хлопотах по дому и на полях и радовалась, что Дора взвалила на себя уход за больной.
   Пэйс ничего не писал. Никто не знал, где он и чем занят. Злясь из-за неожиданно свалившегося на нее бремени забот, Джози написала ругательное письмо на адрес его полка. Ответа она не получила. Этого и следовало ожидать. Ферма принадлежала Чарли, и Пэйсу до нее нет никакого дела.
   К середине января здоровье Харриет Николлз улучшилось, но дом был уже в таком запущенном состоянии, что Доре скрываться и прятаться от других забот было невозможно. Она подозревала, что старуха уже догадалась о ее положении, но не заговаривала об этом из деликатности. И так вскоре все всё узнают. На пятом месяце Дора уже не могла утаивать беременность покроем юбок, и все было заметно для пристального взгляда. Нельзя же оставить все без внимания до апреля, но даже если это и удалось бы, то пищащего младенца не утаишь.
   Дора подумывала, не продать ли ферму и потом уехать в город, но была слишком нерешительна и робка. Если она не смогла нарушить приказание Пэйса и стать няней в госпитале, то у нее не могло найтись достаточно решимости бежать в какое-нибудь незнакомое место, где у нее не будет никаких средств к существованию. Здесь, по крайней мере, у нее и ребенка найдется крыша над головой и пища. И вряд ли скандал разрушит ее несуществующую репутацию. Вряд ли кто в доме Николлзов будет настолько жесток, чтобы выгнать ее.
   Джози не сразу заметила перемену, совершившуюся в Доре. Надо было очень многое делать по дому, сразу поспевать в десяток мест одновременно. Они с Джози мало проводили времени вместе, тем более что Дора продолжала есть в комнате больной, это вошло у нее в привычку. Но однажды Дора допустила промах. Она встала на стул, чтобы зашить небольшую прореху в тяжелых занавесках, и солнечный свет из окна очень ярко очертил ее силуэт. Джози вошла в гостиную как раз в тот момент, когда Дора вытянулась, чтобы сделать последний стежок.
   – Дора!
   Та едва не свалилась со стула от неожиданности, но успела ухватиться за ткань и медленно повернулась, узнать, что так испугало Джози. И проследила за направлением ее взгляда.
   Обреченно вздохнув, Дора оборвала нитку и слезла со стула.
   – Мне вовсе не угрожала опасность упасть, – заметила она сухо, подозревая, конечно, что Джози вскрикнула не из желания предостеречь. Если бы Пэйс был дома, он, конечно бы, предупредил, что влезать на стулья в ее положении нельзя. Но Пэйса здесь не было. Хотя она понятия не имела, что бы сделала, узнав о его возвращении. Впрочем, о возвращении никто ничего не говорил.
   Джози с чувством неловкости оглядела Дору. Ей трудно было принять мысль о внебрачной беременности. Настоящая леди вообще эту тему затрагивает только в деликатных выражениях, но в положении Доры не было ничего деликатного и благоприличного.
   Джози осторожно осведомилась:
   – Кто папа? Дэвид?
   Да, это легкий выход из положения, но Дора была воспитана в отвращении ко лжи. Впрочем, она научилась удивительно хорошо избегать прямых, откровенных ответов. Наверное, под влиянием Пэйса, а может быть, впечатлений раннего детства.
   – Дэвид убит, – ответила она уклончиво. Джози задумчиво кивнула, хотела что-то еще сказать, затем, передумав, пожала плечами.
   – Надо найти повитуху. У меня нет таких способностей и умения все делать, как у тебя.
   И, повернувшись, вышла.
   То, что все обнаружилось, принесло Доре облегчение. Теперь она с не таким тяжелым сердцем занималась повседневными делами. Она легко носила ребенка. Тошнота исчезла, и Дора чувствовала себя почти как обычно, если не считать того, что ребенок все чаще шевелился. Желудок не налаживался, но она так радовалась, ощущая движения плода, что не жаловалась. Дора не только сама познала жизнь, но и несла в себе новую, и это сознание одновременно пугало ее и восхищало.
   Единственный мужчина, оставшийся в имении, был Солли, но он был слишком беспокоен и горяч, чтобы отпускать его в город одного. Поэтому, когда им нужны были припасы, Джози ездила вместе с ним в город на единственной лошади, что у них оставалась. Дора была счастлива, что Джози взяла на себя эту заботу. Ей никак не хотелось подвергаться злобным и насмешливым пересудам городских обитателей.
   Она даже перестала ездить на собрания. Еще задолго до того, как беременность стала явной, переправляться на тот берег было очень затруднительно. И ей не надо ничего объяснять друзьям-квакерам, которые так внимательно к ней относились. Она была благодарна им, что они ее когда-то спасли и даровали новую жизнь, но теперь она уже выросла. И должна сама распоряжаться своей жизнью.
   Но пришел день, когда Эми заболела крупом, а Джози только-только оправилась от сильной простуды, и в доме не осталось серы, чтобы приготовить нужный состав для вдыхания. Дора ходила по комнате, где лежала Эми, все время, щупая ее лобик и мучительно раздумывая, какие еще лекарства существуют против этого ужасного кашля. Рекомендовали обычно использовать в таких случаях рвотное и слабительное, но Доре очень не хотелось подвергать крошку такому жестокому лечению. Она знала, что помог бы серный пластырь, но где же взять серу?
   Эми заснула, и Дора поспешила в комнату Джози, чтобы проверить, как дела у ее выздоравливающей пациентки. У Джози все еще был сильный лающий кашель, небольшой жарок и несварение желудка. Конечно, сейчас ей было лучше, но выходить из дому в ветреную холодную февральскую погоду – об этом и речи быть не могло. Поэтому выбора у Доры не было, приходилось ехать в город самой.
   Завернувшись в широкий плащ, скрывающий фигуру, Дора накинула на капор еще капюшон и одолжила у Джози муфту. Может, ее незаметность послужит хорошей защитой. Ей нужно только зайти в лавку, в такую скверную погоду там будет не слишком много народу.
   Всегда готовый вырваться за узкие границы фермы Солли насвистывал и болтал, погоняя лошадь рысью по проселочной дороге. Дора старалась найти отвлечение в чепухе, которую он нес.
   – А почему ты остался, когда все остальные слуги ушли? – спросила Дора, когда они подъезжали к городу.
   Солли весело ухмыльнулся:
   – Я жду, когда вернется мастер Пэйс. Я, наверно, уже свободный негр, но я ничего нигде не могу заработать, потому что разные сволочи только и ждут, как бы меня заграбастать и опять заставить работать на плантациях. Так что я решил подождать малость. Мастер Пэйс собирался мне помочь, и я потом сумею позаботиться о своих домашних.
   Дора возразила:
   – Но ведь ферма принадлежит Чарлзу, Солли. А у него может быть другое мнение на этот счет.
   Солли передернул плечами:
   – Ну, это мы еще посмотрим. Мастера Чарлза уже давно дома нет. И он не пишет. Может, он вообще не вернется. Я подожду.
   За незрелыми суждениями Солли чувствовалось довольно большое упрямство, и Дора не стала с ним спорить. Она радовалась, что в хозяйстве есть хоть один мужчина, или почти мужчина, который берет часть забот на себя.
   Дора отослала Солли напоить лошадь, а сама пошла в лавку. Она не хотела, чтобы бедный парень стал свидетелем ее возможного унижения, если станут шушукаться сразу же, как она войдет.
   В лавке она застала жену Билли Джона, лениво вязавшую чепчик для младенца. Салли удивленно взглянула на Дору и оживленно ее приветствовала:
   – Целый век тебя не видела, Дора! Где ты пропадаешь?
   Она заговорщически понизила голос и быстро обвела взглядом помещение, узнать, не прислушивается ли кто к разговору.
   – А что станут делать Джози и миссис Николлз, когда дом будет продан с аукциона? Переселятся к тебе?
   Дора заморгала, чтобы глаза поскорее привыкли к тусклому свету, и пыталась понять, о чем говорит Салли. Осторожно она осведомилась:
   – С аукциона?
   Лицо Салли вспыхнуло, как фонарь.
   – А ты ничего не слышала? Билли Джон с пеной у рта вчера толковал об этом. Он уверен, что Джо Митчелл и его папочка уже запустили в это дело лапы, но у нас с Билли и двух пенсов нет в копилке, и поэтому он не осмеливается поднять крик против мэра и его папаши. То же самое было, когда они хотели завладеть фермой Томми Маккоя. А я думала, вы стараетесь вызвать домой Пэйса поскорее, чтобы он позаботился обо всем.
   Голова у Доры закружилась, она взялась руками за прилавок и перешла к сути дела:
   – Ты хочешь сказать, что Митчеллы собираются продать дом Николлзов за неуплату налогов?
   Салли жизнерадостно кивнула. Наконец-то ее поняли.
   – Ну, разве не ужас? Ты думаешь, они дадут время бедной вдове собрать вещи?
   Ребенок перевернулся в животе у Доры так сильно, что она вся напряглась.
   – Но это какая-то ошибка. Брат Карлсон всегда без задержки платил по счетам, и мы не видели никаких уведомлений о том, что у него есть задолженность. Разве они не должны были нас известить?
   Выражение лица Салли сделалось сочувственным.
   – Так ты, значит, все еще у них живешь? А я думала, что теперь хозяйством заправляет Джози. – И нахмурилась, поняв, что не ответила на вопрос. – Да, наверное. Но точно я не знаю. У нас в семье бумажными делами ведает Билли Джон.
   – А ты каким образом узнала об аукционе? – терпеливо спросила Дора.
   Салли приободрилась. Ответ был ей известен.
   – А Билли Джон вчера был в окружном суде и видел объявление. И сказал, что аукцион состоится сегодня, за неуплату налогов. Он бы с удовольствием тоже поторговался, но налоги по владению такие, что мы за целый год не зарабатываем. И неизвестно, за какую цену дом пойдет с молотка.
   Желудок судорожно свело. Значит, Митчелл опять обделывает свои грязные делишки. Она считала, что он друг Чарли, но, очевидно, дружбой можно и пожертвовать за такой лакомый кусочек, особенно если этот друг сейчас очень кстати попал за тюремную решетку. До нее доходили слухи, что Джо Митчелл за бесценок скупает собственность во всем графстве. Как мэр, он знал, кто, чем и с каких пор владеет. И с отцом, представляющим в конгрессе весь округ, он всегда мог рассчитывать на поддержку закона. Без сомнения, если кто-нибудь опротестует повод, они объявят аукцион «несостоявшимся», а сами постараются сделать все негласно. Дора не могла этого допустить.
   Купив серу, она поспешила туда, где оставила повозку. Солли еще не вернулся. Ладно, это хорошо. Надо с кем-то срочно посоветоваться, кто был бы на ее стороне или, по крайней мере, поддерживал Пэйса. Дружкам Чарли она не доверяла ни на йоту.
   Она быстро поехала по боковой дороге, моля небо, чтобы нужный ей человек был еще жив. На этой дороге она уже бывала несколько лет назад. И надеялась, что все это время Пэйс поддерживал с ним отношения.
   Хижина показалась ей еще более ветхой, чем прежде. Никто не полол сорняки, и они шуршали под ногами. Но в окошке, затянутом желтой бумагой, мерцал огонек. В хижине кто-то жил.
   Когда она постучалась, раздался все такой же зычный голос дяди Джэза, крикнувшего, чтобы вошли. Дора нерешительно открыла дверь и заглянула внутрь. Перед очагом сидел старик и обтесывал полено.
   – Входи, дитя, и закрывай за собой дверь. Сквозняк невыносимый.
   Она скользнула внутрь и закрыла дверь, как только можно крепче.
   – Извините, что беспокою вас, дядя Джэз.
   – Тебе и сейчас не стоило сюда являться, как тогда, в детстве, помнишь? Никак не научишься уму-разуму, да?
   Он покачал головой, и когда посмотрел на нее, она увидела у него на глазах бельма. Дядя Джэз слеп. Но Дора не обратила внимания на его ворчание.
   – Мне нужна помощь. И я не знаю, где еще могу ее получить.
   Дядя Джэз фыркнул и помахал резаком.
   – И поэтому ты пришла к слепому старику? Надо очень ему верить, девочка.
   – Ты знаешь обо всем, что здесь происходит, – ответила она с упреком. – Почему ты не предупредил нас о том, что будет аукцион?
   Джэз пожал плечами.
   – А я ничего не должен мастеру Чарли. Пусть сам о себе позаботится.
   – А как насчет Пэйса? Ведь это и его дом тоже! Пусть дом ему не принадлежит, но все равно он имеет свою долю в собственности.
   Старик кивнул каким-то своим невысказанным мыслям.
   – Все еще бегаешь по той же самой дорожке? И ребенок, наверное, от него?
   Дора напряглась, а Джэз рассмеялся.
   – Но это дело не мое. Но я бы с удовольствием поглядел, как этому парню Джо натянули нос. Как ты думаешь, что, по-твоему, я могу сделать?
   – Ты знаешь друзей Пэйса, которым можно доверять. Если бы мне удалось помешать Джо явиться на аукцион, я бы могла его задержать, отложить или еще каким-нибудь образом не допустить продажу дома.
   Джэз проницательно взглянул на Дору:
   – Не легче ль заплатить налоги?
   – Я об этом думала. Сегодня суббота. Банк в Сити не работает. Бьюсь об заклад, извещение об аукционе из-за этого было разослано только вчера. Но если Джо не будет на аукционе, я смогу заплатить прямо в здании суда.
   – Но до него долго ехать. Можешь повредить своему младенцу.
   – Я чувствую себя прекрасно. Я здорова. Мне это по силам. Я просто не могу допустить, чтобы Джо удалась его затея. Кто-то должен положить конец этому скверному делу. Если его не остановить, он скоро всем городом завладеет.
   Джэз пожал плечами.
   – Да я вижу, что он и его папаша так и делают, но меня это не касается. Я не имею права голоса и голосовать против мерзавцев не могу. И мне никакая собственность не светит из того, что они к рукам прибрали. Мне даже и жить не положено так, как мне хочется. Но ладно, ради Пэйса я согласен. Он малость диковатый парень, но сердце у него там, где полагается ему быть. А ты теперь поезжай прямиком в суд. А я подумаю насчет Джо.
   – Спасибо тебе, – с облегчением прошептала Дора, прежде чем уйти и поспешно уехать.
   Солли уже слонялся по улице, глазея в окна магазинов, когда Дора снова выехала на главную дорогу. Он рассеянно оглянулся, когда она его окликнула, но сразу посерьезнел, когда она велела поспешить домой. Она хотела послать дяде Джэзу копченый окорок в благодарность за совет. И корзину с джемами и соленьями. А если он действительно поможет, то она уж позаботится, чтобы он впредь никогда не беспокоился о хлебе насущном.
   Когда показался дом, она велела:
   – Засыпь кобыле овса, Солли, но не распрягай ее. Мы поедем в городской суд. Я только сбегаю в дом и обратно.
   – Что-нибудь случилось, мисс Дора?
   – Случилось, и нечто очень скверное, Солли, и ты мне поможешь положить этому конец.
   И Солли промолчал всю дорогу до дому, только настегивая кобылу, чтобы поскорее доехать. Он ни о чем не спрашивал, а Дора ничего не объясняла. Для обсуждения найдется время позже, а сейчас надо найти достаточно денег, чтобы заплатить налоги.


   Глава 19

   В невинности есть истинная смелость,
   И только в честном деле – постоянство.
 Томас Саузерн «Гибель Капуи»

   Дора сжала в муфте замерзшие руки и небольшой кошелек с банкнотами, золотом и квитанциями. Деревянная повозка гремела и подпрыгивала на зимней обледеневшей дороге. Дору сотрясала дрожь, но дорожные ухабы к этому почти не имели отношения.
   Особняк Николлзов стал для нее почти таким же родным домом, как ее собственная маленькая ферма. Здесь родился Пэйс, это был родной дом Эми. В нем еще служило полдюжины рабов, здесь болела мать Пэйса. Предшествовавшие поколения заботливо перевезли через горы из Виргинии мебель, которая заполняла комнаты, заодно с дорогой фарфоровой посудой, коврами и другими предметами роскоши, приобретенными в последующее время. Это было настоящее родовое гнездо, приют для многих поколений семьи, и по-настоящему грешно будет позволить какому-то жадному чужаку все это разорить. Грех будет и на ней, если она допустит, чтобы Чарли и Пэйс вернулись к разрушенному очагу.
   Но бремя спасения всей фермы с угодьями было слишком тяжело для ее плечей. Она перевернула ящики стола Карлсона в поисках налоговых квитанций и нашла только кучку монет, к которой прибавила свои, и деньги, вырученные за лошадей. И, тем не менее, ее всю трясло при мысли о предстоящих трудностях в таком серьезном деле. Она была в ужасе от взятой на себя ответственности. То, как она вела свои собственные дела, оказалось неверно. Бремя ее собственных ошибок теперь об этом ясно свидетельствовало. Она была слишком невежественна, чтобы вести себя правильно в отношениях с Пэйсом. И в суде ее просто съедят заживо. Ее до сих пор преследовали кошмарные сны, напоминавшие о том, что бывает, когда слабые женщины берут решение своей судьбы в свои слабые руки. Почему же она считает, что сможет все устроить как надо?
   Однако она просто не может стоять и смотреть равнодушно на происходящее, ничего не предпринимая. Она так жила целые годы, ни во что не вмешиваясь, предоставляя событиям идти своей чередой. Но сейчас уже некому обо всем позаботиться, предоставив ей утопать в роскоши пассивного ожидания. Лучше чем кто-нибудь другой она знала, что Пэйс, скорее всего уже не захочет вернуться, а Чарли не сможет. Никого нет. И теперь у нее будет еще ребенок, о котором тоже надо позаботиться. Поэтому надлежит быть сильной и действовать самой.
   Дора нервно повернула золотое кольцо на пальце. Она не привыкла носить драгоценности. И уж ни за что бы не стала красоваться с кольцом Пэйса на глазах у его семьи. Но в кольце она черпала сейчас необходимую поддержку. Доре еще не хватало мужества выйти в люди без этого слабого свидетельства о внимании и защите со стороны Пэйса. Даже в одиночестве своем она чувствовала, что кольцо принадлежит ей по праву и ему самое место у нее на пальце. Такой простой символ. Вреда он не принесет.
   Солли притормозил повозку и осторожно предупредил:
   – Они там что-то задумали, мисс Дора. Быть заварушке. Может, свернем и поедем другой дорогой?
   Они ехали по большой дороге к зданию суда. Она была ровнее, чем обледеневшие комья грязи проселочной, и можно было двигаться быстрее и безопаснее, к тому же у Доры не было времени для окольных путей, тем более, малолюдных. Она вцепилась крепче в кошелек, спрятанный в муфте, и напряженно всмотрелась в группу всадников на дороге за деревьями.
   Дорожные разбойники! Сердце подпрыгнуло, младенец в утробе забеспокоился, да так сильно, что у Доры захватило дыхание. Всего человека три-четыре верхом. И средь бела дня! Нет, это невозможно.
   Она тронула Солли за руку, чтобы он сбавил шаг. Кто бы они ни были, повозку они еще не заметили из-за небольшой рощицы и потому, что она была у них за спиной. Люди были в масках и о чем-то весьма яростно спорили. Раздавались сердитые крики. В чем там дело, разглядеть ей никак не удавалось. Их лошади теснили друг друга, и Дора вдруг увидела, как в руке одного из всадников, старавшегося удержаться в седле, сверкнула сталь пистолета.
   Дора сильнее сжала руку Солли, словно предупреждая.
   – Не смеешь! – закричал один из всадников. – У меня есть дело в суде! И ты меня не остановишь! Я всех вас на виселицу пошлю!
   Дора, закрыв глаза, горячо взмолилась про себя. Она узнала голос Джо Митчелла. Это должен быть Джо. Она не видела его ни разу после отъезда Чарли, но в прошлом не раз была объектом его злых шуток, чтобы узнать его голос даже заглазно. Она выпустила руку Солли и кивнула:
   – Все в порядке. Поезжай.
   Солли недоверчиво взглянул на Дору, и в глазах его сквозило сильнейшее любопытство. Однако повозка снова затарахтела.
   Дора громко запела, предупреждая всадников о своем приближении на тот случай, если они чересчур увлекутся выяснением своих дел и не услышат шума колес и стука копыт. К тому времени как, обогнув поворот, повозка выехала на большую дорогу снова, там остался единственный всадник. Он был уже без маски, только ружье осталось лежать поперек седла. Дора узнала младшего брата Томми Маккоя, Роберта, перестала петь и приветствовала его легкой улыбкой.
   – Вам со мной по дороге, мисс Смайт? – крикнул он в ответ на ее приветствие. – Я еду на судебное заседание.
   Дора серьезно кивнула:
   – Я была бы благодарна за компанию, если вы не против медленного шага.
   – Я совсем не против Шага [6 - Игра слов. «Расе» – Пэйс – в пер. с англ. «шаг»], – двусмысленно пошутил Роберт, – но на дороге довольно часто встречаются разные мерзавцы, и дама не должна путешествовать в одиночку. Я буду рад составить вам компанию.
   Они оба знали, как он только что поступил. Заряженное ружье поперек седла красноречиво об этом говорило. То были опасные времена не только для женщин, но и для мужчин. Дора постаралась сделать вид, что ничего не знает о его недавней размолвке со спутниками, но не могла скрыть озабоченности и сказала:
   – Я не хочу для тебя никаких неприятностей.
   Любой, кто услышал бы их разговор, решил, что разговор весьма натянут и осторожен. Она вполне доверяла Солли, но Роберт его не знал, да и у деревьев по обе стороны дороги могут быть уши. Даже сейчас где-то за прозрачной сетью ветвей сумаха и засохших виноградных лоз могли притаиться люди в масках и напасть на свою жертву. И не следует давать им знать, насколько она вовлечена в инцидент с домом.
   – Ну, неприятностей у меня больше, чем нужно, – беззаботно ответил Роберт. Повозка уже отъехала довольно далеко от того места, где к нему приставали, и он мог говорить громче, не опасаясь, что услышат его сотоварищи. – И мне почти нечего терять.
   Дора окинула его быстрым взглядом. Он был на несколько лет моложе Пэйса. Довольно худощав, с рыжеватыми усами и волосами, уже начавшими редеть, он держался прямо и легко управлял лошадью. В нем чувствовались гордыня и чисто мужское самомнение, и Дора слегка улыбнулась. Ей мало, что было известно о друзьях Пэйса, но высокомерием они могли с ним равняться.
   – Я огорчилась, услышав о смерти твоего брата, – наконец сказала Дора, уже печально.
   – С ним обошлись несправедливо. Роберт пожал плечами.
   – Да, они подвели его под обвинение в воровстве. Он вряд ли совершил преступление, за которое его повесили, но другие он совершал. Но это все зависело от времени, в котором он жил. Мне часто хочется, Чтобы другие здешние преступники получили то же самое.
   Это было совершенно безобидное замечание, какое мог сделать законопослушный гражданин, но Дора расслышала за ним скрытый напряженный подтекст. Роберт явно считал виноватым в несчастьях семьи Маккой Джо Митчелла. Шайка местной гвардии во главе с Чарли были свидетелями, как арестовали Томми Маккоя. У Джо и Чарли тоже рыльце в пушку. Они просто были более изощренными в своих воровских действиях, и их ни разу не поймали на этом. Дора все это понимала, но ответ Роберта заставил ее вздрогнуть.
   – Но ты же не можешь взять исполнение закона в собственные руки, – возразила она.
   Роберт кинул на нее насмешливый взгляд:
   – Почему же? А мне сдается, что именно это и происходит уже некоторое время, но ни я и никто из моих близких в этом пока неповинен. Равно как и вы, судя по вашим словам.
   Доре послышался в его словах мягкий упрек, и она придержала язык. Если она правильно понимает, что сейчас произошло, то, значит, Роберт и его друзья помешали Джо Митчеллу добраться до здания суда. И сделали это для нее. Она мстительно пожелала, чтобы они не только взяли Джо в заложники, но и отняли у него деньги. Позже она даже употребила слова, которые считались непозволительными, так, во всяком случае, ее воспитали. Может, это тоже следствие ее выхода в широкий мир, на дорогу собственных, независимых поступков?
   Разговор становился отрывочнее по мере их приближения к заполненному народом зданию суда. День судебных заседаний всегда привлекал толпу. Солли то и дело натыкался на другие телеги и повозки, на которых окрестные фермеры привезли сено, зелень или банки с джемами и маринадами. Роберт помог Солли найти место с тыльной стороны здания, где можно было привязать лошадь, подальше от других лошадей и мулов, владельцы которых съехались сюда что-нибудь купить или продать.
   Дора с еще большим волнением сцепила ладони в муфте, понимая, что настал главный момент. Держа в одной руке кошелек, она выпростала из муфты другую и с помощью Роберта спустилась с повозки. Если он и заметил, когда плащ распахнулся, ее большой живот, то ни словом не обмолвился. Джентльмен такие вещи не замечает.
   Сжав зубы, подняв подбородок, она пошла по немощеной задней улице к украшенному шпилем зданию суда. Часы на башне пробили три. Что, если они опоздали?
   Роберт был при ней безотлучно. Солли держался на шаг сзади них. В их присутствии она чувствовала себя несколько увереннее, но они тоже толком не знали, куда именно надо идти. Какие-то фермеры посторонились и дали им пройти через толпу, судачившую на улице о том о сем, но никто не обращал на Дору особенного внимания. Никто и не должен был обращать, ведь ее никто не знал.
   – Аукцион обычно идет на ступеньках здания, – прошептал ей на ухо Роберт, – обойдем кругом.
   Дора понимающе кивнула. Она снова стиснула обе руки в муфте, словно в их касании черпала силы и помощь. Оглушительно стучало сердце, и она радовалась, что слабость, от которой она падала в обморок в первые месяцы беременности, ей сейчас уже несвойственна. Ей, как никогда, теперь нужны все ее способности и стойкость. Пробравшись через толпу к подъезду, они остано­вились перед пустым и зловещим в своей пустоте пространством у самых ступенек. На одной стороне сгрудились несколько мужчин. Они жевали табак и курили, обмениваясь ничего не значащими замечаниями. В своих подтяжках и фетровых шляпах они не внушали больших опасений, однако Дора стала пристально и украдкой их разглядывать. Только эти несколько человек стояли поблизости от ступенек, на которых должен был состояться аукцион.
   – У меня есть еще время, чтобы найти шерифа и уплатить налоги? – нервно осведомилась она у Роберта.
   – Я бы сказал, что нет, мисс Дора, – уныло ответил Роберт, подходя к толпе, стоявшей на лужайке.
   – Шериф уже здесь. И уже начался аукцион.
   Дора широко распахнула глаза, пока он поспешно вел ее к небольшой группе мужчин в, подтяжках. Ей случалось бывать на аукционах и прежде. Там стоял шум, гам, все время выкликали цену и убедительно предлагали набавлять. Но здесь все было тихо.
   – Две тысячи долларов, ребята, цена хорошая. Мужчина в черном дерби покачнулся взад-вперед на каблуках, размахивая листком бумаги в одной руке, а другой ухватившись за подтяжку. Его как будто не слишком интересовали торги. Взгляд его охватил толпу, остановился на Доре и скользнул дальше в поисках чего-то или кого-то более интересного.
   – Но это же смешно, Харли, – возразил один из стоявших мужчин, – кто же мог заплатить налоги с такой суммы?
   Мужчина в дерби передернул плечами.
   – Налоги здесь уже давно не плачены. Но место интересное и так далее. Давайте, ребята, набавляйте. И у меня есть владения поскромнее. Хотите взглянуть?
   Пока мужчины, сгрудившись, пытались рассмотреть листки, которые он им протянул, Дора подобралась поближе к тому, которого Роберт назвал шерифом.
   Нерешительно, пользуясь тем, что внимание других отвлечено, она окликнула:
   – Шериф?
   Человек в дерби повернулся и окрысился на нее:
   – Здесь женщинам не место. Вы не видите, что я занят?
   Роберт оттолкнул кого-то и пробрался поближе к Доре.
   – Она приехала навести справки о доме Николлзов. Там случилась какая-то неувязка с налогами. Мистер Николлз умер в декабре, но всегда платил налоги в срок.
   Шериф вздернул кустистые брови и поглядел вниз на Дору, закутанную в серый плащ с капюшоном, и затем вызверился на Роберта:
   – Ay меня с собой бумаги, из которых следует, что он не уплатил. Мы не ставим недвижимое имущество на торги, не имея на то оснований.
   Все еще прячась за Роберта, Дора протянула шерифу небольшую пачку документов, найденных в бюро Карлсона.
   – Вот взгляните на это, сэр. Мне кажется, что это квитанции об уплате. Я не вижу квитанций за этот год, но я искала и не нашла и счета. Если вы сказали бы, сколько он задолжал, я бы за него уплатила.
   Шериф что-то проворчал и сгреб документы. Фермеры, просматривавшие инвентарные списки других, более мелких владений, потеряли к ним интерес. Услышав озадаченное хмыканье шерифа, они подошли поближе. Шериф оттолкнул локтем человека, заглянувшего ему через плечо, но все уже явно увидели, что у него в руках квитанции об уплате. Шериф, так же ворча, вернул их Доре:
   – Кажется, все в порядке, мэм, – неохотно подтвердил он.
   – Я проконсультируюсь с должностными лицами, конечно, но за этот год все равно придется платить. Сочувствую вдове, но закон есть закон. Она должна подписать бумаги о вступлении в наследство, когда уплатит по счету. Если же она этого не сделает, у меня не будет другого выхода, как продать усадьбу.
   – Но я могу сейчас же заплатить, – тихо, дрожащим голосом повторила Дора. Она почувствовала нежелание шерифа пойти навстречу, когда он заговорил о необходимости проконсультироваться. Она подозревала, что эти «должностные лица» – не кто иной, как Джо, мэр города, где счет должен быть оплачен. Джо сегодня не приедет в суд, но поможет ли его отсутствие разрешить проблему?
   – Но вы же не вдова его, не так ли? – спросил воинственно настроенный шериф.
   – Нет, но наследник – сын мистера Карлсона. Он в…
   Тут ее перебил Роберт:
   – Он сражается за правое дело, шериф, и не может быть здесь в настоящее время. Но здесь его жена, и она может подписать ваши проклятые бумажонки. У вас нет такого права – забирать у женщин и детей дом, пока их мужья, сыновья и отцы сражаются за наши конституционные права. Говори, сколько она должна, и мы уйдем.
   Дора только рот открыла, услышав эту наглую ложь. Джози лежит в постели больная. Она не может расписаться за нее. И, уж конечно, за Чарли. И Чарли не сражается, он гниет в федеральной тюрьме. А Пэйс борется совсем не за интересы этих людей. Однако шериф в первый раз внимательно посмотрел на Дору. К ужасу своему, она вдруг увидела кольцо Пэйса на своей руке, она забыла его снять. А сейчас этой рукой Дора прикрывала свой выпяченный живот. Возможно, это было инстинктивное движение. Она хотела защитить свое дитя, но из-за этого окружающие все поняли не так, как все есть на самом деле. Она не замужем. Кольцо носит не по праву. У ее будущего ребенка нет имени. Ну, как же она могла наговорить такое всей этой толпе чужаков?
   Шериф нервно оглянулся. Никто не спешил ему на помощь. Стоявшие рядом фермеры выжидающе молчали, сплевывая табачную жижу на землю. Шериф был избран народом, он должен защищать его, иначе потеряет место и должность и навсегда погубит свою карьеру. Шериф все еще колебался, когда один из стоявших рядом пожилых мужчин сухо сказал:
   – Сдается мне, раз у нее есть квитанции, дело затеяно незаконное, Харли. Пусть заплатит что должна, и давай покончим на этом.
   Куда только подевалось воинственное настроение шерифа. Он быстро сделал какие-то подсчеты и назвал сумму. Ужаснувшись, Дора все же стала вытаскивать из муфты кошелек, когда незнакомый седой джентльмен выхватил у шерифа счет и стал его проглядывать.
   – Нельзя брать проценты с уплаченных денег, Харли. У леди и половины этой суммы не наберется.
   Он тоже набросал несколько цифр, получил другой итог и протянул счет Роберту, чтобы тот проверил.
   Дора сильно подозревала, что Роберт совершенно не разбирается в четырех действиях арифметики, но позволила ему все просмотреть с важным видом, прежде чем взять листок у него из рук и убедиться лично. Она внимательно вгляделась в цифры платежей за предыдущие годы, вычеркнутые шерифом. Новая сумма показалась ей почти такой же, как прежняя. Она проверила, сходятся ли цифры с теми, что указаны в квитанции, и осторожно вынула кошелек. Дора начала кое-что понимать относительно денежных сделок с подобными людьми.
   – Янки заплатили нам вот этими деньгами за лошадей. Они годятся? – спросила Дора нарочито жалобным тоном. Если ей удастся склонить всех этих людей на свою сторону, она, уж конечно, попридержит золото.
   Шериф нахмурился и стал, было возражать, но Роберт взял банкноты, пересчитал их, сунул шерифу под нос и потребовал квитанцию.
   Для этого им надо было войти в здание суда. Мужчины вокруг заворчали, что вот опять задержка, но и они понимали, что маленькой леди обязательно надо получить свою квитанцию. Дора снова задрожала с ног до головы, когда они вошли, и шериф подал ей бумагу на подпись, но она сделала над собой усилие и заставила пальцы повиноваться. Дора позволила себе только одну вольность и подписалась «миссис Пэйс Николлз», вместо «Чарли». Дора не знала, не повлияет ли это на законность документа, но на ее взгляд, закон уже так много и часто за это время нарушался, что еще одно-два нарушения большой роли не сыграют.
   Дора чуть не лишилась чувств, когда шериф скатал в трубку документ и подал его ей со словами:
   – Сделка состоялась, миссис Николлз. Полагаю, вы сделали неплохое приобретение.


   Глава 20

   Он видит дикий и пустынный край,
   Со всех сторон ужасная темница
   Как печь пылает, но в огне нет света,
   А как бы зримый мрак, и в этом мраке
   Кругом встают пред ним картины скорби
   Места печали, горестные тени…
   Джон Мильтон «Потерянный рай» [7 - Перевод С.Н. Протасьева.]

   – Но я не могу принять владение, – в ужасе прошептала Дора. – Сделка незаконна, имение принадлежит Чарли.
   – Больше не принадлежит, – отрезал Роберт. – Вы только что купили усадьбу на аукционе. Харли не слишком сообразителен. Он знает только один способ передачи имущественных прав. Раз Чарли не уплатил вовремя налоги, значит, можно продать усадьбу тебе.
   – Но это неправильно, – возразила Дора, а Солли в это время уже нагнал их за зданием суда. – И я что-то должна с этим делать.
   Роберт пожал плечами.
   – Сейчас вы ничего не должны делать. Главное, Джо Митчеллу не удалось заграбастать вашу собственность, а мы приехали сюда как раз вовремя, чтобы ему помешать. Когда бы Чарли ни вернулся домой, вы всегда успеете уладить это дело с ним. Передать имущественные права дело не очень сложное. И давайте поскорее уберемся отсюда, пока наши парни не отпустили Джо.
   Это было разумное предложение. И поспешный отъезд, ничего не исправляя сейчас, самое мудрое, что они могли предпринять. Дора была не слишком заинтересована в том, чтобы встретить Джо Митчелла, уже знающего о происшествии. Разумеется, если Джо будет наводить дотошные справки, то откроет фальшь. И Дора начала молиться, поднимаясь на повозку.
   – Я подписалась как жена Пэйса, – прошептала она удрученно, когда Роберт поехал рядом с повозкой, показывая Солли, как и где можно избежать скопления лошадей и пешеходов.
   Роберт снова пожал плечами.
   – Ну и хорошо. Пэйс все сам уладит. Прошу прощения, я не знал, что вы с ним пара, но меня не было в городе, когда сюда приезжал Пэйс. А слухам я не очень-то доверяю. Как он поживает?
   Дора никогда не лгала, но сейчас увязла в липкой паутине обмана. Она еще не готова принять реальности окружающего мира. Как бы сейчас пригодился совет папы Джона. Впрочем, Дора и так знала, что бы он сказал. Ей не следовало ни за какие блага подписываться именем Пэйса.
   – Мы уже давно ничего о нем не знаем, – правдиво ответила Дора. – И тебе не надо нас провожать, если ты хочешь быть на сегодняшнем заседании, – добавила она, чтобы немного успокоить растревоженную совесть, которая и так болела, даже без присутствия свидетеля ее обмана.
   – Нехорошо ездить женщине одной по этим дорогам. Да у меня и денег нет на приобретение какой-нибудь собственности.
   Дора виновато вспомнила о золотых монетах, так и не увидевших свет.
   – Я могу оплатить твои услуги? – нерешительно спросила она. – Я бы ничего не сумела сделать без твоей помощи.
   Роберт жизнерадостно улыбнулся.
   – Я бы сам с удовольствием тебе заплатил за доставленное развлечение. Не скоро Джо переживет, что его перехитрила женщина! Пригласи меня пообедать и передай Пэйсу, что мы с ним в расчете.
   Надо бы написать Пэйсу и сообщить, что она сделала. Дора очень сомневалась, что имела право совершить акт подлога, хотя и на бумаге. Ну, у нее будет время обо всем как следует подумать, когда она доберется домой.
   Но, приехав, домой, Дора должна была приготовить обед и заняться кашлем Эми. Харриет Николлз провела беспокойную ночь, и за ней тоже следовало поухаживать. Дора хотела обо всем рассказать Джози, но та принимала родственников, и ее не интересовали дела. После обеда она осталась составить компанию Роберту, а Дора направилась к своим пациентам.
   Когда она, наконец, удалилась к себе, то постель ей показалась одинокой, как никогда. Хорошо бы вернуться к себе домой и спать в кровати, которую они делили с Пэйсом, но жить одной в доме небезопасно. Ей надо с кем-то говорить и чтобы кто-то ее хвалил за правильный поступок, и при этом она не могла унять угрызения совести. Ложь умолчания – все равно ложь, и ее подпись на документе – подложная.
   Теперь, конечно, ничего нельзя изменить, но люди шерифа не смогут выгнать их из дому. И эта мысль утешила Дору.

   Граф лежал, откинувшись на подушки, тяжело дыша. Больные легкие забила мокрота. Красивые черные волосы выцвели, сильно тронутые сединой. Тяжелые бархатные занавеси у кровати повытерлись на краях, да и все убранство богато отделанной спальни являло следы изношенности. Оконные драпри заслоняли путь солнечным лучам и мешали оценить степень разрушения и упадка былой роскоши.
   – Найди ее, – приказал больной, комкая старое письмо и стукнув кулаком по одеялу. – Найди и привези сюда.
   Человек помоложе безостановочно мерил шагами некогда изящный ковер. Он снял сюртук и галстук, и полотняная рубаха чересчур вольно расстегнулась на шее. Угрюмые, когда-то юношеские черты с возрастом огрубели. Толстые надутые губы говорили скорее о жестокости, нежели о чувственности. Глаза под набрякшими веками раздраженно обратились к больному.
   – А ты думаешь, я не пытался? Но там же идет война. Письма идут неделями, месяцами. Последнее могло где-то затеряться. Мой поверенный сломал ногу, садясь на корабль. Одна дьявольская трудность все время сменяется другой.
   – Поезжай сам, – хрипло приказал немощный больной. – Поезжай и доставь ее ко мне.
   «Черта с два я поеду», – мстительно подумал Гарет, насупившись, и хлопнул, выходя, дверью. Если бы не последняя воля старой леди, он бы вообще ни о чем не заботился. Ему давно хотелось заграбастать наследство этой шлюхи, а потом хоть бы она снова утопилась.
   И может быть, он сам не отказался бы ей в этом помочь.
   И, пораскинув своим проворным умом, Гарет сразу же выработал несколько интересных способов овладения чужими деньгами.

   Пэйс чувствовал, как солнце все сильнее припекает его непокрытую голову, а желудок выворачивается наизнанку. Он смотрел на угловатую фигурку маленького мальчика у своих ног. Малышу не больше пяти-шести лет. И. уже никогда не исполнится семь. Кровь сочилась из раскроенного черепа ребенка.
   Пэйс перевел взгляд на дорогу гибели и разрушения, по которой он только что проехал. Сначала он надеялся, что этот мальчик жив. Теперь он вообще не надеялся найти хоть одного уцелевшего. И желудок опять свела судорога от того, что он увидел сейчас, от того, что видел каждый день в последние несколько недель. Война превращала людей в животных.
   За спиной беспокойно столпились его солдаты, и Пэйс заставил себя снова двинуться в путь к маленькой ферме. Шерман был склонен разрушать символы богатства и рабства во время своего марша по Джорджии. Но за подобное варварство Шерман ответственности не нес. Скромный фермерский домишко не мог представлять никакого интереса для армии в походе. Дом напомнил ему родное гнездо Доры, двухэтажная обитель добросердечия и любви с цветами у порога. Здесь не держали рабов, не было и намека на богатство. Жила одинокая женщина с детьми, изо всех сил старавшаяся свести концы с концами без помощи мужа.
   Под бесформенной грудой старого платья и нижних юбок он увидел тело женщины. По ее позе, по тому, как она лежала, растянутая на траве, можно было сразу догадаться, что женщина умерла не тихой, мирной смертью. Кровожадные звери, сбежавшие из армии Шермана, насытили здесь все прихоти своего голода. Пэйс не мог сказать с уверенностью, кто напал на женщину, может, это были дезертиры из его собственных рядов. Вряд ли это имело значение. Мертвый человек всегда мертв независимо от того, кто отнял у него жизнь.
   Он набросил свой сюртук на прекрасное лицо и водопад золотистых волос. И вздрогнул, но не от холодного февральского ветра. Пэйс подумал о Доре, одиноко живущей на своей ферме. Чарли теперь может вернуться в любой день, и она не захочет жить с ним в одном доме. И Пэйсу очень не нравилась аналогия того, что он оставил в прошлом с увиденным сейчас.
   В конце концов, его вырвало одной желчью – когда он потом подъехал к телу старой женщины. Такое надругательство, которому подвергли бедное увядшее тело, не смогло бы выдержать ни одно человеческое существо. И не должно ему подвергаться. Человеку, прожившему мирную, тихую жизнь, должно быть оказано некоторое уважение. Необходимо сохранить его чувство собственного достоинства. Пэйс мог бы побиться об заклад, что эта седая женщина за всю свою жизнь никого никогда не обидела. Сотни тысяч людей ежедневно тяжко грешат. Но почему же на их долю не выпадают такие муки и унижение?
   Выражение ужаса, застывшее на ее лице, стояло у Пэйса перед глазами, пока его солдаты рыли могилы, думая о том бедняге, который, может быть, вернется домой и станет недоумевать, где же его женщины, куда ушли. Однако, скорее всего сын и муж не вернутся, как тысячи других, с полей войны. Это страна мертвых.
   Хотя сам он прошел через ад, Пэйс все еще оставался в армии. Он подписал контракт и останется выполнять свой долг до конца. Генерал Ли устроил настоящее побоище на Востоке, и, несмотря на искалеченную руку, Пэйс считал, что его участие в войне не совсем бесполезно. А вот если он вернется домой, то пользы от него не жди.
   Пэйс не раздумывал о будущем, остро ощущая свою неприкаянность, пока не лег как-то отдохнуть под деревом и закрыл глаза, а молодой солдат выглянул из кустарника.
   Пэйс слышал, как они приближаются. Это были ужасные минуты. Если бы он спал, то сумел бы оправдать свою неповоротливость. Но ведь он слышал их шаги. Они, конечно, были слишком далеко, чтобы достать их выстрелом из пистолета. Пэйс потянулся к винтовке, но он положил ее справа от себя, а руку как следует он вытянуть не мог. Первые пули просвистели, когда Пэйс повернулся, чтобы схватить винтовку левой рукой. Крик молодого солдата, который верил, что Пэйс сумеет уберечь его от выстрела в спину, пронзил то, что осталось у Пэйса от души. Пэйс все же ухитрился прицелиться и застрелить двух выродков. Второй выстрел, несомненно, спас ему жизнь. Их было четверо, и двое уже были сражены, когда подоспел на выручку его конный отряд. Люди помчались за оставшимися и спешили их, но Пэйсу было уже все равно. Молодой солдат умер в кустарнике на его руке. На его единственной руке. Изувеченная вряд ли могла поддержать молодое, умирающее тело.
   Когда пришло письмо из дома, Пэйс уже подал просьбу об отставке.
   Он раньше читал некоторые письма из дома, что находили его. Пэйс получил телеграмму, извещавшую о смерти отца, но был недостаточно лицемерен, чтобы с показной печалью поспешить на похороны. Отец презирал его всю жизнь, и у Пэйса не было никаких оснований считать, что тот изменил свое отношение к нему, умирая. Несколько дней он не решался распечатать письмо от Джози. Пэйс больше не питал никаких любовных чувств к той, на которой хотел жениться, но она все еще могла внести сумятицу в его мысли. Когда он, наконец, прочитал письмо, то оно произвело на него совсем противоположное впечатление и Пэйс швырнул его в огонь.
   Письмо Доры, наоборот, его испугало. Пэйс знал Дору достаточно хорошо и понимал, что та не станет писать ему, если действительно не возникнет очень важной причины или если он не напишет ей первым, а он не написал. Ему не хотелось выслушивать ее упреки, что он бросил на волю случая дом, где живут только беззащитные женщины. Он слышал, что Чарли попал в плен, но это для него ничего не значило. Да и вообще ничто ничего не значило. Чарли вернется. У Доры есть ее собственная ферма. Он сам им не нужен. И ему тоже ничего о них не хотелось знать. Ему не хотелось думать, что, возможно, она еще что-то высказала в своем письме. Пэйс не тот человек, каким она его считала.
   И поэтому Пэйс сжег письмо Доры, не прочитав. Он сделал над собой дьявольское усилие, чтобы примириться с фактом своей бездомности. Отец умер, усадьба принадлежит Чарли. Незачем спасать чужую собственность. На развалинах прежней жизни он сам должен создать новую. Политическое положение в Кентукки ясно говорило, что никто там не встретит с распростертыми объятиями бывшего солдата федеральной армии. Все его надежды на карьеру политика улетучились. Может быть, ему и не слишком хотелось служить в армии, но здесь у него были хоть какие-то возможности, которых дома не предвиделось.
   Однако смерть юного солдата и неспособность быстро действовать в опасной ситуации поставили точку в военной карьере Пэйса, даже если бы он и не утратил желание ее продолжать. Но смерть и разрушение выжгли ему душу. Он устал до изнеможения, от него осталась только пустая, сгнившая оболочка к тому времени, когда пришло последнее письмо. Его не слишком волновало то, что он может из него узнать.
   Его нисколько не тронуло известие о смерти Чарли. Пэйс спокойно сложил письмо и сунул во внутренний карман мундира, куда только что затолкал документы об увольнении. Пожав руку офицера, вручившего ему их, Пэйс вышел из гостиницы в Нашвилле, где было расквартировано офицерство, и направился прямиком в ближайший салун.
   Он сел в уголок и тихо накачивал себя до бесчувствия всю ночь, на следующее утро проснулся рядом с неопрятной брюнеткой, которая нашептывала сладкую чепуху ему на ухо и старалась заработать себе на пропитание. Пэйс откинулся на подушки, глядя на огромную грудь с темными сосками, не ощущая ни малейшего желания. У него не было женщины после Доры, и должен же он ощутить хоть какое-то физическое влечение. Но Пэйс не чувствовал ничего.
   Наконец женщина удалилась, бормоча что-то под нос, и словарь ее заметно погрубел, когда она обнаружила, что у Пэйса почти пусто в карманах. Последнее жалованье он послал семье молодого солдата, в смерти которого был повинен.
   Закрыв глаза, превозмогая мучительную головную боль, Пэйс позволил себе вспомнить Чарли. Чарли существовал с тех пор, как он помнил самого себя. Красивый, воспитанный, общительный Чарли был любимцем отца, смыслом его жизни. Сыном, не способным ни на что дурное, сыном безупречным. Совершенно прекрасным сыном, у которого совершенно прекрасная жена. А теперь Джози вдова. И ферма принадлежит ей.
   Подобные мысли не облегчили ужасающую головную боль. Напялив на себя одежду, Пэйс, шатаясь, спустился по лестнице в бар. Он еще сможет наскрести несколько монет на бутылку виски.
   В конце концов, один из его солдат наткнулся на него, беспробудно пьяного, на улице и втащил в поезд, идущий на Север. И все поезда, шедшие на Север из Нашвилла, проходили через Кентукки.
   Пэйс выразил сильнейшее возмущение, когда кондуктор растолкал его и сообщил, что поезд прибыл на станцию, но спорить было бесполезно, и он кое-как вышел. Единственное затруднение, когда он очутился на деревянной платформе, глядя вслед удалявшемуся поезду, заключалось в том, что он никак не мог сообразить, куда приехал. С минуту Пэйс раздумывал. Одурманивающее воздействие виски почти закончилось. На мгновение он задумался, но никак не мог вспомнить, с чего это он так напился. Мысли его занимала сейчас более неотложная забота, где же он все-таки находится.
   Военной формы на нем уже не было, сюртук измят и от него скверно пахнет. Пэйс потер ладонью подбородок и понял; что, по крайней мере, три дня не брился. Голова гудела, рука болела. Он сунул руки в карманы, денег тоже не было.
   Кто-то окликнул его сзади, но до Пэйса не сразу дошло, что слова адресованы ему:
   – Эй, мистер! Это ваша?
   Пэйс обернулся и сразу же увидел лошадь. Свою лошадь, точно. Значит, кто-то позаботился погрузить ее в поезд. Последнее, что он мог вспомнить, это как ставил ее в конюшню в Нашвилле. Кто же побеспокоился о ней? Память об этом умалчивала.
   Шатаясь, Пэйс подошел к лошади и схватил поводья. Рыцарь наклонил голову, словно приветствуя хозяина, и ткнулся носом в карман Пэйса в ожидании угощения. Пэйс сорвал горечавку и протянул Рыцарю.
   – Да, это моя лошадь. А где, черт возьми, я нахожусь? – спросил он у начальника станции.
   Узнав, что прибыл на станцию, находящуюся всего в двадцати милях от дома, Пэйс не обрадовался. Да, о нем позаботилась какая-то добрая душа, но лучше бы его оставили гнить в канаве. Пэйс не желал возвращаться в дом, полный обязательств, к которым он не имел никакого отношения. Пусть Джози найдет себе другого мужа, и пусть тот там и хозяйничает. Сам он, Пэйс, не собирается этим заниматься, даже если женитьба на Джози означала бы, что дом, в конце концов, станет принадлежать ему.
   Тем не менее, он помимо собственной воли взгромоздился в седло и повернул к усадьбе. У него не было выбора, да и ехать было некуда.
   Пэйс не позволил себе ни о чем думать, пока лошадь трусила по дороге. От долгого пьянства разламывалась голова, в желудке и карманах было пусто, болела изувеченная рука. Если бы он дал себе волю подумать над своим положением, ему пришлось бы признать, что карьера плачевно окончена и у него нет дома. Большая часть родных умерли, а друзьям, наверное, повезло не больше, чем ему, если они вообще живы.
   Что касается женщин, то одной он сделал предложение, но слишком поздно, а с другой переспал. Мысль о Доре привела его в неприятное замешательство. Пэйс плохо обошелся с ней и не имеет возможности исправить зло. Он услал ее поклонника на войну, лишил невинности и ничего не предложил взамен. Он сам – никому не нужная развалина. Дора заслужила, чтобы около нее был человек цельный и телом, и духом. А у него нет ни того, ни другого, и самое лучшее, что он может для Доры сделать, так это держаться от нее подальше. Пэйс еще может быть настолько циничным, чтобы предложить свои руины Джози, но Доре – ни в коем случае. И, может быть, ему следует сейчас развернуть свою лошадь обратно и направиться в Лексингтон.
   Однако Пэйс все ехал и ехал прежним путем. Он ехал всю ночь, потому что у него не было денег на гостиницу. Пэйс сделал довольно продолжительную остановку, чтобы дать лошади отдохнуть, и быстро искупался в ручье. Только что наступил март, и вода была адски холодна. Она умерила боль в руке, но Пэйс был слишком усталым и голодным, чтобы хоть немного оценить облегчение.
   Он почти уснул в седле, когда занялся рассвет и показались знакомые места. Он с тоской оглядел маленький домик Доры, но трудно сказать, обитаем он или нет. Лучше не рисковать. Если Пэйс, шатаясь, войдет в эту дверь, она, чего доброго, примет его за грабителя и выстрелит.
   Нет, Дора не стала бы стрелять, возразил он себе. У нее нет ружья. И, вспомнив об этом, Пэйс слабо улыбнулся, но продолжал ехать. Пэйс нуждался в отдыхе, который мог найти в этом маленьком доме, и он знал, где она держит ключ, но Пэйс не мог поступить с ней таким образом. Ему следует встретиться с ней, как того требуют приличия.
   Пэйс предпочел поехать прямо через поле, а не объезжать кругом по аллее. Никто не сажал табак. Никто не пахал землю, хотя, может быть, для этого еще слишком сыро. Но сейчас светило солнце, и земля казалась довольно сухой. Пора бы кому-то быть в поле и подумать о пахоте до следующего весеннего грозового ливня. Благоприятная для работы погода простоит недолго.
   Подъехав поближе к дому, он увидел одинокую фигуру, из кухонной трубы вилась струйка дыма – значит, в доме кто-то, невидимый, уже не спит. Пэйс напряг зрение, чтобы разглядеть, кто же это спозаранку трудится в огороде, но силуэт был незнакомый. Чего нельзя было сказать о белом капоре.
   Он, волнуясь, одним взглядом вобрал серый пейзаж, деревья с набухающими почками, россыпь нарциссов, стараясь почему-то не смотреть на неуклюжую фигуру, мотыжащую огород, однако невероятное, животное любопытство вновь приковало его глаза к вздыбившейся юбке. Он снова оглядел старомодный капор, подъехал поближе, и вдруг желудок у него свело судорогой.
   Капор вздернулся вверх при цоканье копыт. Пальцы женщины замерли на рукоятке мотыги, и когда он въехал в ворота, женщина выпрямилась. Дора.
   Взгляд Пэйса упал ниже талии, на чистейший белый фартук, а под ним разглядел крутую линию живота. Дора беременна. У нее будет ребенок, его ребенок. И ужасающая уверенность сковала ему грудь.
   Пэйс натянул потуже поводья. Он старался не глазеть, но было уже поздно. Ее холодный взгляд сказал, что она заметила, как он ужаснулся. И выражение ее лица было не более доброжелательным, чем у него, когда он спешился.


   Глава 21

   Я как медведь на травле,
   что привязан к столбу, но драться должен…
   У. Шекспир «Макбет» [8 - Перевод Ю. Корнеева.]

   Когда Пэйс спешился и пошел к Доре, ему казалось, что холодный ветер пронизывает его до костей. Она побелела как мел, и черты лица под огромным капором казались невыразительными и застывшими. Руки были испачканы грязью и травой – следы ее безуспешной борьбы с особенно упрямыми сорняками. Он заметил, что грязные ногти у нее обломаны. Дора никогда не стремилась выглядеть изящной леди. И никогда не мечтала стать женой политика.
   Он взрыхлил лоно этой женщины и посеял свое семя. Он все еще не мог прийти в себя от потрясения. Он боязливо и неохотно уронил взгляд на вздувшуюся юбку и попытался представить себе ребенка, растущего под ней. Но воображение ему изменило. Он чувствовал себя полумертвым, неспособным создать новую жизнь.
   Мозг его все же работал, хотя и медленно. Первое, что он сказал вслух, было слово «мой», без вопросительной интонации, просто утверждение права на собственность. Дора не подтвердила это заявление, но и не опровергла его. Ей этого не требовалось. Она была частью его жизни с детских лет. Несмотря на разницу в возрасте и положении, Пэйс знал ее так же хорошо, как самого себя. Только и всего. И он знал, просто знал, что ребенок может быть только его, ничьим больше.
   Однако она все молчала, то ли сердилась, то ли, наоборот, так привечала его, и Пэйс, пригладив дрожащей рукой волосы, сказал:
   – Я ничего не ел. Что-нибудь осталось от завтрака? Загадочно взглянув на него, Дора опять принялась мотыжить землю.
   – В кухне, – последовал краткий ответ.
   Пэйс проковылял в мытню, а потом достал из седельной сумки измятую, но чистую одежду. В кухне он нашел несколько тостов и теплую яичницу с беконом, хотя кухарки не было. Затем заставил себя войти в дом, поздороваться с немногими оставшимися домочадцами. Однако мысли его были с женщиной, работавшей в огороде.
   Мать поздоровалась с ним так, словно он никуда не уезжал, побранила за неглаженый сюртук и пожаловалась, что завтрак остыл. Пэйс сидел, не вслушиваясь в ее сетования. Он безостановочно крутил в руках шляпу, и так же быстро, беспорядочно, в голове роились мысли.
   Он знал, что от него требуется, к чему обязывает честь. Дора не принадлежала к его социальному кругу, как, например, Джози, но она была честной женщиной, а он затащил ее в постель и сделал ей ребенка. Будь она черной невольницей или белой женщиной легкого поведения, Пэйс не чувствовал бы никаких обязательств. Но она была невинной девушкой, и он лишил ее невинности, значит, у него нет выбора, надо расплачиваться по счетам.
   По правде, говоря, что бы он ни сделал, Доре все равно придется расплачиваться. Мужем он будет самым незавидным. У него ничего нет, у него нет никакого будущего. Он даже не знает, как управиться с ее жалкой маленькой фермой, чтобы получить хоть какую-то прибыль. Да и с отцовством ему вряд ли удастся справиться лучше, чем его собственному отцу. Это единственный известный ему пример. И никакому ребенку не пожелаешь такого отца. А мужем он будет еще худшим. Да, но у его отца была хотя бы земля, и тот мог устроить на ней семью. А у него даже этого нет.
   Несмотря на круговерть подобных безотрадных мыслей, Пэйс твердо знал, что должен защитить Дору, дав ей хотя бы свое имя. Ведь теперь она не найдет других претендентов на свою руку, особенно когда родит, ублюдка. Этого одного достаточно, чтобы разрушить все мечты и надежды на хороший, добрый брак. Конечно, замужество не улучшит намного ее положение, но если повезет и он вдруг помрет или его убьют, то она станет почтенной вдовой. А может, после рождения ребенка Пэйс исчезнет из ее жизни, и Дора так или иначе опять же сможет считать себя вдовой.
   Да, пожалуй, это вполне разумное решение. Пэйс рывком поднялся и, прервав на середине материнские жалобы, направился к двери.
   Дора была в курятнике. Руки она уже вымыла и надела один из своих проклятущих фартуков. Женщина держала в руке корзину для яиц, но пока нашла только два. В первый раз после приезда Пэйс ощутил нечто вроде облегчения. Если она станет швырять в него разные предметы, то под рукой нет ничего тяжелого.
   – В городском суде есть проповедник, который нас поженит, не задавая никаких вопросов. Ты сможешь туда доехать?
   Тогда она взглянула на него. Ее прекрасные голубые глаза смотрели серьезно и строго. Пэйсу захотелось улизнуть, как школьнику, которого застали со жвачкой во рту, но он все же ухитрился соблюсти приличия. Конечно, он предпочел бы сделать предложение не в курятнике, но, решив, что делать, Пэйс испытывал нетерпеливое желание поскорее со всем покончить. Он не очень разбирался в том, как рождаются дети, но, сдается, этот может появиться на свет в любую минуту.
   – Тебе не требуется идти на такие жертвы, – сухо ответила Дора, – все думают, что это ребенок Дэвида.
   Он никак не предполагал, что она ему откажет. Пэйс растерянно воззрился на Дору. А та безмятежно принялась искать яйца, словно разговор закончился. Рассудок постепенно уступал место гневу.
   – Но ребенок мой. И я имею на него право.
   Дора взглянула на него, словно удивленная, что он еще здесь. Надо отдать ей должное, она только и ответила:
   – Но я и не оспариваю твоих прав.
   – Тогда ты позволишь дать ребенку мое имя, – удовлетворенно решил он.
   Выпрямившись, Дора пожала плечами:
   – Но ты можешь назвать его как хочешь. Пэйс в ярости заскрипел зубами.
   – Законно. Я хочу, чтобы он носил мое имя на законных основаниях. А это значит, что мы должны пожениться.
   Дора снова стала удивленно разглядывать его, словно перед ней была некая разновидность диковинного животного.
   – Ты говоришь глупости. Ты же не хочешь, чтобы я была твоей женой. Джози овдовела, И будет лучше для всех, если ты женишься на ней и осядешь здесь. Дому и хозяйству нужна мужская рука.
   Пэйс стукнул кулаком по деревянной стене. Хилый курятник содрогнулся, и куры, кудахтая и хлопая крыльями, заметались по полу. Дора успокоила их и пошла к двери со странным выражением неловкости и страха на лице, которого он прежде никогда не видел.
   Оскорбленный, Пэйс схватил Дору за руку и вытащил ее из курятника на солнечный свет.
   – К черту Джози. К черту эту проклятую землю. Это мой ребенок, и я требую его по праву. Если тебе нельзя ездить, я привезу священника сюда. Только приведи себя в порядок и будь готова. Не желаю, чтобы ребенок родился ублюдком.
   Наконец она, кажется, поверила в серьезность его слов. Дора перестала вырываться, но, глядя ему прямо в лицо, внешне оставалась холодной и настороженной.
   – Ты не можешь этого хотеть, – сказала она, – в твоем будущем для меня нет места. Я не гожусь в жены политическому деятелю. Сомневаюсь, что из меня выйдет подходящая жена и для адвоката. Ты живешь в другом мире. Но ты можешь признать ребенка своим, если он так много для тебя значит. Я никогда и не хотела прятать его от тебя. Ты можешь его усыновить, как папа Джон поступил со мной. Нет никакой необходимости жениться на мне и портить свою карьеру.
   Ему невыносимо хотелось расплакаться. Пэйс взглянул на бегущие по небу серые тучи, изо всех сил стараясь сдержать неизвестно откуда взявшиеся горькие, жгучие слезы отчаяния. Пытаясь побороть холод, которым повеяло на него от ее слов, он снова посмотрел на Дору, силясь утаить мучительное сознание того, что от него отступился даже его ангел-хранитель.
   Он выпустил руку Доры и сдернул с ее головы отвратительный капор. Льняные локоны засияли в солнечном свете. Цепляясь за соломинку, Пэйс глубоко вздохнул и без всякого выражения сказал:
   – У меня нет никакой карьеры. Избиратели скорее повесят сторонника федералов, чем допустят его на важную должность. И не думаю, чтобы такое положение вскоре изменилось. Я могу сесть за стол, фиксировать завещания и сделки, но окружающие вряд ли простят мне мои политические взгляды. Мы, наверное, будем голодать на мое нищенское жалованье. Тебе лучше остаться с Джози и моей матерью, пока я не отыщу себе место где-нибудь подальше. И мне будет легче, если в этих трудных обстоятельствах ты будешь носить мое имя. Ты же ни в чем не виновата. Я не хочу, чтобы из-за меня тебя подвергли презрению. Ты имеешь такое же право носить фамилию Николлз, как Джози и моя мать.
   Пэйс чувствовал, как она испытующе разглядывает его своим неземным взглядом. Иногда раньше ему казалось, что этими глазами на него смотрит сам Бог, и поэтому Пэйс нервничал и чувствовал себя неловко, что, впрочем, понятно. Он понимал, что Дора может охватить умом все стороны дела, даже то, чего не способен увидеть он. Пусть смотрит, это взгляд самой справедливости. Он видит то, что есть на самом деле и что человеку несвойственно видеть. Да, рассуждает он сейчас иррационально, однако Дора еще никогда не обманывала его ожиданий.
   Дора слегка наморщила лоб, словно искала, что можно возразить на то, что он сейчас сказал и почему. Пэйс почти воочию увидел, как она поверила, что он сейчас не старается вызвать жалость к себе, что в основе его объяснений лежит правда. Она с беспокойством спросила: – А куда же ты хочешь уехать? Не такого вопроса он сейчас ожидал. Вздрогнув от безысходности и взлохматив свои и без того растрепанные волосы, Пэйс снова, прежде чем ответить, нервно взглянул на большой живот Доры. Он мог бы поклясться, что видел, как он слегка вздрогнул, наверное, двигался ребенок, и Пэйс почувствовал необъяснимое желание прикоснуться к этому месту. Он подавил желание, но ощущение необходимости действовать немедленно только усилилось. Ребенок готовился к появлению на этот свет, и Пэйсу хотелось утвердить права отцовства. Этого требовала его честь. Он отказывался признать, что им владеют внезапно воспрянувшие собственнические инстинкты. Они ему никогда не были свойственны. Ему ничто и никто не указ. Он желает сделать то, что считает справедливым честным.
   – Сейчас это не имеет никакого значения. Главное – доставить тебя к священнику, и как можно скорее. Подробности мы можем обсудить позднее. Ты выдержишь поездку?
   Пэйс сомневался, что сама Дора весит больше ста фунтов. Ребенок, наверное, прибавляет еще двадцать дополнительного бремени. Как она может носить такой груз: Но на вид она словно невесомая птичка, готовая расправить крылья, задумавшаяся над его вопросом.
   – Я не хочу выходить замуж, – ответила она резко. – Не хочу становиться собственностью мужа.
   Пэйс растерянно уставился на Дору, он не понимал, о чем та говорит. Она может родить каждую минуту. Он буквально видел, как ребенок шевелится в ее чреве. Какое, черт возьми, ко всему этому имеет отношение собственность? Он сейчас перекинет ее через плечо и помчит к священнику, если она не перестанет болтать чепуху. Наверное, это из-за беременности. Пэйс порыскал в своем адвокатском мозгу, отчаянно пытаясь найти какие-то разумные аргументы.
   – Ты уже принадлежишь мне, – ответил он так же резко. – Ты что думаешь, я теперь позволю другому мужчине дотронуться до тебя? И пока ты здесь, в пределах досягаемости, ничего не изменится. И ты уже обещала, что не станешь отнимать у меня ребенка. Таким образом, если ты сама не бросишь его и не уедешь, придется иметь дело со мной. Ты, Дора, уже моя жена, только пока не носишь моего имени. И всякие легальные выражения не смогут ничего изменить между нами.
   Он видел, как в глазах ее блеснул страх, словно у плененной лани. Но и одного этого короткого проблеск было достаточно, чтобы надорвать ему сердце. Потом ее взгляд выразил холодное согласие с логикой его доказательств. Он закрыл глаза и вздохнул с облегчением, подавив собственные сомнения, когда она, наконец, ответила:
   – Я могу поехать. Мы должны взять повозку. Лошадей для экипажа больше нет.
   Он выругался, и Дора, вздрогнув, отшатнулась. Взяв корзину с яйцами, она повернулась, чтобы уйти, когда он, как бы извиняясь, схватил ее за руку.
   – Прости. Я слишком долго был в мужском обществе. Мой Рыцарь может ходить в упряжке, и я его сейчас запрягу. Тогда можно будет взять коляску. У нее есть, по крайней мере, рессоры. Не хочу, чтобы тебя растрясло. Она удивилась тому, как он беспокоится.
   – Но я не яичная скорлупка. И не так уж легко меня разбить. Не хочешь, чтобы я погладила твою одежду, прежде чем мы поедем?
   – Нет, пусть это сделают проклятые слуги, – сказал он и понял, что слуг больше не осталось.
   Из хижин больше не доносилось песен, не слышалось смеха из кухни, никто не окликал из верхних окошек лошадей, бездельничающих внизу. Теперь он понял, почему табачная плантация еще не вспахана. Пэйс сжал челюсти, с губ рвались еще с десяток вопросов, и покачал головой: – Найду что-нибудь подходящее у себя в комнате, ты тоже переоденься и сбрось этот фартук. Человек женится, как правило, один раз. Мы должны совершить о подобающим образом.
   Словно они до этого всегда поступали подобающим образом, подумал Пэйс, помогая Доре подняться в коляску. Он, наконец, подсчитал, что она уже семь месяцев как беременна. Их поженит незнакомый священник, в чужой церкви, не будет никого из родных и друзей. Да, это не такая свадьба, о которой он когда-то мечтал, но при сложившихся обстоятельствах выбирать не из чего.
   Дора убрала свои локоны под кружевной чепец, сняв совсем скрывающий волосы капор. Пэйс нехотя согласился с этим нововведением, тем более что на мартовском ветру волосы, если их не прикрыть, будут в беспорядке. Она надела чистое платье, не такое поношенное, как первое, и он понял без слов, что лучшего у нее нет. Да к тому же ей и трудно подобрать что-нибудь по фигуре. Да и к чему сейчас говорить об этом. Он обследовал отцовский скудный запас и раздобыл всего несколько долларов, – тратить на новую одежду не из чего.
   Когда он сел рядом, Дора молча подала ему золотое кольцо. Он взглянул на ее бесстрастное лицо и так же молча опустил кольцо в карман сюртука. Пэйс никому никогда не давал обещания жениться, но кольцо почти подразумевало обещание. Что ж, теперь он его выполнит. И сумеет как-то позаботиться о ней. Правда, как – он еще не знал.
   По дороге они мало разговаривали. Несмотря на облака, солнце все же ухитрялось светить, хотя ветер был порывистым и холодным. Дора дрожала в своем плаще, и Пэйс проклинал себя за неспособность защитить ее даже от непогоды. О чем сейчас думает Дора, ему знать не хотелось, и он был благодарен ей за молчание. Наверное, она бы предпочла выйти замуж в своей собственной, квакерской церкви с ее странным ритуалом. Пэйс уже понимал, что квакеры не примут его в свою общину и не признают брак действительным, но Дора об этом ни словом не обмолвилась. Самому ему в голову приходили сейчас только извинения, но они сейчас были ни к чему. Даже если Дора и сама этого желала, он уложил ее в постель, не думая о последствиях. Он был опытным мужчиной. Она не имела никакого опыта. Черт возьми, она, наверное, и понятия не имела, что в таких случаях бывает. Вся эта интрижка целиком на его совести. Пэйс старался не думать о том унизительном стыде, который ей приходилось терпеть все эти месяцы по его вине, и она бы продолжала терпеть, если бы его, пьяного, не погрузили в поезд, идущий в Кентукки. Теперь-то он понимал, что могло быть в ее не прочитанном им письме. Никакие извинения не смогут искупить его поступка. И он целиком признавал свою вину. Теперь он возьмет ответственность на себя и частично исправит содеянное зло.
   В обычный, будничный, трудовой день около окружного суда стояло всего несколько лошадей, запряженных в повозки, и деревенская телега, наполовину загруженная припасами, перед лавкой. От дыхания лошадей, стоявших на булыжной мостовой, поднимался пар. Пэйс ухитрился поставить своего мерина перед самым подъездом. Дора нервно стиснула руки, глядя на величественное кирпичное здание, однако Пэйс пренебрег ее волнением. Он должен исполнить свой долг как подобает, с соблюдением всех формальностей.
   – Я думала, что мы едем к священнику, – прошептала Дора, отодвигаясь от него. – С меня достаточно и священника.
   Он никак не мог взять в толк, откуда такая нерешительность, как раньше не понял, почему она ему отказывает, и поэтому был не очень-то покладист и сговорчив.
   – Это лишь формальность, Дора. Конечно, если хочешь, мы можем сначала пойти к священнику. Но я хочу, чтобы брак был зарегистрирован окружным судьей.
   – А вы не можете это сделать без меня?
   Он так привык к ее «ты» и «твой», что всегда замечал их отсутствие. А она опускала такое обращение, когда была чем-то очень расстроена, не пытаясь это скрыть.
   – Ладно, пойдем сначала к священнику. Он даст нам документ на подпись, и я смогу приехать потом и оформить его. Так тебе подходит?
   Не глядя на Пэйса, Дора поспешно кивнула. А у него не было времени и терпения выяснять эту маленькую тайну, и он повел ее по улице в жилой квартал за площадью, на которой располагалось здание суда.
   Он все время помнил о ее бремени, но Дора двигалась с какой-то осторожной грацией, не то, что другие женщины, которые в ее положении ходят подобно уткам, переваливаясь с ноги на ногу. К тому времени как они достигли скромного дома священника, ему уже очень хотелось взять часть ее бремени на себя. И при этом Пэйс понимал, что через пару месяцев он действительно возьмет этот груз на руки. И эта мысль ужаснула Пэйса.
   Обряд был совершен в крошечной гостиной священника. Его жена и дочь были свидетелями. В щель между тяжелыми занавесями скользнул солнечный луч, осветивший льняные локоны Доры и сделавший еще прозрачнее ее тонкую кожу. Больше чем когда-либо прежде она казалась ему ангелом, если не смотреть на ее фигуру. Маленькая грудь, которую он когда-то целовал, вдвое увеличилась в объеме, и ему было бы любопытно увидеть ее обнаженной. И скоро он это осуществит.
   При этой мысли он вдруг чертовски разозлился. У него жена, брюхатая уже семь месяцев, которая, очевидно, ненавидит его мужские достоинства, а он уже думает, скоро ли затащит ее в постель. Да он ублюдок хуже не придумаешь.
   Пэйс надел золотое кольцо на палец Доры, повторил за священником обеты, даже не слыша собственных слов, и нагнулся, чтобы беглым поцелуем коснуться сухих губ новобрачной. В церемонии явно не было ничего торжественного или священного. Он не удивился, когда священник дал ему подписать свидетельство, на котором была предусмотрительно поставлена дата 1864 вместо 1865. Он был счастлив, что в карманах у него нашлось несколько долларов. Священник, конечно, рассчитывал на весомую благодарность.
   Дора не заметила несоответствия дат. Зная ее склонность к правде, Пэйс безмолвно вознес благодарственную молитву. Его главной заботой было узаконить рождение младенца, но в будущем они с приятностью оценят подтверждение, будто поженились до наступления беременности. С годами правда забудется.
   Он отблагодарил священника и с осторожностью вывел Дору из дома. Они женаты. Она стала его женой. Пэйс, не веря своим глазам, поглядел на ее спокойное лицо. Он и суток не пробыл дома, а уже закован в цепи мужа и будущего отца. Можно ли пасть еще ниже?
   И тут Дора тоже посмотрела на него своими всевидящими глазами. Пэйс ждал осуждения с ее стороны, но она одарила его легкой улыбкой и сказала:
   – Я благодарю тебя, Пэйс. Думаю, я научусь любить такого человека, как ты.
   И у него появилось такое ощущение, словно она выбила почву у него из-под ног.


   Глава 22

   Конец ее владычеству со свадьбой!
   Свободу отдает взамен на цепь
   И, созидая из рабов господ,
   Изменников творит из прежде верных.
 Джон Краун «Английский странствующий монах»

   Дора не понимала, почему она произнесла эти слова. Пэйс был неприятно поражен ими, и ей захотелось взять их обратно. Но они сказаны, и так должно быть, если она хочет оставаться честной. Дора не очень легко поддавалась опасным эмоциям, но Пэйс уже дал им однажды волю. Он легко может снова поступить так же. Однако они постараются ужиться. Ее пылкие чувства к Пэйсу не имеют никакого отношения к браку. Сейчас главное – это чувство облегчения, ведь теперь она разделит бремя, которое прежде несла одна.
   Дора взяла Пэйса под его слегка скрюченную руку, и они снова направились к зданию суда.
   – Немногие люди знают, что правильно. Еще меньше тех, кто правильно поступает. И ты один из этого благородного меньшинства.
   Выражение его лица смягчилось, он принял ее слова как выражение благодарности.
   – Я сделал только то, что должен был сделать на моем месте любой человек. Я ведь не совсем негодяй, Дора, и сожалею, что тебе пришлось страдать из-за моего грешного поведения, но теперь с этим покончено, и я бы не хотел больше об этом говорить.
   Она быстро и застенчиво улыбнулась:
   – Я ведь и не знала, что мы делаем то, отчего рождаются дети, иначе я, возможно, и не пошла бы на это. Но я виновата столько же, сколько и ты.
   – Проклятие, Дора, – разозлился Пэйс, – я же сказал, что больше не желаю об этом слышать. Я и так чувствую себя последним негодяем.
   Итак, он решил себя наказать. Что ж, пусть. Ее донимали другие мысли, например, что в суде они могут встретить шерифа. Ей бы очень не хотелось доводить до его сведения, что они с Пэйсом поженились только что. А вдруг на этом основании шериф опротестует свое прежнее решение по недвижимой собственности? И может ли быть, что Пэйс не получил ее письма?
   Ей довольно трудно было начать разговор на эту тему. Пэйс впал в одно из своих мрачных раздумий и вряд ли сознавал ее присутствие. Они подошли к коляске. Он молча помог ей сесть. Она его окликнула, но он отмахнулся и быстро поднялся по ступенькам в здание со свидетельством о браке. Дора сидела в коляске, сцепив руки, то ли от волнения, то ли собираясь молиться, непонятно.
   Когда он вернулся, вид у него был не более хмурый, чем обычно. Дора восприняла это как добрый знак, но когда Пэйс спросил, не хочет ли она пойти в ресторан, Дора отрицательно покачала головой. Ей хотелось как можно скорее очутиться подальше от здания суда, прежде чем случится неизбежное.
   Она просто не привыкла лгать. Дора уже подыскивала в уме слова, чтобы спросить, как обстоят дела с документом, когда Пэйс прервал поток ее размышлений вопросом:
   – А где Джози и Эми?
   – Они болели. И Джози решила сразу уехать, как только Эми немного оправилась, чтобы вынести дорогу. Они побудут несколько дней у родителей Джози.
   Тут Дора закусила губу, надеясь изменить тему разговора, но Пэйс, думая о своем, продолжал расспрашивать.
   – А почему поля не вспаханы? Неужели никого из работников не осталось?
   – Только Солли. Он не может все успеть. В хижинах еще осталось несколько женщин, но у них маленькие дети и они не могут пахать.
   – А почему бы не нанять работников? Почему Джози этого не сделала?
   Дора пожала плечами:
   – А кого нанимать? Президент объявил, что рабы свободны. Штат Кентукки этого не признал. Законы за время твоего отсутствия не изменились. Свободный негр не может жить в Кентукки как законный гражданин. И во всем штате не найдется ни одного белого, который согласился бы выполнять работу негров. Я бы сама этим занялась, но сейчас я не в состоянии. И если такое положение продолжится, мы все будем голодать.
   Пэйс еле слышно выругался.
   – Но почему тогда Джози не продаст проклятую усадьбу? Это дало бы возможность продолжительное время жить не нуждаясь.
   Дора вопросительно взглянула на него:
   – Но ферма не принадлежит Джози. Оба, и Чарли, и твой отец, выбрали наследником тебя.
   Наверное, она не очень ясно выразилась в письме, но Пэйс так был поражен ее словами, что у нее не хватило духу сказать о решении шерифа и документе, на котором стоит ее подпись.
   – Меня? Они сделали меня владельцем? Какого черта они ожидали от меня, каких действий? Я никакого понятия не имею о земледелии.
   Дору развеселило его удивление, и она засмеялась:
   – Но и Джози тоже. Думаю, у них обоих было подозрение, что она продаст усадьбу при первом же подходящем случае.
   Дора перестала смеяться и взглянула на Пэйса внимательнее.
   – Думаю, они считали, что ты скорее, чем она, захочешь оставить за собой владение.
   – Ну, значит, они ошиблись. Я ничего не смыслю в фермерском труде и не собираюсь учиться.
   Через минуту он поуспокоился, вздохнул и сказал:
   – Ну, сдается мне, надо нанять человека, который в этом разбирается. И тебе, и остальным надо где-то жить, пока я не найду себе пристанище. И тебе потребуется какой-то доход. Не знаю, можно ли эту собственность продать так, чтобы какое-то время продержаться.
   – У меня есть собственный дом, – негодующе возразила Дора. – Тебе нет нужды беспокоиться обо мне.
   Он быстро взглянул на ее большой живот.
   – Конечно, нет. Ты ведь пойдешь сама пахать, родишь в кустах и, покончив с родами, снова примешься за пахоту. Не глупи, Дора. Ты теперь моя жена. И, так или иначе, но я должен за тобой присматривать.
   – Я не желаю, чтобы за мной присматривали, – ответила она по-детски капризно. – Я устала от постоянной опеки. И для разнообразия хотела бы сама о себе позаботиться. Ты можешь идти своим собственным путем. До этих пор я прекрасно обходилась своими силами.
   – О да, поистине прекрасно. Ты только что призналась, что была слишком невежественна и не подозревала, как делаются дети. Черт побери, на свете еще много такого, о чем ты не знаешь, и я не допущу, чтобы ты узнавала об этом на собственном тяжком опыте. Кто-то должен заботиться о простодушных созданиях вроде тебя.
   Наверное, он был прав, но Доре это все не нравилось. Она замолчала и зло смотрела вперед на дорогу. Она еще не вполне осознала, что уже замужем и что Пэйс имеет право на все эти пространные заявления. И она это скоро поймет. Вопреки всем разумным основаниям, она купила законное имя для своего ребенка в обмен на тиранию брака. И может быть, она сама нуждается в хозяине.

   Наконец к ночи небо покрылось тучами, похолодало и запахло дождем. Под дубами уже цвели маргаритки и на иудином дереве набухли кроваво-красные бутоны. Погода в штате Кентукки не жаловала посланцев весны.
   Дора что-то неразборчиво бормотала себе под нос, надевая тяжелую фланелевую ночную рубашку. Под порывом северного ветра в окнах дребезжали стекла, он гулял и в спальне, грозя погасить свечу. В маленькой комнате, рядом со спальней Харриет, не было ни камина, ни печи. Дора уже считала, что с зимними холодами покончено. Теперь, оказывается, снова необходимо укрыться тяжелым шерстяным пледом.
   Она пыталась не думать о том, что сейчас делает Пэйс. Он наскоро перекусил и уехал в город сразу же после того, как они вернулись из окружного суда. И даже не потрудился объяснить матери, что теперь они с Дорой законные супруги, предоставив это жене. Старуха восприняла новость очень благодушно, хотя, наверное, забыла о ней через две минуты. Но так или иначе, на этом месяце беременности подобное известие воспринималось как счастливое разрешение всех проблем.
   Пэйс вернулся раньше, чем она предполагала. Он отвел лошадь в конюшню и вычистил ее. Там Пэйс застал Солли, и, наверное, они обсуждают, с чего начать. И ей вовсе не следует рассчитывать на какие-то перемены в раз и навсегда заведенном порядке только потому, что сегодня их первая с Пэйсом брачная ночь. Судя по всему, Пэйс женился на ней только из-за ее живота. Хотя сейчас она, наверное, кажется ему безобразной.
   Дора задула свечу и вползла под одеяло. Ее еще била дрожь. Она обняла себя, чтобы поскорее согреться, и впервые за весь прошедший день полюбопытствовала, а каково бы это было спать в одной постели с мужем. Как странно звучит это слово. Она не собиралась выходить замуж. И не чувствовала себя замужней. Листок бумаги, узаконивший ее отношения с мужчиной, еще не перевернул ее жизнь вверх дном. Став замужней, она занялась теми же повседневными обычными делами. Пэйс с тем же успехом мог еще пребывать в армии, так мало было заметно его присутствие в доме. Можно было сделать вид, что они вернулись в прежние времена, когда она находилась в доме на положении гостьи, а он был студентом и изучал право.
   От подобных мыслей ее отдых не стал спокойнее. Ребенок безостановочно толкался в животе, и Дора попробовала найти более удобную позу. Скрипнула кровать, и женщина замерла, надеясь, что Харриет ничего не услышала. Иначе она может попросить принести воды или еще что-нибудь, узнав, что Дора расположилась рядом, ей так не хотелось вылезать из теплой постели на холод. Ветер свистел и стучал задвижками. Похоже, выпадет снег. Она это чувствует. Дора повернулась спиной к двери, притворяясь, что вовсе не прислушивается, не раздадутся ли на лестнице шаги Пэйса. Он имел полное право провести всю ночь вне дома, пить до рассвета и вообще делать что заблагорассудится. Она же имеет право только на его имя, и будет ему благодарна, если он станет с ней обращаться, как обращался всегда и ей не придется опасаться неприятностей, связанных с ее представлением о том, что такое жена.
   Дора почти убедила себя во всем этом, когда дверь спальни скрипнула. Наверное, она была в полудреме, потому что не услышала, как он поднимался по лестнице. Зачем он пришел?
   Дора знала, что это Пэйс. Она каким-то непостижимым образом ощущала его физическое присутствие, его рост, вес, даже плотность сложения. Это не Джози, та намного ниже и легче. В доме не было других мужчин, и сомневаться в принадлежности неизвестного пришельца к мужскому роду невозможно.
   – Она ощутила, как пахнет конским потом, виски. И тот особый мужской запах, который издавал только Пэйс. Дора притворилась спящей. Он сейчас уйдет к себе в комнату. Неизвестно, что ему здесь понадобилось, но она совсем обессилела и ничего не может ему сейчас дать. Ребенок вытягивал из нее все силы и соки; хотя Дора и старалась бодриться, но ей не хотелось, чтобы Пэйс об этом знал. Она не желала, чтобы ощущение бремени, ко­торое он взял на себя, тяготило его еще больше.
   Услышав шорох снимаемой одежды, она вся сжалась от напряжения. Но он же не ляжет? Кровать слишком узка и мала, а комната – смежная со спальней его матери. И она на седьмом месяце беременности. Как он думает вести себя в подобных обстоятельствах?
   Но он уже ложился рядом с ней.
   Ледяные ладони коснулись ее рукава. Дора было, запротестовала, но он уже вытянулся, прижавшись грудью к ее спине, чтобы поскорее согреться. Дора едва не задохнулась от негодования, когда вдруг почувствовала, что он совершенно голый.
   – Что ты задумал…
   – В комнате просто стужа, – прошептал он ей в затылок. – Как ты можешь терпеть такой холод? Сними рубашку, чтобы мы могли теснее прижаться друг к другу.
   Снять рубашку? Дора бросила на него недоумевающий взгляд через плечо. Голый волосатый мужчина влез к ней в постель и требует, чтобы она сняла рубашку. Да такое даже присниться не может.
   – Не сниму, – ответила она, – здесь холодно. А кроме того, я не могу быть тебе сейчас женой. Это невозможно.
   Пэйс ответил, щекоча ей ухо:
   – А может, мы бы и исхитрились, если бы подумали, как это сделать, но мне сейчас хочется просто согреться. Чувствуешь тепло? Уже начинаем согреваться. И будет еще теплее, если ты снимешь рубашку.
   Да, ей было уже очень тепло. Она буквально пылала, но не видела никакого смысла в том, чтобы раздеться и явиться перед его взглядом во всем своем безобразии. Сквозь ткань рубашки она ощущала тесное прикосновение его чресел. И покраснела при мысли, как это будет чувствоваться, если на ней ничего не останется.
   – Не могу, – яростно пробормотала она, – что, если меня позовет твоя мать?
   – Господи Боже! Она все еще вытаскивает тебя по ночам из постели, не считаясь с твоим положением? Я с ней поговорю об этом утром. А сейчас давай стащим с тебя это одеяние. Завтра здесь будет спать Энни и прислуживать ей по ночам, если потребуется. А пока займемся своими делами.
   Пэйс взялся за подол рубашки и терпеливо ждал, пока Дора приподнимется. Дора растерялась. Он невероятно смущал ее, но когда он потянул за подол, она села в постели, и через несколько секунд рубашка уже лежала на полу, а его руки – на ее обнаженной плоти.
   – Вот так-то лучше, – пробормотал он, – так оно, пожалуй, лучше всего для мужчины.
   Дора ужаснулась. Мускулистое жесткое бедро Пэйса прижалось к ее бедру. Его руки бродили по ее телу, и прежде всего они ласково и осторожно огладили ее живот. Пэйс удивленно проворчал, ощутив под рукой толчок. Он на минуту убрал руку, но потом она вернулась с подушкой, которую он подложил под ее большой живот.
   – Пусть ребеночку будет, куда склонить свою голову. Ну, как?
   Это было чудесно. Опора взяла на себя часть тяжести. И Дора плотнее вжалась в изгиб его тела.
   Пэйс сразу же этим воспользовался и стал поглаживать ее грудь. Она, предупреждая, вскрикнула, но он медлил убрать руку.
   – Ты такая мягкая и теплая, – прошептал он сонным голосом, – я бы мог держаться за тебя всю ночь.
   Через минуту он засопел. Рука на груди разжалась, но его тепло по-прежнему согревало ее.
   Если не слишком думать о его мужском естестве, тесно прижавшемся к ее плоти, то, пожалуй, тоже можно расслабиться. И Дора постаралась не думать о том, что может произойти, когда они проснутся.
   Проснувшись на следующее утро, она поняла, что имела все основания тревожиться накануне. Серый рассвет высветлил покрытую инеем оконную раму. Опьяненная сном и теплом, Дора плотнее закуталась в одеяло. Она не знала, почему проснулась, но скоро поняла, в чем дело.
   Пэйс еще похрапывал, но его тело уже пробудилось.
   Как странно лежать здесь, удобно устроившись, в своей некогда одинокой постели, чувствуя как в чреве с одной стороны беспрестанно толкается ее ребенок, а за спиной постепенно пробуждается муж. Да, им втроем в узкой постели тесно, но она так долго была одинока, что медлила вставать, наслаждаясь новизной ощущений.
   Но долго лежать неподвижно ей не пришлось. Вскоре ожили пальцы Пэйса, и он стал ее поглаживать. Ужаснувшись, Дора вскрикнула и скинула одеяло.
   Но он легко удержал ее одной рукой.
   – Наверное, это возможно, – прошептал он задумчиво ей в спину, – если ты только…
   Дора едва не выпрыгнула из кожи, когда он просунул руку у нее между ног, стал поглаживать и уже притиснулся поближе.
   – Но это же неприлично! – прошептала она в ужасе. – Оставь меня, Пэйс. – Она еще больше почувствовала неотложную потребность. – Я не могу, Пэйс, пожалуйста. Мне нужно встать. Пожалуйста, оставь меня сейчас.
   Возможно, до него, наконец, дошла настойчивость ее интонации. Он приподнялся на локте и неуверенно взглянул на Дору:
   – Я делаю тебе больно? Что-то не так?
   – Мне нужно в уборную, – процедила она сквозь зубы, желая, чтобы он провалился к черту. Она еще никогда и ни с кем не говорила о своих интимных нуждах. А теперь у нее есть муж, и он будет так же осведомлен о них, как о своих собственных. Не очень-то приятно это узнавать.
   – Проклятие, – проворчал Пэйс, – ведь ночью выпал снег. – У тебя что, нет здесь ночного горшка?
   Он вылез из постели голый, и словно не отдавая себе в этом отчета, стал искать в стоячем умывальнике вышеозначенный предмет. Широко улыбаясь, он достал его и повернулся к сильно покрасневшей жене, стоящей у постели и укрывшейся под всем, что можно было стащить с матраса.
   Доходило до него медленно. Сначала его больше занимал вид его новобрачной в ее самом неприглаженном виде. Волосы Доры растрепались, ее льняные локоны падали на лоб, лезли в глаза и ласкали завитками шею. Краска в лице, смущение и несчастное выражение глаз наконец все ему объяснили. Ему надо удалиться.
   Натянув кальсоны, он поспешно вышел.
   Дора сбросила покрывала и с облегчением схватила горшок. Да, муж ее очень привлекателен в обнаженном виде, особенно когда возбужден. Но ее физиологическая потребность была сейчас гораздо сильнее его мужской привлекательности. Она облегчилась и возблагодарила Господа за то, что люди от смущения не умирают.
   Одеваясь, Дора старалась не думать о Пэйсе, но это было довольно трудно сделать, подбирая с пола сюртук и вязаные рейтузы, брошенные на пол. Она прекрасно знала, как они замечательно сидят, натянувшись на его сильных ногах и мускулистых бедрах. Часы, проведенные верхом на коне, и должны были сформировать такие конечности. Она старалась не смотреть на прорезь в рейтузах, сделанную для его телесных мужских нужд. Вот об этом-то самом, о его мужском естестве, она и старалась не думать.
   Что ж, она хочет быть ему женой. Дора дала ему право быть с ней, когда в первый раз легла с ним прошлым летом. И он сделал это право законным, женившись на ней. Дора уже не владеет собственным телом одна и самостоятельно. Она во всех смыслах принадлежит своему супругу.
   Господи Боже, что же такое она над собой учинила?


   Глава 23

   Гнев бывает глуп и нелеп, и человек, будучи не прав,
   может быть раздражен.
   Но человек никогда не впадает в ярость,
   если он, по сути дела,
   в том или ином отношении прав.
 Виктор Гюго «Отверженные»

   – Будь прокляты эти Николлзы. Будь они прокляты все вместе и порознь!
   Схватив пустой кувшин из-под табака, седой мужчина швырнул его об стенку, едва не задев молодого человека, сидевшего в кресле у конторки, положа ногу на ногу. Говоривший вряд ли даже заметил, что мог попасть в него, так как рыскал в ящике стола в поисках случайно завалявшейся сигары. После апоплексического удара несколько лет назад пальцы у мужчины скрючились, а движения стали неловкими, что еще больше его бесило.
   – Надо мне было нанять адвоката, прежде чем выдавать свою девочку за одного из этих ублюдков. Они ничего как следует не могут сделать.
   Молодой человек спокойно достал из внутреннего кармана сюртука маленькую сигарку и протянул ее собеседнику.
   – Я и в голове не держал, что Чарли может умереть.
   – Он мог умирать, но наследницами сделать мою дочь и внучку!
   Итэн Энндрьюс схватил сигарку и смял ее зубами.
   – Кто бы мог подумать, что этот выродок все оставит Пэйсону? Бессмыслица какая-то!
   – Это повредило нашим планам, но только слегка, Итэн. Успокойся, и не устраивай скандала. Мы пойдем окружным путем.
   С минуту Итэн яростно попыхивал сигаркой, затем, вынув ее изо рта, зверем посмотрел на посетителя.
   – И ты сможешь пойти. Ведь это освобождает тебя от необходимости ухаживать за моей дочерью, не правда ли? А то ведь люди начинают любопытствовать на твой счет, Джо. Тебе сколько лет? Тридцать? Тридцать пять? И до сих пор не женат? Нехорошее создаешь о себе впечатление.
   Злобное выражение мелькнуло на высокомерном лице мэра, но Джо подавил злое чувство, как привык подавлять все остальное.
   – Джози недавно стала вдовой, Итэн, и ты это хорошо знаешь. Я стану за ней ухаживать, в нужное время и независимо от того, является она владелицей усадьбы Николлзов или нет. И не моя вина, что в первый раз она вышла замуж не за того, за кого нужно. Сейчас главное затруднение представляет тот клочок земли между вашей землей, усадьбой Николлзов и владениями квакеров. Мы не можем провести дорогу отсюда через тот участок, пока у нас нет прав собственности. Конечно, все было бы чуть-чуть полегче, если бы усадьбу унаследовала Джози, тогда мы могли бы пустить дорогу в обход через землю квакеров. Теперь попробуем другое направление.
   Итэн сощурился.
   – Ну, на этот раз, парень, тебе не удастся сфальшивить с налогами. Пэйсон тебе не дурачок какой-нибудь. А теперь он женат на девчонке-квакерше.
   – Да как будто я уже не знаю об этом. Если бы эта девчонка не подписала в суде тот документ, наше положение было бы гораздо лучше.
   Джо тоже под конец разозлился на старика, докуривающего свою сигарку.
   – Чарли голову бы тебе оторвал, если бы приехал домой и узнал, что ты принюхивался к его усадьбе, – спокойно ответил Итэн. – Ты едва не зашел слишком далеко.
   – Я бы обо всем договорился с Чарли. Но у меня не было времени ждать, пока он выйдет из тюрьмы и доберется домой. А теперь это задержит строительство дороги на несколько месяцев. И что-то надо предпринять. Будь у нас побольше денег, мы бы железнодорожную ветку построили, а не дорогу, за которую можно брать пошлину.
   Итэн задумчиво нахмурился:
   – Я даже представить не мог, чтобы Пэйс вернулся домой и женился на этой маленькой квакерше. Хотя можно было раньше догадаться, что приплод-то от него. Ему пришлось исполнить долг чести. И мне даже легче вроде стало, когда мне об этом на прошлой неделе рассказала Джози. Она в девушках была очень неравнодушна к Пэйсу, и я боялся, что она опять будет надеяться на него. Хотя сейчас вроде поумнела.
   Джо нахмурился и наклонился вперед:
   – Что ты хочешь этим сказать – «исполнил долг чести»? Пэйс был здесь прошлым летом. Я думал, что они тогда и поженились.
   Итэн коротко рассмеялся и взглянул на своего собеседника с лукавством и явно торжествуя:
   – Сдается, ты не все знаешь, а? Он сделал ей ребенка летом, но женился только сейчас.
   Джо задумчиво прищурился:
   – Но этот дурак шериф говорил, что она уже была замужем, когда подписывала решение суда. Но если это не так…
   Мужчины обменялись взглядами. И если бы Итэн мог, он бы присвистнул, увидев выражение лица Джо Митчелла.
   – Ты должен поесть, Пэйс. Я принесла тебе обед. Думала, что…
   Пэйс рассеянно махнул в сторону сикомора на краю свежевспаханного поля.
   – Оставь вон там. Я поем потом. Дора поджала губы.
   – Нет, не выйдет. А то будет, как вчера. Ты отошлешь обед с Солли и весь день проходишь голодный. У нас достаточно еды. А от тебя скоро останется кожа да кости, если ты не поешь, и как можно скорее.
   – Ради Бога, Дора, оставь меня в покое!
   Пэйс взялся за мотыгу и сердито посмотрел на нее:
   – Иди нянчись с Эми, а у меня и так дел по горло.
   – Да, вижу, – отрезала Дора. – Вы с Солли уже пятнадцать минут стоите и чешете в затылке, глядя на небо. Да, ты очень занят. Прости, что помешала.
   Она сейчас не могла уйти с гордо поднятой головой, как ей хотелось бы. Идти по вспаханной земле вообще трудно, а при ее фигуре каждый шаг мучение. Она слышала сзади крик Пэйса:
   – Черт побери, Дора, не ходи в поле! Тебе сейчас надо сидеть дома.
   Она бы и сидела, если бы у него хватило соображения приходить обедать, но орать ему что-либо в ответ было ниже ее достоинства. Что толку спорить с этим несчастным болваном.
   Но она сильно о нем беспокоилась. Пэйс прожил дома уже несколько недель, достаточно, чтобы вспахать самое большое поле и посадить табак, но с каждым днем он выглядел все старее и утомленнее, и все больше отдалялся от нее и своих родных. Она чувствовала неладное, но не знала, как помочь.
   Джози встретила Дору в кухне и посмотрела на ее пустые руки.
   – Он поел?
   – Он даже не дал мне времени уговорить его, – ответила устало Дора.
   – Но он мало ест, он умрет. – Джози закусила нижнюю губу. – И он все время в поле. Он когда-нибудь спит?
   Это был каверзный вопрос. Дора вымыла руки у насоса и освежила лицо, делая вид, что не расслышала. Пэйс перевел ее в свою комнату побольше, в другом конце коридора, подальше от матери, но сам там мало бывал. Иногда утром, проснувшись, она находила на полу его грязную одежду, видела вмятину на подушке, рядом со своей, так что иногда, очевидно, он все-таки спать ложился. Правда, она не была уверена, что он действительно спал. Только человек, который никогда не спит, мог так потихоньку скользнуть в постель и выскользнуть из нее, чтобы она не заметила.
   – Он взрослый человек. Я не могу его учить, что надо делать, – наконец ответила Дора, вытирая полотенцем лицо.
   – Но кто-то ведь должен! Дора, волнуясь, зашагала по кухне.
   – Если он умрет, мы все погибли. Без него мы с усадьбой не справимся.
   Уставшая, раздраженная, напуганная больше, чем хотела в том признаться, Дора сердито отвечала:
   – Вот ты и попытайся его спасти от него самого, если хочешь.
   Джози вернула ей сердитый взгляд:
   – А может быть, и попытаюсь. Ты его поймала, но любил-то он когда-то меня. И такая жизнь его убивает.
   Слова эти пронзили сердце Доры. Джози вполне имела право так говорить. Поведение Пэйса очень неразумно. Он слишком много работает. Он не ест и не спит. Он понемногу, постепенно убивает себя. Он ведет себя не нормально для счастливого мужа, ожидающего рождения своего первенца.
   – Так сам Пэйс решил, не я, – ответила Дора, собрав все свое достоинство. И вышла, предоставив Джози думать, что ей угодно.
   Но она не знала, что ей думать самой. Она была измучена душевно, она была в смятении и еще никогда в жизни не испытывала такого страха. Пэйс всегда казался ей таким сильным и уверенным в себе, таким знающим, что и как надо делать. А сейчас он казался таким же растерянным и не знающим, что к чему, как она сама. Она была на сносях, ей нужны были поддержка и опора, но Пэйс не мог ничего ей предложить.
   В верхнем холле она встретила Энни, которая несла вниз остатки обеда Харриет. Так как Пэйс начал платить Энни небольшое жалованье, та стала заметно энергичнее. Энни не могла в одночасье избавиться от привычек рабского состояния и поэтому держалась с Джози и Пэйсом приниженно, хотя все время что-то бормотала под нос, но Дору она считала почти ровней, в конце концов, они долго были в этом доме практически в положении слуг.
   – Вы скоро вернулись, – неодобрительно заметила Энни.
   Доре не нужно было напоминать о ее несостоятельности, это и так ее мучило:
   – Но он не ребенок. Я не могу заставить его есть. Энни продолжала, словно не заметила, что Дора сердится:
   – А вы слышали, что ихняя милиция прошлой ночью повесила дядю Джэза? Кому мог навредить такой старик! Кто-то должен их на вилы поднять за это.
   Дора закрыла глаза и покачнулась, словно от удара. О, только не дядю Джэза. Она только на прошлой неделе послала ему ветчины. Она знала лучше других, что старый негр совсем не безобиден, но он прожил такую длинную жизнь и заслужил право умереть с миром. Какими же надо быть злодеями, чтобы с удовольствием повесить беззащитного старика?
   – Да нет, тут одними вилами не обойдешься, – прошептала Дора, – но дьявол должен унести их души прямо в ад.
   Лицо Энни цвета кофе вдруг выразило тревогу и заботу.
   – Вам, мисс Дора, надо бы лечь в постель. У вас вид плохой. Идите прямо сейчас и ложитесь. Больше вам сегодня ничего не надо делать.
   У нее как раз было много дел, но слова Энни были не лишены здравого смысла. Она была не в состоянии чем-либо заняться. Дора кивнула и вошла в комнату, принадлежавшую Пэйсу с детства.
   Она ничего здесь не меняла. Все осталось на своем месте в просторном помещении: массивная ореховая мебель и темно-синие занавеси. О том, что здесь живет мужчина, свидетельствовали крючок для снимания сапог и вешалка с кольями для шляп. Только на одном из них, свободном, указывая на присутствие женщины, висел легкий муслиновый чепец. Свои несколько платьев Дора аккуратно сложила и убрала в нижний ящик гардероба. Не было здесь ни духов, ни притираний. Единственное зеркало принадлежало Пэйсу, он использовал его во время бритья. Привыкшая быть незаметной, Дора не замечала отсутствия женских мелочей.

   Пэйс проскользнул в комнату, чтобы переменить грязную одежду. Силуэт Доры, сжавшейся комочком в постели, почти заставил его отступить назад. Дора никогда не спала днем.
   В сумеречном свете поблескивали ее льняные локоны, упавшие на бледные щеки. У Пэйса даже пальцы заныли от того, как ему хотелось ощутить их шелковистость. Ему так надо сейчас притронуться к чему-нибудь мягкому и надежному, хотя бы только для того, чтобы напомнить себе о том, как омозолела, отвердела у него душа.
   Он приблизился, упиваясь зрелищем, которое никогда не смел созерцать, когда она не спала. Даже отягощенная бременем, Дора казалась маленькой. Она казалась такой хрупкой и слишком эфемерной, чтобы носить во чреве младенца. Ему захотелось взять ее на руки и так держать и поклясться, что он обо всем позаботится.
   Но он не мог лгать Доре. Пэйс попытался ожесточить свое сердце и отвернуться, но тут живот ее дрогнул, зашевелился ребенок, и он наблюдал за этим как зачарованный. Его ребенок. Дитя, которое они создали вместе в те несколько блаженных дней, когда Пэйс притворялся, что весь мир для него сейчас сосредоточен в Доре. Глупо было так поступать. Он и тогда это понимал. А сейчас нес за это наказание, за то, что таким образом уничтожил единственное известное ему совершенное существо.
   Господи, он же никогда не желал Доре зла. Он бы руки скорее наложил на себя, прежде чем это сделал.
   Но сейчас он ей ни к чему, ни живой, ни мертвый. Он только мог уйти с ее дороги в надежде, что больше не причинит ей никакого вреда.
   Схватив чистую рубаху, Пэйс тихо вышел из комнаты.

   Дора проспала до глубоких сумерок. Проснувшись в темной комнате, она поспешно поднялась и оделась. Пэйс должен уже вернуться с поля. Ей нужно приготовить к его приходу что-нибудь горячее. Несколько бывших рабынь согласились варить за деньги, но за ними надо зорко следить и направлять. Диета из кукурузного хлеба с бобами не очень способствует хорошему пищеварению.
   Дора беспокоилась о том, что они станут делать, когда истратят скудный денежный запас, но сейчас ее преследовали более неотвязные мысли о настоящем. Им с Пэйсом необходимо поговорить.
   Он был в кабинете и, очевидно, углубленно погрузился в бухгалтерские книги. По столу были разбросаны калькуляции, счета, а вокруг по полу листки бумаги, испещренные цифрами. Пэйс уже не сидел, а шагал по кабинету, сунув руки в карманы и что-то бормоча под нос. Когда Дора вошла, он ногой отшвырнул какую-то игрушку, оставленную Эми.
   – Извини, я, кажется, заспалась. Ты уже поел?
   – Я съел сандвич. Со мной все в порядке. Ты лучше сама пойди и поешь, прежде чем придет Солли и все сметет.
   Пэйс даже не посмотрел на нее.
   – А мы не могли бы сначала поговорить? – спросила нерешительно Дора.
   Пэйс бросил на нее нетерпеливый взгляд:
   – О чем?
   Теперь, когда он ее слушал, Дора не знала, что сказать. Она не могла спросить его прямо, почему он не ест и не спит. Не могла она также спросить, не является ли их брак ошибкой и не любит ли он все еще Джози. Все, о чем она хотела узнать, оставалось запретной темой. Поэтому Дора только осведомилась:
   – Солдаты будут искать убийц дяди Джэза?
   Ярость вспыхнула у него в глазах, они зажглись зеленым огнем. Но ярость погасла так же быстро, как вспыхнула. Пэйс с враждебностью посмотрел на Дору:
   – У великой федеральной армии нет времени на старого слепого негра. Иди и поешь, Дора. У меня нет настроения заниматься болтовней.
   – У тебя никогда ни на что нет настроения, – с горечью ответила Дора. – Ты только злишься и прячешься, делая вид, что всех остальных не существует. Но ты не можешь заставить нас исчезнуть, притворившись, что нас нет.
   Он взорвался:
   – Ради Бога, Дора! Чего ты от меня хочешь? Чтобы я сидел на веранде, потягивал лимонад, курил сигары и развлекал дам? Теперь, когда на меня свалилась эта чертова докука, ферма эта, на которой некому работать? А у меня самого проклятая рука, не способная ни на что. Но зато у меня есть жена и скоро будет ребенок, которых надо содержать и никаких возможностей заработать! Мне что, надо возглашать «Аллилуйя!»?
   Дора прижалась к двери, все с большим страхом ожидая вспышки неконтролируемого гнева. Детские воспоминания о криках, ругани и плаче снова воплощались в действительность, и она реагировала инстинктивно, даже не замечая этого. Пэйс был известен своими шумными выходками и вспыльчивостью. Рассудком она понимала, что он никогда не выплескивал на нее раздражения, но ей такие вспышки по-прежнему внушали отвращение. Дора видела последствия необузданного гнева Чарли, а прежде – своего отца. Она не могла поверить, что Пэйс сознательно может выместить на ней свою ярость. И, не в пример Джози, она останется сама спокойной и рассудительной. Может, это произведет на него отрезвляющее впечатление.
   – Ты должен возблагодарить Бога, что остался жив, – ответила она раздумчиво и вздрогнула, когда он заорал:
   – Кто это сказал, что я должен быть благодарен? За что, черт побери, благодарить? За то, что стал безруким инвалидом, способным только портить молодых девушек?
   Он стукнул кулаком по ладони, но Дора, отшатнувшись, все же продолжала:
   – Если ты так думаешь, то я снимаю с тебя всякую вину. Я не жалею, что у меня будет ребенок. И ты можешь уйти, куда пожелаешь.
   – Черт тебя возьми, Дора, я…
   И он замахнулся, словно для удара. Дора инстинктивно откачнулась и пронзительно вскрикнула. Пэйс кулаком угодил в деревянную дверь, но вид у него был такой же потрясенный, как у Доры.
   – Но ты моя жена, черт возьми. И не смотри на меня так. Я не собираюсь тебя бить.
   Его жена, его собственность. Он может поступать со своей собственностью, как заблагорассудится. Ей это было известно, просто до этого момента не приходило в голову. Эти вопли, эта ругань. А потом удар кулаком по лицу. В ужасе Дора продолжала отступать. Необходимость защитить ребенка, инстинкт самосохранения пересилили все другие чувства. И, не подумав, она ответила так, как всегда отвечала мать:
   – Я не буду тебе мешать.
   Пэйс с тоскливым чувством смотрел, как ее фигура исчезает в полутемном коридоре.
   Покорная приниженность Доры только усиливала желание сорвать на чем-нибудь ярость. Да, он знал, что никчемный выродок. Но он прежде и не подозревал, что может зайти так далеко и запугивать женщин, особенно такую хрупкую и маленькую, вроде Доры. Отчаяние и ярость, бушующие у него внутри, требуют выхода, но вымещать их на жене!
   Он не знал, почему она вдруг поджала хвост и убежала. Дора и раньше видела, как он бесился, но не обращала на это внимания. Но сейчас в ее взгляде Пэйс увидел страх, и ему захотелось плакать. Ему никогда нельзя вымещать на ней злость. Ведь она ничем его не обидела, а, напротив, отдала ему всю себя, и если он ничем не может заполнить ужасающую душевную пустоту, то в этом нет ее вины.
   Выругавшись, Пэйс побрел по холлу обратно и, хлопнув дверью, вышел в ночь.

   – Говорят, что этот парень, Хауэрд, напугался до чертиков и, голый, убежал в лес.
   Дора расслышала злорадство в шепоте Солли, рассказывавшего за кухней об этом событии своей сестре. Ребенок беспокойно шевелился во чреве, но Дора не могла, отягощенная бременем, быстро уйти и услышала продолжение:
   – Но это правда был дух дяди Джэза? – возбужденно прошептала в ответ сестренка Солли.
   – Петля все еще висит на крыльце, – заявил Солли.
   Дора тяжело двигалась по галерее в дом, прочь от голосов. Ей не хотелось знать, что прошлой ночью случилось в доме Хауэрдов. Пэйс дома не ночевал и пришел только рано утром. Она слышала, как он входил, но в постель он не ложился.
   Она боялась спросить, где он был. Она вообще боялась хоть слово сказать. Кошмарное воспоминание о смерти матери никогда не исчезало из ее памяти, и Дора очень ясно помнила все события той ночи, когда родилась Эми, словно все случилось вчера. Возможно она сама сильнее, чем ее мать, но уж, конечно, не так сильна, как Джози. Пэйс ее муж, отец ее ребенка. И она привязана к нему такими крепкими узами, что бежать нельзя. Да ей и не хотелось думать, что побег необходим.
   Дору манила мысль о собственном маленьком доме, но она знала, что из побега ничего не получится. Гордыня Пэйса не позволит ему отпустить жену. Он явится за ней.
   Но у нее и нет весомой причины для побега, убеждала себя Дора. Ведь Пэйс все же не ударил ее. Она вообразила такую возможность только из-за своей трусости. Но она прекрасно знала, словно об этом ей рассказал сам Пэйс, что он, безусловно, замешан в нападении на дом Хауэрдов прошлой ночью. У Доры было зловещее предчувствие, что это не последние насильственные действия с его стороны, что раньше или позже они столкнутся как противники из-за образа его действий. Это противоборство назревало очень давно, и надо поберечь силы для решающей битвы, не растрачивая их в мелких схватках.
   Дора избегала его весь день и ничего не сказала, когда Пэйс исчез на вторую ночь и на следующую. Она ни словом не обмолвилась, узнав, что Пэйс вернулся на рассвете и лег спать на диване в кабинете. Дора не затворилась в своей спальне, как это делала его мать, но сам Пэйс так же успешно избегал встречи с Дорой, как и она с ним.
   Вернулась Джози, гостившая у матери, с новостями о том, что Мэтт Хауэрд уехал из графства, а Джо Митчелл сегодня утром нашел на веранде висящую веревку с петлей на конце. Когда Джози рассказывала об этом Доре, через черный ход в кухню вошел Пэйс, их взгляды встретились, и он первым отвел глаза.
   – Я еду в суд закончить небольшое дельце. Не жди меня к ужину, Дора. – И промаршировал через столовую к холлу.
   – Ты проверь наш запас веревок, – ядовито крикнула ему вслед Дора, – нам скоро понадобится новая, для белья.
   Пэйс громко хлопнул дверью кабинета, а Джози с любопытством взглянула на Дору, но той это было безразлично. Она сейчас ненавидела себя за робость, за то, что не выступила против Пэйса прямо и открыто. Дора ненавидела себя, потому что не нашла ничего лучшего, как крикнуть в спину.
   Кто-то должен положить конец пакостям Джо Митчелла и его сподвижников, но она не знала, каким образом это сделать. Не верила Дора, что веревки с петлей на конце и привидения в белом на их пороге, отчего молодчики разбегаются в страхе, по дороге теряя штаны, что-нибудь существенно изменят.
   Но ей не понравилось и то, что Пэйс вышел из кабинета с ружьем в руках и пистолетом за поясом.


   Глава 24

   Месть – блюдо, которое лучше есть холодным.
 Английская пословица

   – Нет, в этого человека вселился сам дьявол, готова поклясться, – яростно прошипела Энни, входя в столовую со стороны кухни, в то время как Дора вошла в нее из холла.
   Дора не спросила, какого человека Энни имеет в виду. В Пэйсе всегда была частица черта, и эта дьявольщина разрасталась день ото дня. Она молча взяла яйцо всмятку с буфетной стойки и тяжело опустилась на ближайший стул.
   – Что он еще сделал? – спросила она уныло.
   – Вы и знать не захотите. – И Энни горделиво зашагала из столовой, неся поднос с едой для больной Харриет.
   Дора и не думала, что ей очень хочется знать. Пэйс не так уж плох на самом деле. Большую часть дня он проводит в полях вместе с Солли, они пашут, сажают, и Пэйс делает все, что может, со своей изувеченной рукой и только одной рабочей лошадью. Он очень старается быть не таким, какой есть, но непомерные усилия очень на нем сказались. Пэйс почти не спал дома три ночи подряд.
   – Кто-нибудь пострадал? – окликнула Дора удаляющуюся спину Энни.
   Энни оглянулась и зло огрызнулась через плечо:
   – Мэрию сожгли дотла. Хоть то хорошо, что дядя Джэз мертв, и на него теперь нельзя свалить поджог.
   Вошла Джози, а Энни поднялась наверх. Джози взяла колбасу и тосты и села напротив Доры.
   – Вчера подстрелили Билли Джона, – сказала она, как ни в чем не бывало намазывая маслом тост.
   Почему ей обо всем рассказывают? Дора поморщилась, глядя на яйцо, к которому даже не притронулась. Как будто она в состоянии чем-нибудь помочь. Если Пэйс захотел собрать шайку головорезов, чтобы жечь, грабить и разрушать, то она ничего не может с этим поделать. Она, правда, не может быть и совершенно уверена в том, что это Пэйс повинен в поджогах и разрушениях. Тот факт, что кто-то постоянно нападает на его прежних недругов, ничего не значит. Очень многие ненавидят Митчеллов и Хауэрдов. Возможно, разбойничает кто-то из Маккоев. И она не знает, каким образом оказался во все это втянут бедняга Билли Джон. У него никогда не было денег, чтобы покупать рабов. Да, он был в дружеских отношениях с Джо Митчеллом, но с Маккоями тоже. Билли Джон со всеми приятельствовал, кроме Пэйса. Но Пэйс ни с кем не был в мирных отношениях.
   – Бьюсь об заклад, что Салли просто убита всем этим, – продолжала Джози. – Билли Джон всегда был слабого здоровья, а у нее трое детей и магазин на руках. Не знаю, что она теперь будет делать.
   Дора подняла голову и широко открыла глаза, ей в голову пришла мысль. Пэйс, конечно, с ума сойдет от злости. Она боялась его бешеного нрава и не хотела, чтобы он обратил свою злость против нее, но она должна наконец занять определенную твердую позицию. Дора не хотела стать подобием своей матери, которая вечно дрожала, тряслась и безропотно сносила все безумные капризы мужа. А, кроме того, Салли всегда была с ней добра. И решительным тоном Дора возгласила:
   – Я поеду к ней и возьму на себя лавку. Салли должна безотлучно быть при муже.
   Джози раскрошила тост, уставясь на Дору:
   – Глупее ты еще ничего в жизни не говорила. Даже если ты сумеешь добраться до города, тебе нельзя работать в таком положении.
   Для Доры подобные соображения вовсе не были разумными, но ее замысел имел другие недостатки.
   – Я не смогу подолгу стоять за прилавком, – пробормотала она больше для себя, чем для Джози. – Интересно, может быть, там найдется стул, чтобы работать сидя.
   – Дора Николлз! Ты не можешь работать в магазине. Ты вот-вот родишь, ты уронишь ребенка прямо на пол головой, обслуживая покупателей. Смех, да и только. И думать об этом не смей.
   – Но я очень хорошо умею считать, – напомнила Дора, – а роды должны быть через несколько недель. Все со мной будет в порядке. Я просто не смогу очень хорошо обслуживать покупателей.
   – Я все расскажу Пэйсу, – предупредила Джози. Дора только пожала плечами. Рано или поздно Пэйс обо всем узнает. Она встала и направилась к двери. Может, кто-нибудь запряжет ей повозку. К тому времени как она надела свой лучший капор и нашла плащ, повозка ее уже ожидала, а также и Джози в тяжелом сером пальто. Дора вопросительно подняла брови.
   – Я еду с тобой, – сказала та воинственно. – Ты будешь сидеть за прилавком и считать, а я – обслуживать покупателей.
   Джози никогда не отличалась склонностью к бескорыстным поступкам, но способна была протянуть руку помощи. Дора охотно приняла предложение, и они отбыли вместе.
   Дора понятия не имела, что подумает Пэйс, вернувшись в полдень домой и никого не застав из женщин, но она не собиралась беспокоиться о том, что еще не случилось.
   Лавка была заперта, ставни закрыты, и им пришлось обойти дом, чтобы попасть на жилую половину. Салли прослезилась, услышав, что задумали ее подруги, и провела их через черный ход.
   – Я ужасно беспокоюсь, – прошептала она, поспешно проведя Дору и Джози через убогую кухню в гостиную на первом этаже, – нам не по средствам не работать, но я не могу оставить Билли Джона одного. Его лихорадит, и рана очень болит. Доктор сказал, что через несколько дней он поправится, но вы же знаете, какое у него здоровье. Билл слабый, проболеет неделю, а то и больше. Я с ума схожу от беспокойства.
   Войдя в лавку, они услышали сверху громкие голоса игравших детей. Один ползунок зарыдал, и Салли обеспокоено взглянула на потолок, стараясь определить, насколько серьезна ситуация.
   – Иди наверх, – решительно сказала Дора. – Я знаю, что сколько стоит, а Джози прибежит и спросит, если придется о чем-нибудь узнать. И все будет в порядке.
   Салли неуверенно посмотрела на Джози и кивнула в ответ на обещание Доры. Она прекрасно знала, как точно подсчитывает Дора каждое потраченное пенни. В отличие от Джози она была небогата и знала цену деньгам.
   – Хорошо. Я не знаю, чем смогу вам воздать да вашу доброту, но я найду возможность. – Бледное лицо Салли напряглось.
   – И пожалуйста, никому не говорите, что в него стреляли. Говорите только, что у него лихорадка.
   Все уже знали, что Билли Джо ранен выстрелом. Джози не могла бы об этом узнать, если бы слухи не дошли уже до загородной усадьбы. Но они понимающе кивнули. Так или иначе, надо сохранять внешнюю невозмутимость.
   Первой покупательницей стала одна из сестер Хауэрда, Эмма. Она была уже замужем и имела двоих детей, но все еще умела быть в курсе всех событий. Она взглянула на Дору, сидящую за прилавком, затем удивленно повернулась к Джози:
   – Что это вы тут делаете?
   – Помогаем Салли. Что-нибудь хочешь купить?
   Джози сняла украшенную перьями шляпу и постаралась принять озабоченный и деловитый вид, подобающий продавщице. А то, что ее серое дорожное пальто из альпака стоило, по всей вероятности, дороже, чем весь гардероб Салли, ее, по-видимому, нисколько не беспокоило.
   – Мне нужен комплект серебряных пуговиц и черные нитки. – И Эмма повернулась к Доре, которая выписывала чек: – Слышала, что вы с Пэйсом поженились, но не думала, что так давно. – И Эмма выразительно оглядела круглый холмик ее живота.
   Дора спокойно выписала чек, а Джози приготовила нужные предметы.
   – Пэйс приезжал, но мало кто его видел, – уклончиво ответила Дора. Ей всегда было трудно лгать. Да она, собственно, и не лгала, но и правды, как есть, не сказала. Папа Джон огорчился бы из-за этого.
   Эмма пробормотала:
   – Но, наверное, тогда он пробыл достаточно долго. – Она даже не стала разглядывать пуговицы, поданные ей Джози, а просто опустила их в сумочку. – Я слышала, что вчера ночью в Билли Джона стреляли. Как он себя чувствует?
   Джози любезно улыбнулась:
   – У Билли Джона просто лихорадка, и он скоро поправится. Хочешь чего-нибудь еще?
   – Честное слово, Джозефина Николлз, не знаю, что ты сама об этом думаешь, но тебе здесь не место. И совершенно ни к чему выгораживать Билли Джона. Полагаю, что сейчас ты скажешь, будто Пэйс Николлз ничего не знает, по какой причине нездоров Билли Джон, или каким образом сгорела мэрия.
   – Тридцать пять центов, Эмма. А если у тебя есть вопросы к Пэйсу, то он занят сегодня, он пашет кукурузное поле. Ты можешь сама обо всем его расспросить. У него еще побаливает рука, так что он покажется тебе не слишком любезным, но я уверена, что он тебе обо всем честно доложит.
   В этих словах не было никакой лжи. Дора действительно ничего не знала о ночных вылазках Пэйса или о его причастности к поджогу мэрии. Она ничем не погрешила против Божьей правды.
   Эмма бросила на нее кислый взгляд:
   – Да, такое впечатление, что Пэйс Николлз давно не имеет дела со здешними учреждениями. И наверное хорошо освоил фермерский труд. Муж говорит, что, если янки отсюда вскорости не уберутся, мы их прогоним дубинками. Пусть Пэйс позаботится о своей спине.
   Дора могла бы спорить с ней до синевы, но ни к чему хорошему это бы не привело. Логике и чувству вместе делать нечего, а Эмма, по-видимому, не слишком сильна в логике. Дора подала ей чек в обмен на деньги:
   – Спасибо, Эмма.
   Остаток дня прошел вряд ли спокойнее. Слухи распространились быстро, и каждая жительница городка улучила свободную минуту, чтобы зайти в лавку и поглазеть на богатую Джозефину Николлз, стоящую за прилавком; и узнать новость о женитьбе Пэйса на Доре. У каждой жительницы было на этот счет свое мнение и, как правило, неблагоприятное. К концу дня Дора совершенно выбилась из сил, а у Джози был такой вид, словно ее побили палкой.
   – Не знаю, как Салли все это выдерживает, – пробормотала Джози, усаживаясь в коляску. – Она была самой хорошенькой девушкой в городе и могла выйти замуж куда удачнее, не за Билли Джона. Уж эти мужчины! Честное слово, я думаю, они своих женщин недостойны. Даже Пэйс заслуживает порки. Не думаю, что когда-нибудь опять выйду замуж.
   – Ты бы не хотела иметь Эми? – с любопытством спросила Дора.
   – Я знаю одно, что ни за что бы опять не согласилась на такие муки, – зловеще изрекла Джози и быстро взглянула на Дору. – Но для тебя мы найдем лучшую повитуху, потому что я сама буду совершенно бесполезна, когда тебе подойдет время рожать.
   Дора провела не одну ночь, беспокоясь о том же, но еще не решила, кого позвать. Вряд ли она сумеет послать нарочного к тому военному врачу, который лечил Пэйса, даже если тот еще в здешних местах. И этого она тоже не знала со всей определенностью. Да, причины волноваться были, но что делать – неизвестно, а все цветные повитухи уже покинули округ. Другие женщины надеялись на помощь родственниц, но надеяться на Харриет и Джози совершенно бессмысленно.
   Она ничего не могла решить и оставила все как есть.
   Услышав стук колес, Пэйс выскочил навстречу. Увидев двух женщин, устало входящих в дом, он взорвался:
   – Где, черт возьми, вас носило? Эта проклятая кухарка опять варит бобы, Эми капризничает, а… – Тут Пэйс всмотрелся попристальнее в лицо Доры и ударил кулаком в ладонь: – Ты что, хочешь себя убить?
   Она заметно отшатнулась. И с тем же успехом могла вонзить ему нож в сердце. Пэйс всегда считал, что Дора – единственный человек в мире, на которого он может положиться в любых обстоятельствах. И что же, ее он тоже оттолкнул. Затейливо выругавшись, он круто повернулся на каблуках и скрылся в доме.
   Внутренности у него свело, рука чертовски разболелась, да и все тело ломило после нескольких дней тяжелого полевого труда. И все же груз страха, испытываемого перед ним Дорой, тяготил Пэйса больше всего. Она отпрянула, не желая, чтобы он к ней прикоснулся, и глядела на него, как раненая голубка, отчего Пэйс чувствовал себя мерзавцем. Нет, он, черт возьми, ничем не заслужил подобного отношения.
   Он поступает так, как считает правильным, как надо было сделать уже давно. Седлая лошадь, Пэйс подсчитывал в памяти все несправедливости, творившиеся в округе последние десять – двадцать лет. Список злодеяний бесконечен. Он обвинял Джо Митчелла и его пособников в том, что те превратили спокойную земледельческую общину в гнездо работорговли, котел мятежных настроений против Союза штатов и сточную канаву коррупции. Каждый доллар, пущенный здесь в оборот, носил отпечатки грязных рук Джо Митчелла. И Пэйсу нисколько не легче оттого, что его собственный брат увяз по уши в этом дерьме.
   Он знал черных женщин округа, которые уже никогда не встретятся со своими мужьями или детьми из-за грязных махинаций Джо Митчелла и Чарли. Дети умирали на плантациях вдоль Миссисипи, оторванные от родных домов и близких. Женщины-рабыни насильно ввергались в проституцию или становились «фабриками» по производству детей, которых потом продавали, потому что Джо Митчелл поклонялся всемогущему доллару. Пэйс не видел оправдания злобной практике растления душ жителей округа, познавших сладость дешевой наживы на слезах и несчастьях черных рабов. Он не мог спасти уже погибшие души, но он мог осуществить наказание. Очевидно, жадный мэр, потеряв источник наживы в торговле рабами, обратился к другим грязным делам. И Пэйс не собирался спокойно наблюдать, как Джо Митчелл упражняется в беззакониях и коррупции.

   Апрельское солнце садилось довольно рано. Пэйс въехал на лошади в тень деревьев у реки, но он не заметил розовых красок заката. Пэйс не вдыхал с наслаждением запах молодой травы, не замечал набухших розовых бутонов на кустарнике. Он почувствовал ожесточение при мысли о Доре, отдыхающей сейчас в их супружеской постели. Скрепя сердце, не позволяя теплой волне чувства растопить ожесточение. Да, он не часто последние дни сам ложился в эту постель. Пэйс стал тем, кого хотели сотворить из него отец и армия, – беспощадным мстителем.
   Тени спустились во тьму, когда он подъехал к небольшому фермерскому домику. Пэйс свистнул, и на мгновенно осветившемся пороге показалась человеческая фигура. Дверь закрылась, а фигура скользнула во тьму и вскоре возникла снова, ведя в поводу лошадь.
   – Мне на этих цветных наплевать, Николлз, – предупредила фигура, садясь на лошадь.
   Цветные, о которых шла речь, были прикованы к стене жалкой лачуги, чтобы не убежали, но Пэйс не стал спорить. Он использовал для своих целей все подручные средства, и этот человек сейчас был одним из них.
   – У Хомера есть списки, составленные мэром. Если ты хочешь расстроить это свинское дело, ты должен их заграбастать прежде, чем они доберутся до здания суда. Отпустить негров на волю – лучше ничего не придумаешь, чтобы выманить Хомера из дома.
   – Но даже если я разорву купчую, он обязательно скажет, что они сгорели при пожаре, а что он все еще законный собственник этих цветных. И он найдет свидетелей.
   – Остынь, Маккой, я ведь все еще юрист. И знаю, что делаю. Ты уверен, что сделка-купчая была зарегистрирована в суде, как я тебе сказал, да?
   – Да, с этим все в порядке, только какая мне от этого польза? – пробормотал Роберт.
   – Значит, ты под защитой закона, ты в своем праве, а он нет. Митчелл изворотливый лживый мошенник, но законов он не знает. И в этом деле отец не сможет его защитить. У тебя есть документ, а у него нет. Ты получишь свою землю обратно. Просто смотри, чтобы твоя матушка больше не подписывала бумаг, которые не может прочитать.
   – Да я скорее повешу этого мерзавца. Как помешать ему учинять подобные пакости со всеми вдовами в округе?
   – Он попляшет на веревке, будь уверен. Я только выжидаю, когда Джо сам сунет голову в петлю. Может быть, его отец и достаточно силен, чтобы сын не попал в лапы закона, но мы до него доберемся. Это лишь вопрос времени.
   Человек, ехавший рядом с Пэйсом, выругался.
   – Тыl посмотри, что он натворил на этот раз. Я считаю, его надо повесить не мешкая. И весь округ скажет, что мы герои.
   Пэйс фыркнул:
   – Вряд ли. Я ведь хожу в изменниках, ты не забыл? Сторонник янки, обожающий негров. Мне еще повезло, что на моем крыльце не повесили петлю.
   Роберт неловко заерзал в седле.
   – И тебе не помогла женитьба на Доре. Ты прямо напрашиваешься на неприятности. На твоем месте я бы удрал, куда глаза глядят, прежде чем они тебя поджарят.
   – Я сам кое-кого немного поджарю до тех пор. Эта земля принадлежит моей семье, и я хочу, чтобы так и оставалось в будущем.
   Но так не будет, если Пэйс бросит все на одних женщин. Этому уже есть доказательства. Только поспешные действия Доры на этот раз отвели угрозу. Роберт подумал, а знает ли Пэйс в подробностях все, как это случилось, но спрашивать побоялся. Пэйс был как фитиль, пропитанный маслом. Вспыхнет в мгновение от одной искры. А Роберту хотелось быть подальше, когда взрыв произойдет.


   Глава 25

   Меня несет поток бурливый,
   Я выплыть не могу
   На среднее и ровное теченье.
 Филипп Мэссинджер «Великий герцог флорентийский»

   – Что бы ни случилось, ни слова, – предупредил Пэйс, когда они привязывали лошадей под защитной стеной деревьев.
   – Да я и так слова не могу сказать от страха, – пробормотал Роберт, – не люблю я такие дела.
   Пэйс зло посмотрел на него, но ничего не сказал, и они двинулись в сторону одинокого строения. Его сподвижники уже вызнали, что к чему. Внутри ветхой лачуги из серых от времени деревянных планок лежали с десяток рабов разного возраста и пола, прикованных к стене. На некоторых виднелись рубцы от плетей. Все были истощенными от плохой и недостаточной еды и чрезмерной работы. Хомер хотел засеять все свои поля, даже несмотря на то что у него теперь была, по сравнению с прежними временами, только половина рабов.
   Роберт остался сторожить, а Пэйс вошел в лачугу. Кто-то стонал. Быстрый шорох на полу свидетельствовал, что он вспугнул крыс. Затем шорох замер, а люди увидели его. Не смея зажечь свечу, Пэйс ощупью пробрался вдоль стены, пока не наткнулся на первую цепь. Раб неуклюже задвигался, но не проронил ни звука. Пэйс пробежался руками по звеньям до железного крючка, вбитого в стенку. Закусив губу, он вставил отвертку в середину замка, произнес про себя молитву и ударил молотком по отвертке левой рукой. Нацелился он неточно, и поэтому выругался, когда молоток ударил больше по руке, чем по отвертке. Раб молчал и терпеливо ждал, когда он повторит попытку. Пэйс разбил замок только третьим ударом. Цепи упали на пол, и огромный, тощий как скелет человек поднялся с земли. Взяв молоток у Пэйса, он так же молча двинулся ко второму рабу. Все проснулись. Заплакал ребенок, и кто-то стал его утихомиривать. В темноте все зашевелились, нетерпеливо стараясь подтянуться к уже освободившимся. Когда молоток ударил мимо, кто-то вскрикнул. На человека зашикали.
   Пэйс теперь стучал по замку рукояткой пистолета. Раб, которого он освободил первым, методично сбивал замки и сдергивал их на сторону. Не хотел бы Пэйс подвернуться этому силачу под руку, когда он зол, но он хорошо понимал, почему раб с такой яростью уничтожает оковы. Некоторые из этих людей были одна кожа и кости. Один едва вышел из детского возраста.
   Женщина кинулась опрометью из лачуги, едва упали ее цепи. Пэйс нахмурился, но понадеялся, что она их не выдаст. Остановить ее он не успел. Другие немедленно последовали за ней, и Пэйс не мог их осуждать. Он бы тоже подумал прежде всего о побеге. Некогда кентуккийцы гордо провозгласили, что народ штата всегда будет верен федеральным законам. Этот день канул в вечность. Теперь место лояльности заняли недовольство, страх и ненависть.
   Опять закричал ребенок, и какой-то мужчина громко выругался, споткнувшись в темноте. Роберт шепотом предупредил, чтобы не шумели, но было уже поздно.
   Пэйс услышал снаружи крик и понял, что время пришло. Он знал; что оно настанет. Нельзя удержать в тишине и безмолвии десяток людей, пока всем не удастся благополучно бежать. Пэйс только надеялся, что успеет сбить со всех оковы до тех пор, пока не настанет очередь привести в исполнение вторую часть плана. Сильным ударом по замку он освободил еще одного раба. Рабыню. Он не стал выяснять, может ли та подняться с пола без его помощи. Теперь здоровая рука и пистолет понадобятся ему для другой цели.
   Пэйс выскользнул из лачуги, не глядя, сколько человек там осталось. Луч света выхватил из темноты дорожку от порога Большого дома к лачуге. На пороге четко вырисовывалась громоздкая фигура Хомера с ружьем в руке. Он целился. Пэйс знал, что тот не сумеет достать выстрелом длинную стену лачуги, но распознал марку ружья. То был очень дорогой «винчестер». Раздались выстрелы в ночную темноту и крики женщин. При первых же выстрелах из дома надсмотрщика выскочил человек, и Пэйс выругался. Он-то рассчитывал, что Хомер поскачет за подмогой и дома никого не будет. И еще он не ожидал, что кого-нибудь ранят.
   Прозвучал шальной выстрел, и кто-то вскрикнул. Все еще сыпя проклятиями, Пэйс поднял пистолет и прицелился как можно тщательнее, действуя по необходимости левой рукой. Пуля должна была выбить «винчестер» из рук Хомера, и так бы и случилось, не выскочи надсмотрщик в эту самую минуту на линию огня.
   Надсмотрщик вскрикнул, завертелся волчком на месте и упал на землю. Пэйс убивал и прежде, но не при подобных обстоятельствах. Он пошарил взглядом в поисках Роберта, но не мог найти его в столпотворении, которое началось во дворе. Если у парня есть хоть капля здравого смысла, то он уже должен быть в доме и перетряхивать ящики бюро. Надо дать Роберту больше времени.
   Только на секунду внимание Пэйса отвлеклось от происходящего, но за это краткое мгновение Хомер успел выбежать и теперь мчался по двору, на ходу заряжая ружье. Увидев его, одна из рабынь схватила плачущего ребенка и попыталась убежать вслед за другими, но она едва могла стоять на ногах и споткнулась под тяжестью ребенка. Пэйс почувствовал дурноту, когда Хомер поднял «винчестер» и прицелился. Пэйс не хотел убивать, но снова поднял пистолет.
   Однако выстрелить не успел. Из тени сзади выступила огромная скелетообразная фигура. Сильная рука сжала шею Хомера, дернула его назад, и на весь двор раздался треск ломаемых шейных позвонков.
   Пэйс почувствовал в желудке жгучую судорогу, но анализировать ощущения времени не было. Это война, явная и беспощадная. Он может лишь следить за тем, Чтобы его люди выполняли необходимые приказы. А Хомер был их врагом.
   Рабы исчезали в кустарнике и небольшом леске поодаль. Отнеся стонущего надсмотрщика в его жилище, Пэйс бросился в Большой дом к конторке, в которой хранились купчие на рабов.
   Здесь и находился Роберт. Он совал толстые пачки бумаг в карманы сюртука, а также в большой патронташ. Пэйс помог ему опустошить стол.
   С верхнего этажа раздавались испуганные женские голоса матери Хомера и горничной. Пэйс дернул Роберта за руку, подхватил патронташ и побежал.

   – Хомер мертв, и неизвестно, выживет ли надсмотрщик.
   Хотя эти слова прошептали через прилавок Джози, Дора их тоже услышала, но притворилась, что ничего не поняла. Неизвестно, предназначалась ли эта новость только для ушей Джози. Но в городе вряд ли подозревают в случившемся участие Пэйса.
   – А где же рабы взяли ружья? – спросила с наигранным простодушием Джози.
   – Кто-то им помогал, – нетерпеливо отвечал голос. – Кто-то вошел к ним и всех освободил, а они взбесились, получив волю, как свиньи, вырвавшиеся из загона. Теперь, узнав вкус крови, они всех нас поубивают прямо в наших постелях.
   Дора подумала, что ничего нелепее она не слышала за все утро. Будь она такой сбежавшей рабыней, она сразу же устремилась бы к реке. Задерживаться и мешкать, чтобы отомстить белому, никак бы не взбрело ей в голову, тем более что самые ненавистные из белых были уже мертвы или умирали.
   – Джози в ужасе ойкнула. Она поверила истерическим страхам говорившей. Вздохи и встревоженные голоса подтвердили, что страх чувствует не только она. Сегодня ночью все эти женщины будут дрожать в своих постелях. А это возбуждает даже больше, чем чтение на ночь романа с готическими кошмарами, но сейчас время не располагает к возвышенным литературным страхам.
   Дора помалкивала. Если повезет, несколько спокойных дней сведут на нет эти страхи, и все вернется в нормальное русло. Если же нет, то в последующие ночи нескольким несчастным перережут горло и паника выльется в охоту за ведьмами. И про себя она взмолилась, чтобы на город обрушился многодневный ураганный ливень и ночью все сидели по домам, заперев двери. Ее поламывало, и она пожалела, что не послушалась Пэйса и снова приехала в город. От сидения на неудобном стуле у Доры затекла спина, и ребенок в животе лежал тяжелым грузом. Ей невыносимо хотелось встать и безостановочно ходить по лавке, но другим женщинам при виде ее живота станет дурно. Ей не подобает быть на людях в таком положении.
   Так что, когда во входную дверь возбужденно ворвался нарочный, хлопнув ею о стену, это прозвучало как глас судьбы. Дора вздрогнула от боли, которую вызвал громкий стук, и, не веря ушам своим, вслушалась в то, что он кричал:
   – Ли сдался! Конфедерация пала! Война окончена!
   Война окончена. Это невероятно. Неужели Дэвид погиб ради такого бесславного конца? А Чарли гнил в тюрьме, чтобы это, в общем, неутешительное заявление не прозвучало никогда. В Кентукки все еще умирают люди. И они все еще владеют рабами. Неужели это стоит смерти сотен тысяч молодых людей? По мнению Доры, война того не стоила. Но она вообразила, как радостно зазвонят в честь победы колокола. Ей захотелось, чтобы вспыхнул фейерверк и у людей был бы праздник.
   Но вместо этого она почувствовала постепенно усиливающуюся боль в спине. Для ребенка еще слишком рано. У нее просто колики. Но Доре больше невмоготу было оставаться в лавке, где раздавались не крики радости и облегчения, а стенания. В течение последующих нескольких часов, а может быть, дней лавка превратится в арену борьбы противоположных мнений. Нет, она этого не сможет вынести. Дора тихонько скользнула за драпировку в гостиную. Хорошо бы кто-нибудь отвез ее домой.

   Пока Дора с трудом поднималась по лестнице в свою комнату, Пэйс все еще трудился в поле. Энни уложила Харриет немного вздремнуть и ушла на кухню последить за кухаркой, на ужин надо было приготовить еще что-нибудь, кроме бобов. Делла вывела Эми на прогулку. Аккуратно снимая платье, чтобы лечь, Дора с беспокойством подумала, что скоро взвалит на Деллу обязанности по уходу еще за одним ребенком. Она хорошо относилась к Эми, но была не слишком внимательна. Сможет ли она одновременно ухаживать и за младенцем, и за недавно пошедшей девочкой?
   И с этими мыслями Дора постепенно уплыла в сон. Когда она проснулась, в комнате было темно. Боль в спине переместилась вниз живота. Было такое ощущение, словно его сжимает чья-то гигантская рука. Дора даже охнула, такой сильной была эта боль. Когда она поутихла, Дора осторожно встала, нашла халат и пошла за помощью. Дитя раньше времени решило, что пора обрести свободу. Ей с самого начала следовало знать, что ребенок Пэйса обязан быть бунтарем.
   В комнате больной Энни не было. Дора сказала несколько тщательно взвешенных слов Харриет, сидевшей за вязанием в качалке, и потом тихо, бережно неся себя, вышла. Она почти сошла вниз, когда боль нахлынула снова. Дора схватилась за перила и так стояла, пытаясь не сгибаться под натиском схватки. Да, так детей родить не следует. Дора почувствовала влагу между ног и едва не закричала.
   Она не должна быть одна, не должна испытывать мертвящий страх при мысли о неспособности владеть своим телом и контролировать его.
   Дрожа от страха и смущения, она почти уже решилась вернуться к себе в комнату и надеть сухое белье, но у нее, наверное, не хватит сил снова проделать весь путь обратно. Надо, чтобы кто-нибудь ей помог.
   Дора прошла через столовую, плотно запахнувшись в халат и надеясь, что из-под него не будут видны пятна. В кухне раздавались громкие голоса, кто-то с кем-то спорил, и Дора с облегчением вздохнула. Она не совсем одна.
   – Если мисс Джози послала за Деллой, значит, она должна прийти. Не желаю есть это месиво, не желаю видеть эти проклятые бобы!
   Пэйс. В кухне. Дора ухватилась за стену, стараясь подавить свои страхи. Она не знала человека, которого называла мужем. Она знала мальчика-подростка. Она знала буйного молодого человека. Она их понимала. Но понять солдата-насильника не могла. И не хотела – после того, что сегодня услышала. Один человек мертв, другой умирает. Ей внушала отвращение мысль, что виноват в этом Пэйс.
   Но сейчас она не могла ни о чем таком беспокоиться. На нее опять накатила боль, и она почти впилась пальцами в стену, чтобы не упасть. Промежутки между схваткообразными болями становились все меньше. Этот чертов Пэйсов младенец очень торопится. Да, надо было этого ожидать. И о чем только она думала раньше?
   Наверное, она слишком сильно застонала и стоном заглушила голоса спорящих. Прежде чем она успела выпрямиться, из кухни в коридор вылетел Пэйс. Его загорелое лицо побледнело при виде Доры, наклонившейся над перилами и охватившей руками живот.
   – Дора, Господи! Что ты здесь делаешь? Я думал, что ты спишь.
   Он подхватил ее, медленно оседавшую на пол. Дора прижалась к Пэйсу, почувствовав огромное облегчение оттого, что появилась возможность прижаться к кому-то более сильному. Она не могла уже выпрямиться и уйти. Вместо этого Дора благодарно уткнулась лицом в его широкое плечо, а он прижал ее к себе. Только на минуту она позволила ему взять на себя часть ее бремени.
   – Это ребенок, – раздался сзади голос матери Солли. – Это ребенок выходит. Пойду согрею воды.
   Пэйс дико посмотрел на женщину на пороге. Затем на вытянувшееся от беспокойства лицо Доры.
   – Где повитуха? Пусть кто-нибудь достанет из-под земли эту чертову повитуху.
   Но никто ничего не ответил на его безумный крик. В кухне была только мать Солли, а она пошла согреть воды. И тут Пэйс вспомнил, что Делла и Джози повезли Эми к Энндрьюсам и останутся у них ночевать. Энни же убежала по своим собственным делам. Весть о том, что Ли сдался, уже распространилась по всей усадьбе, и рабы сейчас уже где-нибудь празднуют победу. Ни одного слуги в доме не видно.
   Стремясь заглушить всевозрастающую панику, Пэйс медленно поднял Дору на руки. Несмотря на большой живот, весила она совсем ничего. Изувеченная рука почти не болела, напряжение было ничтожно, но Пэйс едва не уронил ее, почувствовав, что платье насквозь промокло. К этому он не был подготовлен.
   – Дора, что мне надо делать? – прошептал он, неся ее к лестнице.
   – Молиться, – прошептала она в ответ.
   Молиться! Черт побери, ведь он даже не знает, что это такое. Молятся женщины. Сам Пэйс умел только действовать. Однако тех действий, которые требовались от него сейчас, Пэйс не разумел.
   Он старался подниматься помедленнее. Пальцы Доры впивались ему в шею, и он чувствовал, как она старается сдержать крик. Он не хотел трясти ее дольше, чем это было необходимо, но к тому времени как он поднялся наверх и пошел по верхнему холлу, Пэйс бранился, уже не переставая.
   – Это богохульство, а не молитва, – сказала она, когда муж внес ее в спальню.
   Их спальню. Он почти не спал с Дорой вместе уже в течение нескольких недель. В первые брачные дни он цеплялся за хрупкую надежду на лучшее, когда лежал с ней рядом и прижимал ее к себе. Куда же ушла эта надежда? Наверное, умерла, задохнулась под бременем ежедневной нудной работы в поле, потерпела крах под натиском его ночных вылазок. Пэйс не считал, что Дора сможет дать ему то, что он сам не сумел найти.
   Но, по крайней мере, сейчас она его не боится, и это уже что-то. Войдя в комнату, он затворил дверь во внешний мир. А для Пэйса весь мир сейчас сосредоточился в этой комнате, в Доре и ребенке на пороге жизни. И в нем самом. Пэйс чувствовал себя совершенно беспомощным и беззащитным перед грандиозностью совершающихся событий.
   – Сухое платье, – тихо приказала Дора, сопротивляясь его попыткам уложить ее в постель. – И найди старые простыни, я не хочу испортить твою постель.
   Платье. Простыни. А он даже не представляет, где ихискать. Он поспешно оглянулся. Ее серое платье висело на крючке, там, где она его сняла. Но вряд ли она имеет в виду его. Все еще держа Дору на руках, он отрывисто спросил:
   – Где оно?
   – Отпусти меня, Пэйс, – сказала она терпеливо, – а потом посмотри в нижнем ящике комода. Он был пустой, и я решила, что ты не будешь против, если я его займу.
   Комод. Он не хотел отпускать ее. Она такая хрупкая, чего доброго исчезнет, растворится в воздухе, если он положит ее. Но выдвинуть нижний ящик нельзя, не отпустив Дору. Ругнувшись снова, он бережно поставил Дору на пол. Держась за его плечи, она встала поудобнее и затем осторожно отодвинулась. В руках своих Пэйс ощутил пустоту, но ведь она освободила их для действия. Он быстро встал на колени, выдвинул нижний ящик и стал торопливо выбрасывать оттуда платья.
   – Какого черта ты не заняла один из верхних? – опять выругался он, выбрасывая женское белье и какие-то непонятного назначения лоскуты. – Ты же могла повредить себе, наклоняясь и выдвигая нижний.
   – Это было полезное упражнение, – ответила она, почти забавляясь.
   Пэйс метнул на Дору яростный взгляд, выхватил из ящика свободное белое платье из хлопка и показал Доре. Она должна бы ходить вся в лентах и кружевах. Он должен был попросить у Джози для нее какое-нибудь нарядное платье. Его жене не пристало ходить в платье из грубой хлопковой ткани.
   Словно читая его мысли, Дора одобрительно кивнула:
   – Да, это подойдет. Оно старое. Не хотелось бы портить хорошее. А старые простыни в другом ящике.
   Он не хотел и думать, почему они могут понадобиться, но подозревал, что рожать детей – значит терять много крови. Пэйс не желал, чтобы Дора теряла кровь по его милости. Но об этом надо было думать тогда, когда он лег с ней в постель.
   Пэйс вспотел. Да, он во всем сам виноват. Он разрушил, он уничтожил единственное в своей жизни чистое создание. А вот теперь его беззаботность и небрежность могут ее убить. Дора не предназначена для того, чтобы рожать. Она слишком для этого маленькая, слишком хрупкая и неземная. Ему бы жениться на большой здоровой девушке вроде Салли, которая могла бы каждый год рожать по ребенку без всяких трудов. Ему нельзя было брать Дору. Наверное, он в уме повредился?
   Вопрос требовал утвердительного ответа, но что толку знать и говорить об этом сейчас?
   Дора слегка вскрикнула и схватилась за колонку кровати. Она сняла халат, и Пэйс увидел кровь. События развивались бурно. И мысленно Пэйс закричал вместе с ней.


   Глава 26

   Путь длиной в тысячу миль начинается с одного, первого, шага.
 Китайская пословица

   – Все совершенно естественно. Я в порядке, Пэйс.
   Пэйс чувствовал, как пот катит с него градом, но вытирал лицо Доры. Каким-то образом он ухитрился надеть на нее платье, но не смог его застегнуть. Между грудями у Доры тоже стекал пот, но Пэйс не смел коснуться той затененной ложбинки. Он должен был знать, что его ребенок родится в одну из теплых весенних ночей. Он с вожделением взглянул на закрытые окна, но неизвестно, что впустишь, если откроешь. У него не было сейчас желания затягивать постель противомоскитной сеткой.
   Пэйс увидел, как у Доры напряглось лицо. Опять схватки. Он весь напрягся как струна, терпеливо снося боль, когда ее ногти вцепились ему в ладонь, а тело уродливо изогнулось и она едва не закричала. Ее муки ужасали его. Неужели роды всегда так болезненны? И почему тогда, черт побери, женщины охотно идут на такие муки? Что-то тут неладно.
   Он послал верхового за помощью. Единственную надежную помощь могла оказать здесь только мать Солли, но у нее у самой полдюжины детей. Она была работящей, но не самой умной женщиной. Воду-то горячую она принесла, но не сказала Пэйсу, что с ней надо делать. Он пользовался только указаниями Доры, хотя вряд ли она сможет долго оставаться достаточно сообразительной и мужественной.
   – Я послал за Джози, ты потерпи совсем малюсенькую чуточку. Все будет хорошо, – сказал Пэйс, когда схватки отпустили, больше для собственного успокоения, чем для поддержания сил Доры.
   Дора с любопытством на него взглянула, и он взбодрился.
   – Джози не приедет. Возьми виски и вымой руки, Пэйс. Если Господь не пошлет нам в помощь ангела, придется обходиться своими силами.
   Но Пэйс и слышать не желал об этом. Потрясенный, он смотрел на большой круглый холм – живот Доры. Честное слово, за несколько минут он увеличился в размере вдвое. Как он сумеет добыть оттуда ребенка? А что, если все пойдет не так, как надо? Но что-нибудь обязательно пойдет не так, он уверен. Потому что вся его жизнь шла вкривь и вкось. Почему же сегодня вечером все будет иначе? Но сама мысль о возможности потерять Дору внушала ему священный ужас. Дора всегда была здесь. Пэйс никогда не понимал, насколько он зависит от ее присутствия, насколько она сроднилась с ним, и он теперь не сможет вырвать ее из своего естества.
   – Дора, я не могу… Я не знаю как…
   На этот раз она согнулась от боли почти вдвое. Пэйс снова схватил ее за руки, пусть уж вывихнет ему связки, раз ей надо так сильно тужиться, держась за него. Она задыхалась, когда потуги кончились, и ее чистое платье промокло от пота.
   – Он уже совсем близко, Пэйс, он не заставит себя ждать. Посмотри, не видно ли головки?
   Пэйс изумленно воззрился на Дору. Она хочет, чтобы он?.. Дора вздернула платье выше колен и снова выгнулась в потугах. Придется посмотреть.
   Дора старалась не кричать, но Пэйс слышал, как она задыхается от непосильных попыток, и ему эти тяжелые вздохи было слышать больнее, чем громкие вопли. Сжав челюсти, он сдвинул платье повыше и удобнее поставил ее ноги, согнутые в коленях. Ему почудилось, что он это видит, но уверенности не было. Ему все еще казалось невероятным, ведь раньше он не видел так близко эту часть тела жены. Она была застенчива, и Пэйс старался быть с ней поделикатнее. Ведь они были близки всего полнедели. А вот теперь он должен пускать в ход руки, словно рожает кобыла.
   При этой мысли его паника слегка улеглась. Он много раз помогал рождению жеребят. Справится и сейчас. Если бы только в постели не стонала и не плакала Дора.
   – Пэйс, – вскрикнула она требовательно.
   Он обошел кровать сбоку и вытер пот с ее лба. А Дора схватила его за руку.
   – Привяжи к столбикам кровати какие-нибудь полоски. Мне надо еще за что-то держаться, не только за твои руки, – приказала она.
   Да, в этом был какой-то важный смысл. Пэйс бросился искать что-нибудь подходящее, схватил несколько своих лучших галстуков, привязал их к столбикам так, чтобы ей удобно было ухватиться. Она сразу же обвила их пальцами и напряглась снова.
   На этот раз не могла удержаться от крика. Пронзительный вопль рассек темноту, прозвучал эхом в холле и заставил Пэйса сжаться в дрожащий, плачущий комок. Потом он снова бросился к изножью кровати в надежде, что его чертов младенец, наконец, появился, прежде чем он сам потеряет всякую способность соображать.
   Дверь спальни открылась, и вошла мать. Пэйс злобно посмотрел на нее и снова уставился на медленно увеличивающуюся лужу крови. Он слышал поговорку о том, что сердце стучит во рту. Пэйс не сомневался, что сейчас он жует собственное сердце.
   – Посади ее так, чтобы она опиралась на подушки и могла тужиться вниз, – велела Харриет и открыла дверь, пропуская мать Солли, Эрнестину.
   Дора не возражала. Пэйс не знал, слышит она или нет, но он сделал, как ему велели, осторожно подняв ее повыше. Опять начались схватки, и он поспешил на свое место. На этот раз он увидел головку ребенка, и сердце Пэйса бешено забилось.
   – Дыши помедленнее, дитя. – И Харриет встала сбоку у постели, вытирая губкой ей шею и лицо. – Ребенок идет прекрасно. Еще несколько минут. Дыши изо всех сил, до боли, помогай ему.
   Пэйс так мучился ее страданиями, что ему казалось, будто крики Доры рвутся из его собственных легких, когда в узкую щель и прямо ему на руки скользнул ребенок. Лицо Пэйса заливали слезы, колени дрожали, когда кровавый младенец очутился у него на ладонях. Горе, радость и ужасная неопределенность словно парализовали его. Разве ребенок не должен закричать?
   Эрнестина деловито взяла из его рук неподвижное тельце, прочистила младенцу горло, перевернула и дала по задку увесистый шлепок. Прерывистый крик быстро сменился тоненьким плачем.
   – Девочка или мальчик? – спокойно спросила его мать, все еще вытирая лицо Доры и отцепляя от помочей ее пальцы.
   А он даже и не заметил. Отерев лицо рукавом, Пэйс пытался сообразить. Но какое это имеет значение. Пусть даже родилась полудевочка-полумальчик, не об этом сейчас надо думать. Он с тревогой посмотрел на все растущую лужу крови и спросил:
   – А теперь что надо делать?
   – Перережь пуповину и завяжи ее. И надави Доре на живот, чтобы вышел послед. У нее все в порядке, и для первородящей она справилась отлично.
   Но Пэйсу показалось, что Дора без сознания и все совсем не так уж хорошо. И крови столько. Однако он четко выполнял приказания, предпочитая действовать, а не стоять праздно. Он делал, что требовалось, все время прислушиваясь к тоненькому плачу младенца, которого купали у него за спиной. Ребенок, однако, пока ничего для него не значил. Все чувства и смысл жизни сосредоточились в Доре. Он не понимал, как так получилось, но Дора стала для него всем. Теперь он знал, что без Доры был бы уже мертв, что она единственное, что удерживает его среди живых. Он хотел бы тоже стать для нее единственным, но слишком для этого неумен и груб.
   Как только отошел послед, всем занялась мать, а Пэйс почистился и сел рядом с женой, взяв ее за руку, беззвучно моля ее открыть глаза. Дора едва дышала. Он считал ее вдохи, кончиками пальцев ощущал биение пульса. Она была жива. Она, должно быть, справится, и все кончится хорошо. Если бы он не знал себя так хорошо, то думал бы, что молится.
   – Дора, – окликнул он тихо.
   Если она только взглянет на него, все будет как надо. Пэйс почувствовал какое-то жжение в глазах. Такое бывало когда-то в детстве. Нет, он не поддастся этому ощущению.
   – Дора?
   Ресницы затрепетали. Голос такой тихий и мягкий, это не может быть Пэйс. Пэйс всегда кричит, орет и вопит. Но было время когда-то…
   Голос снова позвал ее. И Дора вспомнила, как он прошептал ее имя, тесно прижавшись к ней всем телом. Сейчас голос был, как тогда: любящий, умоляющий, нежный. Конечно, она, наверное, все это вообразила, но она позволила нежности завладеть всем ее существом. Она была как сплошная рана. Все болело. Но голос смягчил боль.
   А потом она услышала крик младенца и широко распахнула глаза.
   Пэйс сидел рядом. Ворот полотняной рубашки был расстегнут, она видела пятна пота, который стекал по темным курчавым волосам на груди. Она смущенно подняла глаза и встретила яростно горевший зеленый взгляд. Он испепелял, но пожатие его руки было нежно. Вокруг рта залегли глубокие страдальческие складки, резче обозначились морщинки вокруг глаз, но что-то новое появилось в устремленном на нее взгляде.
   – Благодарение Господу! – пробормотал Пэйс, нагнулся и поцеловал ее в лоб. – Никогда в жизни я так не боялся.
   Дора удивленно взглянула – вот чепуха, ведь он же был на войне, сражался. Ему приходилось видеть кое-что похуже, чем роды. Почему нечто, такое естественное, испугало его больше? Но она сразу же перестала думать об этом, она слишком сильно измучилась.
   – Ребенок?
   В этот момент Эрнестина положила пищащий сверток на руки Пэйсу. Он с таким смятением воззрился на ребенка, что Дора даже хихикнула, очень уж смешное у него было выражение лица, но затем Пэйс, поджав губы, осторожно стал разглядывать содержимое свертка.
   – Какие же у нас крошечные пальчики, – воскликнул он изумленно, – они что, такие и должны быть?
   – Передай ребенка Доре, глупец! – приказала Харриет. – Ну разумеется, так и должно быть.
   Дора понимала, что резкий ответ матери не содержит ничего обидного, но Пэйс сразу напрягся. Мать откинула простынку, чтобы лучше видеть. Ребенок успокоился на руках отца.
   – А как вы ее назовете? – спросила тихо, прочувствованно Харриет, глядя, как крошечные пальчики сложились в кулачок вокруг большого пальца Пэйса.
   – Я? – спросил он в недоумении. – Ничего не понимаю в именах для младенцев. А вы сами еще не подобрали имя?
   Сильный, самоуверенный мужчина, каким всегда его знала Дора, выглядел сейчас неловким, будто слон в посудной лавке. Но он уже научился так держать ребенка, чтобы головка была не на весу, а простынка не сваливалась с ножек. Он быстро всему научится. Если бы она могла силой молитвы избавить Пэйса от его склонности к насилию.
   Но она тоже не подумала раньше об имени, и теперь, услышав вопрос, Дора прошептала:
   – Харриет Элизабет.
   Мертвое молчание повисло в комнате. Затем, прежде чем Пэйс смог возразить, его мать, фыркнув, сказала:
   – Всегда ненавидела имя Харриет. Бедняжку полжизни будут звать Харри. Если вы так глупы, что хотите назвать ее в честь меня, то назовите Фрэнсис. Это мое второе имя. И оно гораздо красивее, чем Харриет.
   Дора подняла взгляд на Пэйса, но он смотрел на свою мать так, словно видел ее в первый раз. Наверное, придя к какому-то решению, он кивнул и бережно положил младенца на руки Доре.
   – Фрэнсис Элизабет, – пробормотал Пэйс, – значит, я стану называть ее Фрэнки?
   Говорил он так тихо, что лишь Дора расслышала его слова. Она недовольно взглянула на него, но его непокорный и коварный ответный взгляд напомнил ей о том мальчике, которым он был когда-то, и которому она не умела противиться. Дора осторожно повернула к себе сверток и дотронулась пальцами до его заросшего щетиной подбородка:
   – Спасибо тебе.
   Пэйс сначала удивился, а потом даже обрадовался. – Может быть, мне надо было стать врачом, – прошептал он.
   Дора ухитрилась улыбнуться, но теперь, с ребенком у груди, она уже не могла сопротивляться сну. Помня о свете, просиявшем из глаз Пэйса и согревшем ее, измученная женщина заснула.
   Проснувшись утром на крик ребенка, Дора увидела вместо Пэйса Деллу, которая научила ее, как кормить грудью изголодавшегося младенца. В невольничьих хижинах не осталось мужчин, а значит, и кормящих женщин. В противоположность Джози, Доре самой приходилось кормить грудью своего младенца. Но она мечтала об этом.
   Большую часть дня она опять проспала, зная, что на некоторое время вернется Джози, и Харриет заходила к ней иногда, но на большее она по причине слабости была неспособна. Дора узнала также, что Пэйс в поле. Она попросила Деллу отдернуть занавески, чтобы видеть солнечный свет. Когда в комнате стало сумрачно, Дора подумала, что Пэйсу пора бы возвратиться.
   К облегчению Доры, он появился, неся поднос с ужином. Он сам разделал жареного цыпленка, чтобы ей не пришлось балансировать подносом на коленях. Он принес ей также картофельное пюре с подливкой, и она вспомнила, как он однажды швырнул в нее такой же поднос и с той же едой, и выразительно вздернула брови.
   – Нет, это не бобы, – предупредил он ее вопрос, – но это единственное, что я мог заставить их приготовить, так что будь благодарна.
   – В противоположность некоторым моим знакомым я всегда благодарна, – возразила Дора, – но почему ты заказывал обед, ведь Джози здесь?
   Он уткнулся взглядом в поднос:
   – Весть о том, что Ли сложил оружие, возбудила страсти, и Джози считает, что ей лучше некоторое время пожить дома или же поехать в Цинциннати, навестить двоюродную сестру.
   – А положение не скоро, наладится, нет? – печально спросила Дора.
   Пэйс покачал головой:
   – Люди нелегко забывают, и всегда найдутся такие, кто захочет напомнить о прошлом. Генерал Палмер посылает отряды солдат-негров на поиски рабов, еще не ставших добровольцами. Федеральное правительство провозгласило свободу семьям рабов сразу же, как мужья и отцы примкнут к армии, так что те сначала записываются, а потом сразу сбегают. Такой палмеровский отряд сегодня прочесал весь город.
   Дора резко подняла голову:
   – Солли? Пэйс кивнул:
   – Я ему говорил, что он уже свободен и может получить документы без вступления в армию, но ему нравится военная форма, и жалованье обещают больше, чем я могу ему платить, а теперь, когда война почти что закончена…
   И он пожал плечами.
   – А Эрнестина и дети?
   – Куда они пойдут? Я дал ей кое-какие материалы починить хижину, так что пока она довольна тем, что имеет, и одним сознанием своей свободы. Но мне нужны деньги, чтобы платить ей жалованье.
   – А также кормить и одевать ее детей, – добавила Дора, – а Солли этого не может.
   И она изучающим взглядом посмотрела ему в лицо:
   – А не лучше продать ферму?
   Губы Пэйса сжались в одну тонкую, мрачную линию.
   – Нет.
   У них еще нашлось, что обсудить из домашних дел. Легче было рассуждать, что надо бы купить в лавке еще ткани на пеленки, чем осведомиться, как соседи отнеслись к известию о поражении Юга. И легче было согласиться насчет того, что в колыбельку надо постелить новый матрасик, чем рассуждать о возможных акциях федеральной армии против сочувствующих делу Юга. Дора не смела также задать Пэйсу вопрос о его ночных наездах. И она еще не успела забыть, что Хомер мертв. Умер человек, и она не сомневалась, что за это был в ответе Пэйс. Ей было трудно представить, что вот этот человек, склонившийся над колыбелью дочери, прикасающийся к ручкам новорожденного младенца как к святыне, – тот же самый, что терроризировал округу горящими факелами и петлями.
   Но она видела обе стороны его характера и знала, что склонность к насилию никуда не исчезла. Она вышла за него замуж, зная об этом. Она просто еще не знала, как справиться с этой его чертой.
   Дора знала также, что если хоть однажды он замахнется на нее или ребенка, она немедленно уедет – и так далеко и так быстро, что он больше никогда ее не найдет. Она обнаружила в себе силу духа, которая была неизвестна ее матери.
   Странно, подумала Дора, что этой силой наделил ее Пэйс.


   Глава 27

   …гнездится скорбь внутри,
   А горестные жалобы мои
   Лишь признаки невидимого горя,
   Созревшего в истерзанной душе.
   У. Шекспир «Ричард II» [9 - Перевод Мих. Донского.]

   Детское хныканье потревожило сумрак затененной комнаты. Дора вытащила себя из густого тумана сна, пожалев, что не поддалась искушению брать с собой в постель и Фрэнсис. Но она питала глупые надежды, что постель с ней станет делить Пэйс. Однако он не приходил, и простыни, лежащие рядом с ней, остались холодными.
   Она не успела высвободиться из-под одеял и принудить еще болящее тело сесть, как в углу комнаты раздался какой-то звук. Дора не ожидала помощи ни от кого. И дверь не открывалась, однако кто-то шепотом успокаивал плачущего младенца.
   Она еще не совсем очнулась от сна, чтобы закричать, но около постели уже стояла тень и протягивала ей извивающийся, жалобно мяукающий сверток:
   – Она мокрая.
   Пэйс. Дора едва не рассмеялась от радости. Она взяла влажное дитя из его рук и потянулась к стопке пеленок возле постели. Он здесь с ней, он не рыщет в ночи. Дору охватило ощущение счастья, на которое она не имела права.
   – Я не слышала, как ты вошел.
   – Ну, ты спала как бревно. И я не хотел тебя беспокоить.
   И Пэйс отодвинулся от постели, в то время как она ловко развернула промокшую пеленку, омыла скулящее дитя и завернула в сухое.
   – Но это и твоя постель. Ты имеешь все основания в ней спать.
   Дора старалась говорить обыденным, прозаичным тоном, не позволяя проявить страх, любопытство или что бы она ни чувствовала в данный момент. Все, что между ними происходило, раздражало ее и ранило. Она опасалась сказать что-нибудь не то, разрушить более нежные чувства и заставить его снова уехать в ночь или, что еще хуже, вновь отдаться порыву дремлющей злобы. Ей очень хотелось, чтобы все наладилось, но как же этого достичь?
   – Тебе нужно выспаться, – пробормотал он, но не отодвинулся подальше, когда Дора расстегнула халат и подставила грудь ищущему ротику ребенка.
   Если она и смутилась, то темнота надежно скрывала смущение от того, как зачмокала дочь. Дора поправила подушку за спиной и откинулась назад, наслаждаясь их сиюминутной близостью. Она никогда ни с кем не испытывала такого чувства близости, как с Пэйсом, а он так долго держал ее на расстоянии, что Дора с жадностью ловила каждое проявление человечности с его стороны. Быть рядом с Пэйсом и держать своего ребенка на руках было райским блаженством.
   Она осторожно заметила:
   – Но ты мне не помешаешь, Пэйс. Ложись и немного отдохни.
   Пэйс заколебался, но затем подошел к свободной половине постели и сел, чтобы снять сапоги.
   – Я положу ребенка в колыбель, когда кончишь кормить. Тебе еще не надо вставать, но я не посмел беспокоить Энни, у нее и так забот полон рот с матерью и по хозяйству.
   – Но я не инвалид и сама могу ее положить. Ты теперь без помощи Солли совсем замучился. Ложись и поспи, Пэйс.
   Она услышала в темноте шорох снимаемой одежды, он больше не мог противиться усталости, хотя и возражал. Ей хотелось видеть его, но она удовлетворилась сознанием, что он здесь, с ней. На сегодня этого достаточно.
   – Почему ты теперь говоришь не как прежде? – спросил он с любопытством, опускаясь на постель.
   Более заинтересованная широтой его плеч и мощью бицепсов, чем словами, которые он только что произнес, Дора тем не менее задумалась. Она не знала, что отвечать.
   – Ты имеешь в виду строй речи, как у квакеров, и их обращение ко всем на «ты»?
   Он ждал.
   – Не знаю. Я говорю чаще, как все остальные. У меня же квакерская речь не от рождения. И, наверное, ты тоже оказываешь на меня дурное влияние.
   Она подняла младенца, чтобы он срыгнул; Пэйс продолжал пристально ее рассматривать, повернувшись к ней лицом и опираясь на локоть. Дора ощутила его непреодолимое желание дотронуться до нее. Ей хотелось того же и так же.
   – Смайты умерли. Ты больше не посещаешь собраний. Никто и не узнает, что ты изъясняешься, как все прочие. Зачем ты все еще держишься за свою манеру?
   Ребенок отрыгнул. Дора потерла спинку девочки пальцем и дала ей другую грудь, поморщившись, когда Фрэнсис больно схватила воспаленный сосок. Однако нахлынувшее вслед за этим удовольствие смягчило боль. А когда Пэйс погладил темный пушок на головке ребенка, Дора ощутила теплую волну нежности. Так и должно быть. Этого она и хотела.
   – Хочешь, чтобы я перестала говорить, как квакеры? – спросила Дора с любопытством.
   Его пальцы погладили младенца по щеке, затем, словно сравнивая гладкость кожи, грудь Доры и неохотно вернулись восвояси.
   – Нет, мне нравится твоя манера разговаривать. И голос у тебя успокаивающий. Дело даже не в том, как ты говоришь, а что. Вот это имеет для меня значение. Просто мне кажется, ты не должна чувствовать себя обязанной говорить, как квакеры.
   Он лег, откинулся на подушку и стал смотреть в потолок.
   А его краткое прикосновение показало, как податливы ее чувства. Дора отчаянно хотела Пэйса как мужа, как любовника, как лучшего друга. Она же играет сейчас с дьяволом в поддавки, но все равно она хочет быть с ним. До боли, так сильно, что вообразила, будто он чувствует то же самое.
   – Но мне будет не легче – все время помнить, что надо говорить, как все остальные.
   – Да, это понятно. – И Пэйс опять вопросительно взглянул на Дору. – А ты не хочешь опять посещать собрания?
   – Я не могу.
   Дора уже привычным жестом снова подняла вверх почти спящего ребенка.
   – Я вышла замуж не за квакера, без одобрения старейшин.
   Пэйс пробормотал неразборчивое проклятие и опять прикоснулся к ребенку.
   – Да, есть одна область, в которой я преуспел: портить жизнь другим людям.
   Потом свесил ноги с постели, взял Фрэнсис и отнес ее в колыбель. Девочке это не понравилось, и Пэйс стал качать ее, пока она не успокоилась.
   – Но мою жизнь ты не испортил, Пэйс Николлз, – ответила Дора, вздохнув с облегчением и удобно устроившись в постели, натянув на себя одеяло.
   – Я сама сделала выбор и ни о чем не жалею. А теперь иди и ложись в постель.
   Он опять поколебался, затем лег, осторожно, стараясь ее не задеть.
   – Значит, ты еще безумнее, чем я думал.
   – Благодарствую, – ответила Дора и повернулась к нему спиной.

   Через несколько дней Дора уже встала, но еще не решалась спускаться вниз. Харриет как-то решила выйти из своей спальни взглянуть на ребенка, и сегодня Дора решила вернуть ей визит. Пожилая женщина, казалось, несколько помолодела и стала живее, чем когда-либо, но комнату свою все еще покидала неохотно.
   Глядя, как Дора укачивает хныкающего младенца, Харриет сказала, надувшись:
   – Это очень эгоистично со стороны Джози уехать и забрать с собой Деллу, ведь она же знает, что ты нуждаешься в помощи. Как ты еще что-то успеваешь делать, не спуская ребенка с рук?
   Втайне Дора только радовалась, что ей не приходится оставлять дочку на попечение беззаботной и небрежной Деллы, но она не хотела раздражать свекровь, высказывая нежелательные возражения. Дора улыбнулась, похлопала ребенка по задку и ответила:
   – Я все гадаю, что бы придумать. У нас осенью был хороший урожай яблок. И те, что в мешках, подвяли. Что, если я сделаю яблочный соус? Я смогу его продать в городе. На вырученные деньги я куплю банки, а когда соберу клубнику и, может, чернику, то сварю джем. За мои джемы всегда хорошо платили.
   Харриет фыркнула и бросила на Дору язвительный взгляд:
   – Надеюсь, ты не строишь планы работы на табачной плантации, словно ты цветная. Не знаю, куда идет мир.
   – Мир меняется, Харриет, – тихо ответила Дора. – Я не могу взваливать только на Пэйса необходимость содержать семью. Он платит Эрнестине и ее старшему сыну за работу на плантации. Да, работа трудная, хотя и не труднее, чем в моем огороде. И работают они, чтобы купить кое-что из одежды. Однако у Пэйса деньги будут, только когда он продаст табак. Что-то надо делать и нам. Джо Митчелл теперь явно не позволит нам взять из банка кредит.
   – Этот парень пошел по стопам папаши. Но, полагаю, Пэйс знает, откуда взять деньги, – ответила Харриет мрачно, и мрачность была вызвана отвращением к источнику получения денег.
   Дора знала, что Пэйс уже посылал запрос относительно реквизирования лошадей, но когда ему ответили, что их реквизировала армия, выше не обращался. Она должна была сказать также, что все деньги истратила на уплату налогов, а также о путанице, явившейся следствием этого, но Пэйс тогда был не в подходящем настроении. Каждый раз в его присутствии она чувствовала, словно идет по туго натянутому канату. Он мог быть нежен и внимателен, если хотел, но по большей части ходил мрачный как туча, что ее просто-напросто ужасало. Со дня рождения ребенка он все ночи оставался дома, но бурные насильственные чувства только накапливались в его душе, не находя отдушины. И она не хотела, чтобы он по этой причине срывал на ней зло.
   Стук во входную дверь и знакомый голос внизу у лестницы, вывел Дору из состояния задумчивости. Увидев посетительницу и выражение ее лица, Дора замерла от страха:
   – В чем дело? Что-нибудь случилось?
   – Пришла телеграмма. Линкольн умер. Его застрелили. Что же будет с нами, Господи помилуй!
   Пораженная ужасом, Дора не желала верить. Слишком нелепая, невероятная весть. Война же окончилась. Президента несколько недель назад переизбрали, он приступил к выполнению своих обязанностей. Нет, то, что говорит Салли, бессмысленно. Дора даже не могла вообразить себе подобного несчастья. Это не укладывается в голове. Лишь с прозорливостью и силой Линкольна можно было с честью выйти из этой ужасной войны. Без его зрелого ума и таланта вряд ли удалось бы покончить с братоубийственными распрями, разорвавшими страну надвое. Без такого лидера, без его умелого руководства в стране начнется анархия. И никогда не настанет мир.
   Дора неотвязно думала об этом, пока Харриет и Салли ахали и обменивались тревожными замечаниями. Дора пыталась в одиночку справиться с мрачными предчувствиями, когда услышала, как, стуча сапогами по веранде, в дом вошел Пэйс. И она поспешила ему навстречу, чтобы еще больше укрепиться в своих страхах. Пронзительный похоронный вопль черных слуг раздался с задней половины дома. Хлопнула дверь спальни, и вошел Пэйс. Проснулась Фрэнсис и залилась яростным плачем. Увидев Салли, он заорал:
   – Это правда? Я сейчас видел одного из хауэрдовских черных…
   Салли кивнула.
   – Я сама видела телеграмму из Вашингтона. Они стреляли в него вчера вечером. Он умер сегодня рано утром.
   Дора опасливо наблюдала, как взгляд Пэйса загорается бешенством. Он сжал кулаки, желвак заходил на щеке. Она боялась взять Фрэнсис на руки. Все взгляды обратились к Пэйсу.
   А потом что-то в нем словно лопнуло и осело. Ярость ушла, он сгорбился, повернулся и ушел, не сказав ни слова.
   Слезы жгли глаза Доры. Это было хуже, чем гнев и махание кулаками. Разрываясь между дочерью и мужем, Дора взяла девочку на руки, укачала ее и подала Салли, стоявшей ближе всех.
   Пробормотав какое-то извинение, она вышла и отправилась на поиски Пэйса. Он прибивал траурный венок на дверь.
   – Я не мог этого сделать для Чарли, – ровно объяснил он, – а Чарли не было здесь, чтобы таким образом выразить скорбь, когда умер отец.
   Да, у них тогда не было времени для выражения скорби. Тогда они были озабочены только одним – выжить. Но теперь, глядя на черные шелковые ленты, развевающиеся по ветру, глядя на искаженное скорбью лицо Пэйса, Дора разрешила слезам печали смочить засохшую землю пустыни безразличия.
   Они горевали о смерти великого человека. Но также и о тех, кто умер прежде, сражаясь за или против него. Они все умерли. Пэйс и Дора не торжествовали по поводу смерти врагов и не задумывались над тем, как несправедлива смерть Линкольна. Да и вообще смерть. Она всегда жестока и несправедлива, и они только плакали, и слезы были так под стать этому серому дню и моросящему дождю. Дора не смела искать у Пэйса утешения и от этого горевала еще сильнее. Лицо у него ожесточилось при виде ее слез, и он отвернулся, чтобы поправить траурные ленты, как бы отгораживаясь от нее в своем личном горе.
   Слуги пришли в дом, выпрашивая полоски черной ткани, чтобы повесить траурные банты на собственные жалкие двери. За годы войны Линкольн стал для них богом, якорем спасения и надежды. Его смерть пугала и вносила в их души смятение, они не могли взять в толк, что же произошло. Со временем надо будет им объяснить, но сейчас Дора сама ничего не понимала.
   Она очень устала к концу дня, а надо переодеться к обеду и спуститься вниз. Ей невыносимо было выражение боли в ничего не видящих глазах Пэйса. И ей не хотелось, чтобы он на ночь куда-нибудь уехал. Может быть, если она все-таки спустится вниз, он останется дома. Это, конечно, вряд ли, но Дора не знала, что бы еще такое придумать.
   Пэйс сидел за столом в одиночестве, все еще в грязной рабочей одежде. Он удивленно взглянул на Дору, но затем торопливо встал и предложил ей стул.
   – Что, черт возьми, ты делаешь, почему не лежишь? – спросил он раздраженно.
   – Хочу составить тебе компанию, – ответила она осторожно, заранее зная его ответ.
   – Не делай этого ради меня. Я уже привык есть в одиночестве.
   Пэйс снова сел и принялся за еду, а старший ребенок Эрнестины принес тарелку для Доры.
   – Тебе не должно есть в одиночестве, ты мог бы подняться и поесть вместе со мной.
   – Не читай мне проповедей, Дора, я не в настроении их слушать.
   – Ты никогда не пребываешь в подобном настроении, так что это я буду слушать за тебя. Как ты думаешь, мы в этом году соберем достаточный урожай?
   – Если я не дам волю сорнякам, то животным еды хватит, – мрачно ответил Пэйс.
   Дора неизящно фыркнула, совсем как Харриет.
   – Две лошади, мула и три свиньи будет нетрудно прокормить. Ты нашел ту свиноматку, которая убежала прошлой осенью?
   – Да, и она супоросая. Я держу ее в загоне. Наверное, из меня вышел бы прекрасный специалист по разведению свиней.
   И Пэйс злобно пронзил вилкой кусок мяса.
   – Если бы ты мог продать одну свинью и нанять хорошего работника, я бы смогла продержаться своими силами. А ты мог бы отправляться на все четыре стороны. Идти своим путем. Я не желаю удерживать тебя против твоей воли.
   Она сказала это напряженным, ненатуральным тоном, и Пэйс пронзительно на нее посмотрел:
   – Очевидно, твое мнение обо мне столь же высоко, как остальных окружающих. Я не благодарю тебя за это предложение.
   Дора смотрела вниз на тарелку. Она не чувствовала голода. Все внутри сжалось от боли. Не хотела она, чтобы обед проходил в таком вот настроении, но что бы она ни говорила, все обращалось против нее. Сцепив пальцы на коленях, она прошептала:
   – Тогда что же я могу тебе предложить?
   – Ничего, Дора, – ответил Пэйс устало, – ничего я не хочу ни от тебя, ни от кого-нибудь другого. Я хочу только одного, чтобы меня оставили в покое.
   – Понимаю…
   Но она не понимала. Отодвинувшись на стуле от стола, Дора хотела бы проникнуть в мысли Пэйса, понять, о чем он думает, но то нежное понимание, что существовало между ними в прошлом, давно исчезло. У нее было такое ощущение, будто она висит в воздухе, беспомощно, отчаянно стараясь уцепиться за кого-то или за что-то, но хватает лишь воздух. Она опять шла ко дну, и теперь уже никто ее не спасет.
   Она стала подниматься из-за стола. Пэйс тоже отодвинул свой стул и встал:
   – Дора, подожди!
   Но Дора не остановилась. Она устала всем потакать и прислуживать, она устала стремиться и ничего не достигать, она просто-напросто действительно очень устала.
   Уже поставив ногу на первую ступеньку лестницы, Дора услышала выстрелы и крики.


   Глава 28

   Легко впасть в ярость, на это способен каждый,
   но сердиться на того, на кого нужно сердиться,
   сердиться в должной мере, в должное время,
   по должной причине и должным образом —
   не легко и не каждый способен на это.
 Аристотель «Этика»

   – Дора, поднимись наверх! – Опрокинув стул, Пэйс ринулся в кабинет за ружьем.
   Дора перевела взгляд с него на входную дверь. Ее изнеможение сменилось яростным гневом. Пренебрегая приказом Пэйса, она обратила свои стопы к выходу. Ей претило, ей надоело быть объектом набегов и запугивания. Дора почти не видела разницы между ночными перестрелками и жестокостью отца. Чтобы суметь жить дальше, она должна положить конец угрозам.
   – Пэйсон Николлз, давай не прячься, черт тебя побери.
   Голос Дора не узнала, но это все равно. Все равно надо поучить здешний народ хорошим манерам.
   Распахивая входную дверь, Дора слышала предостерегающий выкрик Пэйса, но опять пренебрегла. Всю жизнь ей угрожали и предъявляли требования – брат, отец, религия, жители города. Они говорили ей, что надо делать и как делать, и наказывали, если она плохо, по их мнению, выполняла приказания. Хватит, она устала. Дора хотела, чтобы ее оставили в покое и предоставили ей право жить так, как она находит лучшим. Она не так уж глупа, она знает, как выжить в трудных для нормальной жизни обстоятельствах, она знает, что это не означает нападать на других людей, которые больше и сильнее ее. Тем не менее, придется пойти на это. И еще: она устала жить только для того, чтобы выжить.
   Всадники во дворе удивились, когда на освещенном лампой пороге появилась маленькая женская фигура. Дора заметила, как они поражены, и узнала в лицо одного-двух. Это Рэндолф и его брат Сэм. Она вспомнила, как они толкали ее от одного к другому на дороге, когда Дора так спешила за врачом для папы Джона. Мужчину впереди женщина не узнала, но он был похож на свинью и этим напоминал Хомера. Наверное, его двоюродный брат. На вид он был довольно пьян. Дора зло оглядела его расстегнутый жилет и запятнанный подливкой галстук. Положив руки на бедра, она потребовала: – Что тебе надобно? Здесь люди спят, и твои вопли могут их разбудить.
   То, что Пэйс не высунулся вперед и не затолкал ее обратно в дверь, удивило Дору. Она этого ожидала и приготовилась к отпору. Бушующая в ее душе ярость была направлена больше на Пэйса, чем на этих незнакомцев. Но, очевидно, у него достало здравого смысла не мешать ей.
   – Нам нужен Пэйс, Дора. Позови его, или он такой трус, что решился спрятаться за женской юбкой?
   – Твоя мать должна была научить тебя более пристойно вести себя, Рэндолф. Если ты желаешь видеть Пэйса, тогда постучи в дверь, как полагается порядочному человеку. И оружие надо при этом оставить за дверью. Это уважаемый почтенный дом, а не салун.
   – Рэндолф, проверь амбар. Сэм, ты возьми на себя хижины рабов. Я этого ублюдка вздерну, даже если это будет последнее мое дело в жизни.
   Дора заметила раньше других, как из-за угла веранды появилась тень. Она не опасалась этих великовозрастных грубиянов, но она боялась Пэйса и его бешеного характера. Дора знала, что при нем его смертоносное ружье, она знала также, что каждый раз, нажимая на курок, он поступался частью своей души. Дора знала это инстинктивно, но видела и понимала это ясно, как никогда. Целясь в других, Пэйс убивал самого себя.
   С яростным криком она бросилась вниз по ступенькам и схватила плетку у свинообразного вожака, а затем стегнула ею по крупу лошади. Медлительное животное попятилось прочь, несмотря на окрики всадника.
   – Это мой дом, мой домашний очаг, и ты не смеешь сюда врываться! Удались, прежде чем я позволю Пэйсу продырявить твою никчемную шкуру.
   Удивленные ее натиском, трое мужчин приникли к шеям своих лошадей и уставились на Дору. Хлопок, раздавшийся с веранды, заставил их обратить внимание на тени, мелькающие за вьющимся виноградом.
   – Джентльмены, я еще никогда не видел свою жену в таком гневе, а я ее знаю очень давно. Она сейчас просто взорвется от злости и сделает нечто, о чем утром пожалеет, если вы сейчас же не удалитесь. Вы же знаете, на что способны женщины-матери, защищающие своих малышей. Они в уме несколько тронутые, если можно так выразиться. Так почему бы вам не убраться отсюда подобру-поздорову и не проспаться? А если у вас хватит смелости посчитаться со мной, так вы сможете это сделать утром, когда протрезвеете, в компании шерифа.
   Толстяк ответил потоком ругательств, что вызвало очередь выстрелов. Пули Пэйса взрыли землю у копыт лошади. Она попятилась, встала на дыбы, и наездник тяжело шлепнулся на землю.
   Дора стегнула колонну у порога плеткой и вызверилась на Пэйса:
   – Немедленно прекрати! Я больше не потерплю твоих перестрелок с разными идиотами. Они все не стоят того ущерба, который ты нанесешь своей бессмертной душе.
   Носком туфли она сильно пнула лежащего стонущего мужчину.
   – И тебя это тоже касается. Уберите его отсюда. Не желаю больше слышать ни слова, раз он мелет чепуху.
   Всадники посмотрели на мощную фигуру Пэйса, лениво прислонившегося к колонне, потом на крошечную разъяренную женщину, храбро стоящую у самых морд лошадей. Очевидно, решив, что все происходящее напоминает сцену в Бедламе и перед ними вовсе не запуганные обитатели дома, всадники спешились, подняли своего спутника, перебросили его через седло лошади и, проворчав несколько угроз насчет сведения счетов, отбыли.
   Дора была все еще распалена. Бросив на праздного мужа гневный взгляд, она повернулась, зашагала в дом и громко хлопнула дверью. Пэйс последовал за ней, в свою очередь хлопнув дверью. От двойного удара в окнах зазвенели стекла.
   – Дора, спусти свою задницу, прежде чем я до тебя добрался! – заревел он, глядя, как жена поднимается по лестнице.
   Дора гневно обернулась:
   – Ты больше не посмеешь меня притеснять и наскакивать на меня, Пэйс Николлз! И если ты хоть пальцем меня тронешь, я тебя тоже попотчую вот этим!
   И она взмахнула плеткой.
   Пэйс остолбенел. И смотрел, не отрываясь на плетку. Затем взглянул на свое ружье. Потом на свои кулаки. И, наконец, с искаженным болью лицом посмотрел на Дору, а потом молча повернулся, отнес ружье в кабинет и закрыл за собой дверь.
   Дора чуть не расплакалась. Подавленное рыдание, казалось, надрывает грудь. Запал ярости внезапно исчез, словно ее и не было и никогда еще в жизни она не чувствовала такой усталости. И душевной пустоты. Все напрасно, все зря. Она просто-напросто себя же унизила таким поведением, себя же одурачила.
   Посмотрев на закрывшуюся дверь, она устало повернула к лестнице. Теперь помочь Пэйсу она уже не сможет. Дора и себе-то ничем не сможет помочь.
   Насилие порождает насилие. Так однажды сказал папа Джон. И сейчас, наверное, оно убило ее душу.

   Пэйс прислушался к ее удаляющимся шагам, затем положил ружье на место. Он понятия не имел, что же происходит. В жизни он не думал чем-то обидеть Дору, причинить ей боль. Пэйс хотел, наоборот, быть ей защитником, заботиться о ней, дать все, чего ни пожелает. Но будь он проклят, если знает, чего она хочет. И никогда в жизни Дора не вела себя так.
   Случалось, еще маленькой девочкой она прибегала, напротив, чтобы защитить его. Она была ловкая, понятливая и немного надоедливая. Но Дора выросла и стала тихой, скромной девушкой, которая говорила почти шепотом и никогда ничем не давала понять, что сердится, разве только неодобрительным взглядом. Гневная женщина, набросившаяся на вооруженных всадников, совсем не походила на Дору, которую он знал. Неужели ее так изменило рождение ребенка?
   Но и его собственное поведение казалось Пэйсу странным. Вместо того чтобы втащить Дору обратно в дом и под угрозой оружия выгнать всех этих ублюдков со своего двора, он позволил ей неистовую выходку. И почти что восхищался тем, как Дора на них набросилась и поставила в дурацкое положение. Впрочем, они и так дураки. Но, что главное, ей для этого и ружья не потребовалось. Да он просто гордился ею, пока она не дала отпор и ему, гордо удалившись.
   Он знал – почему. И ему это не нравилось. Пэйс положил ноги в сапогах на стол и посмотрел на стену, где висели ружья. Он прошел долгий путь с тех пор, как его единственным оружием были кулаки и вилы. Пэйс уже давно не был мальчишкой, уступавшим сверстникам в силе и росте. Он мог избить нахалов до полусмерти даже своей изувеченной рукой. Но на войне он хорошо научился стрелять и пользоваться менее эффективным оружием казалось ему глупым. Слишком много дел ожидает его сейчас, чтобы расслабляться и пренебрегать умением.
   Но ему очень хотелось чего-то, и это что-то было одобрение Доры. Она единственный в мире человек, который принимал его таким, какой он есть, и принимал с восхищением. Однако сейчас этот уютный покров одобрения ветшал на глазах, и Пэйс ощущал себя голым и уязвимым. Он не понимал, почему он так зависел от этой Маленькой женщины, и ему не нравилась его жажда одобрения с ее стороны.
   Ведь он в ней самой не нуждался. Он завтра же мог уехать отсюда и создать себе новую, удобную жизнь. Пэйс получил образование. Где-нибудь, где нужен опытный адвокат, он найдет место, найдет других женщин. Он был близок с женщинами покрасивее Доры, чувственными, страстными, которые давали ему все, чего он желал. Может быть, в этом все его затруднения. Может быть, ему нужно физическое освобождение, которое от Доры он сейчас получить не может? Но Пэйс понимал, почему Дора сейчас не может удовлетворить его желание, и он понимал, что не сможет уехать.
   У него теперь дочь. Он не желал этого ребенка, и Дора тоже, разумеется, о нем не просила, но все равно есть дочь, его плоть и кровь. И еще Пэйс знал, что значит быть нежеланным и нелюбимым ребенком. Его отец никогда не скрывал, что появление Пэйса на свет стало для него неприятным сюрпризом. И он, Пэйс, не позволит, чтобы его дитя испытало те же чувства, какие он сам испытывал в детстве. У Фрэнсис будет родной дом и любящие родители, чего он никогда не имел. И Дора его научит, как все это дать ребенку.
   И еще: ему теперь есть, для чего жить. Дора, конечно, всегда могла бы найти мужа получше, но у Фрэнсис никогда не будет второго настоящего отца, любящего ее уже только за то, что она его дочь. Да, он сможет справиться с собой. И он хочет быть отцом и мужем, вот только как сделать так, чтобы Дора на него не набрасывалась?
   Он услышал голодный, требовательный крик дочери и улыбнулся. Они с Фрэнсис похожи, они заодно, и Дора не сможет сопротивляться обоим сразу. Поднимаясь по лестнице, Пэйс знал, что не сделал Доре одолжения, женившись на ней. Он плохой муж, у него дурной характер, он скверный фермер. Но ведь она некогда видела в нем нечто достойное. Может быть, увидит это снова, а он тоже поймет, чем обладал, и снова найдет дорогу к утраченному.
   Когда он вошел в спальню, Дора взглянула на него с удивлением. Страха в ее взгляде не было, или же она сумела быстро подавить его. Она не улыбнулась навстречу и снова обратила все внимание на ребенка, сосущего грудь. Да, черт возьми, он слишком долго сам не приникал к ее груди. Пэйс почувствовал напряжение в паху. Желание было сильным. Он обходился без женщины уже девять долгих месяцев. После тех июльских ночей с Дорой он не желал дешевых армейских шлюх. И самое любопытное, давно не желал ни одной женщины, кроме Доры.
   И Пэйс даже не знает, почему желает ее. Такая она маленькая, хрупкая и вряд ли относится к тому чувственному типу, который он предпочитал раньше. Дора была неяркая.
   Волосы такие светлые, что кажутся почти серебряными, и кожа на щеках тонкая и прозрачная, словно самый дорогой фарфор его матери. Но когда она смотрела на него своими чудесными синими очами, он видел перед собой ангела, и ему уже никакая другая не нужна была. Обладая небом, кто захочет опять опуститься на землю?
   Да, он слишком налегал на поэзию в школе. Тем не менее, действовал Пэйс по привычке. Сидя в кресле, снял сапоги, встал, повесил сюртук в шкаф. Дора лампу не погасила, и он чувствовал не оборачиваясь, что жена пристально наблюдает за ним, но оба молчали.
   Пэйс подождал, пока ребенок насытится, и только потом подошел к постели. Он снял рубашку, но оставил из чувства приличия кальсоны. Пэйс почувствовал, что, прежде чем отдать ребенка, Дора заколебалась, но, ничего не сказав, передала ему свою ношу и разрешила уложить Фрэнсис в колыбель. Он поцеловал беспокойную малышку в лобик, положил ее на бочок и укачивал, пока та не заснула. У нее были его волосы. Хорошо бы девочка унаследовала глаза матери.
   Когда он подошел к постели, Дора поспешно задула лампу. Пэйс улыбнулся при виде такой запоздалой скромности, но ничего не сказал. Он сам немного нервничал и не мог понять отчего. Он знал, что нельзя себя навязывать Доре так скоро после родов, но не знал, когда это будет возможно. Она слишком хрупка, чтобы рожать часто и иметь много детей. С ней надо обращаться бережно. Хорошо бы расспросить на этот счет человека сведущего, но Дора как раз и была таким человеком, знающим ответы на подобные вопросы. Однако говорить с ней об этом сейчас невозможно.
   Он так и лег в кальсонах, чтобы не встревожить ее больше, чем следует, при этом матрас сильно опустился под его тяжестью, и она слегка подпрыгнула.
   – Спасибо за твою попытку защитить меня, – сказал Пэйс серьезно.
   К. его удивлению, она разрыдалась и, отвернувшись, зарылась лицом в подушку, чтобы заглушить всхлипывания.
   Да, он, конечно, сказал это с некоторой выспренностью, но никак не ожидал подобной реакции. Вообще-то он думал, что Дора рассмеется. А он так давно не слышал ее смеха. И за это винил опять-таки себя.
   Пэйс осторожно прикоснулся к ее руке. Дора ее не отдернула, но и не повернулась к нему.
   – Прости, Дора. Ты меня удивила, вот и все. Я глазам своим не поверил.
   – Я и сама от себя этого не ожидала, – плакала Дора. – И теперь не знаю, кто же я на самом деле. На душе у меня сейчас просто ужасно. Я ненавижу тех людей и всех, кто на них похож. Я устала от их угроз и оскорблений. Мне захотелось дать им сдачи. Мне захотелось этого. Но я не смогла. Я ничего не могу. Я такая никчемная и не знаю, как мне теперь быть.
   И она так яростно стала бить кулаком в подушку, что Пэйс стал опасаться, как бы не полетели перья. Он ухватил ее кулак и сжал его в ладони.
   – Дора, если тебе кто-нибудь из них угрожает, я хочу об этом знать. В этом мы с тобой заодно. Ты больше не одинока в этом мире. Когда ты была маленькой, ты била своей куклой по головам моих врагов. Теперь предоставь мне право поступать и с твоими недругами так же.
   Она шмыгнула носом, разрешив ему удерживать свою руку, но так и не поворачивалась к нему лицом.
   – Мне весь мир угрожает, и я устала это терпеть. И ты, Пэйс, помочь мне не сможешь. Я сама должна спасти себя.
   Волосы у нее все еще были короткие, но уже достаточно отросли, чтобы виться на затылке и обрамлять завитками лицо. Пэйс погладил их своей большой ладонью.
   – Ас квакерами ты чувствовала себя в безопасности, да?
   Дора помолчала немного, потом ответила:
   – Да, наверное. По крайней мере я не чувствовала себя одинокой, и они никогда не сделали мне ничего дурного.
   Мир, где женщины и мужчины всегда разговаривали тихо и мягко и никогда не носили оружия, был совершенно чужд тому миру, который знал и в котором жил Пэйс. И у него возникло странное, непреодолимое желание покоя и тишины, но он знал, что не подходит этому мирному миру. Среди черт его характера никогда не было места покорности и послушанию. Он был категоричен и поступал в соответствии со своими мнениями, не сообразуясь с мнениями других людей. И квакеры, наверное, единожды нарушили бы свои принципы и застрелили его, попытайся он войти в их общину. Но Дора была с ними в безопасности, не то, что с ним, Пэйсом. Ему, правда, после событий сегодняшнего вечера не казалось, что Дора так уж беззащитна, но не хотелось ей возражать.
   – А не могло бы помочь делу… Как ты думаешь, может, тебе хочется пойти со мной в церковь? – осторожно осведомился Пэйс.
   Вот тут она повернулась. Повернулась и уставилась на него в темноте.
   – Но ты же никогда в жизни не посещал церковь, Пэйс Николлз.
   Он слегка пожал плечами.
   – Но ведь меня крестили в ней когда-то, моя мать в свое время всегда ходила, Джози иногда туда захаживает. Возможно, это не такая уж плохая мысль. Ты сможешь больше и чаще выходить, видеться с людьми, с кем-то подружиться. И тогда, может быть, не станешь чувствовать себя такой одинокой.
   Его мысль ее испугала. Пэйс мог это почувствовать по тому, как она вся напряглась под его прикосновением. Он не мог упрекнуть ее за это. Богобоязненные прихожане недолюбливали его и презирали. Да и Доре будет нелегко среди людей, которые многие годы насмехались над ее привычками и манерой говорить.
   Пэйс понятия не имел, почему он сделал ей такое предложение, может, потому, что лишил Дору возможности бывать на собраниях и общаться с друзьями, живущими на другом берегу реки. Он пораскинул умом насчет других возможностей, которые были бы ей приемлемы.
   – А как ты думаешь… Не соблаговолит ли твоя матушка тоже поехать?
   Ах, черт возьми, все-таки удалось. Но теперь он не то, что сам будет являться в церковь, как в караул, ему и мать придется туда тащить на аркане, хотя легче иметь дело с эскадроном солдат.


   Глава 29

   Существуют три способа переносить
   жизненные невзго­ды: с безразличием ко всему,
   с помощью философии или религии.
 Чарлз Калеб Колтон «Лакон»

   Пасхальные службы уже закончились, к тому же Фрэнсис было рано выносить из дому в первое воскресенье после того, как Пэйс сделал свое невероятное предложение. Но на второй пасхальной неделе Дора дала понять, что принимает его.
   Дора не смогла уговорить Харриет облачиться подобающим образом и показаться на людях, но надела на Фрэнсис длинное платьице из хлопка, отделанное аппликациями и кружевами, и подходящий к нему чепчик, а для себя отважилась перешить одно из старых платьев Джози. Дора не выбрала бы для своего туалета палевый цвет, но он достаточно резко отличался от тех оттенков серого, который она носила в последние годы. Дора чувствовала себя необычайно женственной в надетых одна на другую нижних юбках, которые Джози уже не носила. И осознала это еще сильнее, заметив огонек желания в глазах Пэйса, взглянувшего на нее, когда она спускалась по лестнице.
   – Я никогда не видел тебя такой, – прошептал Пэйс.
   Он взял ее за руку и отступил назад, чтобы получше разглядеть. Затем повернул, с восхищением осмотрел атласный бант, круто развернул в обратную сторону, потом заглянул под чепчик, на личико спящей дочурки.
   – Вы обе очень красивы.
   Дора нервно переступила с ноги на ногу.
   – Как моя шляпка? Она… твоя… матушка сказала, что Джози не будет против, если я надену это платье, но оно кажется ужасно дорогим.
   Глаза Пэйса внезапно наполнились страданием, и он погладил Дору по щеке.
   – Ты выглядишь безупречно, Дора, но ты не должна ради меня менять свои привычки. Ты можешь носить серое и говорить всем «ты» сколько угодно. Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы не обращать на это внимания.
   Дора прижала к себе ребенка.
   – Ты, но не другие. Другие замечают только то, что на поверхности. Простая речь и простая одежда предназначены для того, чтобы избежать суетности, уравнять нас, но в этом новом мире так не получается. Если… ты должен быть фермером, то я буду женой фермера. Пэйс, я хочу, чтобы нас здесь признали, если не ради нас самих, то ради нашей дочери.
   Против этого он не мог ничего возразить. Пэйс взял спящего младенца из рук жены и проводил ее к ожидавшему экипажу.
   Накануне вечером Дора отгладила изящно простроченные складки полотняной рубашки Пэйса и теперь разглядывала, под высоким воротником и галстуком, результат своих усилий. Слишком длинные волосы Пэйса не были подстрижены по моде, не отвечало моде и его гладко выбритое лицо, но Дора считала его самым красивым мужчиной на свете. Ей хотелось погладить высокую скулу, когда он повернулся к ней в профиль и взял поводья. Но она лишь приняла Фрэнсис на руки и устремила взгляд на дорогу. Дора родила лишь две недели назад. Она не имела права на подобные мысли.
   Супруги приехали рано, но люди уже ждали на ступенях церкви и кружили между повозок. Доре показалось, что, когда Пэйс остановился, все повернулись и уставились на них, но она не поддалась своим опасениям. Она сделал это ради Фрэнсис. И ради Пэйса, хотя он не позволил бы ей признаться в этом. Ему не меньше, чем ей, нужно было признание. Не всеми. Одному Богу было известно, как много в этих краях невежества, которое создало бы им врагов больше, нежели они могли сосчитать. Но здесь жили и хорошие люди, люди, которым помогал Пэйс, женщины, которым Дора помогала при родах, помогала нянчить детей. Не мог весь город презирать их за убеждения. Кто-то должен протянуть им руку помощи.
   Однако сейчас никто не двигался. Дора высоко подняла голову, когда Пэйс помог ей выйти из экипажа, но почти ощущала кожей тишину. Никто не обратился к ним с дружеским приветствием. Никто не подошел поздороваться или перекинуться парой слов о погоде. Все взгляды следовали за ними, когда Пэйс переводил Дору через улицу к церкви. Заслонив рот ладонью, люди перешептывались, но никто ничего не сказал, пока они не вступили в прохладный сумрак церкви.
   Дора чувствовала, что мнет тонкую ткань его сюртука, но не могла разжать пальцы. Пока ее глаза привыкали к тусклому освещению, она старалась рассмотреть обстановку. Эта церковь с ее высоким, пышно убранным алтарем и резными скамьями, была для нее непривычной. Пронизанный пылинками столб света пробудил в ней давние воспоминания о другой церкви, с цветными витражами, о матери, державшей ее за руку и просившей вести себя потише. В то время она еще не была чужда церкви. По рождению она принадлежала к более состоятельной, чем эта, но могла освоиться и здесь. Господь есть Господь, какой бы ни была церковь.
   Она успокоилась, и Пэйс усадил ее на скамью. Несколько пожилых женщин в темных платьях подошли посмотреть на ребенка, и Дора почувствовала себя увереннее. Каждой матери приятно показать своего прелестного младенца. Она наслаждалась их восторженными «о-о-о» и «а-а-х». Фрэнсис же беспокойно заерзала, но не проснулась.
   Все больше прихожан вереницей входили в церковь, и Дора почувствовала, как напрягся Пэйс. Старые дамы торопливо вернулись на свои скамьи. В церкви становилось шумно. Дора догадывалась, что пришедшие раньше уже сообщили остальным об их присутствии. Она ощущала направленные на них удивленные взгляды, но все поспешно занимали свои места. Времени для дальнейших разговоров уже не было.
   Понадобилось несколько минут, чтобы она осознала: все скамьи вокруг заполнены, но никто не садился рядом с ними. Она настолько привыкла к одиночеству, что это обстоятельство поначалу не поразило ее, но Пэйс, должно быть, заметил это раньше. Он принадлежал к общине, а она нет. Ему подобало оставаться на ступеньках церкви, обмениваясь новостями с другими мужчинами, и только теперь поспешно войти вместе с опаздывающими. Но никто не осмеливался выказывать дружбу человеку, сражавшемуся на стороне янки.
   Закусив губу, Дора обернулась, чтобы посмотреть, нет ли среди опоздавших знакомых. Она увидела Салли, которая с двумя старшими детьми нерешительно остановилась недалеко у входа. Билли Джон держал маленького. Он словно не видел, что рядом с Пэйсом есть свободные места, и старался найти другие.
   Салли встретилась взглядом с Дорой, посмотрела на как бы окаменевшего Пэйса рядом с ней и, невзирая на собственного мужа, решительно зашагала по проходу между рядами, ведя за собой ребятишек. Она плюхнулась на скамью, раскинув широкие юбки, усадила детей, потом взяла Фрэнсис и стала агукать, пока та не улыбнулась.
   Билли Джон с изумлением уставился на жену. По церкви пробежал шепоток, и большие уши Билли покраснели. На скамье оставалось свободным только одно место, рядом с женой. Или же он мог найти место для себя на другой стороне церкви. Нахмурившись, Билли проследовал к своей половине.
   Напряженная поза Пэйса ничуть не изменилась, но он кивнул в знак приветствия. Появление проповедника избавило его от необходимости беседовать.
   К тому времени, когда служба закончилась, а обе женщины по очереди успокаивали закапризничавших детей, Пэйс немного успокоился. Было почти невозможно оставаться холодным и официальным, вытирая мокрые носы, доставая из карманов веревочки и ключи, чтобы позабавить ребятишек. А когда умолк церковный хор, Пэйс уже держал на плечах одного малыша, а Билли Джон – другого, и они чуть не выбежали из церкви.
   Салли, глядя на них, рассмеялась, а Дора улыбнулась вымученной улыбкой. Она знала, что предстоящие ей испытания только начинаются, но Фрэнсис нуждалась в защите и сама была ее щитом. Внезапно почувствовав себя неловко во множестве непривычных для нее нижних юбок, Дора медленно шла по проходу рядом с Салли. Несколько женщин остановились, чтобы поглядеть на младенцев. Они болтали с Салли и с любопытством посматривали на Дору, но никто не сказал ничего грубого. Дора никогда не вызывала к себе пристального внимания. Горожане не одобряли верования квакеров, но не могли не признать умения молодой женщины ухаживать за больными, поэтому не знали, как себя вести, и это замешательство позволило ей спокойно пройти.
   Пэйсу повезло меньше. Еще не дойдя до дверей, Дора услышала доносящиеся с улицы громкие голоса и узнала среди них голос мужа. Она ускорила шаг, ее шелковые юбки зашелестели по церковным ступеням. В толпе, собравшейся возле церкви, она поискала взглядом знакомый серый цилиндр Пэйса и сразу узнала его противника, похожего на свинью.
   – Ты проклятый вор и убийца, Николлз! Толстяк угрожающе потрясал громадным кулаком перед самым лицом ее мужа. Из-под шелковой шляпы по его круглому лицу струился пот.
   – Я еще увижу, как тебя повесят!
   – Ты гнусный паразит, Паттерсон. Куда делись те два слизняка, которых ты раскопал, чтобы запугивать мою семью? Если бы существовали законы для скотов, я бы всех вас привлек к суду.
   Мужчина по имени Паттерсон сжал кулаки.
   – Эй ты, друг черномазых, да я тебя…
   Оба противника оказались в центре круга, и у Доры перехватило дыхание. Нет, она не допустит драки в первый же раз, когда она приехала в город с Пэйсом как его жена. В ярости она пробилась сквозь окружение.
   – Немедленно перестаньте! Сегодня воскресенье! Это безбожно так вести себя в день Господний.
   Пэйс и Паттерсон обернулись и зло посмотрели на нее. Их замешательство дало время Джо Митчеллу войти в круг и примирительно сказать:
   – Вы совершенно правы, миссис Николлз. Здесь не время и не место для ссоры. – Он повернулся к Пэйсу, слегка наморщив свой красивый лоб: – Тем не менее, Пэйс, вам придется кое за что ответить. Убит человек, и пропало не только ценное имущество, но и документы, имеющие важное значение для граждан этого города. Вы единственный янки во всей округе, у кого могли быть основания освободить рабов.
   Дора видела, как загорелое лицо Пэйса отвердело, но он сумел сдержаться.
   – Ay вас есть свидетели? Я слышал, что надсмотрщик остался жив и может дать показания.
   Митчелл сморщился еще больше.
   – Надсмотрщик утверждает, что это сделал один из рабов, но всем прекрасно известно, что рабы Хомера были закованы в цепи.
   Паттерсон снова потряс кулаком перед носом у Пэйса.
   – И все прекрасно знают, кто разбил эти цепи. Пэйс оттолкнул кулак.
   – Докажи это в суде, Паттерсон. А сейчас, черт возьми, убери руки.
   – Мы подадим в суд, Пэйс, если потребуется, – закричал Джо, перекрикивая ворчание Паттерсона. – У нас законопослушный город, и мы не допустим, чтобы проклятые головорезы вроде тебя взяли над нами верх.
   Это последнее оскорбление со стороны человека, который каждую минуту своей жизни лгал, воровал и мошенничал, все решило, и даже Дора это поняла. Когда Пэйс сжал кулаки и закричал: «Не мешай, Дора, садись в экипаж!» – она только покорно вздохнула и встала между обоими мужчинами. Быстрым движением она сняла с Пэйса цилиндр и взяла его в ту же руку, на которой держала Фрэнсис, и протянула свободную руку между противниками.
   – Не хочу выводить пятна крови с твоего воскресного сюртука, Пэйс Николлз.
   Не глядя на нее, Пэйс снял тесный сюртук и отдал ей. Паттерсон неуклюже пытался снять свой, но руки у него застряли в рукавах, и Пэйс мог нанести ему первый удар, однако он ждал, пока Дора уйдет.
   – Я буду у Салли, – предупредила она, – для Фрэнсис в экипаже слишком жарко.
   Ей показалось, что выражение его лица на секунду смягчилось, когда он взглянул на нее и на дочь. Возможно, в его глазах даже промелькнуло что-то вроде просьбы извинить, но затем это выражение исчезло, и он нацелился в толстый живот Паттерсона. Дора поспешила уйти, а толпа сомкнулась вокруг противников, поощряя их криками. Послышался перекрывавший шум толпы властный голос проповедника, поспешившего вмешаться, но Дора уже последовала за Салли в лавку, в прохладу скромной гостиной. Она достаточно долго сегодня привлекала к себе всеобщее внимание, к тому же Фрэнсис начала беспокойно ерзать от первых позывов голода.
   – Ох уж эти мужчины! Могли бы найти другой способ улаживать свои ссоры. – Салли бросилась на диван, набитый конским волосом, и стала укачивать хнычущего младенца.
   – Я тоже так думаю, – вежливо согласилась Дора, хотя, услышав сегодня перебранку, она уже не знала, есть ли другой способ. Возможно, Пэйс действительно освободил рабов, тогда морально он прав, так как избавил их от страданий. Возможно, по федеральному закону он был прав юридически, хотя в последнем Дора сильно сомневалась. Она не могла представить, что Пэйс лично виновен в смерти Хомера, во всяком случае, надеялась, что это не так, но не могла оправдать убийство ни при каких обстоятельствах. Воздаяние злом за зло не давало в конечном счете добро. Ситуация была безнадежно запутанной, и каждый из противников был по-своему прав. Суд не мог бы разрешить ее ко всеобщему удовлетворению.
   Однако появление на сцене Джо Митчелла заставило Дору встать на сторону Пэйса. Дора знала, что если Джо Митчелл имел отношение к тому, что произошло тогда ночью, то Пэйс поступил правильно. Если бы мог, Джо извлек бы выгоду даже из смерти собственной матери и не оставил никаких следов. Дора понимала, почему Пэйс так зол. Ей даже хотелось, чтобы он расквасил нос Джо, а не этому несчастному толстяку.
   Придя в ужас от подобных чувств, Дора заставила себя думать и отвлекла Салли, расстегнув лиф платья, чтобы покормить Фрэнсис, Она с благодарностью взяла шаль, которую ей подала Салли, и прикрылась на случай внезапного появления мужчин.
   Шум и крики продолжались недолго. Салли выглянула в окно гостиной узнать, что происходит, и сообщила, что толпа расходится, затем отправила малышей наверх и осталась с Дорой.
   Дора еще не закончила кормить девочку, когда раздался топот двух пар башмаков у входной двери. Дора аккуратно поправила шаль и уселась на диване поудобнее.
   Дверь гостиной отворилась. Даже не глядя, Дора знала, что на пороге стоит Пэйс. За ним виднелся Билли Джон. Оба вежливо остановились в дверях. Билли Джон что-то пробормотал насчет того, что поднимется наверх посмотреть, как там детишки, и его башмаки застучали по лестнице. Пэйс остался и терпеливо ждал, пока жена кончит кормить. Его недавно выглаженная рубашка была испачкана, один рукав разорван по шву и свисал с плеча. Волосы упали на лоб, на щеках была кровь, но, видимо, чужая. Однако в глазах не было торжества, а лишь выражение мертвенной пустоты, которое появилось у него после возвращения с войны. Одно время Дора думала, что оно уже в прошлом. Она ошибалась.
   – Если ты уже заканчиваешь, я подгоню экипаж, – натянуто сказал он. Дора кивнула и с нескрываемой грустью посмотрела ему вслед. Салли поагукала младенцу, но ничего не говорила, пока Дора застегивала лиф и собиралась уходить. Потом взяла у нее ребенка и сказала:
   – Тебе необходимо кое о чем знать, Дора. Застегивая последние пуговицы, та с удивлением посмотрела на Салли. Хозяйка лавки передала ей Фрэнсис.
   – Билли Джон говорит, что у Джо Митчелла имеются документы почти на каждый земельный участок от реки до железной дороги.
   Дора смотрела, ничего не понимая. Салли огорченно взглянула на нее:
   – Ты ни разу не видела карту? Ваша с Пэйсом усадьба и твоя ферма расположены как раз посередине этого участка.
   До Доры сразу дошел смысл услышанного, но она подумала, что, когда будет время, надо все как следует осмыслить, а пока что у нее одна-единственная цель и забота – избавить Пэйса от этого ужасного скорбного взгляда.


   Глава 30

   Тщетны мечты, и надежды напрасны,
   Но если стремишься стать,
   Помни, свершений не будет прекрасных,
   Коль не умеешь мечтать.
 Летиция Элизабет Лэндон

   По дороге домой Дора не позволила себе никаких упреков, но Пэйс воспринял ее молчание как неодобрение. Он знал, что Дора не станет его пилить или читать нотации, но ее молчание говорило само за себя. Он понимал, что она думает о нем, но не мог стать таким, каким жена хотела его видеть. Дора знала, за кого выходит замуж. Он дал ей свое имя, ребенок родился в законном браке, а большего она не должна ожидать или требовать.
   Но, черт побери, ведь жена ничего и не просила. Дора никогда ни о чем не просила. Она только смотрела на него большими голубыми глазами, и Пэйс чувствовал себя или героем, или ничтожеством. В данную минуту скорее последним. Уж лучше бы она кричала на него. С этим бы он справился.
   Пэйс быстро посмотрел на жену в надежде, что та собираетс