ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА КОАПП
Сборники Художественной, Технической, Справочной, Английской, Нормативной, Исторической, и др. литературы.



   Роберта Джеллис
   Пламя зимы


   ГЛАВА 1
   Бруно

   Моя мать была путаной в замке. Отец мой – владелец крепости Джернейв сэр Вильям Фермейн – взял путану Берту в свою постель назло законной жене. Эта бедная леди родила ему третью дочь, которая прожила всего несколько часов, как и первые две девочки. С тех пор как господин взял мою мать, она не прикасалась к другим мужчинам и на третий месяц содержания у хозяина забеременела мной. Даже после того как господин перестал вызывать ее к себе, она осталась недотрогой и полный срок кормила меня грудью.
   У моей матери, как и у большинства жителей Джернейва и прилегающих земель, были белокурые волосы и светлые глаза, а у меня темные, как у отца. Однако из-за того, что моя мать имела известную репутацию, он не признавал меня даже как своего внебрачного ребенка.
   Все это я узнал позже, а когда был совсем маленьким, трех-четырех лет от роду, я понимал лишь то, что смуглый человек в красивой одежде ненавидит меня и что если я убегу, или спрячусь, или заплачу, то буду бит, но если я заспорю или начну с ним драться, он только пару раз шлепнет меня и отпустит. Я прослыл отчаянным мальчишкой, за что должен благодарить отцовское обхождение – ведь это лучший способ учиться жить.
   В те ранние годы, прежде чем понять, что такое сословная разница, я часто просил мать оставить крепость или, если она не хочет, отдать меня в какую-нибудь семью крепостных из внешнего двора замка. Я не был бы очень огорчен разлукой с матерью. К тому времени, как я смог осознать, что существуют другие места для проживания, многие ее надежды рухнули. Она снова занялась своим ремеслом, а я ей явно мешал. Она мыла и кормила меня, но несомненно предпочитала мое отсутствие. Однако ни в коем случае – хотя тогда мне это было невдомек – она не могла избавиться от меня. Отец не признавал меня за сына, но также и не позволил отправить меня. За эти три или четыре года хозяйка замка потеряла еще двоих младенцев и, несмотря на то, что сэру Вильяму Фермейну мало нравился сын путаны, я все же был его единственным живым сыном.
   К тому же, с течением времени, я стал все больше и больше походить на сэра Фермейна. В те ранние годы я не мог продемонстрировать ни орлиного носа, ни упрямого квадратного подбородка Фермейнов, но моя кожа была уже темнее, чем у местных жителей, а волосы отличались таким густо-коричневым цветом, что скорее следовало называть их черными, как и глаза. И еще: я становился счастливее потому, что отец стал реже изводить меня. Не хочу сказать, будто я когда-либо дорос до того, чтобы чувствовать по отношению к нему что-нибудь другое, кроме страха и сердитой обиды. Мне была понятна причина, по которой я перестал быть постоянной мишенью для его бессердечия. С первого же раза как пожилой оруженосец вложил мне в руку тупой деревянный меч, и я, словно повинуясь инстинкту, уже знал, как владеть им. То же самое было и с лошадьми. Любовь к ним побуждала меня крутиться под их ногами, как только я научился стоять на своих собственных. С того момента, когда меня впервые посадили на лошадь верхом, скачки сделались моим главным удовольствием.
   Я был бы совершенно счастлив, если бы отец не обращал на меня никакого внимания, но, заметив мои способности к владению оружием и лошадьми, он часто наблюдал за мной с выражением, которое доставляло мне беспокойство. Нередко он приглашал взглянуть на меня других. Одного человека я тогда особенно запомнил – он смотрел на меня так же долго, как и мой отец, поэтому я его боялся вдвойне, а затем и по многим другим причинам.
   В тот день мне исполнилось шесть лет. Я хорошо это помню, потому что мать дала мне тогда маленький круглый металлический шлем и кожаный камзол, обшитый металлическими колечками, и сказала, что это – подарок от отца к моему дню рождения. Мать улыбнулась и поцеловала меня – прежде она никогда этого не делала. А потом сказала еще, что, благодаря мне она сможет стать знатной леди. Она в тот день кормила грудью младенца (имени его отца я не знал) и пока одевала меня в отцовские подарки, оставила его кричать на куче соломы.
   Через много лет я понял, что те подарки и то внимание, которым одарил меня отец, заставили мою мать подумать, что он собирается признать меня сыном. Хозяйка крепости снова была беременная, и мать ждала, что, когда и этот ребенок умрет, отец потеряет последнюю надежду и сделает меня своим наследником. Бедняжка! Ее мечтам не суждено было осуществиться, так как госпожа, наконец, родила ему девочку, которая уцепилась за жизнь. Я видел Одрис. Ее крестили наспех, через несколько часов после рождения, так как не надеялись, что она выживет. Это было крошечное слабенькое создание, но удивительно прекрасное. Ребенка принесли моей матери, чтобы она кормила его, так как леди Фермейн умерла. Воспоминания о том, как выглядела девочка, все сцены и звуки этой ночи до сих пор живы в моей памяти, потому что тогда я был очень напуган.
   Помню, была глубокая ночь. Меня разбудили люди с факелами, сопровождавшие женщину, которая несла пищавшего младенца. Я часто пробуждался от ночного шума – из-за ремесла моей матери, и это не было чем-то необычным, – но толпа одетых людей, их громкие, возбужденные голоса, когда они обсуждали приближающуюся смерть госпожи, каждой деталью врезались в мою память. Даже такому малышу, как я, было совершенно ясно, что они радовались угрожающему состоянию бедной леди. Я никогда даже не видел ее близко, однако такое отношение к ней весьма огорчило меня. Теперь я знаю, что то бездушие не было вызвано неприязнью к самой госпоже. Просто они хотели, чтобы мой отец стал свободен и мог жениться на другой женщине, которая родила бы ему здорового наследника.
   Я видел также и то безразличие, с которым Одрис – они, не знаю почему, назвали нам имя девочки – вверили моей матери. Ребенок был еще мокрым после крещения и в эту холодную осеннюю ночь небрежно завернут в старую шаль. Мы с матерью слышали все о чем они говорили. Да они и не таились от нас: разговаривали в нашем присутствии так, словно мы были бессловесными животными. Возможно, они думали, что мы не понимаем их языка. Но путана должна знать язык, на котором говорят мужчины, пользующиеся ее услугами, а мой отец следил за тем, чтобы я учился французскому и правильно говорил на нем.
   Сначала мать взяла ребенка с тем же безразличием, с каким ей вручили его, и мне стало горько до слез. Вот и другой малыш, так же как я, никому не нужный, нежеланный и нелюбимый. Но когда мать услышала разговоры тех, кто вторгся в нашу хижину, странное выражение появилось на ее лице. Я заметил как она наклонила голову в показном смирении перед господами, увидел злобный блеск в ее глазах и непреклонное упрямство в углах рта. Как только пришельцы ушли, она приложила Одрис к груди – и ребенок стал сосать. Мать тихо засмеялась и приказала мне принести ей хорошую чистую рубаху. Она вытерла Одрис и тщательно перепеленала в чистое, поддерживая и согревая своим теплом.
   Когда Одрис насытилась, мать похлопала ее, чтобы она отрыгнула воздух, потом велела мне подняться с моей теплой постели и положила в нее Одрис, укрыв моим одеялом. Чтобы я не замерз, она набросила на меня свое одеяло и велела мне следить за ребенком, строго наказав, что я должен делать, если девочка заплачет или срыгнет то, что съела. Затем мать развела огонь так, что он горел, в печи, словно костер среди зимы. В этом свете я лучше увидел Одрис. Она выглядела так необычно в свете этого то вспыхивающего, то затухающего пламени, что я не мог отвести глаз. Наконец, мать схватила моего единоутробного брата и вышла с ним.
   Я знал, что никогда больше не увижу брата, но это не огорчило меня. Точно так же моя мать отдала крепостным на нижнем дворе и двух других родившихся у нее детей. Когда она забрала первого ребенка, я я плакал, и мать сказала мне, что среди крепостных или среди людей в деревне за крепостной стеной, либо на прилежащих фермах всегда найдется женщина, которая потеряла свое дитя и захочет взять на воспитание чужого ребенка. Тогда я впервые услышал о других местах для проживания, не таких, как крепость или внутренний двор, и этот рассказ отвлек меня от очередной потери своего младшего брата.
   Мне нравилось видеть комичное выражение на лице малыша. Меня забавляло, как он дрыгает ручками и ножками, пытаясь двигаться самостоятельно. В те дни я был очень одинок. Мне запрещалось играть с другими детьми и, я постоянно боялся отца. Но к тому времени, когда нам принесли Одрис, я уже привык терять своих братьев и достаточно напрактиковался во владении оружием и в верховой езде, чтобы не испытывать ни тяжести одиночества, ни скуки.
   Перед тем как уйти, мать зажгла лампу, сначала сунув в пламя костра в углублении на глиняном полу длинную лучину. Раньше, когда я был совсем маленьким, мигающее пламя от пропитанного жиром льняного жгута в глиняной плошке зачаровывало меня и мне запрещали касаться лампы. Но сейчас у меня мелькнула мысль взять лампу. Я знал, что мать не сразу вернется, а мне хотелось как следует рассмотреть Одрис. С табурета я дотянулся до нижней полки, взял стоявшую там лампу и стал в мерцающем свете рассматривать свою единокровную сестру.
   Я сразу же увидел, что она была непохожа ни на одного из детей, которых родила моя мать. В отличие от них она не была красной, ее головка не была ни лысой, ни заостренной. Ее щечки были очень бледны, как если бы под ее кожей почти не текла кровь, и у нее были серебристо-белые волосы. Когда я разглядывал ее, она открыла глазки. Они оказались не мутно-голубыми, а ясными и очень, очень светлыми, почти серебряными, как и ее волосы. Я никогда не видел столь прелестное дитя. У моей матери все новорожденные были безобразными, хотя потом приобретали даже некоторое обаяние и через неделю или две становились хорошенькими. Однако Одрис была сразу похожа на фею. Я вздрогнул, глядя на нее: не подменили ли ее случайно эльфы? Я знал, что это вполне могло случиться, ведь о ней никто не заботился и, вероятно, никто за ней не следил.
   Мне стало так жутко от этой мысли, что пламя задрожало в моей руке и я убрал лампу. Одрис заплакала, но не пронзительно вопя, как дети моей матери, а нежно мяукая. Я поспешил взобраться на табурет снова и поставить лампу назад на полку, чтоб успокоить ребенка, как велела мне мать. Поглаживая ее, я нечаянно раздвинул складки рубахи, стягивающей ее ручки. Она освободила одну и мягко ухватила меня за палец. Со мной уже происходили подобные случаи, но сейчас было совсем иное ощущение. Во-первых, потому, что пожатие Одрис оказалось значительно нежнее, чем других детей, а во-вторых, я думаю, потому, что я знал: моя мать не унесет этого ребенка и мне будет с кем играть. Тогда мне не пришло в голову, что будучи дочерью лорда, Одрис достойна более утонченной кормилицы, чем моя мать, или что к ней могут не подпускать такого, как я. Я видел, как мало на нее обращают внимания, и не понимал тогда разницы между незаконнорожденным сыном путаны и законной дочерью хозяина крепости.
   Тем не менее нас не разлучили. Отчасти благодаря уверенности отца в том, что этот ребенок тоже умрет, а отчасти и потому, что отец был занят, подыскивая себе другую жену, которая родила бы ему сына, а с появлением мальчика дочь вообще перестала бы что-либо для него значить. Отец был далеко, и я помню мою радость в эти месяцы и чувство, что именно Одрис принесет мне счастье. Это не было просто детской нелепицей. У кормилицы знатного ребенка легкая жизнь и много привилегий. Поэтому моя мать не хотела, чтобы у нее забрали Одрис, и закрывала свою дверь перед всеми мужчинами, которые намеревались воспользоваться ею. Я этим был очень доволен, так как они часто беспокоили мой сон своим бормотаньем, стонами и метаньями, а Одрис, подрастая, все больше и больше развлекала меня.
   Одрис рано стала говорить и ходить. Было так странно слышать и видеть это, потому что она была совсем крошечной, значительно меньше, чем другие, даже на несколько месяцев моложе ее дети. Кроме того, Одрис стала моим пропуском в такие красивые места, как крепостной сад, где мать часто оставляла меня следить за ней, пока сама стирала одежду или занималась другими делами. С Одрис мне можно было свободно играть перед очагом в большом зале, так как через несколько недель после того, как она у нас появилась, мы все перебрались из нашей хижины на третий этаж южной башни замка. Это произошло во время первого зимнего снегопада, когда отец зашел в нашу душную, продымленную хижину. Он пристально посмотрел на Одрис, которая в это время пронзительно кричала, – ее голос уже окреп – и вызвал мать за дверь. Вернувшись, она смеялась – тихо, но торжествующе.
   – Я добилась того, чего хотела. Сегодня мы перебираемся в замок. – Она сказала это на своем родном языке; моим был французский. Хотя я понимал английский, мне редко разрешалось говорить на нем.
   А затем в жаркие августовские дни отец умер. Вероятно, он вернулся домой больным из какого-то замка или города, которые он посетил. Тогда я ничего не знал об этом.
   Став взрослым мужчиной, я часто задавал себе вопрос, был ли я рад этой смерти или потеря потрясла меня. Я никогда не любил отца, хотя он был центральной фигурой в моей жизни, и, узнав, что он ушел навсегда, я испытал странное чувство. Но в тот момент, когда я услышал, что он умер, я прежде всего испугался.
   Болезнь моего отца распространилась в крепости и все поверглось в хаос. Я чувствовал, что что-то неладно, так как мать начала готовить нам пищу на маленьком очаге в нашей комнате и не выпускала нас из башни. Когда я отпрашивался, чтобы пойти на уроки, она сердить сказала мне, что человек, который учил меня, умер и что больных так много, что не хватает народу ухаживать за ними.
   Позднее я понял, что, когда не стало сильной руки моего отца, большинство из тех, кто еще сохранил здоровье, сбежали. Они унесли чуму с собой, так что коса смерти прошлась и по деревне, и по прилежащим фермам. Болезнь бушевала несколько недель. Вот почему дядя Одрис, сэр Оливер Фермейн, так долго медлил с приездом в Джернейв. Я уверен: знай он, что Одрис жива, он приехал бы тотчас же. Но услыхав о страшной болезни, он, должно быть, подумал, что такой маленький и с виду слабый ребенок умер, и решил, что нет смысла подвергать опасности и себя, и свою семью.
   В то время я знал только то, что остался совсем один и нет никого, кто бы мог мне помочь или подсказать, что делать. Моя мать исчезла, оружейник, который учил меня, умер, а все, кого удавалось увидеть живыми, прогоняли меня прочь. Моя мать тоже умерла в те жуткие дни, но я этого не знал, потому что она ушла из крепости – я так никогда и не узнаю зачем, – наказав мне только оставаться внутри и никуда не отпускать от себя Одрис. Она пошла вниз в деревню, где ее убили. Я думаю, из-за боязни, что она занесет болезнь.
   Весь первый день после ухода матери я выполнял ее указание, поскольку от завтрака осталась кое-какая еда, и мы с Одрис разделили ее на обед. К ужину мы очень проголодались, Одрис начала плакать, поэтому я отважился на цыпочках спуститься по ступенькам. Зал был пуст, огонь погас – такого раньше никогда не было, потому что Джернейв был .построен из камня и даже в самые жаркие дни лета здесь было холодно. Никогда ранее я еще не переживал такого страха. Быть одному, совсем одному! Это было непостижимо. В эти минуты я увидел смерть в лицо. Я понял, что крепость пуста, остались только Одрис и я. Я оглянулся на входную дверь с винтовой лестницей, искушавшей убежать назад, чтобы быть с Одрис, но мой желудок требовал свое и ее слезы я смог успокоить только обещанием принести ей что-нибудь поесть. Я мог бы поголодать еще, только бы избежать этого жуткого путешествия через безмолвный зал, не выходить из него и не входить в не менее безмолвный, как я боялся, двор крепости, но я был не в силах переносить слезы Одрис. Поэтому я быстро пробежал до двери, спустился с деревянного крыльца и заплакал от радости, услышав звуки, доносящиеся со двора.
   Мои радостные слезы оказались преждевременны. Это были животные: собаки в своих конурах, лошади в маленьком загоне и в конюшне, несколько коров, которых держали за загородкой в верхнем дворе ради молока. Обычно здесь были еще одна или две свиньи и баран, которых откармливали на убой. Последних двоих увели, забили и съели, как я полагаю, а других не приводили, потому что и отец и его эконом умерли и некому было дать указание. Тогда, конечно, я об этом не думал. Я просто обрадовался, увидев этих животных живыми, так как инстинктивно чувствовал, что кто-то же должен их кормить и поить. Мне стало уже не так страшно, и я подумал об одном из грумов, жившем со своей женой и детьми в соседней хижине у стены конюшни. Он знал меня и всегда симпатизировал мне, позволяя «помогать» ему ухаживать за лошадьми, – наверное, я больше мешал, – и я надеялся, что и сейчас он поможет мне. Возможно, его жена даст мне поесть.
   Первое потрясение я пережил на пути к его хижине. Из часовни вышел человек, и я побежал к нему, обрадованный его появлением, но он громко закричал, чтобы я не приближался и, когда я на мгновенье остановился, слишком потрясенный, чтобы двигаться, швырнул в меня камнем. Я думаю, что он был болен и это был не жестокий поступок, а забота о моей безопасности, но в то время для меня это был ужасный удар. Впереди меня ожидала другая встреча, еще более горькая. Когда я подошел к дому грума, на пороге сидела его жена.
   Прежде чем я смог заговорить, она закричала на меня:
   – Как ты смеешь жить, сукин сын, когда умерли те, кто гораздо лучше тебя!
   Затем она, угрожающе жестикулируя, стала с трудом подниматься на ноги и добавила:
   – Господин умер, больше он не сможет защитить тебя.
   Так я узнал, что мой отец умер. Я был слишком потрясен и напуган, чтобы сделать что-нибудь кроме того, как убежать прежде, чем жена грума сможет добраться до меня. Страх придал быстроту моим ногам. Но не добежав и до середины двора, я обернулся и увидел, что она не преследует меня. И тогда меня охватил гнев. Я был уверен, что отец не защитил бы меня, – я еще не понимал, что достаточно и того, что я сын господина, – и считал, что получил некоторое его расположение лишь благодаря собственным природным способностям. В каком-то смысле это было верно, так как если бы я не проявлял природной склонности к верховой езде и владению мечом, отец вообще не обращал бы на меня внимания. Но мой гнев смешивался с новым страхом. Я вспомнил человека, который бросил в меня камень, и физическую угрозу, скрытую за жестами жены грума. А если все, кто выжил, считают моего отца виноватым в том, что они потеряли свои семьи? Не собираются ли они отомстить за них мне и Одрис, которая еще больше, чем я, дитя господина?
   Я понял, хоть и не сразу, что эта женщина почти сошла с ума от горя, и простил ее, особенно благодаря ее крику, который навел меня на мысль, что, избегая всех в крепости, можно сохранить мою и Одрис жизнь и уберечься от болезни. Гнев, который она разбудила во мне, напомнив о заслугах моего отца, и, сделав это с такой же грубостью, как раньше делал отец, тоже пошел мне на пользу. Он дал мне ощущение, что я сам способен, понуждаемый муками голода, обеспечить себя и Одрис.
   Потом я оказался возле кухонных сараев, выстроенных у крепостной стены. С ловкостью, естественной для мальчишки, чье любопытство часто подгоняло его залезать в разные места, такие, как, например, кузница, куда его никто не звал, я прокрался на кухонный двор. Увидев, что никого нет, я пробрался в продуктовый сарай. Здесь я нашел нож, воткнутый в круг сыра, как если бы кто-то собирался отрезать порцию, но его позвали и он забыл. Я закончил его работу, хотя это было нелегко, так как нож заржавел и застрял в сыре. Все же я справился, и потом с ножом за поясом, уверенный в своем умении с ним обращаться, – так я думал, будучи весьма несведущим, – я почувствовал себя значительно смелее и стал собирать все, что мог унести.
   В течение нескольких дней – недавно, возвращаясь мыслями назад, я решил, что это было около месяца, – я прятался сам и прятал Одрис. Я воровал дрова для нашего огня и пищу для наших желудков и выносил ведро с отбросами чаще всего поздно вечером, в сумерках, когда тени были самыми густыми и обширными. Ближе к концу этого срока я, кроме того, рано утром выходил в сад, где созрели фрукты. Для питья я воровал молоко, если к вечеру в сарае что-то оставалось, и приносил в одном из горшков воду из небольшого ручья в саду, так как мне не под силу было поднять ведро из колодца на нижнем этаже башни. Вначале я боялся спускаться, когда было слишком темно, но вскоре стал очень смелым и гордым. Вероятно, в течение какого-то времени я был уверен, что мы будем жить так всегда.
   Если бы так и случилось, я был бы вполне доволен. Одрис хорошо себя вела и понимала меня. Я как мог заботился о ней. Часто я брал ее с собой в сад подышать воздухом, приучая прятаться и вести себя тихо в тех случаях, когда кто-нибудь приходил. Может быть, именно те уроки, когда я сам был испуган и она могла почувствовать мой страх, сделали ее такой застенчивой при посторонних на всю оставшуюся жизнь. Но тогда, играя только со мной, она была счастлива. И я тоже был счастлив. Однако через несколько недель я уже начал скучать по своему пони и по упражнениям с мечом. Надо было попытался изобрести способ украдкой ездить верхом и в то же время сохранить Одрис в безопасности. Обычно я оставлял ее спящую, привязав веревкой к постели за ноги, чтобы проснувшись, она не могла обжечься или скатиться по ступенькам. Но я понимал, что поездка верхом окажется значительно продолжительнее, чем мои короткие вылазки за едой, и что было бы опасно надолго оставлять Одрис привязанной.
   Мне очень хотелось узнать, помнит ли меня мой пони, и я не мог удержаться от короткого визита в конюшню. Однажды я уже был там, кажется двумя неделями раньше, чтобы взять немного соломы и добавить к камышам на полу: они стали тонкими и свалялись, и стало холоднее, так как лето угасало. Тогда в кормушки был задан корм, но конюшня была не убрана. На этот раз все оказалось в порядке. Очевидно, этим кто-то занимался. Я помню, как сердце мое упало. Наверно, я понял тогда, что скоро жизнь вернется в свое нормальное русло и я снова превращусь в ничто вместо того, чтобы быть кормильцем и защитником, первостепенной фигурой. Я даже не смог остаться посмотреть на пони, а повернулся и побежал. На бегу смог увернуться от протянутой руки грума. Я слышал позади себя его зов, но уже хорошо научился прятаться и легко скрылся от него. Однако это не подняло мой дух, и той ночью я долго не мог уснуть. Я не ошибся, почувствовав, что в моей жизни снова предстоят перемены. Уже на следующий день, вскоре после того, как Одрис разбудила меня и я дал ей немного фруктов, сыра и кислого молока на завтрак, в зале под нами поднялся шум. Это помещение, так долго бывшее безмолвным, неожиданно наполнилось людьми. Все говорили, отдавали приказы, размахивали граблями и метлами, стремясь избавиться старого гнилого камыша, разожгли костер, чтобы сжечь сгнившую траву. Одрис, привыкшая так долго не слышать никакого шума, кроме того, который производили мы сами, испугалась и заплакала. Я шикнул на нее, затолкал в угол комнаты подальше от двери и попытался закрыть дверь на засов. Это оказалось мне не под силу: засов был слишком тяжел, чтобы я мог приподнять его, и застрял напротив того места, в которое обычно опускался.
   Закрыв дверь, мы с Одрис могли бы чувствовать себя в безопасности, поскольку, как ни был я мал, я знал, что звуки не могут проникнуть сквозь толстые каменные стены или толстые деревянные дверь и пол. Но дверь оставалась открытой, и я до смерти боялся, что малейший шум с нашей стороны выдаст нас. Я взял Одрис на руки, чтобы она успокоилась, и почувствовал, как ее маленькое тельце дрожит от страха. Бедное дитя! Это была моя ошибка. Она не боялась бы, если бы я сам не был испуган. Я пытался успокоить ее, повторяя ей снова и снова, что, пока она со мной, никакая беда ей не угрожает. Конечно, я понимал, что это было глупое обещание, но ничего больше не мог придумать, чтобы утешить ее.
   Мы сидели в полном молчании и все же не смогли надолго сохранить в тайне наше присутствие. Мне следовало знать, что уборка не ограничится залом. Вскоре после полудня наша дверь неожиданно распахнулась и вошла высокая женщина с толстыми косами цвета бронзы. Я отпрянул, но в южной башне, где окна выходили на юго-запад и юго-восток и позволяли солнечному свету свободно литься в комнату, не было тени. Какой-то момент женщина стояла, как вкопанная, уставившись на нас, потом закричала и бросилась к нам.
   Вероятно, я тоже закричал. Тонкие маленькие ручки Одрис крепко обвились вокруг моей шеи. Я помню, как она завизжала, когда женщина выхватила ее у меня, цепко ухватив одной рукой. Другой она подняла меня на ноги и погнала вниз по лестнице. Навстречу шел мужчина, очень похожий на моего отца, и на миг я даже подумал, что жена грума солгала, сказав мне о его смерти.
   Но уже в следующее мгновенье я понял, что это не отец, так как мужчина спросил меня:
   – Кто ты?
   Раньше меня научили, что, если показать свой страх, получишь наказание еще более суровое, чем за неповиновение. Поэтому я храбро ответил:
   – Я Бруно, сын Берты.
   И вдруг я узнал его. Это был тот смуглый человек, которого отец приглашал посмотреть на меня во время упражнений. Я знал, что он тоже господин и мог защитить дитя господина от простого люда, поэтому добавил:
   – Этот ребенок – Одрис, дочь лорда Вильяма.
   Женщина укачивала Одрис, пытаясь успокоить ее, а Одрис старалась освободиться, пронзительно вопя: – Бу-уно, Бу-уно! Это было самым близким к моему имени словом, которое она тогда могла выговаривать.
   – Оставь ее, Эдит, – сказал смуглый человек, и леди Эдит повиновалась.
   Одрис тотчас же побежала ко мне, и я шепнул ей:
   – Уймись, теперь ты в безопасности.
   Она утихла, засунула свою руку в мою и попыталась спрятаться за меня.
   – Я сэр Оливер Фермейн, – сказал смуглый человек, – брат сэра Вильяма, и я пришел… – Он поколебался, разглядывая Одрис, которая наполовину спряталась за меня. Затем твердо договорил: – Я пришел, чтобы управлять Джернейвом за мадемуазель Одрис.
   Был момент тяжкого безмолвия, когда горе и страх сжали мое горло и лишили голоса. Я был очень наивен и боялся не того, чего следовало. Мне даже не пришло в голову, что сэру Оливеру ничего не стоило убить и Одрис, и меня – и Джернейвская крепость со всеми ее богатыми землями принадлежала бы только ему и после него его детям. Это было бы так легко. Кто мог бы сказать, что мы не умерли от болезни, как многие другие? Конечно, не его жена, чьи дети выиграли бы. Не пугался я и того, что меня выгонят из крепости насовсем и предоставят меня собственной судьбе. Сэр Оливер был вправе это сделать: сын путаны занял неподобающее ему место. Одрис отберут у меня – вот, что представлялось мне самым ужасающим.. Во время этого безмолвия сэр Оливер внимательно разглядывал Одрис. Неожиданно он нахмурился и повернул голову к своей жене.
   – Забери ребенка, вымой и одень как следует.
   – Она чистая! – закричал я с риском рассердить его. Меня охватывал ужас потери единственного существа, которое ценило меня выше других. – Я не мог постирать ее белье, я…
   – Ты ни в чем не виноват, – резко сказал сэр Оливер, повысив голос из-за Одрис, которая возобновила вопли, но они становились все слабее, так как леди Эдит унесла ее.
   Мои глаза следили за ней до тех пор, пока полумрак зала и пелена выступивших слез не скрыли леди Эдит. Но я превозмог слезы, зная, что они повлекут только наказание. Конечно, я понимал, что для Одрис будет лучше, если о ней позаботится женщина. Сэр Оливер похвалил меня, назвав чудом, что я сохранил ребенка живым, и это также облегчило мою горечь. За свою жизнь я слышал лишь несколько слов похвалы: сейчас, да еще как-то от оружейника, который занимался со мной прежде. Поэтому, несмотря на горе, я смог ответить на вопросы сэра Оливера, так что в конце концов он узнал все. А он как можно деликатнее сообщил мне, что моя мать умерла.
   Я не слишком тужил о матери – все мое горе было связано с Одрис, – но, узнав, что мать отошла в лучший мир, вдруг почувствовал себя смытой течением щепкой, которой не за что зацепиться. Не помню, отвечал ли я что-то сэру Оливеру, но видимо, достаточно было выражения моего лица, чтобы он положил руку мне на плечо и сам проводил меня вниз на кухню, где приказал одному из поваров накормить меня. Должно быть, я сказал ему, что мы с Одрис не обедали, – еда в башне была, но мы слишком испугались, чтобы есть. И пока повар поспешно искал для меня пирог и холодное мясо, сэр Оливер сказал мне, что когда я поем, то до вечера могу развлекаться как захочу и что этой ночью я буду спать в башне, пока он не сделает новых распоряжений.
   Оглядываясь назад, я спрашиваю себя: что же он планировал? Полагаю, совсем не то, что случилось на самом деле. Это Одрис, я уверен, заставила сэра Оливера взять меня в свою семью. Он был добрый человек, честный и благородный, но я не думаю, чтобы он намеревался растить сына путаны вместе со своими детьми. Возможно, я не прав. Он знал, что моим отцом был сэр Вильям. Сам я никогда этого не говорил: мать объяснила мне, что это запрещено. В любом случае было бы глупо спекулировать на том, чего невозможно доказать. Что случилось, то случилось, и моя жизнь сложилась так, а не иначе.
   Одрис не утихала, а кричала до тех пор, пока сэр Оливер не велел своей жене принести ее вниз ко мне. И позже, когда девочка стала больше привыкать к своей тетке и новым слугам, она все? равно не отлучалась от меня надолго. В следующие дни леди Эдит еще несколько раз пыталась нас разъединить, но Одрис начинала кричать, как только я исчезал из ее поля зрения. Поэтому, вместо того чтобы выгнать совсем или воспитывать среди слуг, сэр Оливер взял меня в свою семью.
   Первое время сыновья сэра Оливера старались всячески унизить меня и называли байстрюком. Но я смотрел на них так гордо, что они опускали глаза, и даже Алан, который больше чем на год был старше меня, не смел поднять на меня руку и ударить. А когда мы с ним соревновались во владении мечом, я победил его так легко и быстро, что привел в восторг. Увидев мое мастерство в бою и верховой езде, Алан и Оливер-младший захотели стать моими друзьями. Мы часто развлекались вместе, но я никогда не допускал их в свое сердце. Я не мог забыть, что сначала они называли меня байстрюком. Кроме того, они не упускали ни одного случая, чтобы поиздеваться над Одрис.
   Я думаю, что сэр Оливер заметил их ненависть к Одрис, потому что рано отправил их учиться. После того как отправили Алана, я ожидал, что поеду тоже, но сэр Оливер оставил меня в Джернейве. Он никогда не объяснял причину. Пожалуй, его вообще нельзя было назвать разговорчивым человеком. Сначала я думал, что это из-за Одрис. Позднее я решил, что он не захотел записывать меня на знатную фамилию, словно я рожден благородным. Бедняга! Сейчас я знаю, что лег тяжким бременем на его верное сердце. Он видел во мне семя своего брата, хотя мой отец никогда не признавал меня. И он взялся обучать меня сам, преподавая мне мастерство скорее рыцаря, чем латника. Более того, я узнал, что он заплатил за мои доспехи – настоящую кольчугу, а не вываренную кожу, в которую наряжался обычный солдат, – из своего собственного кошелька.
   К тому времени, как мне исполнилось пятнадцать, я был неугомонным и немного скучал в Джернейве. Как и все молодые, я думал, что уже знаю все, и уроки раздражали меня. Мне хотелось больше самостоятельности, а сэр Оливер не позволял мне осуществлять на практике то, чему я научился в поездках по имению для осмотра близлежащих поместий или для сбора податей с малых крепостей, подчиненных Джернейву. Поэтому, когда он снял ограничения и послал меня из Джернейва вместе с группой воинов по вызову короля воевать во Францию, я был без ума от радости. Я поехал как оруженосец, к заместителю сэра Оливера, человеку по имени сэр Бернард. От него я получил два полезных урока.
   Первый касался женщин. Когда мы приехали в Лондон, я был одержим желанием женщины. К тому времени я уже не был девственником. Зная из опыта детства слишком много об использовании женщин, я, как только во мне проснулись первые желания, подыскал одну из замковых путан – фактически она заняла должность моей матери. У меня всегда было что дать в обмен за услугу: достаточно было попросить у Одрис старую шелковую ленту или взять горбушку белого хлеба либо кусок сыра, который появлялся только на нашем столе. Я знал, что могу и вовсе не платить – одно словечко управляющему могло бы принести крупные неприятности любому, кто не угодит оруженосцу сэра Оливера, – но никогда не пользовался этим оружием. И не только потому, что сэр Оливер пришел бы в ярость, узнав что я злоупотребил своей властью таким образом. Я слишком хорошо помнил беды моей матери (за исключением того времени, когда она была защищена присутствием господского внебрачного ребенка и благоволением моего отца), чтобы желать зло любой женщине, вынужденной заниматься ремеслом Берты.
   Я был любимцем у путаны. Возможно, оттого, что сам был сыном путаны, а может быть, и потому, что был молод и небезобразен. По той или иной причине она научила меня способам доставлять удовольствие женщине, чтобы и она могла получить в какой-то степени возмещение тому, что давала. Сначала я был нетерпелив и стремился только к собственному наслаждению, но скоро понял, что если задержать удовольствие, то оно, когда придет, будет еще сильнее. И все-таки я не думаю, что даже в эти ранние годы, я был развратником. А позднее я все? меньше прислушивался к голосу плоти. Впрочем, если быть честным, это, возможно, произошло потому, что с тех пор, как я оставил Джернейв, большинство женщин, которых я был в состоянии позволить себе, если бы желал пользоваться ими часто, я не смог бы переносить.
   Этой ночью в Лондоне мной двигало все-таки скорее любопытство, чем потребности плоти. Я вообразил, что в большом городе путана должна быть какой-то необыкновенной и как-то ярче, чем женщина, занимающаяся этим ремеслом в Джернейве. Не предупреждал ли меня священник, что губы необыкновенной женщины источают мед, а ее лоно нежнее масла? Наслушавшись, что на свете существуют такие наслаждения, я, конечно же, горел желанием вкусить их.
   Будучи не совсем уж наивным, я понимал, что цена, которую предстоит заплатить, в Лондоне окажется выше, чем дома. Правда, у меня имелось несколько вещиц для обмена. Одной из моих привилегий оруженосца являлось хранение конских волос, которые я вычесывал у наших лошадей, а поскольку я был прилежен в исполнении таких обязанностей, у меня накопился мешок упругих и гладких очищенных от грязи волос. Их с удовольствием брали набивать тюфяки и подушки. Имелись у меня также огарки от толстых свечей, которые сэр Бернард сжигал по ночам, чтобы отгонять злых духов. Не какие-нибудь огрызки, а достаточно длинные огарки, так как весной ночи короткие. В Джернейве любая из этих вещей была бы желанным подарком. Но здесь, в Лондоне другое дело. Я вытащил монету из кошелька, который дала мне Одрис, когда я покидал Джернейв. Мне хватило ума, чтобы не брать с собой весь кошелек.
   Но и такого умника все же надули. Мое «наслаждение» стоило мне рубашки, а также и других вещей, но в каком-то смысле это было недорого. Из-за своих ожиданий я выбрал среди встреченных мной женщин внешне наиболее экзотичную. В неопределенном свете огней факелов она выглядела как чудо: глаза, обведенные черным, кожа белее молока, щеки и губы ярче, чем у любой из женщин, которых я когда-либо видел. В то время у меня и в мыслях не было, что женщина может накраситься, чтобы изменить внешность, и я следовал за нею, страстно ожидая чудес. Но скоро убедился, что в каждом приеме она была слабее, чем путана из Джернейва – даже после того, как я пообещал ей особо заплатить за то, чтобы она показала мне новые хитрости в искусстве любви. Оправившись от разочарования, я открыл одно различие: я был нежен с женщиной в Джернейве и нисколько не был внимателен к путане в Лондоне. Если бы годы спустя я мог найти ту путану, следовало бы дать ей кругленькую сумму за этот урок, который стоит много больше, чем я заплатил ей.
   Другой урок я получил в кровопролитной битве – и несколько более основательный, чем, как я полагаю, имел в виду сэр Оливер. Собственно, я не уверен, что действия при Тералдбурге следует называть битвой. Там не было ни десятков тысяч воинов, выстроившихся под развевающимися удалыми стягами, ни скачущих туда и сюда герольдов, то подбадривающих людей своего господина, то выкрикивающих проклятья и ругательства в адрес противника. Вероятно, при Тералдбурге происходила не более чем стычка. Однако для меня это была настоящая битва – первая и, пожалуй, более кровавая, чем многие великие битвы впоследствии.
   В этот день из мальчика я превратился в мужчину. Я был мальчишкой, когда представлял себе, как буду нападать, бросаться в атаку с копьем в руке, и испытывал трепет, зная, что придется метить в живого человека, а не в бесчувственный чурбан. Таковы молодые: я не однажды думал, что, если моей мишенью окажется здоровый, живой человек, к которому я не питаю зла, которого я даже не знаю, было бы в высшей степени неприятно ранить его или убить. И я не причинил вреда моей первой мишени. Я был недостаточно силен в свои, пятнадцать лет, чтобы опрокинуть его, и либо из-за удачи, либо благодаря уменью отразил его копье. Но второго я ударил точно – и страшный вскрик, когда мое копье прошло сквозь кольчугу и кожаную куртку, сделал меня мужчиной. Чурбаны не кричат.
   Я тоже закричал – в ужасе от того, что сделал. Будь моя воля, я бежал бы оттуда, но меня атаковали и я инстинктивно защищался. А затем был сражен сэр Бернард. Я не знал, что он умер, но мой долг был защищать его, и поэтому я продолжал бой. Я даже не прекратил его не секунду, чтобы извергнуть пищу, которую с таким удовольствием съел в это утро, хотя от криков, запаха крови и вони от фекалий из вывалившихся кишок умирающих меня мутило. Потом я удалился туда, где все зловоние и шум были далеко и не могли коснуться меня. С тех пор мне доводилось искать и находить это место много раз, но никогда я дольше не приходил в себя, чем той ночью после Тералдбурга, горько рыдая.
   Я был крайне изумлен, обнаружив, что плачу. Успокоив немного дыхание, я остро почувствовал, что в шатре теперь не слышно храпа моего хозяина, и тогда затих совсем. До сих пор не знаю точно, отчего я плакал. Да, мне было жаль, что сэр Бернард погиб, но в те дни был только один человек, чья смерть могла бы выжать из меня мучительные слезы и рыдания, – это Одрис. Возможно, я плакал о тех, кто погиб от моей руки, может быть, о людях, которые погибли в этой битве, но, прежде всего я плакал о себе, потому что в это утро я потерял невинную мальчишескую радость искусного владения оружием.
   Однако позже, днем, я вспомнил, как наш предводитель и многие другие хвалили меня за героическое поведение, и мало-помалу начал гордиться тем, что сделал. Не это ли как раз и делает войну возможной? Мужчины так легко забывают об отвращении, испытанном при причинении страданий и смерти другим, и помнят только о гордости за собственную удаль.
   После битвы, которая закончилась поражением восстания против короля, я стал свидетелем расправы с пленными.
   Я видел, как людей, не имевших влияния, калечили, лишали зрения или убивали, и в то же время вождь восставших Валеран де Мюлан, будучи членом королевской семьи, был только сослан в тихое заключение. В одном хорошо повлияли на меня эти ужасные события – в том, что я стал меньше досадовать на тихое житье в Джернейве и был рад вернуться домой.
   Одрис встретила меня бурной радостью, и это тоже скрасило дни того лета, но я обнаружил, что пути наших с Одрис сердец разошлись. Из любви ко мне она выслушивала мои рассказы о войне, но приходила в ужас, а не увлекалась. Мне казалось, что она не находила удовольствия даже в моих рассказах о Лондоне и заморских городах. Ей нравились холмы, леса и дикие животные, жившие в них, а не тесные дома, заполненные людьми, или улицы, на которых шла бойкая торговля. Мы не стали любить друг друга меньше, но как-то охладели друг к другу.
   Зато с сэром Оливером мы в это время стали даже ближе, чем раньше. Я привез с собой запечатанное письмо для него от нашего предводителя, которое, я уверен, содержало высокую оценку моего поведения и в лагере и на поле боя. И в течение нескольких следующих лет сэр Оливер стал использовать меня, когда требовалось отбивать налеты разбойников и шотландцев. В первый год я ездил вместе с ним изгонять налетчиков, преследовать их и сжигать их поселения. В последующие два года я возглавлял собственную группу, и меня тепло встречали в имениях, которым я приносил помощь и защиту. Иногда я оставался в имениях на ночь, а то и на несколько дней, и не однажды мне задавали вопросы относительно Одрис, которые приводили меня в смущение.
   Сначала я ничего не говорил об этих вопросах сэру Оливеру, опасаясь доставить неприятности моим хозяевам, но такие вопросы, как не созрела ли Одрис для замужества и не планирует ли сэр Оливер в скором времени помолвить ее, а если да, то с кем, запали мне в голову. Как-то в один из зимних дней, когда мы с сэром Оливером праздно попивали пиво возле высоко вздымающегося огня, я непроизвольно выложил все, что озадачивало меня.
   В следующее мгновение кровь застыла в моих жилах: таким странным было выражение лица сэра Оливера, когда он медленно поднял голову. До этого он лениво следил за языками пламени в ворчащем камине. Теперь же молча уставился на меня долгим и пристальным взглядом. Наконец он тяжело произнес:
   – Я знал, что этот день наступит.
   Сердце мое выпрыгивало из груди, но я никак не проявил этого и тоже уставился на него.
   – Простите, если я поступил неправильно и не рассказал об этом раньше. Я думаю, что это не от желания обидеть, а просто из естественного любопытства в отношении Одрис, ведь она так застенчива.
   Сэр Оливер вздохнул.
   – Ты все сделал правильно. И все же ты должен покинуть Джернеив. Я не могу оставить тебя где-нибудь на наших землях. Ты представляешь опасность для Одрис.
   – Я? – Я разинул рот. Я был потрясен, услышав, что должен оставить свой дом. Но это было ничто по сравнению с потрясением от его последнего приговора, вынесенного мне.
   – Я представляю опасность для Одрис? Я готов умереть, защищая ее.
   – Я нисколько не сомневаюсь в этом, – печально сказал сэр Оливер, а затем добавил в приступе горечи. – Проклинай свое фермейновское лицо! И почему ты не похож на свою мать?..
   Я был так ошеломлен, что совсем потерял дар речи и только смотрел на него с открытым ртом.
   – Разве ты не видишь, что люди, приписанные к Джернейву, могут предпочесть, чтобы землями владел сильный мужчина, которого они знают, пусть даже он и незаконнорожденный, чем слабая девушка? – продолжил через мгновение, сэр Оливер, все время наблюдая за мной, будто бы хотел взглядом прочесть мысли в моей голове.
   Однако он ничего не смог разглядеть, кроме изумления и недоверия, потому что это было все, что я чувствовал.
   Да и скорее всего он вообще не смог бы сказать, что я думаю. У меня не было такого доверия к людям, которое позволяло моим эмоциям беспрепятственно отражаться на лице как у Одрис. Я давно привык скрывать свои чувства.
   – Как вы можете думать, что я приму участие в таком плане? – запротестовал я, когда смог говорить.
   Сэр Оливер покачал головой.
   – Тем не менее, чем дольше ты остаешься, тем больше людей будут сравнивать тебя с Одрис и тем больше будет расти их недовольство. Ты должен уехать.
   Во мне боролись страх и желание. Я понял, что у меня больше нет дома, что меня навсегда должны отрезать от Джернейва, и это было ужасно. Но наряду с этим у меня была подсознательная жажда уйти в мир, где, возможно, я смогу найти для себя такое место, которое не будет зависеть от того, что мой отец переспал с путаной. Я опасался реакции Одрис, когда она услышит, что я по доброй воле оставляю Джернеив, но не смел изложить ей реальную причину. Я боялся этого. Что я могу ей сказать? Что из-за того, что она хрупкая женщина, я становлюсь угрозой ее спокойствию в Джернейве? Глупый страх… Одрис всегда знала меня лучше, чем я сам себя, и она заметила мое беспокойство. Она попыталась скрыть слезы, не желая причинить мне боль, и лишь заставила пообещать, что я никогда не подведу ее и буду посылать письма.
   И на этот раз меня не прогнали, а отправили с честью, на хорошей лошади моей собственной выездки, с хорошим оружием и в доспехах. По весне я поехал служить Юстасу Фитц-Джону в крепость Алник в качестве одного из бригадиров вооруженных всадников. Это вовсе не было для меня падением. Правда, бригада, которой мне поручили командовать, была невелика и состояла сплошь из необученных ребят. Чего же можно было ожидать от таких же юных, как и я сам? Но обучая и воспитывая этих людей, я получал огромное удовольствие, а в небольших операциях, на которые нас посылали, они проявили себя очень хорошо. Через какое-то время бригада значительно увеличилась.
   Минуло два года. Каждые несколько месяцев от Одрис из Джернейва прибывал посыльный с письмом о новостях, происходивших в крепости и в семействе, и с этим же человеком я отсылал письмо с моими небольшими новостями. Но в 1126 году у меня произошло событие, достаточно значительное, чтобы самому отправить нарочного отнести словечко в Джернейв. Зять короля Генриха, император Рима, умер, и его вдова, императрица Матильда, возвратилась к своему отцу. Все это время король Генрих был в Нормандии, но сейчас он возвращался назад в Англию и вез с собой Матильду, открыто объявив о своей цели заставить баронов присягнуть, что после его смерти они сделают ее своей королевой.
   Неожиданно меня выбрали сопровождать сэра Юстаса на присягу. Наиболее интересно было видеть показное рвение, с которым в присутствии короля все мужчины клялись защищать от других права Матильды на трон. Вначале приносили клятву самые высокие лорды. Король Дэвид Шотландский присягнул ей первым. Затем Роберт, граф Глостерский, самый любимый незаконнорожденный сын короля, и Стефан Блуазский, сын сестры короля, его любимый племянник, почти поссорились из-за очереди. Роберт заявил о правах единокровного брата, Стефан – о правах племянника.
   Принимая во внимание все то, что я услышал в Алнике, по дороге и в пивных, я задавал себе вопрос: который же из трех предаст ее первым? А в том, что это произойдет, я не сомневался, ибо Матильда, как я мог видеть, не принадлежала к тому типу женщин, которые могут заставить мужчин желать умереть за нее. Вне королевских глаз и ушей было очевидно; ни один не обрадован идеей, что женщина будет управлять Англией.


   ГЛАВА 2
   Мелюзина

   Я была любимой крошкой, драгоценнейшей игрушкой, ярчайшим украшением поместья Улль. Я знаю: не так уж часто бывает, чтобы мать с радостью встречала рождение девочки. Еще реже это случается с отцом. Но у моих родителей уже было семеро здоровых сыновей. Понятно, почему моя мать так хотела иметь дочку: рядом с ней не было других женщин ее круга, с которыми можно было бы поделиться своими заботами. Но можно удивиться радости моего отца и его вниманию ко мне. Конечно, он никогда не говорил, со мной об этом, и в течение долгого времени я и не подозревала, что его отношение ко мне отличалось от отношения других отцов к своим дочерям. Со временем я поняла., что меня любили и баловали больше, чем большинство других девочек. Для любви моего отца была убедительная причина, но я была слишком занята и слишком счастлива, чтобы думать об этом. Сейчас, оглядываясь назад, я догадываюсь, что отец был таким мужчиной, которому необходима нежная любовь, тонкая лесть и скромно-шутливая беседа, а это может дать только женщина.
   Я не хочу сказать, что мои отец и мать жили несчастливо. Они не ссорились и не ненавидели друг друга, но имелась причина для недоверия между ними. Причина эта была давней. Конечно, это очень огорчало мою мать, особенно в последние годы. Но она не знала отца так же хорошо, как он знал себя сам, поэтому, не понимала той осмотрительности, которую он все еще проявлял по отношению к ней после стольких лет совместной жизни. Когда она заболела, это так сильно волновало ее ум, что она все рассказала.
   Мой отец, сэр Малькольм Улльский, не был уроженцем Улля. Он был вассалом Дункана, старшего сына короля Малькольма Шотландского. Когда Малькольма убили, а его брат, Дональд Бэн, пришел к власти, Дункан спасся бегством в Англию и мой отец вместе с ним. Папа узнал о связях норманнов со двором короля Уильяма Руфуса и вместе с Дунканом прискакал назад в Шотландию, где при поддержке английского короля Дункан свергнул своего дядю с трона. Однако менее чем через год Дункана тоже убили, и мой отец спас свою жизнь бегством к кузену своей матери, который владел землями Улль. Спустя три года Эдгар, единокровный брат Дункана, свергнул с трона Дональда Бэна, но, хотя папа любил Шотландию и еще считал себя шотландцем, он не видел причин возвращаться туда. Будучи младшим сыном в большой семье, он понимал, что ему не на что претендовать из наследства. Вряд ли Эдгар, сын Малькольма от второй жены, мог что-либо предложить человеку своего брата, когда у него было так много собственных вассалов, которым следовало воздать должное. И папа сделал местом своего пребывания Улль. Кузен был ленивым, распутным человеком и охотно предоставил отцу управление поместьем. Не имея наследников и никого на примете, он был вполне доволен тем, что папа, если сможет, после его смерти будет управлять этими землями.
   Мама не знала точно, когда умер папин кузен, но в 1104 году, когда Генрих, в течение четырех лет бывший королем Англии, поехал в путешествие по стране, чтобы принять присягу от тех подданных, кто еще не присягнул ему, папа уже управлял Уллем. В то время король Генрих не имел той абсолютной власти, которую он приобрел над подданными в более поздние годы, и ему еще необходимо было прислушиваться к мнению своих баронов. А поскольку папины соседи были им довольны, король Генрих решил не прогонять папу из Улля, несмотря на то, что он был шотландцем по происхождению и не имел настоящих прав на поместье. И все же король Генрих не доверял папе. Впрочем, как я слышала, он вообще не очень-то доверял кому бы то ни было, но папе доверял еще меньше из-за его шотландского происхождения и сохранившейся любви к этой стране.
   Все сомнения короля были решены при посредстве мамы. Ее отец полностью зависел от королевского благоволения, и маме велели выйти замуж за папу и следить, не будет ли признаков измены с его стороны. Если она пошлет донесение, то ее вознаградят: ее детей утвердят в правах на поместье, будут оказаны и другие знаки внимания от короля. Если же она не пришлет донесения, то не только сама вместе с детьми разделит судьбу ее мужа, но и все ее близкие – отец, мать, братья, сестры – будут также либо лишены зрения, либо казнены, либо подвергнуты ссылке.
   Помню, как я запротестовала против такой омерзительной миссии и сказала, что никогда бы не согласилась шпионить за человеком, с которым соединена в супружестве. Болезнь так иссушила мамины тело и лицо, что ее глаза стали неестественно огромными, и сейчас, хотя она и смеялась над моим детским протестом, в них мрачно сверкнули слезы.
   – У женщины нет выбора, – сказала она. – Разве могу я выхватить меч и оставить свой дом, чтобы идти собственным путем? Мой отец избил бы меня до смерти, если бы я противопоставила свою волю королевской.
   – Есть монастыри… – начала я. Она снова грустно рассмеялась.
   – Мало кто возьмет туда женщину против воли короля и воли ее семьи. Но даже будь я мужчиной, я все равно была бы вынуждена повиноваться. Мой отказ мог навлечь бедствия на всю мою семью. Как мог бы король доверять моему отцу владеть землями и отдавать приказы, если этот человек не может добиться послушания в собственной семье? – А почему же папа согласился? – воскликнула я, так как была тогда еще достаточно юной и думала, что мой отец сильнее и умнее всех на свете и не станет подчиняться чьей-либо воле.
   – Он не имел прав на Улль, – ответила мать. – У него было не больше выбора, чем у меня, так как, если бы он отказался от такой просьбы, никто не упрекнул бы короля Генриха за нежелание сделать его своим вассалом.
   Итак, в обмен за грамоту на свои земли папа должен был согласиться жениться на маме. Сказал ли в действительности король Генрих об этом моему отцу, мама не знала, но папа был неглуп и сам догадался.
   Я долго не понимала, пока уже не стало слишком поздно, что мама была жертвой двух умных людей. Через несколько лет после того, как мама рассказала мне свою историю, папа тоже поведал мне ее. При этом он посмеивался, – я думаю, не над муками моей матери. Папа не был чудовищем, и, возможно, даже страдал оттого, что никогда не мог позволить себе показать маме свою любовь и заставить ее забыть о своем предназначении. А смеялся он над королем Генрихом, потому что король не разглядел ловушки, которую расставил сам себе. Обещание, данное матери, что, если она пошлет донесение о любой измене, замышляемой мужем, земли достанутся их детям, давало отцу, говорил он, свободу поступать как ему заблагорассудится. При любом недоразумении между Англией и Шотландией, если бы он почувствовал, что его честь требует от него быть вместе с шотландцами, отец собирался сказать матери, чтобы она посылала донесение, которое гарантирует ей и детям защиту от возмездия.
   Случилось так, что этого не понадобилось. Все годы правления короля Генриха между Шотландией и Англией был мир. Я не учитываю, конечно, налетов разбойников и равнинных помещиков, которые пытались пополнить свое жалкое состояние добычей из Англии. Естественно, папа, как и другие землевладельцы, бил захватчиков с одинаковой суровостью, будь то шотландцы, или англичане, или кто-нибудь еще. К тому же большинство захватчиков занимали земли на западе, где, я знаю, почва была плодороднее. Поэтому никогда у мамы не было повода разрываться между верностью мужу и страхом перед королем.
   В то время, когда мама рассказывала мне обо всем этом, я, конечно, не знала, почему отец всегда старался помнить о цели их женитьбы. Я думала, что это неправильно, но по многим причинам никогда не говорила с ним на эту тему. Важнее всего то, что, когда он увидел, что мама умирает, он смягчился и стал с ней ласковее. Я боялась тогда упрекать его за прежнюю холодность, чтобы он не сердился на маму за разговор со мной о ее долгих страданиях и не отнимал то тепло, которое наконец-то дал ей. Были также и другие причины. Я обожала отца и мне было тяжело, даже ради умирающей мамы, заставлять его страдать или сердиться. Кроме того, у меня было слишком мало времени и сил, чтобы обращать на что-нибудь внимание, так как мама ослабела, и все больше и больше домашних забот ложилось на мои плечи. Мне было всего тринадцать, и из страха какой-либо ошибки, которая навлекла бы на меня презрение слуг и вызвала их непослушание, я многое делала сама или по десять раз обдумывала каждое приказание, прежде чем осмеливалась отдать его.
   Я не упоминаю о моем горе из-за болезни и смерти матери отчасти оттого, что оно потускнело с годами, которые минули с тех пор, а отчасти потому что в этот период у меня было столько страданий, что мне тяжело отличить одну боль от другой. Я знаю, что все в воле Божьей и что промысл Божий выше нашего понимания. Я грешна и недостаточно смиренна – я говорила это много раз, – но все же я думаю, что это жестоко и несправедливо, когда все горести так неожиданно сваливаются на голову тому, кто не готов к их тяжести. Горести, как и любое другое бремя, должны приходить сначала понемногу, а затем уже больше, когда появятся силы их выносить.
   Но у меня все было не так. Со дня моего рождения меня ласкали н баловали. Мои братья могли спорить и драться друг с другом, но никогда бы не позволили себе воевать с девчонкой. В раннем детстве я была куклой, любимой забавой для всех мужчин моей семьи. Каждый считал должным, навещая меня, обязательно принести мне новую игрушку или, позднее, новую ленточку, кружева или другое украшение. Сказать по правде, хотя я была рослой и крепкой, все они, и отец в том числе, так внимательно следили за мной, что иногда я чувствовала, что задыхаюсь от их опеки. Не успею я покружиться, как уже кто-нибудь из них кричит: «Осторожнее, закружится головка и упадешь.» Стоит мне самостоятельно пойти прямой дорогой, как меня тут же возьмут за руку, чтобы быть уверенным, что я не споткнусь и не разобью нос.
   Живи я постоянно среди них, они сделали бы меня неспособной вздохнуть без посторонней помощи и совершенно испортили бы мой. характер. Но все мои семеро братьев, то появляясь, то исчезая, бывали дома достаточно редко. Папа тоже часто отсутствовал или был занят. Таким образом, все заботы обо мне легли, на маму. Мама видела, что отец и братья скоро погубят меня и, как только я научилась ходить и говорить, она занялась моим воспитанием. Мама хотела, чтобы я была настоящей личностью, не слабее и не глупее, чем братья. Поэтому не только обучала меня всем женским уменьям, которыми сама обладала, но и воспитывала мой характер. Если мама приказывала мне принести для нее письмо, а я говорила, что устала, она посылала меня по этому маршруту пять раз. Если я плакала без причины, она крепко наказывала меня, чтобы у меня эта причина появилась. Если я надувала губы и жаловалась, что урок слишком труден, она задавала мне в два раза больше и еще труднее.
   Я быстро поняла, что достаточно сильна и достаточно умна, чтобы чего-нибудь добиться в жизни. Баловство моих мужчин пробуждало во мне демона зла. Яснее говоря, я обводила их вокруг пальца. Настраивая одного против другого и действуя через их страх за меня, я склонила их научить меня разным неподобающим вещам. К папе было легче всего подлизаться со слезами. Я плакала и умоляла его, и он научил меня ездить верхом на толстом, мирном пони. А потом мне потребовалось совсем немного времени и усилий, чтобы применить это умение к быстрой длинноногой кобыле, которую звали Винигре – Кусачка – за ее привычку кусаться. (Меня она не кусала, так как я приносила ей сладости). И к тому времени, когда папа это узнал, я управляла ею так искусно, что он больше гордился мною, чем сердился.
   Дункан, мой старший брат, научил меня стрелять из лука, а Малькольм, второй мой брат, – приучать ястребов. Дональд был обожаем женщинами, даже не желая того; он научил меня пользоваться ножом и другими способами самообороны против мужчин. Эндрю научил меня читать и писать. Ангус брал меня с собой на охоту. Он был только на четыре года старше меня и не считал, что я настолько хрупка и слаба, как думают старшие братья. Два младших, Магнус и Фергус, не учили меня ничему новому, но я оттачивала на них свои уменья, и они знали, что меня не сломить.
   Итак, моя жизнь была полна радости, праведной и неправедной, пока мне не пошел тринадцатый год. Я родилась весной, в майский день, и этот день всегда был большим праздником для нашей семьи. Мои братья, где бы они ни были, при возможности всегда приходили, чтобы вместе поздравить меня, и поэтому пятеро из них собрались в 1129 году. Пришли пятеро, и четверо из них, причем двое с женами и детьми, здесь умерли.
   Тогда я сама тяжело болела и не могла понять то горе, которое обрушилось на нас. А осмыслив его, я плакала дни напролет и снова заболела. Я помню, как отец сидел возле меня, пытаясь утешить и упрашивая хоть что-нибудь съесть, как он сам плакал, как всю ночь, укачивая, носил меня на руках в надежде, что я засну. От этой заботливости мне делалось еще хуже, и я чувствовала себя словно виноватой в том, что так многие умерли. Все, что я могла сказать между всхлипываниями, это что они могли бы еще жить, если бы не пришли порадовать меня в мой день рождения. Потом ненадолго пришла посидеть со мной мама, уговорив отца пойти отдохнуть Как только папа ушел, мама шлепнула меня так сильно, как только могла, – не очень больно, так как она сама была слаба, – и назвала эгоистичной, неразумной девчонкой.
   – Ты испорченное, потакающее своим желаниям чудовище, – прошипела она. – Ты думаешь, что мы с отцом не горюем? Какое ты имеешь право увеличивать наши страдания своими жалобами? Если, как ты говоришь, это твоя вина, что твои братья умерли, не в том ли состоит твой долг, чтобы успокоить нас? Из-за твоего эгоизма отец две ночи не спал. Ты будешь довольна, если убьешь и его тоже?
   Шлепок и суровость ее слов ошеломили меня. На минуту или две я замолчала, а потом закричала, что она жестокая и бессердечная и я ненавижу ее, и расплакалась еще сильнее, чем прежде. Я спрашиваю себя: не хотелось ли мне, чтобы она ударила меня, в надежде, что наказание снимет какую-то часть моей вины? Но она не реагировала ни на мои слезы, ни на мои слова, только сидела, уставившись в никуда с застывшей маской страдания на лице до тех пор, пока не послышались шаги возвращающегося отца. Тогда выражение ее лица изменилось, она подошла к нему и с любящей кротостью пожурила за то, что он вернулся так скоро. Отец сказал, что ей самой следует прилечь и что он не может отдыхать, пока в опасности я, его бесценная жемчужина.
   Моя детская кроватка была передвинута в мамину спальню так, чтобы мама могла присматривать за мной даже лежа в постели. В этот теплый весенний день окно было широко распахнуто и свет от него падал прямо в лицо папе, стоявшему в дверном проеме. Я увидела, как сильно он изменился: глаза его запали, их ярко-голубой цвет потускнел до бледно-серого, кожа висела на ширококостном лице. И жестокие слова матери зазвучали в моем мозгу, но показались уже не жестокими, а правильными. Нужно быть чудовищем, чтобы не видеть, как намного я увеличиваю его страдания, думая только о своих собственных горестях. С этого момента я приложила все усилия, чтобы скрыть их, и, полагаю, преуспела в этом, успокоив маму и папу. Но я никогда больше не отмечала свой день рождения … Никогда.
   Так начался мой тринадцатый год и так он закончился. Дункан и Малькольм со своими женами и детьми и Ангус и Фергус умерли в первую неделю мая. Эндрю, который, так же как и я, благополучно перенес болезнь, был удостоен высокой чести сопровождать своего епископа в поездке в Рим; он умер там позднее, в январе. Мы не знали о его смерти до конца апреля, но к тому времени у меня уже не было слез, чтобы плакать, так как только двумя неделями раньше умерла мама. Лишь в одном явил милость этот ужасный год – маме не пришлось услышать о смерти Эндрю.
   После этого десница Господня была отведена от нас, но не навсегда, а только на время. Дональд оставил свою службу у короля Дэвида Шотландского и вернулся домой, так как теперь он был наследником Улля. Раньше он поклялся, что никогда не женится, но сейчас согласился жениться, чтобы родить сыновей. Папа выбрал ему девушку, руководствуясь скорее той суммой, которую она принесет в качестве приданого, чем ее красотой и характером, – он был уверен, что Дональд слишком закоренелый грешник, чтобы его исправила какая-либо женщина. Приданое Милдред принесло в нашу семью поместье Терл и его земли. А затем случилось непредвиденное: не могу сказать, чтобы Милдред была красивой, но она обладала таким обаянием, что Дональд вскоре отучился гоняться за другими женщинами. Так или иначе, но она его полностью удовлетворяла.
   Каждый раз, думая о Милдред, я поражаюсь своей глупости. Я была так уверена в своей власти над мужчинами, не понимая, что это только преимущество сестры и дочери, что никогда не спрашивала Милдред, как она покорила Дональда. Мы с ней были большими друзьями, так как Милдред по природе была не ревнива и никогда не жалела мне моей сестринской доли Дональдовой любви. Но и этого я тоже тогда не понимала. Я открыла, что Милдред не христианка: хотя она ходила к мессе, чтобы избежать неприятностей, она поклонялась древнему рогатому божеству. Священник сказал, что это была такая дьявольская вера, которая в конце концов и навлекла на нас беду, но, думаю, он не прав. Большая часть простого люда веровала, как и Милдред, и ничего плохого с ней не случалось. К тому же я любила Милдред и люблю ее до сих пор.
   Первые годы после женитьбы Дональда были очень хорошими. День за днем та боль, которую я скрывала, не надеясь, что она когда-нибудь пройдет, становилась все меньше. Я снова научилась смеяться. Милдред принесла радость в нашу семью. Они с Дональдом жили в усадьбе Терла, а не в Улле, но между нами было не слишком большое расстояние, и мы частенько бывали вместе. И сначала, когда папа увидел, что Дональд бросил свои дурные привычки и очень изменился к лучшему, он был в восторге от власти Милдред. Мне тоже никогда не приходилось думать о Дональде иначе, как об очень счастливом человеке. Однако у Милдред не получалось с ребенком. Годы шли, а семя в ее лоне не прорастало, и отец становился все больше недоволен. Я понимаю папу: он испробовал все, чтобы получить наследника для Улля, прежде чем сказать хоть слово против Милдред. Как только Магнус стал рыцарем, отец подыскал и ему жену.
   Я вела мое повествование так, словно события внешнего мира не касались Улля и это до некоторой степени верно. Местность вокруг Улля, дикая и гористая, была мало привлекательна для чужестранцев. Они опасались крутых, заросших тропинок, которые поднимались из наших узких долин и вились над высокими ущельями через холмы и вокруг берегов глубоких горных озер. Но эти долины защищены и плодородны, а озера полны рыбы. Поэтому, хотя мы небогаты золотом и драгоценностями, для тех немногих людей, которые здесь живут, пища имеется в изобилии. Да, здесь немного людей, но они отличаются силой и непокорностью. Каждый человек умеет пользоваться луком, копьем и длинным ножом для защиты себя, своей семьи и домашних животных от медведя и водка, которые бродят в горах. И наши люди не боятся повернуть это оружие против враждебно настроенного человека.
   И все же мы были не вполне свободны от событий вне нашего графства. Я уже рассказывала, как король Генрих, затратив лишь небольшую часть влияния своей власти на Англию, справился с моим отцом и устроил его брак. Через несколько лет, когда умер король Эдгар Шотландский, король Генрих помог Александру, единокровному брату Эдгара, без споров наследовать шотландский престол. Так как папа был согласен, что Александр имеет права на власть, это не вызвало изменений в нашей жизни. Правда, иногда приходилось слышать папино ворчание, что не дело Генриха вмешиваться, даже если он прав. Папа считал, что шотландцам следует самим устраивать свои дела, даже если это означает, что они будут годами воевать и убивать друг друга. Теперь я не знаю, согласилась ли бы я с ним, но тогда я была слишком мала, чтобы иметь собственное мнение.
   Гораздо важнее для нашей семьи было то, что принц Дэвид, младший брат Александра, стал правителем Комберленда. Папа ездил на церемонию введения его в должность и засвидетельствовал ему свое почтение, а вернувшись, очень хвалил принца. Я не помню этого. Мне было всего шесть лет, когда король Александр умер и Дэвид стал королем Шотландии. Король Генрих настоял, чтобы Дэвид, всходя на престол, отказался от прав на Камберленд. Я знаю это потому, что папа постоянно сокрушался о потере Дэвида как правителя. Я никогда не понимала, почему это его так огорчает, но намекали, что Дэвид благоволил шотландским парням, тогда как английский правитель мог иметь пропет них предубеждение.
   В течение многих лет я думала, что это просто смешно. Я из Улля, не шотландка, не нормандка и не англичанка, но чувствую себя превосходно. И я не понимаю, почему отец, который всегда жил в Улле, за исключением нескольких лет в самом начале своей жизни, не чувствовал себя так же. Более того, после смерти матери я отвечала за подсчет налогов, поступавших от наших арендаторов из более мелких поместий, которые папа купил или основал на ничейных землях возле нас, и налогов, которые мы отсылали нашему правителю или королю. Поскольку нет большой разницы в том, из какого источника идут налоги, я не верю, чтобы с нами обходились хуже, чем с другими владельцами графства.
   Позднее я поняла, что грамоты на малые поместья, которые папа основал в Визе, Райделе и Эфинге, где он поселил своего старого друга сэра Джеральда, были написаны и скреплены печатью принцем Дэвидом. И даже тогда я не увидела реальной причины для папиного неудовольствия. За эти новые поместья мы платили налоги, которые приносили прибыль правителю, кто бы он ни был. Хотя я вела расчеты, папа не допускал, что женщина способна понимать сложности политики, и никогда не обсуждал эти дела со мной. Поэтому я решила, что он просто опасается, как бы новый правитель по своей злобе не перестал уважать его права. Я не понимала, что было более прибыльным пожаловать поместье новому человеку, чем собирать мирно выплаченные налоги.
   Эти поместья, которые основал папа, держали нас в бедности. Если бы он не отправлял туда людей и стада из Улля, мы могли бы создать новые деревни к Улле, расширить рыболовный флот и продавать наши продукты, в частности озерную рыбу, на которую был большой спрос. Иногда я сетовала, на утечку нашего достатка, особенно когда он был небольшой и приходилось отказываться от какой-нибудь безделушки, или нескольких метров красивой материи, или золотой ленты. Но вскоре я поняла, почему папа был так заинтересован в этих поместьях. Он любил своих сыновей и не хотел отсылать их, чтобы они шли своей дорогой, как когда-то отослали его – без земли, на которую можно было бы вернуться. А одно из этих поместий, Виз, должно было стать моим приданым.
   Все у нас было хорошо до тех пор, пока не умер король Генрих. Мы от всей души радовались рождению королевского внука в 1133 году, потому что, если бы ребенок выжил, то скорее он правил бы вместо деда, а не Матильда, которой бароны были вынуждены присягнуть. Несмотря на преклонный возраст, король выглядел сильным, земли жили в мире и, что касалось лично нас – кто будет править Камберлендом, – казалось, было решено. Чтобы не наносить обиды королю Дэвиду, который претендовал на Камберленд для своего старшего сына, или Ранульфу, графу Честерскому, который претендовал на него, так как его отец когда-то правил там, король Генрих сохранил над Камберлендом контроль как. над владением. Короны. А поскольку никто не может отчуждать земли Короны, за исключением самого короля, папа надеялся, что новые владения станут «старыми» и нашими в силу обычая, так же как и в силу закона, прежде, чем могут возникнуть вопросы в отношении их. В 1134 году у Матильды родился второй сын, Джеффри, обеспечив, как мы думали, преемственность.
   Папа, беспокойный и ворчливый со времени присяги Матильде, перестал твердить об ужасах, возможных при правлении женщин – о каких, я не спрашивала, хотя он жестоко испытывал мое терпение. Мне часто хотелось порекомендовать ему один из его собственных любимых афоризмов: «Ничего не отбрасывай, тщательно не рассмотрев, внутри может оказаться зерно.» Но я встречала Матильду, когда она прибывала на Север с отцом – не в Улль, конечно, но однажды в Карлайл и еще в Ричмонд, – и, к сожалению, я думаю, что папа был прав, если не учитывать, что он имел в виду всех женщин. Кроме того, недавно я заметила, что иначе, как шутя на незначительные темы, управлять мужчинами невозможно, поэтому я держу язык за зубами.
   Так, благополучно начался для нас 1135 год, который усилил надежды на счастье, поскольку Магнус женился на Винифриде – они вполне подходили друг другу и женились по взаимному желанию – и в первый же месяц она забеременела. Чтобы обеспечить ей комфорт и безопасность, папа предложил юной паре пожить пока с нами в Улле, а не в Райделе, который должен был в конце концов стать их усадьбой, и построил для них маленький домик внутри крепости. Винифрида была счастлива. Хотя она отличалась простодушием и мое отношение к ней не могло быть похожим на чувство, которое я испытывала к Милдред, мы вместе жили мирно.
   Урожай в том году был хороший и рыба водилась в изобилии. Священники всегда бормочут о знаках и пред­знаменованиях, но я думаю, что они все лгуны. Ни летом, ни осенью 1135 года не было никаких предвестий того, что длительный мир, в котором Англия наслаждалась и богатела, будет разрушен.


   ГЛАВА 3
   Бруно

   Я прожил в Алнике десять с лишним лет, прежде чем получил ответ на вопрос, который задавал сам себе, когда ездил вместе с сэром Юстасом посмотреть, как Стефан Блуазский и Роберт Глостерский приносили присягу верно­сти Матильде. Тогда я спрашивал себя: кто первым из них предаст ее? Не знаю, вспоминал ли я об этом теперь, когда известия о смерти короля Генриха и короновании Стефана достигли Алника. Однако я не был удивлен, когда сэр Юстас, по-видимому уже забыв о клятве, данной им Ма­тильде, с радостью приветствовал эту новость и принес присягу новому королю. Я был удивлен, услышав, что король Дэвид шотландский решил сдержать свою клятву Матильде и привел в земли Нортумбрии армию, требуя, чтобы каждая крепость сдалась ему во имя Матильды. Просто то время я не был осведомлен, что король Дэвид, подстре­каемый женой, имел большие претензии на владение Нор­тумберлендом. Поскольку зима была уже в разгаре, весь урожай лежал в закромах и начали мало-помалу забивать скот, так что крепость имела полный запас провизии на случай осады. К этому времени я был главным бригадиром войска в Алнике и распорядился на полной скорости готовиться к отражению атак и к противостоянию осаде. Были проверены все военные. машины на стенах, собраны и аккуратно уложены камни для метания из пращей огромные стрелы для баллист. Оружейники мастерили стрелы для луков и арбалетов; кузнецы ковали дополнительное оружие и ремонтировали доспехи; а крепостные готовили длинные рогатины для отбрасывания штурмовых лестниц, носили песок и масло, предназначенные для выливания в разогретом виде, на головы наших противников и сваливали кучами шкуры там, где они могли бы пригодиться для защиты от огня. Когда подступили скотты, мы уже успели закончить все приготовления, но усилия оказались напрасными. Сэр Юстас уже продумал условия своей капитуляции. Он намеревался признать короля Дэвида как сюзерена Нортумбрии и повторить свою присягу Матильде, если будут подтверждены его права на владение Алником. Я едва поверил своим ушам, когда он приказал мне сообщить эти условия предводителю скоттов.
   – Почему вы собираетесь капитулировать? – протестовал я. – Там снаружи не больше пяти-шести сотен человек. Вероятно, нам удастся их прогнать. Но даже если и не удастся, то у скоттов нет никаких условий для длительной осады.. Мы можем просто пересидеть их.
   – Глупец! – вскричал он. – Неужели ты думаешь, что это вся их армия? Норэм был взят…
   – Здесь вся армия! – оборвал его я. – И уж разумеется, этой армии недостаточно, чтобы заставить меня поменять свое мнение о том, кому лучше управлять Англией.
   – Заставить тебя поменять свое мнение! – бушевал сэр Юстас. – Кто ты такой, чтобы лезть со своим мнением, сукин ты сын?! Ты – мой наемник, но с этой минуты – уже нет, так как ты отказываешься выполнять мои приказы. Убирайся в свои казармы с глаз моих долой! Убирайся!
   То, что он прочел на моем лице, заставила его побагроветь и я едва унес ноги со своим конем и оружием. Думаю, мне удалось ускакать на Барбе только потому, что сэр Юстас либо побоялся, либо постыдился отдать приказ моим солдатам остановить меня. А скотты видимо, такой легкой добычи были слишком удивлены, чтобы помешать мне, когда я скакал прочь, а может, просто решили, что одиночного всадника не стоит преследовать. Еще до того, как я почувствовал себя в безопасности, я уже начал думать, что же мне теперь делать.
   Сэр Оливер, конечно же, осудил меня за то, что я бросил место службы й лишился средств к существованию. Несомненно, он бы посчитал, что меня не должно касаться, как поступят сэр Юстас с Алником. И в самом деле, моя честь никоим образом не была затронута. Я даже начал думать, что действительной причиной моей ссоры с сэром Юстасом, возможно, была просто скука, а его отказ продолжать военные действия означал для меня скуку и в дальнейшем. Чем больше я думал, тем больше остановился недоволен своим поступком и тем меньше мне хотелось добраться до Джернейва и предстать перед сэром Оливером, несмотря на начавшийся холодный дождь. Я развернул Барбе точно на запад, к Уорку, сказав сам себе, что сэр Оливер, должно быть, уже знает о наступлении скоттов и что ничего страшного не случится, если я переночую в Уорке и, кстати, предупрежу смотрителя замка, который принадлежит сэру Вальтеру Эспеку.
   Меня спасла полная темнота, сгустившаяся к тому времени, как я въехал на вершину невысокого холма недалеко от крепости Уорк. Я был в полудреме, но руки инстинктивно натянули поводья и остановили Барбе. Мне понадобилось чуть больше минуты, чтобы осознать: что-то не так. И тогда я увидел желтые отсветы пообочь силуэта башни. Я смотрел через прорезь шлема прямо на замок, приподнятый насыпным курганом над окружающей местностью, но почти ничего не различая от утомления и вверил себя Барбе, который должен был сам найти безопасный путь. И вдруг я глянул вниз по склону холма и увидел источник отсветов. Уорк был опоясан лагерными кострами. Замок был осажден!
   Я резко развернул коня на юг и вскоре чуть было не столкнулся с отрядом солдат. У них, похоже, не было намерений нападать; казалось, они кого-то искали. Мне удалось спастись, во-первых, благодаря тому, что я хорошо знал местность еще с тех времен, когда жил в Джернейве й сражался за сэра Оливера, и, во-вторых, потому, что Барбе, как бы ни устал все-таки был лучшим моим конем, чем любой из этого отряда. Но в то же время Барбе представлял для меня и величайшую опасность. Возможно, я еще быстрее спасся бы пешком, проскользнув среди деревьев, пока преследователи гнались бы за Барбе, да и до Джернейва было уже не далеко, но я не хотел и думать о том, чтобы оставить коня. Я действительно любил своего жеребца, однако этим причины не исчерпывались. Барбе был настоящим боевым рыцарским конем, и вряд ли я когда-нибудь мог бы позволить себе завести другого, если бы потерял его. Мой замечательный меч, доспехи и Барбе – главным образом Барбе – вот что выделяло меня из всех остальных воинов. И хотя, наверное, следовало бы преодолеть свой эгоизм и признать, что угроза Джернейву куда более важнее, чем моя лошадь, я этого не сделал.
   Не буду останавливаться на ужасных подробностях погони под ледяным дождем. Все они меркнут в сравнении с тем горячим приемом, который мне оказала Одрис. Сэр Оливер не произнес ни слова упрека относительно моего побега из Алника. Он выслушал новости внимательно, ибо до тех пор и не подозревал, что шотландцы так близко – уже под Уорком. Однако я видел, что он был обеспокоен не только ими, но и моим появлением в Джернейве. Для Одрис – как и для меня, хоть я и старался скрыть это, – все происходящее было огромным удовольствием. Понимая, что вскоре мы должны будем снова расстаться и, что Одрис уже взрослая женщина, я сначала пытался соблюдать дистанцию, но Одрис оказалась и теперь не более управляемой, чем тогда, когда была маленькой девочкой. У нее была своя особая манера держаться: она всегда была приветлива и улыбчива. И в то же время я часто удивлялся утверждениям многих людей о том какая Одрис упрямая и своенравная и как она умеет добиваться своего.
   Но в тот день я был только рад, что ей опять это удалось. Она настояла на своем и увела меня в свои комнаты. Сэр Оливер с этим согласился. Вначале меня это удивило, я всегда буду признателен сэру Оливеру за то, что он никогда не скрывал ни своих подозрений насчет нашей любви ни желания преуменьшить ее, позже я понял, что он хотел прежде всего удалить меня от посторонних глаз, а в башне Одрис меня как раз никто бы и не увидел. Но тогда меня просто распирало от удовольствия. Все эти двенадцать долгих лет мое сердце оставалось спокойным и равнодушным, ибо у меня не было никого, кроме Одрис, кто любил бы или желал бы меня любить.
   К полному моему удовлетворению, в южной башне ничего не изменилось. С тех пор как я видел Одрис последний раз, она подросла на несколько дюймов, но лишь на несколько. Она осталась миниатюрным, волшебным созданием с волосами цвета позолоченного серебра, с самым радостным смехом и удивительно добрым сердцем. Ткацкий станок стоящий у окна, был намного больше, чем сама Одрис; вид пряжи наводил на мысль, что ткачество стало для нее серьезным занятием. На столе другой стороны окна лежала груда пергаментных свитков. Было ясно, что ненормальная склонность Одрис к писанному слову не ослабевала. Глядя не свитки, я вспомнил, как просто готов был убить Одрис, когда она заставила меня вместе с нею учиться читать и писать. Зачем, спрашивал я себя тогда, военному человеку разбираться в таких вещах? Если Одрис хочет забивать себе голову такой ерундой, то почему я тоже должен вязнуть в этом болоте?! Как я тогда страдал! Одрис учение давалось легко. И ткать она выучилась так же легко и естественно, как птица выучивается летать. И хоть она была на шесть лет моложе меня, ей, казалось, было достаточно один только раз просмотреть письмо, чтобы уже навсегда его запомнить. Перо в ее маленькой ручке летело страница за страницей, оставляя за собой изящные знаки. Моя же рука, огрубевшая и привыкшая лишь к оружию, не слушалась меня: чернила лились из пера и оставляли на бумаге какие-то бессмысленные пятна и черточки. Проклиная собственную неуклюжесть, я за урок ломал с десяток перьев. И мои мысли были такими же неповоротливыми, как и рука. В конце концов, я выучился писать потому что моя любовь к Одрис была сильнее моего негодования. Умение писать оказалось даже полезным для меня, но я никогда не получал от него удовольствия и– до сего дня прибегаю к услугам писца до тех пор, пока то, что я должен изложить на пергаменте, не оказывается настолько опасным или настолько милым моему сердцу, что стоит трудов взяться за перо самому.
   Я снова и снова благословлял сэра Оливера в эту первую четверть часа, пока Одрис и ее немая служанка убирали мою комнату, а чуть позже я, похоже, всерьез расстроил его, хотя и не хотел этого. Я не мог это почувствовать: причина была в том, что Одрис все еще оставалась не замужем. Мы с ней чуть было не поссорились. Я считал, что ей нужно иметь мужа и как можно скорее. Это отложилось в голове у Одрис и вот спустя несколько месяцев привело к ссоре. В конце концов, все обошлось, но Одрис доставила сэру Оливеру немало огорчений, чего я никогда не мог себе представить.
   Даже когда мы ссорились, душа моя пела. Любить и быть любимым вновь – для меня это было все ровно что воскреснуть. Тем горше было то, что удовольствие оказалось таким кратким. Уже на следующий день сэр Оливер приказал мне скакать на юг, чтобы доложить королю Стефану, что большая часть Нортумбрии в руках короля Дэвида.
   В то утро сэр Вильям де Саммерфилд подошел к северной стене Джернейва и от имени императрицы Матильды приказал сэру Оливеру сдать крепость ему. Будь я на месте сэра Оливера, я бы рассмеялся в лицо Саммерфилду, но сэр Оливер был более мудрым человеком и потому вежливо ответил, что никому не отдаст Джернейва – ни мужчине, ни женщине. Таким образом, ответив хотя бы и вежливым, но открытым отказом на предложение короля Дэвида, сэр Оливер оказался в числе сторонников короля Стефана и мог сделать доброе дело, предупредив короля о приходе скоттов.
   Я понимал, почему он выбрал меня в качестве, гонца: он хотел скорее избавиться от меня. Это делалось не для него самого, а ради Одрис. Тем не менее это причинило мне боль. Мне хотелось отогреться в теплых лучах любви Одрис. Только теперь я понял, каким холодным и равнодушным оставалось мое сердце все время, пока у меня не было о ком заботиться и кого любить. Я чувствовал, что, если бы побыл еще немного с Одрис, я мог бы оттаять и унести теплоту нашей любви с собой. И я вовсе не считал, что мое пребывание в течение нескольких недель в Джернейве представляло для Одрис какую-либо опасность. Напротив, я был уверен, что очень бы пригодился, случись какое-нибудь нападение. Я знал также и то, что гонец с плохими известиями порою становится козлом отпущения. Знал это и сэр Оливер, потому-то и отвел взгляд, когда я посмотрел ему прямо в глаза, услышав от него такой приказ. Он не взял свои слова назад, но предложил мне, абсолютно беззащитному человеку без родных и друзей, в случае необходимости искать покровительства у сэра Вальтера Эс-пека, а также сказал, что посчитал бы честью оказать мне какую-либо услугу.
   На следующее утро, на рассвете, Одрис спустилась вниз, чтобы попрощаться со мной. Она подала мне темно-красный отороченный густым, мягким мехом великолепный плащ с капюшоном и тяжелый кошелек. Я сразу вспомнил свое первое с ней расставание и кошелек, который она подарила мне тогда и из-за которого до сих пор я чувствовал угрызения совести. Я взял его тогда из боязни обнаружить при сэре, Бернарде, который ждал меня, что Одрис, похоже, каким-то образом вскрыла сейф своего дяди. На этот раз сэра Бернарда не было. Я спешился с Барбе, крепко обнял Одрис и сказал:
   – Ты невозможный ребенок. Где ты взяла такой плащ и этот кошелек?
   И она тоже обняла меня и рассмеялась, хоть в ее прекрасных глазах застыли слезы.
   – Это мои вещи, я соткала их сама. И ничего нет страшного в том, что я беру что-то из казны Джернейва, ведь я вкладываю в нее по крайней мере в десять раз больше.
   Я провел рукой по плащу, понимал, что среди тел людей, которых я, возможно, встречу в королевском окружении, он мог сыграть намного большую службу, чем просто уберечь меня от холода. И все же я не хотел его брать у Одрис. А кошелек я просто оттолкнул в сторону.
   – Мне он не нужен. У меня свой достаточно тяжел.
   Пока я говорил, она отколола пряжку, на которой держался мой плащ, и бросила его на землю.
   – Он весь испачкан! – воскликнула она. – Ты не можешь носить такой плащ, пока его не высушат и не вычистят.
   Я покачал головой, но она уже надела на меня обновку. Я видел, как искренне она желала, чтобы я принял ее подарок, и поэтому поцеловал ее в лоб и уступил. Затем еще раз крепко прижал ее, подхватил с земли старую накидку и вскочил в седло, понимая, что еще секунда – и мы оба расплачемся.
   В полдень, еще до того, как я остановился, чтобы перекусить, я обнаружил привязанный к моему ремню кошелек. Чертенок! Своими ловкими пальчиками она все-таки пристегнула его либо в тот момент, когда отвлекла меня своим нежным разговором, либо когда я в последний раз обнял ее. Я уже говорил, Одрис почти всегда умела настоять на своем. Когда я расстегнул кошелек с целью уложить понадежнее, что-то хрустнуло в моих руках. Это был клочок пергамента с такими словами: «Не отсылай это назад, возлюбленный мой брат. Воспользуйся этим, чтобы послать ко мне гонцов с новостями. Я не смогу больше засылать к тебе людей, ведь я не буду знать, где, ты, а без известий от тебя я умру от волнения.»
   И хотя я не нуждался в деньгах и послал бы весточку Одрис, даже если бы оставался голодным, я решил не отправлять их назад. Жуя свой завтрак, я все время улыбался. Пусть она думает, что опять перехитрила меня. Когда она все забудет, я найду какую-нибудь необычную безделушку, что-нибудь подходящее для принцессы из сказки, и пошлю ей взамен. Придумав такое, я сразу успокоился.
   Плащ Одрис оказался таким уютным и теплым, что я чувствовал себя окутанным ее любовью. Он как щит для меня. И даже то, что я был гонцом плохих вестей, уже казалось, не может причинить мне зла. Я уверен, именно сияющее великолепие этого красного плаща с темной меховой оторочкой выгодно завершало впечатление от моего рослого жеребца, серебристого блеска колодки арбалета, голубоватого сияния моей стальной секиры и потертой кожи на рукояти моего меча. Меч, секира, арбалет и конь означали, что я воин, а такой плащ свидетельствовал о том, что я богат. Мне пригодилось и то и другое, когда в полночь я прокричал стражникам, что у меня есть послание к королю, и мне открыли небольшие боковые ворота Оксфорда. Только из-за своей доброты король воздержался от наказания гонца с плохими вестями и даже предложил ему место в своем войске, причем почетное место собственного оруженосца.
   Когда мне это сказали, я подумал, что король Стефан равен по великодушию всем богам и легендарным героям. Это был широкоплечий, сильный мужчина, с лицом, не поражающим красотой, но привлекательным, с высоким лбом, светло-русыми волосами, серовато-голубыми глазами, выразительным носом и четко очерченными губами. Нет, не внешность короля поразила меня, а его ответ на мои слова о своем происхождении. Я сразу сказал ему, что я просто-напросто сын путаны, который благодаря милости сэра Оливера выучился воинскому делу, а он рассмеялся и ответил, что это для него намного лучше, ведь в таком случае он может рассчитывать на мою абсолютную преданность. И я был предан ему, хотя он и не всегда верил мне. Был предан даже тогда, когда понял, что ошибся в своем первом впечатлении. Я ошибся не в его доброте. Будучи излишне щедрым, он зачастую с легкостью обещал то, чего не мог потом сделать. А главное, понятие гордости, чести у Стефана сильно отличалось от того, что я усвоил у сэра Оливера. Я научился держать язык за зубами, но только после того, как несколько раз чуть не угодил в тюрьму либо в изгнание. Фактически именно доброта короля спасала меня от его же гнева. И разве не понятно после всего этого, почему я любил Стефана и люблю его до сих пор?
   Я нес службу при короле, когда встретил Хью Лайкорна. Несмотря на его странную внешность, он сразу понравился мне, и мы вскоре очень подружились. От него я узнал, что он был первым, кто принес вести о вторжении короля Дэвида. Но именно с моим приездом, получив подтверждение этой новости, король Стефан отложил все другие свои дела и повернул армию на север, чтобы прогнать скоттов. Тогда у меня не было возможности продемонстрировать свою воинскую доблесть. Скотты оттянули войска еще до нашего прихода, и Стефан пользовался случаем, чтобы проявить себя мудрым, справедливым правителем с добрыми намерениями. Зная эти земли и местные обычаи, я мог ему помочь, и он искренне был доволен мной и несколько раз говорил, что поступил действительно мудро, взяв меня в свое окружение.
   Лишь одна вещь омрачала эти ясные солнечные недели моей жизни. (Я слышу смех, ибо все знают, что Стефан заключил мир с Дэвидом в феврале, а это обычно влажный, порою снежный и особенно холодный месяц в северных землях. Я не помню, какой была тогда погода. Знаю только, что для меня небо оставалось чистым и сияло солнце.) После утверждения под присягой результатов переговоров Стефан совершил объезд замков и крепостей в северных графствах и везде без обид и давления подобрал из своих людей мужей для наследниц владений и опекунов для сирот. Тучи начали сгущаться, когда я узнал, что Стефан собирается и Одрис причислить к тем девушкам, которым он подбирал мужей.
   Но вскоре эти тучи рассеялись. Одрис в присутствии короля назвала меня «братом» и, как только меня увидела, бросилась в мои объятия – таким уж непосредственным созданием она была. И тогда, как объяснил мне Хью, к моему ужасу, замужество Одрис стало для короля бессмысленным, ибо Стефан решил, что, если понадобится, он сможет управлять Джернейвом непосредственно через меня. Но когда моя неприязнь к самой идее, что я мог бы способствовать отобрать у Одрис Джернейв, улеглась, я вдруг, и даже как-то с удовольствием, решил не мешать в этом королю. Если бы это произошло, подумалось мне, я мог бы видеть Одрис счастливой в замужестве и тогда уж найти себе службу где угодно, в другом месте.
   В любом случае мне не нужно вмешиваться. Хью и Одрис сами все решат. С тихой радостью я наблюдал, как Одрис привязывалась к Хью. Она не изменила своей привычке держаться холодно с чужаками, но Хью уже слышал ее смех, видел ее сердечность и ласковость, а это действовало на него подобно пьянящему аромату, в котором тонет разум. Я видел, как бедный Хью утопал, но я ничего не говорил ему. Я думал он не нуждался в напоминаниях о том, что наследница, подобная Одрис, не для таких, как он. Я не говорил о Хью и с Одрис, полагая, что она любезничала с ним только ради меня. Я очень рад, что у меня не возникло ни малейшего подоарения в том, что Одрис нашла для себя новый объект обожания. Мои страхи ничего бы не изменили, а, наоборот, только добавили бы трудностей Одрис и Хью. Но я вынужден был себе признаться, что никогда не видел более подходящей друг другу пары.
   Однако Одрис и Хью поженились не скоро. Прошло еще два года, пока их желания осуществились. Я ничего об этом не знал. Этот чертенок Одрис ни разу, ни в одном письме, не обнаружила своих надежд. И Хью тоже ничего не говорил мне, хотя мы в тот год вместе участвовали в осаде Эксетера. Он вовсе не старался обмануть меня. Просто в то время он не мог и мечтать о том, что Одрис влюбится в него так же, как и он в нее. К тому же мы оба были слишком заняты – сначала самим сражением, а позже той напряженностью, тем недовольством, которые появилось среди присягнувших королю.
   Мне кажется, Стефан надеялся, что сдача Эксетера положит конец всякому дальнейшему сопротивлению и позволит ему укрепить власть над своими баронами. Лорд Эксетерский Бриан де Редверс был одним из немногих, кто не пришел присягнуть на верность и не засвидетельствовал своего почтения королю на королевском приеме в честь Великой Пасхи в 1136 году. Хотя Стефан любезно простил всех, кто не пришел на его коронацию в декабре 1135 года, он ясно дал понять: он ждет, что все посетят его на Пасху. В конце концов даже Роберт Глостерский, единокровный брат императрицы Матильды, отдал должное королю. После приказа Стефана Редверсу сдать королевскую крепость при Эксетере Редверс предложил-таки королю свою присягу, но тут уже отказался Стефан. Он был доволен, что появился человек, сопротивление которого сломлено, и это будет хорошим уроком для других.
   Сейчас, спустя столько лет, бессмысленно описывать ошибки и просчеты, сделанные под Эксетером. Я должен только сказать, что под влиянием Роберта Глостерского король Стефан предложил Редверсу слишком уж великодушные условия сдачи крепости. Это послужило поводом к серьезной ссоре между Стефаном и его братом, епископом Винчерским, во время которой епископ нанес Стефану оскорбление, которое тот никогда не простит: он сказал, что Стефан оказался, как и его отец, трусом. Вдобавок, мне кажется, тот факт, что король побоялся обидеть Глостера, навел Вильяма Ипрского на мысль раз и навсегда избавиться от лорда Роберта. Поэтому произошло ипрское покушение на Глостера, которое в конечном счете и привело к утрате Нормандии.
   Я уверен, что король считал именно Вильяма Ипрского виновным в провале нашего похода в Нормандию. К тому же Валеран де Мюлан постоянно напоминал королю об оскорблении, нанесенном лордом Винчестером. Мне не нравилось, что Валеран имел такое влияние на короля. Он был прекрасным воином, но я не мог забыть, как он предал короля Генриха. Кроме того, он был слишком честолюбивым и слишком заботился о своей собственной выгоде. Я знаю, что большинство из тех, кто окружил короля, думали в первую очередь о своих собственных интересах, и меня, к моему стыду, можно было тоже обвинить в этом, но Валеран был еще и недальновидным и надменным, и это делало его советы просто опасными. Я думаю однако, что именно Валеран убедил Стефана вернуться в Англию для подготовки к защите северных графств от нового вторжения скоттов. Скорее всего, он догадался, что сам король не нашел бы на это время, и захотел разбить скоттов, чтобы возвысить себя еще больше в глазах Стефана.
   Король назначил регентшей королеву Мод, но Валеран, будучи невысокого мнения о женщинах, видимо, посчитал (вот уж что мне никогда бы не пришло в голову), что Роджер, епископ Солсберийский, королевский верховный судья, и другие государственные лица будут игнорировать ее и придерживать решение всех дел, за которые они сами не отважились бы браться, до королевского возвращения. Лорд Солсбери вполне мог управлять страной, так как он был регентом при короле Генрихе, но Стефан никогда особо не доверял ему (я полагаю, из-за того, что епископ был все-таки человеком Генриха и, более того, даже опасался, что Солсбери скрывает свои симпатии к Матильде. Игнорирование Мод, которое шло со стороны Солсбери проста оттого, что он был очень занят, раздражало короля.
   Все мои симпатии принадлежали Стефану. Но я чувствовал, что его решение не идти дальше границ Вестминстера было ошибкой: следовало двинуться на север, чтобы встретить наступление короля Дэвида.
   Ничего плохого не было в том, что Солсбери настоятельно требовал, чтобы Стефан занимался всеми государственными делами – актами, законами, займами, но это отнимало у короля много времени. Поэтому когда Валеран отправил королевскую пехоту на запад в Камбрию и вытеснил скоттов на восток, в руки нортумбрийских баронов, очень не любивших шотландцев, король не смог, как намеревался, последовать за ним через несколько дней с конным войском. Прошло почти три недели, пока мы двинулись в путь.
   К счастью, мы не очень-то понадобились как военная сила. Быстрое продвижение войска Валерана через земли Камбрии предупреждало любое наступление или сопротивление в этом графстве. Когда мы встретили армию Валерана в южной – Шотландии, мы узнали, что он освободил Уорк из осады, и обнаружили среди убитых и заключенных в тюрьмах много людей из Камбрии. Для Стефана это было последней каплей. Служба этих людей Дэвиду против него, Стефана, после присяги, данной ему в 1136 году, сделала их явными бунтовщиками. Этого королю было более чем Достаточно, чтобы лишить их (или их наследников, в случае если сами бунтовщики погибнут в бою) владений и раздать эти земли своим верным слугам.
   Итак, мы повернули на запад, вновь опустошая северную Шотландию. Все это уже почти изгладилось из памяти. Я понимаю, зачем сжигались деревни и забирались запасы еды и скот, но я не мог спокойно смотреть на мучения бедных простых людей, когда разрушали их дома, когда насиловали женщин и уводили детей. Я знал также, что впереди их ждали еще большие страдания: гибель от голода, холода и боязней в суровые зимние месяцы. Поэтому я испытал огромное облегчение, когда мы повернули на юг, назад в Камбрию. Здесь мы продвигались медленно, и Стефан запретил беспричинное уничтожение. Он хотел посетить каждую крепость, каждое большое поместье и потребовать от всех, кто не примкнул к Дэвиду, повторения присяги и клятвы верности ему, Стефану, данных в 1136 году. От сторонников тех, кто был убит или взят в плен при вооруженной осаде Уорка, король требовал полного повиновения. Он оставлял им лишь жизнь, одежду, что была на них, и их оружие и отправлял в изгнание. Эти суровые условия охотно принимались: на долю теперь уже беспомощных мятежников гораздо чаще выпадали испытания и пострашнее. Армия короля оставалась многочисленной. Никакая крепость, никакое поместье не имело ни малейшей надежды противостоять ей, и поэтому все они сдавались сразу без боя, кроме одной-единственной крепости, которая и была взята приступом.
   Как я ни напрягаюсь, я не могу припомнить ничего примечательного при взятии поместья Улль. О, я, конечно, помню, что Стефан назначил меня руководить штурмом. Стефан был исключительным воином. Это было очень здорово – сражаться рядом с ним. Еще в Нормандии король взял две небольшие крепости, и я тогда получил от него несколько комплиментов насчет моей силы и мастерства. После того как король и я, оказавшись почти полностью изолированными от нашего отряда и, попав в окружение во дворе второй башни отбивались вдвоем, чтобы не оказаться в плену, Стефан сказал мне что-то насчет титулования меня рыцарскими званием. Но, кажется, тут он не забыл и мое мастерство и, обойдя вниманием своих более знатных лордов, назвал командующим атакой меня. Никто не возразил. От легкой победы всегда получаешь мало удовольствия, и сама награда как-то теряет ценность. К тому же не похоже было, чтобы Улль оказался богатой добычей. Да и в любом случае, поскольку присутствовал сам король добыча предназначалась ему для раздела. Так или иначе, мое назначение не послужило поводом ни для чьей зависти. Нет нужды вспоминать все подробно. Все, что я помню, – это мое удивление людям Улля, которые пытались сопротивляться. Их было слишком мало, чтобы защитить это поместье. Во время первого же штурма мы взяли стены крепости, и я не могу вспомнить, чтобы хотя бы один солдат короля получил ранение большее, чем синяк. Затем я приказал открыть ворота для торжественного въезда Стефана. Внутри не было никакого замка. Строения поместья предназначались только для проживания, а не для защиты, поэтому я и не беспокоился о безопасности короля. И все же после того, как тараном вышибли дверь, я вскочил в главный зал первым. Внутри не оказалось ни одного мужчины. Я увидел только группу причитающих женщин, прильнувших к одной, которая, казалось, настолько оцепенела от ужаса, что не могла и плакать. Я покинул поместье еще поспешнее, чем туда въезжал и думал тогда, что это конец истории, но не тут-то было. Через восемь месяцев король приказал мне жениться на леди Мелюзине Улльской.


   ГЛАВА 4
   Мелюзина

   Так как для всех нас, за исключением бедняжки Милдред жизнь была спокойной и приятной, то новости о смерти короля Генриха в Нормандии, привезенные сэром Джеральдом Эфингом из его путешествия в Карлайл, явились для настоящим потрясением. Король Генрих умер первого декабря. Не прошло и двух недель, как его племянник Стефан Блуазский прибыл в Лондон. Лондонцы провозгласили его королем. А его брат Генрих, епископ Винчестерский, убедил Роджера, епископа Солсберийского юстициария Англии, признать Стефана монархом. Все это, по рассуждению сэра Джеральда, могло быть и не столь важно, но Солсбери и Винчестер, объединившись, уговорили Вильяма Пон-дель-Арша передать в руки Стефана королевскую сокровищницу. Теперь у Стефана появились средства оплатить наемную армию, которую его жена двинула морем из Фландрии. Архиепископ Кентерберийский, по согласию с епископом Лондонским, не колеблясь более, двадцать второго декабря короновал Стефана в Вестминстере. Папа стоял, раскрыв рот, как пойманная рыба, и не отрываясь смотрел на сэра Джеральда. Магнус, помедлив мгновение, пожал плечами.
   – Что ж, все к лучшему, – сказал он равнодушно, – значит, Матильда не будет королевой.
   Папа обратил на него удивленный взгляд.
   – Но Стефан поклялся! – воскликнул он. – Он спорил за право присягнуть Матильде раньше Роберта Глостерского и добился этого.
   Магнус был самым умным из моих братьев, но отнюдь не самым покладистым. Мне не всегда удавалось провести его. Нередко я оставалась в недоумении: действительно ли он одурачен мной или уступил мне только потому, что то, чего я хотела, соответствовало каким-то его личным целям. Магнус вновь пожал плечами и улыбнулся.
   – Это очень разумно с его стороны. Теперь, когда Стефан защищен величественным согласием трех епископов и одного архиепископа, вряд ли кто-нибудь посмеет волноваться о нарушении той клятвы. Не так уж плохо иметь умного короля.
   – Но очень плохо иметь бесчестного короля, – вновь возразил отец и добавил: – Я не любил Генриха, но его слову можно было верить. А кто поверит обещаниям клятвопреступника?!
   – А ты больше доверяешь женщине? – спросил Магнус, и его губы скривились. – Ты думаешь, Матильда более верна своему слову, чем Стефан?
   Я возмутилась. Не могу сказать, что я всегда избегала двуличности по отношению к отцу и братьям, коль скоро их слепая любовь и опека сковывали мой разум и свободу. Но я никогда не нарушала обещаний и не понимала, почему слово женщины заслуживает меньшего доверия, чем слово мужчины.
   – Почему ты полагаешь, что леди Матильда не сдержала бы своего слова? Или она не сможет более честно следовать планам своего отца, чем его племянник, который уже нарушил присягу? – горячо спросила я, не подумав, достаточно ли хорошо знаю характер Матильды.. А затем, заметив, как обескуражены мужчины, я поняла, что коснулась туманной темы благосостояния королевства, которая так часто занимает умы мужчин, когда они должны беспокоиться о своих собственных делах, и добавила: – Я полагаю, вы говорите о возможности того, что земли Виза, Райдела и Эфинга будут отобраны королем и пожалованы кому-то другому?
   Отец потрепал меня по щеке.
   – Тебе нечего беспокоиться, цыпка. Ты можешь быть уверена: я найду тебе мужа с безопасной должностью, но только не завтра, ладно, любовь моя? Ты нужна здесь, в Улле, а мы должны разобраться, что принесет эта узурпаторская заявка на трон, перед тем, как я выберу тебе жениха.
   – Не следует говорить «узурпатор» о короле, которому удалось заплатить армии наемников, поддерживающей его притязания на трон, – заметил Магнус.
   Отвернувшись от меня, отец бросил в ответ несколько резких замечаний, но я уже потеряла интерес к дискуссии, ибо знала, что от нее все равно не будет никакого проку. Я слышала все, что сказал сэр Джеральд, значит, мне было известно положение вещей. Я познакомилась с мнениями отца и Магнуса и знала, что они станут тем тверже, чем дольше продлится спор: в Улле был упрямый народ. Если мне когда-нибудь понадобится свести их вместе и добиться чего-либо, я уже располагала информацией, чтобы действовать определенным образом: размышлять или обсуждать, просить или плакать. Я почувствовала, что могу позволить себе обратиться мыслями к более личной теме – моему замужеству.
   По закону церкви – закону, написанному, конечно, людьми, – девушка может быть выдана замуж в двенадцать лет. Я узнала это от монаха, приезжавшего предложить мне партию с соседом, который давно разменял пятый десяток, но все еще не имел наследника. Это было как раз после моего двенадцатилетия и монах сослался в ответ на протест папы, заявившего, что я еще слишком юная. (Вообще-то я уверена, что папа никогда не думал о моем возрасте. Я оставалась для него малышкой и после того, как достигла высоты мужчины среднего роста.) Монах прочитал даже папе целую лекцию о природе и долге женщины.
   А это уж совсем разозлило отца (не потому, что он думал о женщинах вообще, а потому, что речь шла обо мне), и он закричал:
   – Я сказал, что моя дочь еще слишком юная, и вне зависимости от мнения церкви я хозяин жизни моей дочери!
   Монах же разглядывал меня так, что даже я догадалась, кого он предполагает сделать отцом наследника нашего соседа. Это еще больше усилило папин гнев. Монах явно испугался. Запинаясь, он стал говорить о том, какой хороший отец мой папа, и убеждать отца, будто церковь, устанавливая брачный возраст в двенадцать лет, имеет целью лишь защиту дочерей от менее добрых и внимательных отцов. Церковь, говорил монах, заботится, чтобы девочек не выдавали замуж в девять-десять лет или даже в три-четыре года, а ни в коей мере не вынуждает девушек принимать поспешные решения. В этот момент мама, которая всегда была против необоснованных оскорблений и никому не позволяла измерять степень любви моего отца ко мне, заметила, что она плохо себя чувствует и, поэтому мое присутствие в Улле просто необходимо.
   Были предложения и после этого. Мама умерла, но я все равно была нужна в Улле. Вначале я думала, что мой отец скоро женится второй раз и тогда я смогу уговорить его найти мне жениха. Но как только поместье перешло под мое единоличное управление и я приспособилась нести это бремя на своих плечах, то не могла и представить себе, что стерплю здесь еще одну хозяйку. Уже в четырнадцать-пятнадцать лет я настолько чувствовала себя главной распорядительницей, что мысль о второй роли была для меня просто абсурдной. Но папа не проявлял интереса к повторной женитьбе. Тогда я об этом не думала, но сейчас задаю себе вопрос: неужели он дорожил моей матерью больше, чем мне это виделось? Что касается меня, то я была вполне довольна ролью хозяйки Улля.
   Папины сообщения о том, что он выпроводил очередного свата, доставляли мне больше облегчение, нежели огорчение. Чаще он вообще не упоминал о предложениях. Однако после того, как Магнус женился на Винифриде, отец вновь стал заговаривать и о моем замужестве – всегда с извинениями за свою медлительность в устройстве этого дела. Я знала, что он не хочет расставаться со мной, но чувствует себя виновным, ограничивая мое право стать женой и матерью. Конечно, я могла бы его успокоить, заявив, что вовсе не хочу выходить замуж, но… не была в этом уверена. Наблюдая отношения Дональда и Милдред, я чувствовала непреодолимое желание испытать самой все очарование любви. А когда я видела гордость и удовольствие Винифриды, то не могла не задуматься: может быть, я упускаю что-то важное в своей жизни? И вот теперь, когда отец упомянул про замужество, – мне это было куда интереснее, чем последствия коронации Стефана. Как это я сразу не смогла догадаться, что из одного следует другое?
   Постепенно наша жизнь стала меняться. Известие о Стефане сэр Джеральд привез после Крещения. Очень скоро вслед за тем королевский посланник потребовал разрешения на въезд в Улль. Это был человек не от Стефана, а от короля Дэвида. Сначала он сообщил нам, что Карлайл сдался Дэвиду во имя императрицы Матильды. Потом заявил, что король Дэвид желает получить папино обещание поддержать дочь короля Генриха против узурпатора Стефана в ее полноправном желании занять трон Англии. Отец вознамерился немедленно дать такое обещание, но Магнус сделал мне знак, и я, увела посланника под крыло женских забот. Этот человек устал и замерз. Его следовало обогреть и накормить. Однако вместо того, чтобы проводить посланника в гостевой дом и лично проследить, как его там устроят, я перепоручила его Винифриде, а сама смогла вернуться в зал. Случилось то, чего я боялась: папа с Магнусом сцепились из-за только что полученного предложения. Папа клялся, что не нарушит своей присяги Матильде, а Магнус уверял, что отец всех нас погубит, пытаясь противостоять растущей власти Стефана.
   Обычно я не вмешивалась в споры отца и братьев. Взаимная любовь не позволяла им причинить вред друг другу. Громкая ссора, казалось, доставляла им просто удовольствие. Но упрямства им было не занимать, и, когда ссора выглядела серьезной, я вносила мир в их отношения. Потом я объясняла тому и другому, что считаю правильным.
   Но на этот раз я стояла в молчании, дрожа от внутреннего холода. Я знала, что сейчас ни мои слезы, ни просьбы не смогут изменить папины намерения. И в то же время я чувствовала, что правда на стороне Магнуса. Он, как и я, был уроженцем Улля и не особо беспокоился о том, кто нами управляет (шотландцы или норманны), – лишь бы сюзерен был справедлив. На первое место Магнус ставил безопасность наших земель. И вдобавок он говорил чистую правду: Камберленд представлял интерес для королей Англии со времен. Вильяма Первого. Дэвид был сюзереном моего отца, но в то же время только вассалом английской короны.
   Как бы отвечая на мои мысли, отец огрызнулся:
   – Я не клялся Дэвиду, как королю Шотландии, но я клялся Матильде. А она законная королева.
   – Она слишком опоздала со своими требованиями, – холодно ответил Магнус. – Ни одна человеческая рука не сможет стереть святого помазания с чела Стефана. Прав или не прав был архиепископ Кентерберийский, когда увенчал Стефана короной святого Эдуарда, не нам судить. Стефан – король Англии. Никакая клятва Матильде не в силах этого изменить. Она только может лишить нас наших земель, когда Стефан придет сражаться с шотландцами.
   – Я поклялся…
   – Ты освобожден от этой клятвы верховными священниками Англии! – воскликнул Магнус. – Ведь они тоже клялись, не так ли? Ты ведь не хочешь видеть Матильду на троне?
   Отец пожал плечами:
   – Какая разница, кто правит Англией? – Если Матильда займет трон, Дэвид снова будет нашим сюзереном. Королевы досаждают нам меньше, чем короли. Здесь нет сокровищ, нет богатых тканей, следовательно, у нас нет причин бояться, тем более что мы поклялись ей еще тогда, когда она не была сильной…
   – И поэтому ты объявляешь нас врагами сильнейших! – перебил взбешенный Магнус. – Я тебе говорю, что Матильда никогда не займет трон, а Дэвид никогда не будет владеть севером. Если он ограничится взятием Камберленда, Стефан сможет позволить себе игнорировать это: ведь никто или почти никто не будет там возражать против правления Дэвида. Но Дэвид собирается также покорить Нортумберленд, вот там-то будут сопротивляться и взывать к Стефану. И Стефан придет. Он не отважится начать свое царствование с отказа помочь вассалу, атакованному чужим королем.
   Папа, уступая, проворчал, что Магнус прав и с силой ударил ногой чурбан, торчащий из очага. Фонтан искр поднялся до черных балок крыши. Она не могла вспыхнуть, но часть угольков, попавших за каменные плиты, ограждающие огонь, воспламенила сухой тростник. Я затоптала угольки, тлевшие около меня, а слуга бросился тушить остальные.
   Отец угрюмо взирал на струйки дыма над угольками, которые затаптывал слуга.
   – Я всю жизнь ожидал этого вызова, – наконец произнес папа, – и не повернусь к нему спиной. – Кто знает, – добавил он, пожав плечами, – Дэвид вполне может победить.
   Магнус, разозленный словами отца, не ответив, выбежал из зала. Прежде чем слуга закрыл дверь, в гневе оставленную Магнусом распахнутой, я услышала его приказ подать лошадь. Отец не поднимал глаз, чтобы не смотреть ему вслед и не встречаться со мною взглядом. Последнее было доказательством того, что мои опасения не вполне обоснованны: папа знал, что он поступает неправильно, что король Дэвид не может стать победителем.
   И он им, конечно, не стал. Все случилось так, как и предвидел Магнус. Король Дэвид вторгся в Нортумберленд, и бароны этих графств воззвали к Стефану о помощи. Когда Стефан штурмом взял север с целью выдворить оттуда шотландцев, король Дэвид понял, что он проиграл, и сдался без битвы.
   Не сразу нам довелось испытать горькие плоды этой папиной лояльности.
   Когда в марте 1136 года папа вернулся в Улль, он привез несколько тяжелых золотых нарукавников и великолепное ожерелье с рубинами и алмазами, прекрасное, как и все, что носила леди Матильда. Он подарил его мне. Я улыбалась, поблагодарила его и старалась выглядеть довольной. Я знала, что иное мое поведение обидит его, но в глубине души содрогалась от ужаса. Я понимала, что драгоценности награблены. Это одна из основных причин, по которой мужчины так любят войну. Я представила их, срывающих украшения с женщин, которые, может быть, потеряли уже большинство ценностей.
   Мне также внушало омерзение то, что папа был внешне так весел, не смотря на поражение своего сюзерена Дэвида. Мне казалось, что причиной его хорошего настроения стала прибыль. Он привез домой коней и доспехи. Я думала, что он привез не только драгоценности, которые подарил мне, но и золотые и серебряные монеты. Однако я ошибалась.
   Как только вызвали Дональда и он приехал из Терла, папа объяснил, почему он так доволен. Мы узнали, что условия мира, которые предложил Стефан, оказались мягче, чем мы могли предполагать. Не желая наказывать Дэвида, Стефан позволил ему контролировать Карлайл и некоторые другие земли. К сожалению, Улль и новые поместья не входили в число этих земель, но папа просил короля Дэвида обменять наши поместья на другие, на побережье, так, чтобы он был нашим сюзереном.
   Король Дэвид согласился удовлетворить папину просьбу. Но, видимо, у него не было времени предложить обмен королю Стефану, потому что в апреле папа был приглашен в Оксфорд для принятия присяги верности королю Стефану. Я боялась, что он откажется, но когда я поведала свои страхи Магнусу, тот рассмеялся и уверил меня, что папа обязательно поедет. Присяга не повлияет на передачу земель, если у Стефана не будет причин для отказа. Он может в любое время освободить папу от клятвы. Я успокоилась, и все же мои опасения не рассеялись, хотя для них и не было причин. Отец съездил в Оксфорд и вернулся очень довольный. Король принял его почтение, не проронив ни слова о его связи с королем Дэвидом и не произнеся никаких угроз и замечаний. Однако меня терзало какое-то предчувствие. Однажды я попыталась предупредить отца, «то видимое безразличие короля к его нелояльности может быть ловушкой. Но он только рассмеялся надо мной и посоветовал не забивать свою хорошенькую головку мужскими заботами: в любом случае Стефан уехал в Нормандию, так что никакая опасность нам не угрожает.
   Эти папины легковесные уверения на время успокоили меня. Однажды я услышала папину с братьями беседу о возможности захвата Нортумберленда королем Дэвидом во второй раз, поскольку Стефан уехал, и поняла, что рано или поздно Стефан вернется. Но тогда это не очень-то взволновало меня, так как у меня были серьезные беспокойства, более близкие моему сердцу. Бесплодие Милдред довело ее до отчаяния. Винифрида была счастлива только благодаря своей недалекости. Даже я, а я никогда не рожала, понимала, что Винифрида выглядит не так, как должна. Ее ноги опухли, ей было тяжело дышать, и она ходила только из своих комнат в зал. Акушерка была недовольна ее состоянием и пыталась извлечь ребенка раньше времени. Винифриде становилось все хуже. И только когда ребенок перестал двигаться, она поняла, что что-то не так. С каждым днем она все больше слабела и, в конце концов умерла, отравленная мертвым ребенком внутри ее.
   Мы огорчились, но, я боюсь, не очень сильно, даже Магнус, который согласился, чтобы как только Винифрида будет прилично похоронена, папа нашел ему другую жену. Бедняжка Винифрида была слишком доброй и простодушной, чтобы быть заметной фигурой в нашей кипящей страстями непостоянной семье. Мы с Милдред пролили горькие слезы, но, увы, не о Винифриде, а о потере наследника Улля. Если бы Винифрида родила сына, папа и Дональд были бы очень довольны. Они оба были бы рады, если бы ребенок Магнуса наследовал наши земли, так как не допускали и мысли о том, что другая кровь, кроме нашей, будет править ими. Смерть Винифриды обострила переживания Милдред из-за неспособности иметь ребенка, хотя ни папа, ни Дональд не упрекали ее.
   Я думаю Милдред старалась убедить Дональда отречься от нее, хотя она не призналась мне в этом. Во всяком случае Дональд стал меня спрашивать, что о нем думает Милдред и не нашла ли она другого мужчину. Я ж не сразу догадалась, что питает его ревность. А сообразив, не осмелилась сказать об этом Милдред. Она была намного старше меня, и, несмотря всю нашу любовь, у нее было что-то сугубо личное, что запрещало мне вмешиваться туда, куда меня не просят. Но я предупредила ее: что Дональд чувствует, что она недовольна им. Как я потом сожалела об этом! Она старалась улыбаться Дональду, и от этого ее состояние становилось еще тяжелее, пока не стало совсем безнадежным. Если так, то я убила свою возлюбленную сестру.
   Я думала, что она воспрянет духом, когда папа привез домой Кэтрин для Магнуса. Но менее чем через год Кэтрин подхватила лихорадку и летом 1137 умерла. Я не сразу осознала это, а осознав, почувствовала скорее облегчение, чем огорчение. Кэтрин была упрямая и сварливая женщина, и я боялась, что она будет управлять Уллем, – так как жена сына имела на это больше прав, чем младшая дочь хозяина дома. Словом, я не огорчилась, когда избавилась от нее. По крайней мере отпала необходимость просить отца отослать ее в поместье Магнуса, который будет вынужден проводить там с ней часть своего времени и выдерживать ее злословие.
   Это случилось после того, как папины предложения девушке из Кесвика, были со слабыми извинениями отвергнуты. Папа предлагал Дональду оставить Милдред. Они серьезно поссорились, Дональд с пылом, граничащим с настоящей ненавистью. Это был первый раз, когда так резко испортились отношения между отцом и средним из его сыновей. Я помирила их, но это был нелегкий мир. После этой ссоры Дональд стал редко приезжать в Улль. Я, когда могла, ездила в Терл, но зимой дорога через горы стала предательски опасной. В ноябре буря следовала за бурей, и папа запретил мне даже пытаться ездить туда. Но помня какие были глаза у Милдред, когда я видела ее в последний раз, я однажды все же поехала. В тот день, казалось, солнце вот-вот проглянет сквозь бегущие облака. Но я не доехала до Терла. Сильный порыв ветра налетел со стороны Черного Утеса и сбил мою лошадь. Бог знает, что нас спасло, но мы с Кусачкой отделались только синяками. Однако я приняла это как предупреждение.
   Может быть, мой недостаток мужества, моя неспособность к самопожертвованию во имя любви отняли у Милдред последнюю надежду. Я не должна верить в это, так же как не должна верить в то, что приезд на празднование моего дня рождения убил моих братьев. Я твержу себе снова и снова, что это один из них привез с собой инфекцию. Может быть, это и так, а может, и нет, но в Улле не было инфекции до их приезда. Что касается Милдред, то я не знаю, осуществила ли бы она свой замысел, если бы я добралась до нее в тот день. Но я повернула назад. И возможно, она лишила себя жизни именно потому, что в тот день мне не хватило мужества двинуться дальше. Как бы то ни было, но с тех пор, как я узнала, что Милдред умерла именно в тот день, когда мне не удалось добраться в Терл, я испытываю постоянную горечь.
   На следующий день, после обеда, Дональд с Милдред на руках приехал в Улль. Мы с папой выбежали встречать его, но меня охватил такой ужас, что я едва могла передвигаться. Он держал ее бережно закутанную в свой плащ, и еще до того, как я увидела лицо Дональда, я поняла, что Милдред умерла. Уже не было необходимости бежать к Милдред, и все же я заставила себя двигаться вперед, боясь, что брат всю свою горечь и тоску обрушит на папу. Но Дональд сам был едва жив и почти лишился рассудка. Он ни в чем не винил отца. Похоже, он вообще не предполагал, что Милдред покончила жизнь самоубийством.
   Когда папа снял его с лошади, Дональд все еще прижимая к себе Милдред, рассказал нам, как сначала обнаружил ее лошадь, пасущуюся на небольшом поле, где воды Терлоуотера ласкают берега, а потом увидел Милдред плавающей в небольшом горном озере. На ногах лошади была тина, и Дональд решил, что лошадь поскользнулась на крутом склоне холма и сбросила Милдред, а она, потеряв сознание скатилась в озеро и утонула. Наконец мы уговорили Дональда отпустить ее. Я одна обмыла Милдред и причесала. Я не обнаружила ни одного синяка или отметины на ее теле и голове.
   Разумеется, я этого никому не сказала. Все, что нам было нужно, это священник, который поймет намек, что Милдред покончила с собой. Он знал, кому она поклонялась, и уже поэтому оправдает отказ хоронить ее в освященной земле. Для Милдред это было бы безразлично, она бы смеялась над этим, потому что вся земля мира была для нее священной, но Дональд… А вдруг он заподозрит, что Милдред намеренно измазала свою лошадь в тине, а потом утопилась? Я боялась, что он последует за ней. Папа тоже достаточно горевал, но, я полагаю, он был отчасти рад, что Милдред умерла.
   Какие бы ни были папины переживания, он инстинктивно чувствовал или знал по собственному опыту, что нужно сделать для Дональда. Он сам очень страдал, когда умерла мама. Помнил ли он, что чувствовал тогда? Но у папы были земли и дети, которые заставляли его отодвинуть горе на второй план, а у Дональда ничего этого не было. Он чувствовал, что папа или Магнус могли бы испытывать какую-нибудь неприязнь к нему, ибо он не боролся за эти земли, как папа, и не был приучен думать об Улле в первую очередь, в отличие от Дункана, старшего сына и первого наследника. Когда прошел первый удар потери, папа попытался пробудить в Дональде интерес к жизни. Он ставил перед ним разные задачи. Мой брат делал то, что от него требовал долг, но это не поднимало его дух. Папа попытался вовлечь его в охоту или какой-либо другой вид спорта, он Дональд отказывался. Мы очень беспокоились за него.
   Незадолго после этого через наши земли проезжал Валеран де Мюлан. Я так была погружена в семейные проблемы, что не приняла во внимание известия о возвращении короля в Англию, хотя папа и говорил об этом. Валеран прибыл со Стефаном из Нормандии и был послан на северо-запад, дабы выдворить людей короля Дэвида с земель, которые были уступлены ему по соглашению 1136 года, и проследить, чтобы Дэвид перестал наживаться на наших людях. Таким образом, соглашение 1136 года разрывалось. Как я уже говорила раньше, меня не беспокоило, кто наш сюзерен, Но я сразу почувствовала ненависть к Валерану де Мюлану, и позже не нашла причин изменить свое отношение к нему. Гордыня и высокомерие Валерана заставили папу нарушить свою клятву в верности. Впрочем, это не вся правда. Надменные угрозы Валерана любому человеку, искавшему способ помочь в войне королю Дэвиду его презрительное отношение к «маленьким» людям, которых он грозился уничтожить, если они пренебрегут его приказом, конечно, разъярила отца и заставила говорить неблагоразумно. И все де, я знаю, главной причиной, побудившей папу порвать клятву был блеск, появившийся в мертвых глазах Дональда, когда отец закричал, что клятва, данная им королю Стефану, не включает в себя необходимости проглатывать оскорбления Валерана, и он присоединится к любой силе, которая будет драться с этим хвастуном. Я думаю, папа, будучи в сильном гневе, просто выкрикивал первые попавшиеся слова. Но Дональд вскочил и со сверкающими глазами воскликнул:
   – Да, давай заставим этого дурака самого проглотить свои угрозы. Я уверена, папа знал, что Дональду все равно с кем и за что драться. Вероятно, с такой же радостью он вступил бы и в армию короля Стефана. Он хотел воевать против жизни, забравшей у него Милдред. А возможно, он хотел не столько воевать, сколько умереть. Я думаю, это и было то, чего так боялся папа. Я увидела, как отец подавил в себе гнев и пожал плечами, притворяясь равнодушным.
   – Разговоры, это только разговоры, – произнес он. – Надо подумать и выбрать, что лучше. Нет смысла позволить этому громкоголосому грубияну втянуть нас в необдуманные действия.
   Но Дональда уже нельзя было остановить. На его лице появилась улыбка, первая с тех пор, как умерла Милдред:
   – Ты прав, – сердечно согласился он. – Мы можем предпринять следующее. Ты обождешь здесь, чтобы не дать этому дураку никакой возможности навредить в Улле, а я соберу людей и присоединюсь к королю Дэвиду. Он вспомнит меня, несмотря на все эти долгие годы.
   Папа понял, что это значит. Он уставился на Магнуса, сидевшего со мной на небольшой скамейке около огня. С того момента, как они вернулись со встречи с Валераном, Магнус не произнес ни слова, кроме повседневных вопросов и необходимых замечаний о еде. Его темные глаза, очень похожие на мамины и мои (я думаю, его характер был также больше похож на наш – не такой открытый и непредсказуемый, как у рыжеволосого папы и Дональда), сузились от злости. Было ясно, что Валеран ему не понравился не меньше, чем отцу. Дональд, я думаю, не заметил ни слов, ни манеры говорить королевского посланника. Он был погружен в себя и отреагировал не на оскорбления Валерана, а на слово «драться». Но Магнус даже в ярости продолжал верить, что Стефан выйдет победителем в борьбе с дочерью Генриха Матильдой, и не одобрял никаких действий против короля или его посланника.
   Тем не менее Магнус сказал Дональду:
   – Я не принял так близко к сердцу, как ты, оскорбления этого дурака, но, если хочешь, я пойду с тобой.
   Магнус посмотрел на Дональда и перевел на отца взгляд, в котором можно было прочесть, что он сделает все возможное для безопасности брата.
   – Нет! – возразил отец. Его долгий взгляд ласкал Магнуса. – Поеду я. Я хочу ехать.
   То, что сказал отец, было правдой. Я уверена: мысль о войне за короля Дэвида доставляла ему большое удовольствие. Но дело было не только в этом. Магнус был моложе Дональда и потому не смог бы контролировать его. Дональд стал бы смеяться над ним и игнорировать его приказы и предостережения. Наверно, папа представил, как Магнус бросится вперед, чтобы защитить Дональда и выполнить свое негласное обещание. В таком случае он потеряет обоих сыновей. Я думаю, что отец ошибался: Магнусу удалось бы сдерживать Дональда. Мне казалось, что идея Магнуса очень разумная, но я знала, что папа никогда с этим не согласится. Дональд рассмеялся по-старому, веселым, беззаботным смехом. Так он смеялся еще до того, как женился на Милдред, до того, как почувствовал глубокий смысл жизни. Магнус нахмурился, а я не сводила глаз с маминого кольца, блестевшего в свете камина, на папиной руке. Отец, ранее равнодушный к украшениям, надел это кольцо, по просьбе мамы, когда она заболела в последний раз. С тех пор он его не снимал. Внезапный холод пронзил меня так, что я невольно задрожала.
   – Почему кто-либо из вас должен ехать? – спросил Дональд все еще веселым голосом. – Я сказал, что король Дэвид узнает меня. Вероятно, он снова возьмет меня в свои владения. А там я непосредственно встречу Валерана. Ты один давал клятву Стефану, отец. И, если ты в Улле, он не сможет объявить тебя предателем. Мы отомстим и уйдем невредимыми.
   – Но соглашение разорвано, и, значит, клятва нарушена, – сказал папа. – Если бы Стефан не послал своего злобного пса отбирать у шотландского короля то, что ему отошло по соглашению, у меня не было бы причин покидать свои земли. Кроме того, когда заключат мир, я больше не буду вассалом Стефана. Следовательно, Улль в безопасности.
   – Вряд ли Дэвид победит, – сухо заметил Магнус. – Может, Валеран и крикливый пес, но я осматривал его лагерь и разговаривал с людьми. Валеран – это воин. И это все, что я могу сказать. Помни, большинство лучших людей Дэвида занимают английские земли, которые намного богаче тех, что они имеют в Шотландии. Брюс, например, продвинулся на север из-за уважения к Дэвиду, но он также поклялся в верности Стефану из-за английских земель. Год назад, когда Дэвид собирался отвоевывать север в первый раз, я слышал в Карлайле, как Брюс умалял его не воевать с английским королем и предупреждал, что не сможет поддержать атаку против Стефана.
   Дональд не остался слушать это. Он ушел в спальню, которую делил с отцом. Я полагаю, он хотел найти свой меч и доспехи. Папа взглядом проводил его и снова пожал плечами.
   – Независимо от того, победит Дэвид или нет, Улль в безопасности, – сказал он, не глядя на Магнуса. – Стефан даже без армии, и я сомневаюсь, что кто-нибудь в этих местах подожмет хвост перед Валераном. Этот надменный сюзерен давно не удостаивал вниманием наш народ, так что не знаю, какие сведения обо мне могут дойти до английского короля.
   Я сначала удивилась, что Магнус не ответил на это резкостью. Было ясно, что ревность и жадность могут заставить многих забыть оскорбления надменного сюзерена и поджать хвосты в надежде на выгоду. А ведь здесь было немало людей, завидовавших нашему богатому улову в водах Улля и нашим новым поместьям. Но на этот раз Магнус попридержал язык. Видимо, он сделал это потому, что понял: отец старается не столько поддерживать короля Дэвида, сколько уберечь Дональда.
   – Кроме того, – продолжал отец, теперь уже глядя на Магнуса, – тебе лучше самому найти себе жену, так как мне этого сделать не удалось.
   Я кусала губы, чтобы не заплакать. Мне было известно, что у многих наших соседей отцы и братья погибли на войне. Смерть по-разному уносила членов нашей семьи, но отец и братья каждый раз, когда они воевали, возвращались домой веселые и невредимые. А сейчас сжатые папины губы и сдавленный голос вызвали во мне снова ощущение холода.
   Мною овладел страх. Я никогда не видела отца таким: ни во время военных походов, ни во время первой войны за шотландского короля. На этот раз, я чувствовала, он думает, что может не вернуться.
   Что мне делать? Умолять, упрашивать, и плакать, пока я не заболею? Вероятно, моя болезнь сможет задержать отца дома, но она не удержит Дональда, а если его убьют, папа никогда не простит меня. Последующие папины слова заставили меня усомниться, что я правильно поняла его мрачный взгляд. Он сказал:
   – Я не знаю захочет ли Дональд когда-нибудь жениться. Но тебе нужно найти жену. Я думаю, что, возможно, мы неправильно занимались этим. Может быть, девушки боятся, что ты жестоко обращаешься со своими женами, потому что тебя не устраивает мой выбор.
   Магнус посмотрел на отца так, как будто хотел что-то сказать, но промолчал. А отец продолжал:
   – На этот раз посмотри вокруг себя и найди девушку, которая тебе понравится. Прояви к ней внимание, заставь ее думать о тебе. Если она сама захочет выйти за тебя замуж, то нам легче будет торопить ее отца. А к началу посевной мы вернемся.
   Его последние слова немного успокоили меня. Он сказал это легко, не так, как если бы переубеждал нас. Я не показала, как тяжело у меня на сердце, и рада этому. Я рада, что он не унес в своей памяти мой плач. Рада, что он так и не узнал, что его задание найти жену, стоило жизни его сыну.
   Мне кажется, Магнус выбрал Мэри, потому что она была вдова с двумя юными сыновьями и неплохой собственностью недалеко от Улля. Ей не нужно было ничье согласие для решения вопроса, за кого выйти замуж. Я полагаю, по закону ей требовалось получить лишь одобрение сюзерена. Но ее земли (она жила на своей вдовьей части, ее муж был младшим сыном) находились севернее Кесвика, в той части Камберленда, которая была уступлена королю Дэвиду по мирному соглашению, так что Магнус мог рассчитывать на одобрение… если король Дэвид победит и Камберленд не поменяет хозяина.
   Я знала, что Магнусу нравятся сыновья Мэри. Вначале он больше говорил о них, чем о самой Мэри. Он сказал, что у нее сильная воля и, если он сможет завоевать ее расположение, она выйдет за него, вопреки семье ее бывшего мужа и жениху, которого они выбрали для нее. Спустя несколько недель он стал подолгу говорить со мной о Мэри, и то, что он рассказывал, дало мне надежду, что она станет мне сестрой, которую я полюблю. Я также надеялась, что Магнус найдет счастье, как когда-то Дональд, и будет очарован своей женой.
   Я думала, что все будет именно так. Но однажды вечером Магнус вернулся домой в гневе. Он рассказал мне, что к Мэри приезжал один из родственников ее бывшего мужа и угрожал ей, что, если она не выйдет замуж за того, кого они ей выбрали, они заберут у нее сыновей и земли, а ее отдадут в монастырь (или сделают что-нибудь по хуже). После этого случая Магнус стал ездить туда чаще и оставался дольше.
   Я заметила, что он стал подкапливать деньги и отослал девушку, которой пользовался (я всегда присматривала за женщинами моих братьев). И я не очень волновалась за него, когда он пятого января не вернулся к ужину, как обещал. Это был последний из 12-ти дней, предшествующих Крещению, и Магнус уехал дарить Мэри двенадцать жемчужин в качестве крещенского подарка. Я поняла, что он намеревается просить ее согласия и была уверена, что его получит. В тот вечер, садясь ужинать в одиночестве позже, чем обычно, я радовалась, потому что думала, что Мэри и Магнус празднуют свою помолвку так тепло и сердечно, что он, охмелевший от горького пива, забыл про время и не заметил, как сумерки спустились на оледеневшие дороги. Я пошла спать очень счастливой, надеясь, что Магнус, который без жены стал немного своенравным, найдет наконец безопасное пристанище.
   Магнус оказался в большей безопасности, чем я думала. Он был уже в безопасности навечно в руках Господа. Пастух, искавший пропавшую овцу, нашел его на дороге пронзенным пятью стрелами.
   Мне кажется, тогда я потеряла надежду. Я все сделала правильно. Я послала охотников и арендаторов на поиски убийц, направила посланника к Мэри и нескольких людей отправила на поиски армии короля Дэвида, чтобы сообщить о происшедшем папе и Дональду. Я даже ездила в Кесвик заявить шерифу об убийстве моего брата и дать показания об угрозах родственников мужа Мэри. Но я не помню, чтобы я оплакивала Магнуса, да и особенно не надеялась, что папа и Дональд вернутся домой. Не знаю, сколько прошло времени после смерти Магнуса – может быть, неделя, а может, и две, – когда Том, наш староста, привез известие, что король Стефан самолично выступил из Карлайла с огромной армией и движется по Камберленду, сметая все на своем пути и захватывая каждое поместье.
   – Я не сдам Улль, – поспешила заверить я, зная, что так сказал бы отец.
   – Леди, леди, – сокрушался Том, – мы не можем сопротивляться целой армии. Улль – это только поместный дом. Он не рассчитан на оборону против целой армии. Неужели ты хочешь, чтобы мы все сложили головы?
   Староста был нам верен, и я знала, что он не лжет. Он не раз защищал Улль от набегов и храбро сражался под командой моего отца. Если он считал, что сопротивление бесполезно значит, так оно и есть. Улль будет взят, но я не уеду отсюда. Папе будет стыдно за меня, если я поступлю иначе. Я покорюсь силе, но не сдамся, не подпишу никакой бумаги и не дам никакой клятвы или обещания, ущемляющего мои права. А если король убьет меня?.. Что ж, у меня будет спокойно на душе, что я сделала все от меня зависящее, и я со спокойной совестью присоединюсь к моей маме и братьям, а может быть, и к папе, если меня не обманывает сердце. Но в действительности я не думала, что король убьет меня. Мне казалось, что, сколько я буду жить, столько буду владеть Уллем. И папа позволит мне попробовать управлять землями, а если у меня не получится, он рано или поздно вернет их себе.
   – Нет, – сказала я. – Я не хочу, чтобы вы все сложили головы. Спрячь все, что может быть спрятано, в подземелье. Отведи лодки за скалы, туда, откуда их не достать. Не оказывайте никакого сопротивления армии короля. Даже если король возьмет Улль, я не думаю, что он причинит мне вред. Если он увезет меня и оставит нового хозяина, обманывай его настолько, насколько это безопасно. Присмотри, чтобы мой отец и брат не попали в ловушку, когда они вернутся.
   Я помню, как блеснули глаза Тома и с каким жаром он ответил:
   – Мы побеспокоимся о них, леди.
   Но это не нашло отклика в моем сердце. Я просто говорила то, что хотел бы услышать папа, и делала то, что он хотел бы, чтобы я сделала. В моем сердце не было ни ожиданий, ни надежд.
   С приближением королевской армии становилось ясно, что Стефан не пойдет, как надеялись многие, легкой дорогой южнее небольшого горного озера и, значит, не пропустит Улль. Я собрала людей и сообщила им, что они должны уходить и забрать с собой все хозяйственные ценности, оставив только сейф с деньгами и драгоценностями, два предмета столового серебра, несколько бокалов и серебряных кубков. Я разрешила им забрать всю заготовленную еду и все запасы, даже полотна, перины и роскошные одежды. Когда Стефан возьмет Улль, он найдет только голые стены.
   Я хотела остаться одна. Люди просили, чтобы я скрылась с ними, но я объяснила им, что должна остаться, чтобы отстаивать права моего отца на владение Уллем. Конечно, я ошибалась, я многого не знала, потому что отец никогда не объяснял мне такие вещи, считая, что женщина не в состоянии их понять. Люди знали еще меньше моего, но они не хотели и слышать о том, чтобы оставить меня здесь одну, и уговорились между собой, что уйдут все молодые мужчины и женщины, а несколько старых служанок и люди из свиты отца, которым приказано защищать Улль в его отсутствие, останутся здесь.
   Я понятия не имела, что они собираются драться. Папа приказал им охранять Улль только, чтобы не оскорбить их гордость. Если бы он ожидал атаки, то никогда бы не уехал, да и Дональд бы тоже остался сражаться за свою собственную землю. А латники, которых оставил отец, были слишком стары или покалечены, чтобы идти с ним. Но они не предупредили меня о своих намерениях. И когда показалась армия Стефана – одна колонна извивалась по дороге из Дарктжейта, а другая двигалась мимо небольшого горного озера, – капитан попросил меня вместе с четырьмя оставшимися женщинами зайти внутрь главного зала и запереть дверь на засов. Я повиновалась без возражений. Он пообещал мне не открывать ворота и заставить солдат короля брать их приступом. Я была уверена, что он хочет это сделать для моей безопасности или, быть может, для своей. Так или иначе, я ушла внутрь и села в папино кресло ждать, а оставшиеся женщины расположились рядом со мной на табуретах. Окна уже были закрыты ставнями, зал освещался тусклым серым светом, просачивающимся через дымоходы в крыше, и огнем из главного камина. Не знаю, сколько прошло времени, но, наверное, не очень много, потому что мы заметили королевскую армию сразу после обеда, а, когда я услышала первый удар тарана по воротам, свет из дымоходов не стал более тусклым. Звук тарана не вызвал у меня страха. Он был заглушён расстоянием, стенами зала и ставнями на окнах. Эти глухие удары напоминали мне звуки при падении комьев земли на крышку гроба, такие привычные для моих усталых ушей.
   Вдруг раздался страшный грохот. Женщины, сидевшие возле меня на табуретах, закричали. На мгновение я заставила их замолчать. И тогда я услышала слабые удары железа и поняла, что эти старые глупцы сражаются. Не могу себе представить, чего они хотели добиться. Возможно, только умереть с честью, вместо того чтобы, ослабев совсем, выпрашивать себе хлеб. В тот момент я не думала об этом. Я вскочила, чтобы бежать и остановить их, но оставшиеся со мной женщины с плачем схватили меня и, не обращая внимания на мои приказы, не отпускали.
   А битва, если это можно назвать битвой, закончилась раньше, чем я смогла высвободиться. Клацание металла и прочий шум прекратились, но в зал никто не проник. Вскоре выстрелы возобновились, ня этот раз как признаки гнева, потому что захватчики увидели пустые конюшни и голые стены и поняли, что орех, который они раскусили, оказался пустым.
   Женщины продолжали крепко держать меня. Я чувствовала их страх, и постепенно он переполз в мою душу. Сердце мое едва билось, скованное льдом ужаса. Я сказала, что король не причинит мне вреда. А что если он будет пытать меня, чтобы узнать, где спрятано богатство Улля? Я. не могу ему этого сказать. Я не имею понятия, куда скрылись люди. В холмах есть пещеры и впадины, которые я никогда не видела и о которых никогда не слышала. А что, если Стефан отдаст меня на растерзание своей армии как козла отпущения?
   Закованный в броню кулак глухо постучал в дверь зала, и одинокий мужской голос, ясный и сильный, перекрыл шум за дверью. Мгновение спустя таран ударил в нашу последнюю защиту. Это был удачный удар, так как потребовалась еще только пара таких же, чтобы взломать дверь. Я была скована ужасом, иначе бы побежала, крича как безумная, как всякая испуганная курица.
   Взламывание двери развязало языки оставшимся со мной женщинам, и они закричали. Еще один удар – и дверь поддалась, впуская мягкий свет серого зимнего дня. Свет не ослепил меня, но все же был слишком ярким для моих привыкших к темноте глаз. Охваченная страхом, я с трудом понимала, что происходит.
   Первое, что я увидела, был человек при полном военном снаряжении с обнаженным мечом в одной руке и поднятым рыцарским щитом в другой. Он впрыгнул в зал и шагнул в сторону, оставаясь спиной к двери, как будто ожидал, что закрытый зал окажется ловушкой. Вошедший обернулся на крики женщин, усилившиеся при его появлении. Свет упал на его лицо – темное и… и жаждущее добычи. Я никогда не забуду его лица. Теперь у меня много причин помнить его. Но тогда черты и выражение его лица врезались мне в память под действием леденящего душу страха. Увидев, что здесь находятся только женщины, он опустил щит. На шлеме, который он носил, не было забрала, и я увидела большие темные глаза, орлиный нос и, как я рассмотрела потом, рот тонкой мрачной линией на темном небритом лице. По простоте своей я подумала, что это король. Позже я узнала, что трудно найти двух более разных людей, чем король и этот человек.
   Внешнее различие я обнаружила в следующий момент, когда в зал вошел второй человек. Я сразу поняла свою ошибку, увидев его доспехи: его щит был изящно разрисован и позолочен, тогда как у вошедшего первым он был расщеплен и поломан. Кроме того на шлеме второго был прикреплен золотой венок. Почему-то короля я испугалась меньше, чем того кто вошел первым. Поднятое забрало бросало тень на его лицо, но я разглядела добрые глаза и мягкий рот. Полнота щек скрадывала решительность, но все равно было видно, что он не слабак. Он казался скорее смущенным, чем злым. Первый что-то сказал королю и вышел с безразличием, демонстрируя презрение к моей беспомощности.
   В зал вошли и другие люди, но уже вложив оружие в ножны. Король стал приближаться ко мне, убирая свой меч. Сняв шлем, он отдал его невысокому человеку возможно мальчику-оруженосцу.
   – Замолчите! – приказал он женщинам. – Я не причиню вам зла.
   Они послушались его быстрее, чем меня. Король остановился в ярде от нас (его свита почтительно стала за ним) и спросил:
   – Кто вы?
   Вопрос был адресован прямо мне, и я внезапно почувствовала, что мой язык больше не прилипает к пересохшему рту и спокойно ответила:
   – Я леди Мелюзина Улльская.
   – А где ваш брат Магнус? – спросил он.
   Его голос стал резким, и сердце у меня упало. Я помнила, как папа сказал, что король ничего не знает о нас, но он ошибался. Оказалось, что Стефан знает больше, чем предполагал отец. Так как Магнусу уже ничего не могло повредить, мой первый страх прошел, а душа омертвела, сделав меня равнодушной к своей собственной судьбе. И я ответила:
   – Магнус был убит на дороге, когда возвращался домой со своей помолвки.
   Удивление и сочувствие отразились на лице короля, и Я подумала, что, если сила не помогла, я спасу Улль своей слабостью. Воспользовавшись паузой, я спросила:
   – Почему вы атакуете меня? Я никому не причинила вреда.
   Моя маленькая надежда сразу распалась в прах. Выражение сочувствия на лице короля сменилось злым упрямством, и он зарычал:
   – Почему вы направили своих людей против меня, короля? Вы знали, что ваш отец и брат – бунтовщики, ушедшие к королю Дэвиду! За это ваши земли будут конфискованы. Я не стану прощать бунтовщиков. И не пытайтесь противопоставить мне какую-либо силу. Я очищаю эти места от сочувствующих шотландцам. И здесь не останется никого, кто бы мог поднять восстание. Твой отец и брат убиты в открытом восстании в Уорке.
   Сердце мне подсказывало, что они погибли. Еще в тот момент, когда пастух принес домой Магнуса со снежинками, белевшими на его глазах, я поняла, что проклятье, обрушившееся на меня в день моего тринадцатилетия, не спадет, пока не будет уничтожено все, что я любила. И теперь я почувствовала, что больше не могу бороться с этим, что я больше не в состоянии хвататься за каждый клочок надежды. Это известие сразило меня. Я упала в обморок и, наверное, довольно долго была без сознания. Это вызвало сочувствие короля. Много месяцев спустя я узнала, что он отнесся ко мне с большим пониманием. Но я не помню ни этого, ни чего-либо другого, что происходило до начала сентября. Мне кажется, что я была на грани безумия.


   ГЛАВА 5
   Бруно

   – Милорд, у меня нет желания жениться, тем более на неизвестной мне особе, да и содержать я ее не смогу.
   К счастью, когда эти слова слетали с моих губ, мы были наедине с королем, и в ответ он рассмеялся.
   – Ты знаешь леди Мелюзину. После того как ты захватил ее поместье Улль, она стала одной из королевских фрейлин. Ты должен был видеть ее много раз. Это высокая, смуглая дама, с которой я часто беседовал. Она хороша собой, весьма скромна и мила. Вот именно, мила.
   Как только король описал мне ее, я вызвал в памяти ее образ, но мне она совсем не показалась хорошенькой – здоровенная, созданная для тяжелого труда, словно крестьянка, а не хрупкое и нежное существо, каким подобает быть благородной леди. А ее лицо! Все, что я мог вспомнить, это выражение страха, которое искажало ее черты.
   – Но милорд, – отчаянно запротестовал я, – вы лишили ее имущества, и по вполне понятным причинам. Я всем сердцем поддерживаю ваше решение. Однако, если я женюсь на ней, она будет низведена до состояния, не подходящего ей по рождению.
   – Вздор, – возразил Стефан, все еще улыбаясь. – Если ты считаешь меня дураком, то по крайней мере не говори мне этого в лицо. – Он усмехнулся, заметив испуг, и взял меня за руку, поскольку я стоял прямо перед ним.
   – Мой милый Бруно, я знаю, что у тебя нет ни гроша, – его улыбка стала кривой. – Но разве это не по твоей собственной вине? Не ты ли отказываешься брать взятки за то, чтобы шепнуть мне что-нибудь на ушко? – Затем взгляд его снова смягчился. – Это несправедливо, что ты беден из-за своей честности. Более того, хоть ты наверняка и думаешь, что я забыл о своем обещании сделать тебя рыцарем, уверяю тебя: ты ошибаешься. Я не забыл. Просто не хочу делать этого без особой на то причины. И так уже кое-кто смотрит на тебя косо и исподтишка называет «любимчиком».
   Я знал по крайней мере одного из тех, кто косо посматривал на меня. Чем сильнее становилось влияние Ва-леран де Мюлан на короля, тем больше росла его ревность к любому, к кому благоволил Стефан. Валеран знал, что я нахожу многие из его советов вредными, и желал избавиться от меня. Не является ли этот брак изобретенным им способом отдалить меня от короля?
   Сейчас, перед королем, открыто обвинить Валерана в таких намерениях значило помочь ему быстрее достигнуть этой цели. И я сказал лишь:
   – Виноват, милорд. Вероятно, я вел себя неправильно. Постараюсь исправиться…
   Стефан не принял игры.
   – Я искал способ для твоего выдвижения и нашел его в Мелюзине. В моих интересах выдать ее замуж и притом за человека, в чью преданность я глубоко верю. Поэтому твоя женитьба будет мне услугой и послужит поводом посвятить тебя в рыцари и пожаловать пенсион. Этот пенсион будет предназначен только тебе, Бруно. Мелюзина же останется фрейлиной Мод, поэтому ее стол и по большей части платье будут обеспечены. А поскольку теперь ты станешь рыцарем-телохранителем то твои квартира и стол также будут за мой счет.
   Рыцарь-телохранитель… Тогда я останусь рядом с королем, хотя и не так близко, как когда был оруженосцем. Впрочем, подальше от короля мне будет даже безопаснее, так как я часто противоречил ему, высказывая свои соображения или напоминая о мнении королевы, когда он не хотел прислушаться, – ведь я любил его за расположение ко мне и чувствовал себя обязанным в том малом, что мог, ограничивать его импульсивную натуру. К тому же я хотел стать рыцарем. Я давно миновал обычный возраст посвящения в рыцари и, будучи оруженосцем, вынужден был терпеть от тех, кто не знал меня, такие взгляды и речи, которые не раз задевали мое самолюбие. И пенсион… Но все это в обмен на жену?.. Я вспомнил лицо Одрис, когда она беседовала с Хью, и тяжесть сдавила мне грудь при мысли, что на мне никогда не остановит взгляд подобная женщина.
   – Это слишком большая честь, милорд, – сказал я. – Наверное, имеется много мужчин, которые достойнее меня.
   – Но я выбрал тебя, – промолвил король, хмурясь. – Я доверяю тебе, Бруно, и полагаю, что ты не позволишь своей жене доставлять мне неприятности.
   Я разинул рот, как рыба, вынутая из воды, а он только пожал плечами, когда я переспросил:
   – Доставлять неприятности?
   – Я считал, что достаточно было бы поместить ее в монастырь, но Мод не желает и слышать об этом. Отец леди Мелюзины был влиятельным человеком в Камбрии, и я слышал от эконома, которого направлял в Улль, что люди там только и ждут сигнала, чтобы подняться против меня. А если взбунтуется Улль, то не исключено, что и остальная Камбрия последует за ним.
   – Вы думаете, что леди Мелюзина сбежала бы из монастыря и возвратилась бы в Улль, чтобы возглавить восстание? – сказал я с недоверием в голосе.
   – Нет, – ответил Стефан, – я много раз говорил с ней и уверен, что она… тишайшее создание.
   Я удивился его неуверенности перед словом «тишайшее», вспомнив также, как король произнес, что Мелюзина мила, но только кивнул в знак согласия.
   – Но, – продолжал король, – она пыталась тайно покинуть нас во время путешествия на север. Я думаю, что бедная девушка соскучилась по своему старому дому. Я сомневаюсь, что она вообще раньше когда-либо выезжала из него. Однако, пока она не замужем, я не могу позволить ей поехать туда даже ненадолго. Весьма велика вероятность, что какой-нибудь тамошний мужчина – а я не доверяю ни одному из них, так как думаю, что все они тайно сочувствуют Дэвиду, – ведет ее во владение поместьем и женится на ней. Тогда он сможет заявить об ее правах на Улль и использовать мое несогласие для того, чтобы поднять восстание.
   Во время всей речи лицо Стефана обнаруживало только интерес, а глаза его были совершенно бесхитростными. Я знал его и верил, что он говорит правду. Но затем он слегка подвинулся в кресле, как если бы что-то мешало ему, и добавил:
   – Мод говорит, что Мелюзина что-то скрывает, но я не верю ей.
   Это в корне меняло дело. Если королева Мод сказала, что леди Мелюзина что-то скрывает, и если она возражает против помещения девушки в монастырь, то попытка Мелюзины сбежать приобретает уже иную значимость. И хотя перспектива такой женитьбы не казалась мне приятной, я понял, что обязан это сделать. Королева обладала сверхъестественной способностью чувствовать любую опасность, грозящую ее мужу, поэтому она, по всей вероятности, была более права относительно Мелюзины, чем Стефан. Мое эгоистическое желание иметь в браке тепло и заботу следует отбросить: я потеряю не слишком много, так как сомневаюсь, что смогу когда-либо сделаться достойным женихом для какой-нибудь женщины порядочного происхождения.
   – Прекрасно, милорд, – сказал я, – я женюсь на леди Мелюзине тогда и там, где вы скажете.
   – Тебе не обязательно выглядеть так, словно я обрек тебя на вечные муки.
   Стефан казался окончательно рассерженным, и я понял, что мое выражение лица было очень мрачным.
   – Вы застали меня врасплох, – ответил я. – Я ни разу еще не брал на себя ответственность за другого человека, а уж быть связанным на всю жизнь…
   Король потянулся ко мне, пожал мне руку и широко улыбнулся.
   – Я понимаю. И вот о чем я теперь думаю. Когда мне предложили жениться на Мод, я выглядел ненамного счастливее. Она не казалась мне привлекательной женщиной., – Он от души рассмеялся. – Какие же все-таки мужчины дураки! Если бы я знал, какое благо будет мне даровано, какую радость она мне принесет и какую будет оказывать помощь, я провел бы все время от помолвки до женитьбы на коленях, моля Бога о ее благополучии. Но у тебя нет причин жаловаться на внешность твоей дамы. Да, и пенсион…
   – Я даже не думал об этом, – сказал я с негодованием. – Вы должны знать, милорд, что я всегда считал вас очень щедрым человеком. Что касается внешности, то я обычно предпочитаю женщин невысоких и белокурых и не нахожу мою невесту очень привлекательной. Я могу лишь надеяться, что судьба будет так же великодушна ко мне, как и к вам. И если мой брак принесет мне хотя бы часть того счастья, какое испытали вы, милорд, я буду считать себя счастливее большинства мужчин.
   Брови Стефана слегка сдвинулись и тут же вернулись на прежнее место. Он кивнул головой с видимым удовлетворением.
   – Все верно, и я надеюсь на тебя. Мы с Мод считаем, что пятьдесят марок в год во время твоей службы при дворе и сто марок, когда тебе придется жить на собственные средства, будет достаточно.
   Я низко поклонился.
   – Это действительно щедро.
   Ни лицом и ни голосом я не выдал своего изумления и тревоги по поводу предложенной королем суммы пенсиона. Это была очень большая сумма. Жалованье рыцаря составляло двадцать фунтов в год, и из него рыцарь должен был оплачивать стол и ночлег для себя и лошади. С необходимым обеспечением для меня и моей жены, включая одежду, Стефан предложил мне более чем двойное жалованье. Если бы такое предложение было сделано другим человеком, то я бы мог предположить, что эта женщина не только горбатая карлица, но к тому же и буйно помешанная. Но я знал, что леди Мелюзина имела нормальную внешность и вела себя тихо и спокойно среди дам королевы Мод. Такая сверх щедрость была типична для Стефана.
   Король был горазд на обещания, но слаб на выполнение их. Я не сомневался, что как только окончится свадебная церемония, Стефан вручит мне первую четверть моего пенсиона. Смогу получить я и другую четверть. А вот после этого все будет зависеть исключительно от состояния кошелька короля. Если он будет полон, деньги будут переданы мне с улыбкой и шутками, если же нет, я получу улыбку и извинения. Но если я стану настаивать, улыбка сразу же сменится гневом – и, чем больше причитающаяся сумма, тем сильнее будет гнев. Этого недостатка короля я больше всего опасался. Не потому, что его гнев повлияет на меня – в самом худшем случае я всегда смогу послать мою жену к Одрис, чтобы она не пострадала, – а из-за недовольства, которое он порождает у знати.
   Когда я поднял голову после поклона, то смог увидеть, что королю не понравились ни мой сдержанный голос, ни выражение лица. Меня охватило раскаяние, так как я знал, сколько удовольствия получает Стефан, делая людей счастливыми, – а я уверен, он искренне намеревался исполнить свои обещания. Что мне стоило изобразить на своем лице улыбку? Стефан не слишком хорошо понимал чувства других людей и не представлял себе, что улыбка может быть неискренней. Но у меня не было времени исправить свою ошибку, так как его следующие слова снова застали меня врасплох (это только доказывает, насколько я глуп. Ведь мне следовало знать, что он должен сказать).
   – Тогда послезавтра я посвящу тебя в рыцари, а через неделю, скажем в первый день сентября – так будет легче запомнить, – мы сыграем свадьбу.
   Я совершенно забыл, что должен казаться счастливым, так как бурный протест просто рвался с моих губ. Я сумел подавить его, но мой голос не подчинялся мне, и я не смог сделать ничего другого, кроме как снова поклониться. Когда же я попытался заговорить, Стефан отмахнулся от меня, сказав раздраженно, что мне следует хорошенько рассмотреть прелести моей невесты и прийти в более приятное расположение духа.
   Я воспринял его замечание относительно невесты как приказ и покинул королевские покои, намереваясь пройти на половину королевы, но сомневался, чтобы внешность Мелюзины намного улучшила мое настроение. И хотя я знал, что тут ничего не поделаешь, меня все же раздражало ожидание короля увидеть радость на моем лице в ответ на его предложение. Как он не мог понять, что у меня тяжело на душе от перспективы взять невесту против своей воли? Но подумав о том, что сказал Стефан, я задал себе вопрос: а какова была воля леди Мелюзины? Некоторые женщины так стараются быть покорными, что кажется – у них вообще нет воли. Эта мысль не сделала меня на много счастливее. Я подумал, что лучше иметь спокойную, покорную жену, чем выданную замуж из-под палки злючку, но и это не прибавило мне энтузиазма. Единственная высокородная леди, которую я знал хорошо, моя возлюбленная Одрис, была настолько же капризной и своенравной, насколько доброй и деликатной, и я полагал это неотъемлемой частью женского обаяния. Я всегда выбирал себе путан среди тех, у кого был дерзкий язык.
   Вспомнив об этом, я подумал, что теперь не нужно будет больше пользоваться услугами путан, а это не только сэкономит деньги: леди Мелюзина, несомненно, будет чище и свежее пахнуть. Но в то же время замечания женщины, имеющей право спросить меня, куда я ухожу и когда приду, вряд ли будут мне приятны. И во мне опять заговорила обида на короля, на королевское нетерпение связать меня с этой женщиной, с которой я даже незнаком.
   В какой-то момент я понял, что был несправедлив. Для поспешности короля имелась важная причина. Возведение в рыцари и свадьба были бы хорошим развлечением для малого двора, собиравшегося вокруг Стефана в Винчестере. В течение какого-то времени каждое событие, о котором можно было поговорить, сдерживало рост числа людей, восстававших против короля. Июньское нападение из засады на Роберта Глостерского в Нормандии дало горькие плоды, несмотря на заявления короля о непричастности к нему. Глостер направил посланцев к Стефану, чтобы заявить об открытом неповиновении – формальном отречении от присяги вассала. Посланцы принесли также плохие новости, – хотя это и не относилось к неповиновению: что Глостер отдал города Кан и Байе под власть Жоффрея, графа Анжуйского.
   Многие из английских вассалов Глостера последовали за ним. Некоторые – из-за того, что были людьми чести. Чаще же всего, они были как сейчас разочарованы в нем, поскольку обнадеженные обещаниями Стефана, получили от него гораздо меньше, чем ожидали. Если бы однажды Глостер пришел в Англию и объединил этих людей, то неизвестно, чем бы все это закончилось. Но Глостер не приходил. Каждый выражал неповиновение отдельно, и Стефан подавлял это восстание, как только оно возникало. Но так как за разгромом очередного бунта следовал новый бунт, то даже среди тех, кто был вполне верен королю, росла тревога.
   В довершение всех бед в июне король Дэвид атаковал и осадил Норэмский замок. В начале казалось, что он останется там, но в июле-августе новости стали приходить одна хуже другой. Замок за замком сдавались Дэвиду, и шотландцы хлынули вниз через Нортумбрию и Дарем и теперь угрожали Йорку. Стефан даже не решался выступить на север для сражения с Дэвидом, опасаясь, что нападение скоттов лишь провокация с целью отвлечь английского короля, дабы Глостер смог прийти из Нормандии и возглавить объединенное восстание. Это лишило бы Стефана богатого и густонаселенного юга, не говоря уже о портах, через которые корабли королевы Мод доставляли людей и деньги из ее земель.
   Поэтому любое развлечение, даже столь незначительное, как посвящение в рыцари королевского оруженосца и свадьба одной из фрейлин королевы, следовало приветствовать. Я бы и сам испытывал настоятельную нужду в развлечениях – том немногом, что мог потерять, если Стефана вытеснят из Англии, – если бы не получил письма от Одрис на прошлой неделе с сообщением, что она в безопасности в Джернейве, а Хью отправился присоединиться к сэру Вальтеру Эспеку, который собирал армию, чтобы оборонять север. Новости от Одрис успокоили меня. По глупости, я полагал, что Хью будет участвовать в защите графства не только за себя, но и за меня. Я знал, что не смогу приехать туда сам до тех пор, пока неприятности держат короля на юге, но не беспокоился относительно Джернейва. Шотландцы могут совершить набег на земли и даже захватить нижний двор замка, но они никогда ни штурмом, ни осадой не возьмут саму мощную крепость. Насколько я знал леди Эдит, в Джернейве были сделаны запасы не менее чем на год, так что Одрис была в безопасности.
   Более того, подумал я, внезапно остановившись посреди зала, развлечение, вызванное моим посвящением в рыцари и свадьбой, было бы особенно увлекательным, так как послужило бы достаточной пищей для злословия о том, что даму высокого происхождения выдают замуж за сына путаны. Затем я снова двинулся вперед, почти улыбаясь. Об этом будут судить и рядить, но, как Сказал король, с некоторой завистью. Стефан, несомненно, захочет, чтобы о его щедрости говорил всякий – вероятно, это была еще одна ошибка, но я почти всегда считал, что пылкость короля заслуживает высокой оценки. По крайней мере она предохранит меня от появления лишних врагов, так как все те, кто еще не знал, скоро уже узнают, что отец леди Мелюзины был лишен прав на имущество и у нее нет приданого.
   Так размышляя, я достиг верха лестницы и вошел в маленькую приемную покоев королевы. Паж кивнул мне и прежде, чем я успел спросить о леди Мелюзине, крикнул через дверь:
   – Королевский оруженосец к королеве.
   Вряд ли стоило конфузить мальчишку и поправлять его. Я знал, что королева Мод не рассердится, когда я объясню ей его ошибку – у нее не такой уж капризный характер, – и, возможно, она отведет меня к леди Мелюзине и облегчит наше знакомство. Я подумал и о другом: если свадьба была задумана только Стефаном и он не обсуждал ее со своей женой, то, возможно, Мод будет против этого союза. Имея королеву на своей стороне, я мог быть уверен, что свадьбы удастся избежать. Но первые же слова Мод после того, как я поклонился перед креслом, в котором она сидела, и сказал, что не несу никакого сообщения от короля, разрушили эту надежду.
   – Я полагаю, ты пришел повидать Мелюзину. Это мило, Бруно, но я думаю, лучше будет не делать этого.
   Горький комок сдавил мне горло, но голос мой оставался ровным, когда я спросил:
   – Она настолько против? Оттого, что я сын путаны? Мадам, если она…
   – Нет, нет, – заверила меня Мод. Она встала с кресла и взяла меня за руку. – Она вовсе не против. Я говорила с ней о свадьбе и о твоем происхождении. – Королева запнулась и смущенно улыбнулась мне с тенью извинения в глазах. – Я должна была поговорить с ней. Ты ведь знаешь двор. Она могла услышать это от кого-нибудь другого и в менее приятной форме. И я также объяснила ей, почему мы с королем выбрали для нее этот брак. Я сказала ей, что ты очень добр и возьмешь ее без приданого, что ты, наверно, получишь большое повышение по службе, потому что ты прекрасный человек и король питает к тебе глубокую любовь. Я сказала и о моем собственном расположении к тебе, Бруно.
   – Я очень благодарен, мадам.
   Надеюсь, она поняла искренность этих немногих слов. Я любил короля, несмотря на его недостатки, но королевой я восхищался до глубины души. Когда не было необходимости помогать Стефану и оберегать его, она была и мудрой и сердечной. Несомненно, Мод использовала все имеющиеся у нее средства, чтобы убедить леди Мелюзину в том, что я для нее бесценный подарок, и сделать меня скорее приятной, чем ненавистной необходимостью, которой, конечно же, я мог предстать, если бы королева просто сообщила Мелюзине, что свадьба – это королевский приказ и возражений быть не может.
   – Почему же тогда, – продолжил я, – мне не следует видеть леди Мелюзину и сказать ей лично, что, хотя я беру ее по королевскому приказу, я сделаю все возможное, чтобы быть хорошим мужем?
   – Маленькая предосторожность, – ответила Мод, возвращаясь к своему креслу. – Ты, конечно, помнишь, что был первым человеком, ворвавшимся в зал замка Улль. Если Мелюзина узнает тебя, она может переменить свое намерение и попытается отказаться от свадьбы.
   – Тем больше причин у меня поговорить с ней сейчас, – начал было я.
   – Нет! – прервала меня королева, и ее глаза засверкали яркими черными огоньками. – Говорю же тебе: хочет она или не хочет, она выйдет за тебя замуж в течение недели. Я предпочла бы, чтобы не пришлось тащить ее к алтарю связанной и с кляпом во рту, но, если будет необходимо, я это сделаю. Винчестерский епископ обвенчает вас, и я найду свидетелей, удостоверяющих, что она вышла замуж добровольно. У Стефана сейчас слишком много неприятностей, и я не позволю этой девчонке добавить к ним хотя бы малость, а единственный способ ей уберечься от этого – иметь мужа, преданного королю. – Затем выражение ее лица смягчилось, и она добавила: – Но это было бы очень плохое начало, и я не желаю его для тебя, Бруно.
   – А если она узнает меня перед алтарем и закричит? – спросил я, и мой голос все-таки сорвался, хотя я и старался владеть собой.
   – Я не думаю, что в тот момент она что-нибудь заметит, – сказала Мод. – Она будет смущена и возбуждена, и даже если она узнает тебя, я полагаю, у нее хватит ума не пытаться протестовать. Я много думала об этой девочке. Нет, она уже не девочка, а девушка. Многие месяцы она старалась показать себя тихой и скромной, очень послушной, но я, чувствую, что все это – притворство. И вот что я скажу: этот спектакль разыгрывается для того, чтобы обмануть нас и заставить доверять ей. В леди Мелюзине скрыто много больше, чем я могу увидеть. И ее очень любят лорды Камбрии. Король получал запросы о ее здоровье и благополучии даже от тех, кто наиболее предан ему.
   – Но наверно…
   Королева покачала головой, как будто отрицая все, что я мог бы ей сказать.
   – Король и я согласны, что только ты тот человек, который подойдет для наших целей. И возможно, Мелюзина вовсе не узнает тебя. Ну а если и узнает, то вскоре ты сможешь убедить ее, что только выполнял свой долг перед господином. И ты ведь ее не обижал. Насколько я помню, Стефан говорил, что ты даже не подходил к ней.
   – Это правда, – вынужден был согласиться я. – И я сразу же покинул зал. Леди Мелюзина была очень испуганна. Вполне возможно, что она не запомнила меня.
   – Я также надеюсь на это, – сказала Мод, – но я хочу во что бы то ни стало избежать скандала. И поскольку перед свадьбой тебя должны сделать рыцарем, я могу сказать ей, что тебе не дали возможности прийти и поговорить с ней. Я вижу, что тебе все это не нравится, Бруно, но король убежден, и я вместе с ним, что, дав ему присягу, .в богатстве или в бедности ты будешь верен ей до самой смерти.
   – Так-то оно так, но есть ведь и другие, не менее преданные мужчины, – сказал я, и королева, которая была так же не безразлична к чувствам других людей, как Стефан глух к ним, несомненно, услышала в моем голосе оттенок обиды, которого я не смог скрыть.
   Вместо того чтобы рассердиться, она улыбнулась мне.
   – Даже если и так, кроме желания власти и богатства, есть много других вещей, которые могут изменить человека. Нередко мужчины сбиваются с правильного пути из-за разных пристрастий и прежде всего из-за женщин. А Мелюзина хороша собой и умна. Я знаю это, несмотря на ее длительные попытки заставить меня поверить, что она глупа.
   Мод протянула руку и коснулась меня, словно извиняясь. Этот жест привел меня в замешательство. И вдруг она произнесла:
   – Будучи сыном путаны, ты знаешь о женщинах больше, чем любой другой известный мне мужчина.
   – Я?
   Я был шокирован, и это заставило королеву рассмеяться.
   – Да, ты. Я наблюдала, как ты смотришь на девушек моего двора. Женщины не имеют на тебя влияния.
   Я подумал о том, почему одна слезинка, блеснувшая на ресницах Одрис, могла заставить меня позволять ей все, что она хотела, сколь бы неправедным или опасным не казалось дело. Не происходило ли это потому, что я помнил ее ребенком, когда только ее маленькие влажные поцелуи могли выказывать любовь, безраздельно отданную мне? Абсолютно верно, что не вся сексапильность женщин, побуждавшая твердо стоять мое копье, не имела касательства до моей воли. Однако я знал свою слабость: то, что согревало мое сердце, также могло заставить меня делать глупости.
   – Я знаю свое место, – сказал я, поскольку если бы я попытался объяснить, что не так тверд с женщинами, как она полагает, королева могла подумать, что это лишь еще один способ воспротивиться свадьбе.
   Она покачала головой.
   – Многие люди знают свое место, но их взгляды отличаются от твоих. Ты хороший муж для Мелюзины. Она не сможет обмануть тебя или склонить к измене. И потому, что ты таков, каков ты есть, я надеюсь, что она оценит тебя по заслугам. Тогда ты будешь счастлив, хотя, я знаю, сейчас ты думаешь, что Стефан и я причиняем тебе зло.
   Я не высказал даже формального протеста. Королева знала, что это не так: пусть даже я искренне был готов умереть ради Стефана, но никогда не позволил бы себе заподозрить, что он способен вместо смерти обречь меня на пожизненные муки.
   Прежде, чем я отвесил поклон в знак покорности, Мод встала и подошла ближе ко мне, снова коснувшись моей руки.
   – Бруно, если этот брак останется горьким для тебя…. когда королевство укрепится под властью Стефана, ты сможешь оставить свою жену. Мы поможем тебе, я обещаю.
   Я не знаю, что сказал, когда поклонился, а королева кивнула и позволила мне удалиться. Наверное, это были слова благодарности, поскольку я понимал, что она хотела как лучше. Однако последняя ее мысль привела меня в ужас, как и ожидание ненавидящей и презирающей меня жены. Вероятно, я смог бы оставить такую женщину. Но что если мой ад создан моими собственными руками? Что если Мелюзина действительно глупа? Смогу ли я оставить наивную женщину, которая будет раздражать меня, стараясь понравиться?
   Это были не те мысли, на которых я хотел бы сосредоточиться, и я напомнил себе, что мне следовало подумать еще кое о чем. Если через два дня меня будут посвящать в рыцари, мне потребуется время, чтобы подготовиться и очиститься. Я снова явился к королю и попросил его об отпуске для этих целей. Он все еще досадовал на меня, и в какой-то момент я подумал, что он откажет мне. Затем он вдруг принял довольный вид, кивнул и отпустил меня прочь. Вероятно, он думал, будто такое серьезное отношение не пристало бойцу моих лет и мне следовало знать лучше, что и омовение, и исповедь, и ночь бдения предназначались для того, чтобы произвести впечатление на молодого человека. Или, возможно, он был удивлен мыслью, что в любом возрасте церемонии присяги и посвящения в ранг рыцарства должны быть чем-то большим, чем формальность, которую при возможности обходят.
   О его впечатлениях я не тревожился. С тех пор, как сэр Оливер отправил меня из Джернейва, я полагал, что вряд ли когда-нибудь получу шанс удостоиться рыцарского звания. Для меня оно было высокой честью, успехом, на который я не мог рассчитывать просто по праву рождения, как другие, а может быть, даже достижением. И если это достижение несколько запятнано необходимостью связать себя браком, которого я не желал, то я тем больше должен уделить внимания тому, чтобы мое сердце было чистым, а понимание целей и долга рыцаря целостным и завершенным само по себе, независимо от внешних обстоятельств.
   У меня не было близких друзей. Разумеется, нашлись бы такие, кто помог бы мне подготовиться, если я попрошу, но я не хотел помощи. Те, с кем я пил и ходил по женщинам, были легкомысленны от природы и могли ненароком обидеть меня своими шутками и намеками.
   Поэтому я был занят весь день. Во-первых, я устроил в уединенной комнате настоящую ванную, лучшую, чем парильня и мыльня в бане. Затем мне понадобилось чистое белье, чтобы надеть после ванны, когда я пойду к исповеди. К счастью, в городе был кафедральный собор, иначе была бы у меня еще забота – отыскать его за такое короткое время. Моей последней задачей было договориться со священником, который выслушал бы мою исповедь после вечерней службы. Наконец, я нашел тихий уголок и почистил свой меч и доспехи. Конечно, я и так держал их в исправности и без ржавчины, но для того, чтобы предстать перед Господом и всеми его святыми, моя тусклая кольчуга была недостаточно хороша. Я занимался этим, пока совсем не стемнело и почти до обеда следующего дня, а когда я закончил, кольчуга сверкала как серебро, ярче, чем когда ее вручил мне сэр Оливер.
   Вероятно, что я должен был разговаривать с людьми, есть и все прочее, но я ничего этого не помню. Помню, что умывался с мылом, чтобы обязательно быть чистым, а когда вышел из дома, в котором снимал комнату, и пошел в церковь, странная мысль пришла мне в голову: как хорошо, подумал я, что сейчас лето, а то у меня замерзли бы ноги. Я признался священнику и в этой грешной мысли, и в более крупных прегрешениях, и, конечно, в недостатке преданности, который выразился в моих сомнениях относительно предстоящей женитьбы. Это была длинная исповедь, поскольку обычно я не был слишком старателен, освобождаясь от грехов. Я с радостью выслушал свою епитимью. Я исполнил ее и стал свободен. Когда, облачась в мои доспехи, я пошел на всю ночь молиться, на сердце у меня уже было легче, даже при мыслях о Мелюзине. Больше мне нечего сказать об этом. Я не хочу ничего скрывать в этой повести о моей жизни, но у меня просто нет слов для того, чтобы рассказать, что я передумал и перечувствовал. К моему удивлению и большой радости, я оказался не без поручителей. Вильям Мартель, королевский управитель, и Роберт де Вир, его констебль, отделились от группы наблюдающих и вышли вперед. Один взял мой меч, а другой – мой шлем, так что они смогли вернуть мне их как гаранты моей годности к рыцарству. А королева, действуя от имени короля в качестве третьего гаранта, подала мне пару золоченых шпор. Я был так счастлив, что мог бы вознестись над помостом, но справился с собой, удержался на земле и преклонил колени.
   Король посмотрел на меня сверху. Его лицо было одновременно веселым и злым. Он попытался сбросить меня на помост, и я почти позволил ему это сделать – почти, ибо, когда он нанес мне удар кулаком, моя гордость взбунтовала, и я устоял. Я только качнулся, но не упал, и он рассмеялся. К нему вернулось его обычное чувство юмора. Он обнял меня и громко провозгласил:
   – Сэр Бруно Джернейва, рыцарь-телохранитель, я приветствую тебя!
   Я знал его, знал все его слабости и недостатки, но чем я мог больше ему помочь, кроме как все так же любить его?
   Пришла пора вылезть из доспехов перед обедом. Когда я взялся прислуживать за столом короля и он, как обычно, из-за моей неуклюжести при разделке и подаче кушаний освободил меня от услужения, я заметил, что Мелюзины нет среди королевских фрейлин. Король мог бы забыть столь незначительную вещь; королева – нет. Сразу же после обеда король подозвал меня и отправил в Оксфорд с письмом для своего кастеляна. Я понял, что это тоже проделки Мод. Поскольку мне не было дано устного сообщения, столь же хорошо мог выполнить эту задачу любой посыльный.
   Я сразу же предположил, что целью такого поручения было избавиться от меня. И тем не менее, когда кастелян Оксфорда подтвердил мое подозрение, сказав, что для ответа королю ему потребуются один или два дня, мною овладела черная меланхолия. Я знал, что время приблизить невозможно и мои шансы на успех совсем слабы, но с тех пор, как король взял меня к себе на службу, я постоянно лелеял дорогую надежду. Я надеялся, что, когда Англия окрепнет под властью Стефана, мне в награду за преданность дадут какое-нибудь поместье. Тогда, мечтал я, я смогу взять жену – женщину, которая будет мила моему сердцу и приятна глазу и которая с желанием, даже с радостью, придет в мою постель, так что я обрету верную подругу и разделю с ней всю мою жизнь.
   Эта мечта была грубо разрушена. Исходя из стремления королевы помешать Мелюзине и мне даже мельком увидеть друг друга, я должен был сделать вывод, что Мод использовала слова «не против», чтобы замаскировать угрюмую уступчивость Мелюзины королевскому приказу. Тогда, если даже Мелюзина не опознает меня как первого захватчика ее замка и не будет думать обо мне с ненавистью, очевидно, лучшее, на что я могу надеяться, – это холодное безразличие. Один только лучик тепла и света спокойно сиял над морем черной безысходности – любовь Одрис. К нему я и обратился. Купив пергамент, гусиные перья и чернила, я уселся, чтобы излить свою тоску, записав собственной рукой то, что никогда не смог бы высказать писцу.
   Не впервые пришлось мне благословлять свои медлительность и неуклюжесть во владении пером. Прежде чем я справился с первой частью рассказа, я пропустил всю свою горечь через свое сердце добрый десяток раз: и то, что я принужден взять жену, которая не в моем вкусе, и то что я намерен до конца нести это бремя без возможности кормить и одевать свою жену, которая в этой сделке должна быть, наверное, несчастлива не менее, чем я. Когда в четвертый или в пятый раз я обдумывал свое положение, я окончательно понял, что все это значит.
   Если король не выполнит своего обещания по выплате пенсиона, меня могут отправить в такое место, где совсем не останется средств, так что Мелюзине придется какое-то время пожить на попечении Одрис. Мне не следовало добавлять горя моей бедной жене, посылая ее туда, где ее будут третировать холодной любезностью, так как я знал: Одрис с негодованием отнеслась бы к любому, кто, по ее мнению, делал меня несчастным. Поэтому в письме не должно оставаться никаких намеков на мое нежелание жениться на Мелюзине.
   Мысль о сочувствии Одрис утешила меня, и я стал думать, что терпение и доброта в конце концов помогут мне добиться того, на что я надеялся вначале. Нет, я не верил, что даже нежность сможет сделать Мелюзину красивой в моих глазах, но это было и неважно. Я знал, что к тем, с кем бываешь постоянно, привыкаешь настолько, что даже не замечаешь их внешности. Среди моих товарищей-оруженосцев были и красивые, и такие, которых я когда-то считал уродливыми, но сейчас я уже не замечал разницы между ними.
   Невозможно рассказать, сколько раз я писал и переписывал это письмо. Я так часто выскабливал пергамент, что его поверхность стала неровной и чернила растекались. К тому же я никак не мог найти нужных верных слов, чтобы объяснить мою женитьбу. В конце концов все объяснения показались мне подозрительными. И когда я взял свежий пергамент, то написал Одрис только то, что стал рыцарем и что у меня имеются еще более важные новости для нее, которые я сообщу лично, как только смогу получить отпуск и приехать в Джернейв на побывку. Но после всех моих стараний я не мог найти посыльного, желающего отвезти мое письмо в Джернейв так как все были наслышаны об ужасах шотландского вторжения и оспаривать это было бы бессмысленно. Я смог послать свое письмо только с одним из королевских вестовых, едущих в Ньюкасл.
   Выговорившись или, вернее, вылив письменно свою тревогу о бедной женщине, чьи мечты, несомненно, также были разрушены, я использовал свободные дни в Оксфорде, чтобы приобрести новые башмаки и тонкое платье темно-красного цвета, с богатой вышивкой, столь же элегантное, как любая одежда знати. Обычно я одевался просто – во-первых, щадя свой кошелек, во-вторых потому, что чувствовал себя удобнее в простой одежде, которая освобождала меня от постоянного беспокойства о том, что она испачкается или порвется, и, в-третьих, для того, чтобы никто не мог сказать, что покровительство короля сделало меня богатым. В данном случае я подумал: сейчас для меня более важно, чтобы леди Мелюзине при нашем венчании не было стыдно или неловко за мой внешний вид после всего того, что она, вероятно, уже вынесла из-за сплетен о моем происхождении.


   ГЛАВА 6
   Мелюзина

   Сумасшедшая! Я должна была действительно сойти с ума, чтобы по велению короля и королевы без малейшего сопротивления выйти замуж за человека без роду и племени, без имени и собственности, за безземельного ублюдка, у которого не было ничего, кроме положения любимца тех, кто держал меня в плену.
   Не помню, как меня одевали; не помню, как король подвел меня к огромным дверям Винчестерского кафедрального собора; не помню даже, как епископ Генрих произнес слова, связывающие меня с сэром Бруно из Джернейва. Не помню ни толпы присутствовавших на нашем венчании, ни празднования, последовавшего за ним, ни того, как меня раздели и показали жениху. Без сомнения, и он был представлен мне, но я должно быть и не взглянула на него, что похоже было принято за проявление девичьей скромности. Не помню ни веселых подшучиваний, разносившихся вокруг, ни того, как меня отвели к постели и уложили рядом с Бруно.
   Все, что я помню, – пронзающая боль между бедрами и внезапное презрение, когда я увидела прямо над собой лицо того человека, который вломился в двери зала в Улле и с таким презрением отвернулся от моего искаженного ужасом лица. Потрясение лишило меня и дара речи, и способности двигаться. И я не ударила его, и даже не закричала от боли.
   Я не ощущала времени, прошедшего с тех пор, как, обезумев от горя, упала без чувств у ног короля, до этого момента, когда обнаружила себя нанизанной на копье мужчины, овладевшего тогда моим домом. Я смогла только осознать, что король швырнул-таки меня на поругание своей армии, на поругание до смерти. И ужас подобного конца вновь лишил меня чувств.
   Сознание вернулось ко мне вместе с воплями, кипящими в горле; пальцы мои были скрючены как когти. Но рядом не было причины, что могла бы вызвать подобные реакции. Я лежала одна, укрытая до плеч красивым тканым легким шерстяным одеялом. На какое-то мгновение сердце забилось от радости, когда я вообразила, что все ужасы, свалившиеся на меня, были не чем иным, как кошмарным сном. Но в следующий миг ощущение боли между ног и чего-то влажного и липкого на бедрах подсказывало, что я была лишена девственности, а тихое дыхание, слышное с левой стороны, принадлежало вовсе не служанке, спящей на соломенном тюфяке, а тому мужчине.
   Одному мужчине. Облегчение нахлынуло и подняло меня на гребень волны только затем, чтобы тут же швырнуть в пропасть отчаяния и стыда от того, что я, кажется, предпочитала остаться наложницей врага. Лучше уж смерть, даже под пыткой! Стыд вновь вызвал в памяти лицо, склоненное надо мной, – красивое своей худобой и смуглостью, хотя меня никогда не привлекали темные мужчины, – и от этого стало еще тяжелее. Но на лице этого человека не было ни радости, ни удовлетворения, ни даже плотоядности. Я помнила лишь выражения желания, но это было не сиюминутное желание обладать мной, а сильная, постоянная черта его естества. Поверх нее виделась суровая маска человека, выполняющего неприятную обязанность. Но почему этот мужчина, не желающий меня, взял меня в наложницы?
   И хотя ответ на этот вопрос – невозможность отклонить даже нежелательное предложение короля явился незамедлительно, у меня не было времени обдумать его. Вихрь несоответствий поглотил меня. Я была укрыта только тонким шерстяным одеялом, пола балдахина была откинута, и при свете ночника я видела черный прямоугольник открытого окна, а между тем я совсем не чувствовала холода. Напротив, было почти жарко. И это в разгар зимы?!
   Озноб пробрал меня при воспоминании о застывших глазах Магнуса. Да, когда его убили, была зима, в этом я не могла ошибиться. И король взял Улль не более чем через несколько недель. Но легкий ветерок, веявший из распахнутого окна и слегка колыхавший полы балдахина у изголовья, дышал теплом и опьянял ароматом трав, а стена, в которой было прорублено окно, была каменной, значит, это был не наш улльский дом и зима уже давно прошла.
   Я вновь почувствовала слабость, и, казалось, прошло очень много времени, прежде чем ко мне вернулась способность размышлять. После того как я поняла, что просуществовала зиму, весну и большую часть лета (это я почувствовала инстинктивно, вдыхая аромат поздних летних трав), передо мной стал следующий вопрос: как долго являюсь я наложницей человека, имени которого не знаю? Я почти собралась взглянуть на него, дабы убедиться, действительно ли это то лицо, которое мне мерещилось, но даже незначительное движение бедрами отозвалось частью прежней боли и напомнило о текшей крови. Значит, все же до этой ночи я была девушкой.
   Иного рода отчаяние разрывало мне грудь, но я крепко сжала зубы. Совсем нелегко вдруг осознать, что более половины года прошло, не оставив ни одной искорки в памяти, но в тот момент для меня не было ужаснее вещи, чем разбудить спящего рядом мужчину. Мне удалось справиться со слезами, но тело продолжало содрогаться от душивших рыданий. Сдерживая всхлипывания из последних сил дюйм за дюймом я сползала с кровати. Только однажды мне показалось, что мужчина шевельнулся, но он не повернулся ко мне и я успешно продолжила побег.
   Несколько шагов – и я у двери; но сумасшествие вдруг прошло, и я остановилась. Куда бежать мне, раздетой, и перепачканной кровью? Одежда лежала на двух сундуках. Я тихонько подошла к тому, на котором была женская, но надевать ее не стала. Платье было богаче, чем когда-либо мне приходилось носить (даже при больших празднествах в Улле), а блуза и жакет поблескивали золотым шитьем. Кто же одарил меня такими одеяния и за что? Даже если король решил оставить меня при дворе как победный трофей – а чем еще, кроме королевского замка, могли быть эти стены? – такое убранство не могло предназначаться для ежедневной носки. Последняя мысль переплелась с ощущением воли, которое я постоянно испытывала при ходьбе, и наконец, меня озарило, что эта прекрасная одежда и потеря девственности после многих месяцев неволи могут означать только одно: замужество!
   – Вернись в постель.
   Слабый крик ужаса вырвался у меня при звуках этого низкого голоса, хоть я и поспешила покрепче зажать рот руками. Я так и застыла, горько сожалея, что не натянула одежду и не исчезла.
   – Вернись в постель, – повторил мужчина. – Ты простудишься, если будешь стоять раздетой. Ночь теплая, но от этих каменных стен веет холодом. Иди сюда. Я больше не трону тебя.
   Его голос был усталым и печальным. Слова он произносил медленно, как будто обращался к человеку, понимающему с трудом, или к очень маленькому ребенку, или… или к женщине с нездоровым рассудком. Вот когда я впервые поняла: эти месяцы без воспоминаний могли означать только то, что я была безумна. Возмущение замерло на губах, но я подавила его, соображая, смогу ли я извлечь пользу из того, что окружающие будут продолжать считать меня слабоумной. Скрипнула кровать: без сомнения, мужчина собирался встать и отнести меня обратно. Я бы не вынесла его вида, поэтому вернулась прежде, чем он смог двинуться, и легла. Мгновение спустя он начал поворачиваться ко мне, и я инстинктивно отпрянула, даже не подумав, что подобное может вызвать его гнев. Если так и случилось, то он не подал вида, но ближе уже не придвигался.
   Боязнь того, что он нарушит свое обещание и снова овладеет мной, казалось напрочь уничтожила и возможность, и желание уснуть. Но видимо, потрясения и смятения изнурили меня: я помню, как лежала застывшая и настороженная, а уже в следующее мгновение я открыла глаза навстречу солнечному свету. На этот раз по крайней мере мне не нужно было склеивать воедино мелкие обрывки памяти. Мужчина в полном одеянии отвернувшись, стоял у окна.
   – Теперь вставай, Мелюзина, – сказал он. – Ты, вероятно, захочешь одеться, прежде чем сюда войдет королевская чета, дабы убедиться, что с тобой все в порядке, и ты действительно стала моей женой.
   Я догадалась, что он, должно быть, разбудил меня, назвав по имени, но он так и стоял, отвернувшись, даже не взглянув на меня, только повторяя:
   – Мелюзина, теперь вставай и одевайся.
   Я пошевелилась, не в силах вынести это монотонное терпеливое повторение. Выбравшись из постели, я закипела от негодования. Что же это за человек, спрашивала я себя, который смог жениться на дурочке, пусть даже и по королевскому приказу? Так мог поступить только последний негодяй – трус, трясущийся за свою шкуру, или кто-то, настолько снедаемый жадностью, что не выбирает средств для пополнения своего кошелька. Я метала взгляды из стороны в сторону в поисках оружия, с помощью которого смогла бы избавиться от этого существа, но ничего подходящего не было, и вспомнила, как он сказал, что вскоре сюда придет королевская чета. Король и королева? Значит я была при дворе. Но времени задуматься над этим не оставалось. Мне совершенно не хотелось, чтобы меня увидели здесь раздетой, с испачканными кровью бедрами, и я поспешила к сундуку, переложила роскошные одежды на другой и открыла его.
   – Разве ты не хочешь умыться? – эти медленные слова звучали как оскорбительная насмешка. – У тебя еще есть время помыться, я налил для тебя воды.
   Все так же не поворачиваясь, он указал на стол, где стоял таз с мочалкой, и рядом лежало сложенное полотенце. Какое-то мгновение я колебалась, не желая принять это проявление участия от животного, осквернившего меня, но мне настолько опротивели мои испачканные ноги, что я почти бросилась к столу. Протянув руку за мочалкой я увидела свои грязные ногти и содрогнулась от отвращения, осознав, что во время сна я расчесывала пятна крови, уже подсохшие и начавшие чесаться. Это неприятное открытие, однако, было сделано вовремя, и я сначала вымыла лицо – ничто потом меня не заставило бы умыться грязной водой, – а затем руки, и только напоследок ноги и густые черные завитки, покрывавшие мои интимные места.
   Я даже не могла себе позволить оставить воду в тазу, и понесла ее вылить в ночной горшок, но, увидев его, конечно, почувствовала непреодолимое желание оправиться. На глазах у этого мужчины? С ненавистью взглянув на него, я увидела, что он все так же стоит, повернувшись к окну. Было понятно, что он ни разу не посмотрел в мою сторону, разве что бросил мимолетный взгляд. Человек вообще чувствует, когда за ним наблюдают, а я особенно, так как мне не раз досаждали вездесущие глаза отца и братьев. Значит, он не очень-то радовался своей сделке, олух, женившийся ради выгоды на слабоумной?
   Пока эти мысли кружили у меня в голове, я использовала ночной горшок. Он должен был все слышать – эти звуки не спускаешь ни с чем – и один раз слегка шевельнулся, так что я чуть было не вскочила, сделав только половину дела. Но он не поворачивался, только двинул плечом, которым опирался на оконную раму. Он продолжал молчать и когда я достала одежду из сундука, и когда натянула нижнее белье и блузу. Когда я уже продела руки в летнюю безрукавку и расправила ее на плечах, выставляя напоказ должную часть вышитой блузы, он спросил:
   – Мне зашнуровать тебя?
   Я была слишком потрясена, чтобы ответить, – отчасти остротой его слуха, который, очевидно, помогал ему безошибочно определять, на какой стадии находилось мое одевание, отчасти самим предложением. Но оно прозвучало очень кстати. Широкое платье крестьянки можно просто надеть через голову. В Улле у меня было множество подобных вещей, предназначенных для работы в кладовой, в буфетной, в саду или в огороде. Но изящные безрукавки леди туго шнуровались от бедер до груди на спине или по бокам, и служанка была просто необходима. Отсутствие ее было новым ударом для меня. Кто же помогал одеваться мне все эти месяцы? А может быть, я сидела в клетке, корча рожи и гримасы, и сейчас меня вывели на свет, только чтоб выдать замуж за этого человека? Но ради чего? Ради Улля?
   Он повернулся и подошел ко мне прежде, чем резкий ответ смог бы слететь с моих губ. Не знаю, что выражало мое лицо до того, как я напустила на себя равнодушный вид; это не имело значения, ибо вряд ли он удостоил меня хотя бы одним взглядом. Меня охватила ярость при виде этого пренебрежительного отношения. Какое он имел право так относиться ко мне! С ума по своей воле не сходят. В том, что человек подвергается Божьей каре или убит горем, нет ничего преступного. По-моему, более достоин позора тот, кто обирает другого или ради своей выгоды может жениться на безумной женщине.
   Меня нисколько не успокоило, что он знал толк в шнуровке и протягивал ленты так, что не сделал ни одной морщины. Значит, ко всему прочему он еще был и бабником. Ну конечно, кто же еще женился бы на дурочке, как не человек, настолько распущенный в отношениях с женщинами, что отвращение к жене не имело для него значения.
   – Теперь, – начал он, повернув меня и слегка отступив назад, – ты выглядишь… очень хорошенькой. Может, ты расчешешь волосы или…
   Я готова была плюнуть ему в лицо, но моя все возрастающая ярость требовала кровавого возмездия. У меня сейчас не было никакого оружия, но если бы даже и было, вряд ли бы я сумела его убить. Я вспомнила, как он держался с мечом и щитом под тяжестью доспехов, когда вломился в мой зал, и, кроме того, я наблюдала за ним сегодня с самого пробуждения. Легкая и непринужденная грация его движений говорила сама за себя. Этот человек слишком силен и быстр, чтобы его можно было застать врасплох… когда он бодрствует. Мне нужно подождать, пока он заснет. А сейчас я должна притворяться слабоумной и безвредной… И найти нож…


   ГЛАВА 7
   Бруно

   К чему были все мои попытки добиться того, чтобы выглядеть так же хорошо, как и всякий другой дворянин? Я мог бы быть одет и в лохмотья или ходить небритым с непричесанными, спутанными волосами. Ведь главное было в том, чтобы в день моей свадьбы изменить свой внешний вид, сделаться как можно более непохожим на того воинственного мужчину, который ворвался в двери зала Улля. Но все оказалось напрасно: Мелюзина с того момента, как королева подвела ее к дверям церкви, ни разу не посмотрела на меня.
   Сначала я почувствовал облегчение. Все мое пребывание в Оксфорде, всю бессонную ночь перед свадьбой и весь день (король и королева решили, что мы будем венчаться перед вечерней) меня терзала одна мысль: я думал о том, что как только Мелюзина посмотрит на меня, она в ужасе закричит. Я знал характер королевы и был уверен, что так или иначе, но девушку заставят выйти замуж. Но смогу ли я выдержать это? Ведь в таком случае навсегда разрушится призрачная надежда получить от моей жены настоящее согласие.
   Я ничего не сделал, чтобы привлечь ее внимание, когда Генрих Блуазский, епископ Винчестерский, начал церемонию венчания. Но, когда я взял ее безвольную правую руку, чтобы надеть кольцо, и повернул ее для поцелуя, у меня появилось подозрение, не дала ли королева Мелюзине для успокоения какое-то снадобье. В ее глазах было что-то странное. Я не могу точно сказать, что именно, но мне показалось, что в них нет души. Но если так, то, значит, королева опасалась, что протесты Мелюзины будут сильнее, чем просто неохотное согласие. От этой мысли мне стало грустно. Но я не разозлился. С криками и слезами лучше разобраться наедине. Ведь на венчании присутствовал весь двор (я полагаю, по просьбе короля), и мне меньше всего хотелось, чтобы стали сплетничать о несогласии невесты.
   Но самое плохое было то, что мне нужно было лишить невинности бедную девушку. Король с королевой не допускали никаких отлагательств. Они коротко оборвали обычные грязные шутки и замечания, когда было показано прекрасное тело Мелюзины. Я раньше говорил, что люблю миниатюрных и изящных женщин, но никто не смог найти у Мелюзины ни малейшего изъяна. Ее кожа была бледно-кремового цвета, груди – большие, но упругие, а талия – тонкая. Ее темные волосы, в свете факелов отсвечивающие красным, падали на округлые ягодицы, а бедра были широкие и сильные. В другое время и в другом месте, полагаю, я, как и всякий мужчина, охотно отреагировал бы. Но в день моей свадьбы ничто не могло возбудить меня. Я не уверен, спешили ли мы с Мелюзиной в спальню, прочь от гостей, как только они убедились в нашей полноценности, увидев наши здоровые тела. Королева сама помогала Мелюзине в высокой постели, а король, положив мне руку на плечо, сказал:
   – Будь с ней помягче. – Он поколебался и, посмотрев на Мод, добавил: – Но сделай ее своей женой без всяких вопросов и колебаний.
   Я смутился оттого, что Стефан заметит мое отвращение. Но взгляд Стефана на королеву помог мне справиться с собой. А королева убедила его в том, что я не оставлю свою невесту девственницей. Между прочим, я подумывал об этом. Небольшой порез даст как раз столько крови, чтобы сделать очевидным наше совокупление, и освободит меня от необходимости насиловать девушку. Но как только Стефан и Мод вышли, я отбросил эту мысль. Если я сделаю так я обману их доверие.
   Звуки снаружи внезапно прекратились, и я понял, что король или королева закрыли дверь. Первая моя мысль была о том, что действие снадобья, данного Мелюзине, должно ослабеть (я вообще удивлялся, что оно действует так долго) и закрытая дверь вызовет крики моей невесты. Я содрогнулся при мысли об этом, но Мелюзина сидела в том же положении как оставила ее королева, безразлично разглядывая свои пальцы. Потом я подумал, что лучше овладеть ею, пока она не пришла в себя, так как это будет легче и приятнее для нее. С этой мыслью я быстро лег в постель и тронул Мелюзину за плечо. Оно было гладкое и прохладное, слишком прохладное.
   – Ложись, – сказал я и, чтобы ей это не показалось властным приказом, добавил: – Ты простудишься.
   Какое-то время Мелюзина не обращала внимания ни на мои слова, ни на мое прикосновение. Потом она, не оборачиваясь, легла и накрылась одеялом. В этот момент я почувствовал, что кожа ее мягкая и гладкая, а волосы и тело пахнут чем-то приятным. Этот приглашающий аромат дал мне нить надежды. Если она надушилась, то, наверное, сделала это для меня. А может быть, это тоже сделано по приказу королевы?..
   Вероятно, я должен был что-то сказать, но я боялся, что скажу что-нибудь не то. Я лежал рядом с ней и гладил ее руку и волосы. Но она не отреагировала на эти прикосновения, как и на первое, продолжая лежать с закрытыми глазами. Ее лицо казалось высеченным из камня. Я думал, как возбудить ее. Я не мог позволить себе буйные игры, которые приводили в восторг маленькую путану из Алника. Я также не мог ласкать ее интимные места, как делал с другими женщинами, чтобы возбудить их. Такого рода ласки хороши между партнерами, которые увлечены и доверяют друг другу. А мне казалось, что для Мелюзины это будет еще хуже, чем изнасиловать ее.
   Не знаю, почему эта мысль так засела у меня в голове. Мне казалось, что любовь по приказу будет одинаково неприятна для нас обоих, но, лаская Мелюзину, я получу удовольствие. Однако, поскольку она была холодна, это не доставляло мне удовольствия. Ее замкнутость и пассивное сопротивление разозлили меня. Она вообще упрямо отказывалась признавать мое присутствие. И я понял, что это не может быть результатом действия какого-то снадобья: никакое снадобье не будет действовать столько часов. Меня обидело, почему Мелюзина не догадывается, что мне это трудно так же, как и ей. Позже я понял: большинство женщин думают, что мужчина всегда готов. Ко мне это не относится. Я никогда в своей жизни не заставлял женщину. Мне кажется, потому, что каждый раз в таком случае на месте насилуемой женщины я представлял Одрис. Но ведь Мелюзина не могла знать об этом.
   Злость помогла мне возбудиться, хотя мне и пришлось помочь себе рукой. А это еще больше разозлило меня. Я увлажнил себя слюной, чтобы облегчить дело. Я делал это не для ее, а для своей пользы. Но потом я обрадовался, узнав, что ранил ее как можно меньше. Меня обеспокоило то, что она не пошевелилась и не открыла глаза, когда я лег на нее и коленями раздвинул ей ноги. Но я уже не мог остановиться. Я знал, что, если не сейчас, я уже никогда не смогу заставить себя сделать это.
   Лишив ее девственности, я почувствовал, что она намеревается сопротивляться. Эта ее реакция, сам факт, что она как-то отреагировала, пусть и не так, как я ожидал, подбодрили меня действовать дальше. Я подумал, что мое движение не ранит ее, а может быть, даже доставляет ей удовольствие. Потом вдруг она обмякла. Но это не было расслабление от полученного удовольствия – просто бедная девушка потеряла сознание.
   Я не мог продолжать: это было бы уже похоже на совокупление с трупом. Я посмотрел на Мелюзину. Света свечи в ночнике было достаточно, чтобы заметить ее ровное дыхание. Я успокоился: наверно, она скоро придет в себя и повернется ко мне спиной, чтобы спать. И вдруг страшная мысль мелькнула у меня в голове: а что если поведение Мелюзины не вызвано снадобьем, а что если королева ошибалась, и Мелюзина действительно слабоумная?..
   Тело ее дернулось и снова продолжало лежать спокойно. Я понимал, что должен повернуться к ней, но меня охватил страх. Если бы она ругала, проклинала, била меня, но она оставалась безмолвной и неподвижной. Позже (я все-таки смог заснуть, несмотря на боль в сердце) я почувствовал, что она встала с постели, и осторожно повернулся, чтобы только проследить за ней взглядом. Бедняжка сделала несколько шагов к двери, а потом к сундуку, на котором лежала ее одежда, и остановилась, как бы не понимая, где она и что с ней случилось. На какое-то время боль сжала мне горло так, что я не смог ничего сказать. Вскоре я заставил себя мягко и медленно, чтобы не испугать ее, обратиться к ней и попросил ее опять лечь в постель.
   Как и раньше, когда я обращался к ней, она не сразу отреагировала на мои слова, словно не слышала, что я сказал, но потом выполнила мою просьбу. Позже я понял и чуть не расплакался – не уверен, от жалости к ней или к себе: бедняжка, она так медленно выполнила то, о чем я просил, не из-за замкнутости или неохоты, а потому, что медленно понимала сказанное. Мелюзина села рядом, и я повернулся к ней, желая приласкать ее, как ребенка, но она вся сжалась. И помня, что я ранил Мелюзину, я решил оставить ее в покое, пока из ее слабой головы не выветрится память об этом. А потом, уже зная худшее, без всяких надежд и сомнений я заснул.
   Утро началось подтверждением моих ужасных догадок. Мелюзина выполнила все, что ей говорилось: она вымылась и оделась. Единственное, что она сделала без моих указаний, – это воспользовалась ночным горшком. Однако какие-то мелочи в ее поведении вернули мне сомнения и надежду. Иногда она смущалась самых простых вещей и стояла в растерянности, когда я указал ей на воду для мытья. Но все же у нее хватило соображения отложить в сторону свое свадебное платье и поискать в сундуке что-либо более простое.
   Я начал понимать, почему королева не хотела отправлять Мелюзину в монастырь и забыть о ней. Но у меня не было времени обдумать это, потому что не успела Мелюзина одеться, как вошел король с королевой и другими гостями, чтобы увидеть завершение нашей свадьбы. Не знаю, смог ли я скрыть свою обиду, глядя в лица, поскольку у меня уже не было никаких сомнений, которые я раньше прятал под покрывалом печали и разочарования. Я едва смог сдержаться, чтобы не спросить: чем я заслужил слабоумную жену? Но, я полагаю, ни тени горечи не отразилось на моем лице. Мод выглядела очень довольной и улыбалась мне, держа в руках испачканную кровью простыню.
   Я не знал, почему королеве было так необходимо подтверждение вступления Мелюзины в брак. Возможно, восстания и вторжения шотландцев заставили ее почувствовать, что еще одна проблема, пусть даже маленькая, станет уже невыносимой. А может быть, она думала о том, что если Мелюзина сбежит и направится в свои старые владения, то властители Камберленда не только примут и защитят ее, но и выступят против Стефана. Она взяла и отложила простыню, словно ей было нужно доказательство, что Мелюзина действительно стала моей женой. А король подошел и дружески похлопал меня по плечу, сказав, что я должен идти на службу.
   В тот день я больше не видел Мелюзину. Король обедал, уединившись со своим братом Генрихом Винчестерским и Роджером, епископом Солсберийским. Он приказал мне прислуживать ему, что я делал как оруженосец, когда король хотел уединения. Я думаю, что я выглядел удивленным или возмущенным (впрочем, я и не испытывал других чувств), но спустя несколько минут Стефан внезапно оборвал свою речь, обращенную к епископу Солсберийскому, и кивнул мне:
   – Я забыл, что ты теперь рыцарь-телохранитель, – сказал он с раскаянием, – и эта служба не соответствует твоему званию.
   – Милорд, – сказал я, улыбаясь (разве можно не простить его, когда очевидно, что он не хотел оскорбить? К тому же я сам забыл про свое новое назначение), – любая служба, о которой попросите вы, устраивает меня.
   Стефан стал вовлекать меня в беседу. Поначалу мне было трудно. «Может быть, он таким образом старается сгладить свою вину за то, что потребовал от меня услуг оруженосца?» – подумал я. Но вскоре я понял, что король вообще не думает обо мне, а просто пытается избежать какого-то неудобства. Но какого?.. Мне казалось, что нет такой темы, которой хотел бы избежать король. Думается, неудобство ему причиняло просто присутствие его брата и лорда Солсбери, даже когда у них не было причин для спора и ссоры.
   Эта мысль настолько занимала меня, что я больше в этот день не подумал о Мелюзине. Я знал, что Роджер Солсберийский был первым канцлером и верховным судьей Генриха и при помощи его племянников (если они, конечно, были племянниками, а не сыновьями), Александра, епископа Линкольнского, и Найджела, епископа Илийского, который был, королевским казначеем, Солсбери все еще сохранял почти полный контроль над правительством страны.
   Не уверен, были ли они хорошими и честными людьми, но верховный суд лорда-канцлера и казначейство работали гладко. Они признали Стефана королем и, я думаю, исправно ему служили. Мне было жаль, что существует холодность в отношениях между Стефаном и его братом, которая появилась с конца осады Эксетера. Будет хуже, если гнев Стефана распространится на лорда Солсбери и его подчиненных.
   Моя тревога была отчасти эгоистичной. Если Стефан сейчас перестанет верить Солсбери и отдаст посты кому-то другому с небольшими возможностями и опытом, скорее всего кому-нибудь из семьи или друзей Валерана, то очень возможно, что доход казначейства упадет. Я почти не сомневался, что в таком случае в первую очередь будет урезана выплата жалованья.
   Но когда епископ ушел, мне стало стыдно за мои мысли.
   Оказалось, что королю действительно не хватает меня, так как он держал меня рядом с собой весь день. Мы катались верхом после обеда, занимались соколиной охотой. (У короля была великолепная птица, подаренная ему в Джернейве). При этом Стефан рассказывал мне, как он рассеял всякую надежду Роберта Глостерского и императрицы Матильды войти в Англию и что основную роль здесь сыграла королева Мод.
   Когда Уолчелин Мамино контролировавший Дувр, восстал, чтобы предоставить Глостеру порт для входа в Англию, королева послала свои корабли из Булони и блокировала Дувр с моря, пока не подошли ее войска и не осадили его с суши. Таким образом она заставила Мамино сдаться ей. Стефан не пытался присвоить себе успехи своей жены. Он ценил ее выше всего на земле и на небесах. Это была беззаботная речь. Возможно, потому, что он действительно считал себя с Мод едиными душой и телом, а может быть, и потому, что он был просто в хорошем настроении. Он был уверен, что здесь не будет новых восстаний, так как весь юг Англии, исключая только дальнюю западную окраину, находился в его власти.
   Я не мог не подумать о захвате шотландцами севера, но попридержал свой язык. Я отлично знал привычки короля отодвигать на второй план неприятные мысли и темные перспективы и предаваться легкому оптимизму. В этом случае, несмотря на боль за свою землю, я не мог упрекать его. Для Стефана было немыслимым бросить богатый, хорошо населенный юг, чтобы выдворить шотландцев из бедных, бесплодных графств. Он уже дважды делал это, показывая свое хорошее отношение к Нортумберленду и Йоркширу, но сейчас были более опасные времена. Если король уведет на север свою армию, то здесь могут подняться восстания. К тому же у людей, контролирующих не Дувр, а другие порты в которых могли бы высадиться граф Гло-стерский и императрица Матильда, могут появиться мысли пригласить их к высадке.
   Между тем стемнело, и я освободился от службы. Чувствуя, что мои мысли слишком далеки от моей женитьбы, я решил, что, пожалуй, лучше разыскать свою старую спальню, если только король примет мои полушуточные объяснения, почему я избегаю новых радостей брачной постели. Мне повезло: он отвернулся от меня слишком быстро, чтобы заметить дрожь, которую вызвали в памяти его слова. Я хотел найти себе новое место для сна, но я не мог бросить бедняжку, на которой женился, в сомнениях и, возможно, в страхе, если она помнит меня и рану, от которой страдала.
   Дверь в спальню была открыта. В слабых отблесках света я увидел Мелюзину, лежавшую в постели под шерстяным одеялом. Она спала, а может быть, только притворялась спящей. Я обрадовался, так как в любом случае это избавляло меня от необходимости говорить с ней. Я разделся и лег на левый бок, повернувшись к ней спиной. Если она притворяется, то такое мое положение убедит ее в том, что я не намерен беспокоить ее.
   К счастью для меня, мне больше нравилось спать на спине или на правом боку и я еще не привык делить с кем-то свою постель. Мне было неудобно, и я не мог уснуть. Через некоторое время я повернулся на спину. Мелюзина не подала виду, что заметила мое движение, и я начал расслабляться. Возможно, я уже наполовину спал, так как у меня изменился ритм дыхания, но присутствие Мелюзины в постели удержало меня от полного погружения в сон. Она слегка переместилась на постели, и это разбудило меня. Если бы перемещение было быстрое, то я бы не заметил его и действительно бы заснул. Но оно было слишком медленное, оно продолжалось слишком долго, чтобы быть естественным движением. Вряд ли я почувствовал какое-то подозрение. Это было только легкое раздражение на то, что Мелюзина не спит. Надо было найти какие-то слова, чтобы убедить ее заснуть. Но вдруг медленное движение Мелюзины сменилось быстрым, стремительным, и ее тень с тускло блестевшим кончиком какого-то предмета нагнулась надо мной.


   ГЛАВА 8
   Мелюзина

   Ночь, когда ко мне возвратилось сознание, была так наполнена ужасом, а порой и яростью, что в моей голове не осталось места для памяти, а в моем сердце – для горя. Возможно также я выбросила из своего ума отца и братьев из-за страха страдания, которое принесут мне воспоминания об этой моей потере. Я уже проделывала такие вещи над собой и раньше, когда пыталась забыть о том что принес моей семье мой тринадцатый день рождения. Этим утром, несмотря на то, что я преднамеренно отказалась думать о своей родне, мои мысли могли соскользнуть на старую дорожку гнева и ненависти. Я знала, что мой единственный шанс отомстить будет потерян, если хоть кто-нибудь поймет, что я уже не сумасшедшая. Таким образом, все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы вести себя так же, как я это делала до того, как ко мне вернулся рассудок.
   Никто не удивился, когда королева ввела меня в общество придворных дам. И несколько человек из тех, кто пришел, чтобы убедиться в том, что до этой ночи я была непорочна, приветствовали меня так же любезно. – Я поняла, что уже нет необходимости ограничивать себя в прошлом. Каждый раз, прежде чем что-то ответить или как-то поступить, я долго обдумывала, и эта моя медлительность, проистекающая из-за боязни выдать то, что я уже в своем уме, считалась с их стороны для меня нормальной. Как только мой ужас от того, что я могу выдать себя, немного уменьшился, я начала думать, где я могу раздобыть нож, достаточно длинный большой и острый, чтобы им можно было убить.
   Только у Дональда. Папа ни за что не даст мне длинный острый нож, а Магнус обязательно спросит, зачем он мне понадобился. Непрошенный ответ возник в моих мыслях еще до того как я смогла от него защититься, и внезапная судорога, как будто от физической боли, пробежала по всему моему телу. Но я уже не ощутила такой острой боли в груди или горле, чтобы остановилось дыхание. Я почувствовала только одиночество, ужасное сознание того, что мои родственники никогда больше не помогут мне, не побалуют меня и не помешают мне. В этом огромном отчаянии мое решение убить жадного злодея, который женился на несчастной сумасшедшей ради благосклонности и золота короля, окрепло.
   Ведь мне нечего было терять: наказание убийце – смерть, а меня смерть спасет от одиночества.
   Возможно, я всхлипнула разок или издала какой-то тихий стон страдания. Я не заметила этого, но пришла служанка и проводила меня к королеве. Несомненно, Мод не догадывалась, что я уже более чем полгода горевала о потере близких. Она думала только о моем теперешнем состоянии и, пытаясь успокоить во мне боль от совокупления, объясняла, что мой муж был добрый человек, с прекрасным характером и большой любимец короля. Я не хотела слушать. Я не желала знать ничего хорошего о человеке, так восхваляемом потому, что он ради выгоды женился на сумасшедшей. Я не верила тому, что она говорила.
   Меня удивляло, что она беспокоится обо мне, утешает меня, но, перехватив ее взгляд, я догадалась, что она относится ко мне с подозрением. Почему? Какую опасность для королевы Англии может представлять одинокая узница?
   Мой отец и братья были мертвы; они не могли прийти и спасти меня. И даже если бы они были живы, не было такой силы в Улле, да и во всей Камбрии, чтобы бросить вызов королю. Но после того, как Мод поговорила со мной и меня отпустили, я почувствовала, что в отсутствие королевы за мной постоянно наблюдает та или другая из королевских фрейлин.
   Эта загадка так занимала мою бедную голову, что боль при воспоминании о моей потере немного притупилась. Позднее я очень удивилась, когда поняла, как просто я была отвлечена от боли. Нет, эта боль не исчезла, она словно отодвинулась в дальней угол моего существа, отдалилась, как если бы я знала, что все дорогие мне люди умерли за потерянные месяцы моего сумасшествия и страдала все это время. Я уже была знакома с отдаленностью горя. Я жила с этой запрятанной болью с тех пор, как мне исполнилось тринадцать лет. И наверно то, что моя жизнь всегда была не очень-то обычной, сейчас также помогало мне преодолевать боль.
   Возможно, королева хочет что-то сделать с Уллем, подумала я, и этим «чем-то» стало мое замужество? А может быть, мамины родственники в Англии? Но после маминой смерти мы потеряли с ними связь. Да и много лет назад папа говорил мне, что мамины родные братья умерли, и остались только двоюродные, которых мы никогда не видели. Нет, это явно должен был быть Улль. Если бы папа рассказал мне, что важного может дать Улль вместо постоянного объяснения, что хорошенькой женщине не надо занимать голову политикой. Какую ценность могло иметь такое бедное феодальное владение, как Улль, для короля и королевы, которые правили целой страной?
   Я должна была избавиться от этой загадки, потому что она приводила меня к бессмысленным размышлениям, отвлекающим от поисков ножа. Меня отвлекали и другие вещи. Я услышала, как женщина, пристально смотревшая на меня всего мгновение, сказала, потряхивая головой подруге, сидевшей рядом, что это было ужасно – дать Бруно Джернейвскому жену, которая не в состоянии удовлетворить человека даже с таким низким интересом к играм с женщинами.
   А другая засмеялась и ответила:
   – А ты что, его тоже пробовала? Я думаю, что человек, чья мать была путаной, должен знать толк в женщинах.
   – Возможно, – допустила первая, пожав плечами; потом облизала губы, и уже тверже добавила:
   – Но я слышала, что он знает хорошие вещи так же прекрасно, как и плохие.
   Они говорили достаточно тихо, чтобы их не слышали стоявшие поодаль другие дамы, но совершенно игнорировали меня, как если бы я была диванной подушкой или скамейкой. Между тем я находилась так близко, что не могла пропустить ни слова. Я спустила голову, рассматривая свои пальцы. До тех пор, пока женщина не назвала его, я не знала имени этого человека. Сейчас я узнала, что это был Бруно из Джернейва. И он стал уже не просто символом падения Улля или бесчестной жадности, но конкретным человеком. Я поднялась и пошарила вокруг, но без особой надежды. Апартаменты королевы были не лучшим местом для успешных поисков оружия; там имелись только маленькие иголки – для вышивания и миниатюрные, изящные ножи для еды. Не было нужды красть такой. У меня был мой собственный нож для еды, но его короткое, узкое лезвие должно быть чересчур точно нацелено. Оно не может гарантировать успех при торопливом ударе в темноте. Мне нужен был широкий заточенный с обеих сторон охотничий нож.
   Я почувствовала, что снова схожу с ума когда вдумалась в эту последнюю мысль. Такой охотничий нож должен быть у этого мужчины. И он не носил его сегодня утром. Он был одет в узкие спокойных тонов одежды – не такие, которые, как можно было ожидать, выберет сын путаны. Сын путаны… Сейчас, когда я пыталась вспомнить детали его одежды, эти слова всплыли снова. Они объясняли мне и тот голод, который пылал в его душе, и жадность, которая заставила его взять в жены сумасшедшую. Во мне зашевелилась жалость, но я подавила ее. Конечно, ремесло его матери нельзя было ставить ему в вину. Но ведь кто-то вытянул его из грязи. Он получил средства для жизни. У него не было необходимости становиться угодником узурпатора.
   Если его нож находится вместе с его одеждой и другими вещами, то это обязательно поможет. Но чтобы найти его, украсть и спрятать, надо было вернуться в комнату, в которой мы спали, и освободиться от наблюдавшей за мной женщины. От страха при мысли о том, что я должна сделать и что за этим последует, мне захотелось в туалет. И несмотря на то, что не могла вспомнить, чтобы когда-либо пользовалась общественным туалетом, двинулась по направлению к двери. В тот же миг я услышала голос, обращенный ко мне:
   – Куда это ты направляешься?
   Я не отвечала до тех пор, пока она не подошла ко мне и не схватила за руку. Тогда я сказала:
   – Пописать.
   Женщина вздохнула и отпустила меня, но следовала за мной из королевских покоев до самого туалета. Тем не менее после того, как облегчилась, я не вернулась назад в королевские покои, а направилась к комнате для гостей, где провела прошлую ночь. Я остановилась в дверях, сначала просто оглядывая комнату. Так как моя надзирательница стояла сзади, то не могла проследить, куда я смотрю. Возможно, она думала, что мои глаза прикованы к постели, все еще неубранной, – ведь у меня не было собственной служанки, как я поняла из того, что никто не пришел, чтобы помочь мне одеться. Я вдруг вспомнила, как умело Бруно – нет!.. Тот человек, – я не должна звать его по имени даже в мыслях! – зашнуровал мою безрукавку. Однако сплетничавшие женщины сказали, что он не был охотником до баб.
   Это все ничего не значит – сказала я себе со злостью, отводя глаза от беспорядка, который раздражал меня: от покрывала, наполовину соскользнувшего на пол, и подушек, криво лежавших на голом матрасе, с которого королева собственноручно сняла простыню. Судя по ее поступку, я была важной персоной, но отсутствие прислуги ясно указывало на то, что со мной совершенно не считались. Да и как можно было иначе расценить то, что королева или дама, ответственная за такие вопросы, как назначение слуг (я не знала, как следят за таким большим домом), обо мне просто позабыла. Ведь о важных людях не забывают… Это на неважных не обращают внимания.
   Мои мысли опять пошли по тому же кругу и с трудом сдерживая ярость, заставила себя сосредоточиться на поисках нужного мне ножа. Сундук со своей одеждой я могла видеть и из дверей, но мне нужны были мужские вещи, а для этого пришлось войти в комнату и повернуться. Мой сторожевой пес последовал за мной. Я услышала ее возглас – наверно, она увидела неубранную постель. Затем она вышла. Я сделала два быстрых шага по направлению к сундуку и тут же застыла, услышав, как женщина позвала кого-то и приказала этому человеку наблюдать за дверью и не выпускать меня. Потом дверь закрыли.
   Я помню странное ощущение чего-то, что происходило с моим лицом. Потом поняла, что улыбалась. Как давно это было, когда я улыбалась в последний раз!.. Я смогла это сделать только сейчас, когда у меня опять появилась цель. Это еще не была улыбка удовлетворения, а только что-то напоминавшее радость. Я встала на колени у сундука, молясь, чтобы он не был заперт, и, вцепившись в гравировку на крышке, открыла его еще до того, как закончила молитву. Хотелось хватать эти вещи и швырять их на пол, но надо было заставлять себя брать их и аккуратно складывать. Я ожидала здесь обнаружить такой же кавардак, как в сундуках моего отца и братьев, в которых довольно часто наводила порядок, но здесь каждая рубашка, каждый мундир, каждая пара панталон была сложена и лежала на месте, даже то, что было порвано и неуклюже зашито – без сомнения, рукой мужчины, у которого не было женщины, чтобы чинить его одежду, опять испытала жалость к нему. И не знаю почему, но в этом неумелом зашивании и аккуратном складывании почувствовалось его одиночество.
   Я прогнала жалость, проклиная его низкое происхождение, которое заставило меня перебирать содержимое сундука так аккуратно, хотя меня могли прервать в любой момент. Без дальнейших церемоний я достала изящное платье, которое он надевал на свадьбу, потом был ряд простых строгих камзолов и чулок, похожих на те, что он надел этим утром, и в конце концов я дошла до испачканной кожаной одежды, которая должна была быть охотничьим костюмом. Под ним лежало то, что я искала.
   Нож оказался большим, с широким, кривым лезвием, и мне трудно было засунуть его в рукав. Он был очень острым. Засовывая его в рукав, я в нескольких местах разрезала себе одежду. Чтобы никто не догадался, что у меня в рукаве что-то спрятано, я понадежнее замаскировала нож верхним длинным и широким рукавом. Теперь главное было не забыть о том и не высунуть его случайно. Сложив одежду на место, я закрыла крышку и не могла не увидеть узор, украшавший ее, образовав слово Бруно. Я отвела глаза в сторону и поспешила туда, где стояла до того, как вышел мой сторожевой пес. Вскоре женщина вернулась со служанкой, которая принесла чистую простыню. Я не осталась для того, чтобы посмотреть, как комнату приведут в порядок, а вернулась в королевские покои.
   Остаток дня тянулся долго. Мне с трудом удавалось притворяться, что я не слышу или не понимаю, что мне говорят. Я больше ни о чем не могла думать, кроме того, что должна сделать именно этой ночью. Тяжесть ножа в рукаве делала мою цель реальной и не позволяла ни на секунду забывать о ней. Были моменты, когда ликование поднималось у меня в груди: о, как я отомщу за осквернение Улля и моего тела, как я напрочь отрежу этого любимчика от короля, который был папиным врагом, – отрежу навсегда, как отрезаны были от меня мой отец и мой брат.
   Но пока радость от предстоящей мести не должна быть такой явной и сильной.
   Я не очень боялась, потому что все кроме жизни, было уже у меня отнято – у меня не было ни семьи, ни земель, и даже мое тело было отдано врагу, – а короткий миг страданий дал бы мне покой и навсегда соединил бы меня с моим отцом. Но почему-то содержимое сундука Бруно – не безымянного врага, а человека по имени Бруно – продолжало представать перед моими глазами. Вновь и вновь я видела эту починенную и аккуратно сложенную одежду, и слезы начинали щипать мои глаза при мысли о том, что руки, с такой терпеливой заботой ухаживавшие за этими вещами, больше никогда не дотронутся до них.
   Тем не менее день прошел, и в конце концов я была избавлена от того, чтобы сидеть рядом с мужчиной по имени Бруно как во время обеда, так и во время ужина. Обычно королева обедала в большом зале, но на этот раз, поскольку король в трапезе не участвовал, ужин для королевы и придворных дам был накрыт отдельно в зале королевы. С трудом проглотив еду, я поднялась и пошла по направлению к двери. Как и раньше, меня сопровождала дама. Она спросила, куда бы я хотела пойти, и я, сделав нужную паузу, очень медленно ответила:
   – В мою спальню, в постель.
   Этот ответ вызвал немало веселья и несколько грубых шуток по поводу того, что даже у слабоумной хватило ума, чтобы так быстро познать плотские наслаждения, и что я, без сомнения, буду спать менее беспокойно теперь, когда у меня есть муж. Полагаю, я должна была ожидать этого; я знала о замужестве и о сексе, и о сопутствующих им тайных поддразниваниях, но мой случай был настолько особенным, что такое не приходило мне на ум. Я подняла голову, чтобы огрызнуться, но, к счастью, мой взгляд поймал лицо королевы, и я увидела, что улыбка * блиставшая на ее губах, не отражалась в ее глазах. Она кивнула, как бы соглашаясь с шутками, но тут же приказала той же самой женщине, которая сопровождала меня ранее, пойти со мной и найти служанку, чтобы та помогла мне раздеться и посидела возле меня, пока я не засну.
   Возможно, тот факт, что раньше я спокойно доходила до спальни и тихо там сидела, придал этой женщине уверенности. По раздраженно опущенным уголкам ее губ можно было видеть, что она считала высказанные королевой предосторожности излишними.
   Мы вышли за пределы покоев королевы, и женщина сделала служанке знак рукой следовать за нами. Остановившись у входа в спальню, она стала инструктировать служанку, а я в это время была предоставлена самой себе, и у меня было достаточно времени, чтобы перепрятать нож из рукава под подушку. Наконец, очутившись в постели, некоторое время я лежала тихо, оглядываясь по сторонам, а затем закрыла глаза. Позже я повернулась на бок и засунула руку под подушку, чтобы взяться за рукоятку ножа.
   Думаю, я немного поспала, потому что не знаю, когда ушла служанка, а проснулась, когда матрас прогнулся под тяжестью еще одного тела. Видимо, это был неглубокий сон, так как в первую же секунду я точно знала, кто это был и что теперь должна делать. Воспоминание о боли, о скользкой крови на моих бедрах, о глубоком презрении на лице человека, который насиловал меня без радости или удовольствия, наполняли меня ненавистью. Моя рука сжалась на рукоятке ножа, готовая нанести смертельный удар в тот момент, когда от начнет подбираться ко мне. Но он даже не дотронулся до меня! Вероятно, это должно было бы принести мне облегчение, однако, этого не произошло. Я только возненавидела его еще больше – и за то, что он заставлял меня ждать его смерти, и за его презрение ко мне как к нежеланной.
   Я не двигалась, так же как и он, но знала, что он тоже еще не спал. И пока мое сердце отстукивало долгие, медленные минуты, моя ненависть к нему все возрастала. Я вспоминала рассказы о тех днях, когда самым обычным способом завладеть землями было убийство их владельца и его сыновей с последующей женитьбой на его родной дочери. Возможно, этот негодяй настоял на том, чтобы король отдал ему Улль, потому что он уже убил моего отца и брата. Чем дольше я лежала в напряжении и в тишине рядом с ним, тем более правдоподобным мне это казалось, и тем сильнее хотелось вытащить нож и вырезать сердце этого мерзавца.
   Я боролась с этим желанием, зная, что мои шансы на успех стали бы гораздо большими, если бы он заснул. Наконец он перевернулся на спину, и звук его дыхания стал другим. Я осмелилась вытащить нож из-под подушки, мало-помалу, дюйм за дюймом, освободила руку с ножом от покрывала, сама перевернулась на спину и расположила свою левую руку так, чтобы подняться с помощью одного быстрого движения и нанести удар сверху вниз.
   Не знаю, что я сделала неправильно. Возможно, слишком глубоко и шумно вздохнула, прежде чем подняться; может быть, я какое-то мгновение колебалась перед тем, как нанести удар, – меня охватывал ужас при мысли об убийстве. Я была уверена, что он спал, а моя левая рука держала покрывало, сковывая движения его правой руки. И тем не менее, при всей моей осторожности, я даже не уколола его. Как только нож скользнул вниз, оказавшись не далее чем на волосок от его горла, он вытянул свою левую руку и поймал мое запястье. Он сделал это без особых усилий, без удивления, с легкостью матери, предотвращающей проступок младенца, и… засмеялся. Засмеялся!
   Он даже не ударил меня! Даже не стал выворачивать мне запястие или скручивать руку. Он был так силен, что, хотя я была сверху, придавливая его, он просто отвел от себя мою руку, сел – и засмеялся. А потом сказал самое странное:
   – Добрый вечер, леди Мелюзина. Рад наконец с тобой встретиться.
   Я замерла, совершенно ошеломленная, чтобы издать хотя бы звук, а он покачал головой и ухмыльнулся. Выражение его лица было достаточно хорошо видно. Мои глаза уже привыкли к полумраку, а ночник был позади меня, освещая его лицо. Клянусь, он смотрел на меня восхищенными глазами. Холодок ужаса пробежал по моей спине. Пришло в голову то, что он искал причину избить меня до смерти и теперь получил ее.
   – Слишком поздно так на меня смотреть, моя леди, – сказал он с удовлетворенным смешком.
   – Тебе никогда не удавалось убедить королеву, что ты идиотка, а твоя находчивость в добыче и скрывании ножа выдали тебя окончательно. Не знаю цели твоей игры, но сама игра теперь уже бесполезна. Ну-ка, отдай мне нож. Я не могу позволить оставить тебе его сейчас, и не хочу причинять тебе боль.
   При последних словах я моргнула и взглянула на нож, осознавая, что, хотя он сжал мое запястье слишком крепко, чтобы им можно было бы двигать, но все же держал его мягко. Если он собирался избить меня, то зачем беспокоиться о запястье? Могла ли я снова воспользоваться ножом, чтобы защитить себя? Как только возник этот вопрос, я поняла, что инстинктивно сопротивлялась его хватке все это время, а его рука даже не задрожала.
   Мне показалось, что он был самым сильным мужчиной, который встречался в моей жизни. Насколько я помнила, братья не могли сдерживать меня с такой легкостью. Правда. с тех пор как мы перестали быть детьми я никогда не применяла против них силу. Но теперь было очевидно – любая мысль о самозащите безнадежна. Я расслабила руку, наблюдая, как он забрал нож, а затем подняла глаза на него, чтобы не казаться испуганной.
   Его улыбка исчезла, но он не стал меня бить и не повернул нож в мою сторону. Освободив мое запястье, он поднялся с постели, спросив меня спокойным и даже веселым голосом:
   – Кто дал тебе нож, моя милая леди? Кому я должен его вернуть.
   – Он твой, – ответила я, начиная подумывать, уж не решили ли король с королевой поженить сумасшедшую женщину и сумасшедшего мужчину. У меня было смутное воспоминание, будто Мод рассказывала мне, что Бруно был очень хладнокровным человеком, но какое же надо иметь хладнокровие, чтобы выдержать, когда тебя пытаются убить!
   – Очень разумно, моя леди. – Он беззаботно бросил нож на свой сундук и протянул лучинку к ночнику, чтобы поджечь тоненькие свечки на этажерке, где он оставил воду для моего утреннего туалета. Затем повернулся ко мне и одобрительно кивнул.
   – Ты видела, что я сегодня не надевал свою охотничью одежду, и решила, что у меня должен быть такой нож. Разумно. Очень разумно.
   Разумно?.. Что было разумного в догадке, что у любого мужчины должен быть охотничий нож и что если этот нож не при нем, то должен быть среди его вещей? Тем не менее, казалось, он торжествовал, радуясь моей ловкости. Но конечно же, не мог же он действительно получать удовольствие от того, что был жертвой покушения! Может быть, это было жестокой игрой, чтобы унять мой страх и тем самым усилить мои страдания, когда он нападет на меня?
   – Так как же ты накажешь меня? – не выдержала я. Наверное, мой страх сделал мой свирепый взгляд еще более злобным и неукротимым.
   К моему удивлению, он опустил глаза и грустно ответил:
   – Накажу тебя? Никак. Я знаю, что у тебя есть причина ненавидеть меня или бояться. То, что ты сделала, было вполне естественным. Надеюсь, когда-нибудь мы оба сможем забыть это или посмеяться над этим.
   Посмеяться над этим? Посмеяться? Какие у меня были причины ненавидеть его или бояться? Потому что он захватил Улль? Но он не причинил мне никакого вреда, кроме того, что смотрел на меня с презрением. Почему он опустил глаза, будто стыдясь чего-то? Может, дело в другом? Могла ли быть правдой дикая мысль, что это именно он – тот, кто убил папу и Дональда? Мне следовало бы вновь преисполниться ненавистью, но все мои чувства находились в беспорядке, который все более увеличивался по мере того, как я осознавала, что пристально уставилась на его обнаженное тело.
   Он спокойно стоял близко к свечам, и я могла видеть мощные мускулы на его руках, на груди и (я все же не смогла удержаться и охватила быстрым взглядом, хотя и стыдилась этого) на бедрах. Волосы между ними были такими черными, что на их фоне его копье казалось совершенно белым.
   Мои глаза бежали от этой картины, но не так быстро, чтоб я не заметила, что он больше, крупнее, чем мои братья. А как только я подняла свой взгляд, обнаружилось, что он уставился на меня. Я была уверена, что он заметил, куда я смотрела, и моментально отпрянула. Он отвернулся, взял нож с крышки сундука, открыв ее, бросил его в сундук. Затем вытащил оттуда грубую тунику и натянул на себя. Сейчас я думаю, что и в правду была тогда, возможно, чуть-чуть сумасшедшая, ибо, несмотря на множество причин для страхов, меня беспокоило на этот момент то, что у Бруно не было ночной сорочки.
   – Тебе не стоит бояться, – сказал он резко. – Я не буду больше навязывать себя силой. – Он немного поколебался и затем продолжил, стоя все еще спиной ко мне:
   – Я извиняюсь за то, что взял тебя прошлой ночью против твоей воли, но я дал слово королю и королеве, что сделаю тебя своей женой. Ты должна была знать, какой будет результат, когда соглашалась принять меня как своего мужа.
   – Да я никогда!.. – начала я и остановилась. Наступила тишина.
   Да, по-видимому, я согласилась на этот брак. Я не могла вспомнить это, как, впрочем, и вообще припомнить что-либо. Могла ли я это ему сказать? Поверит ли он мне? Вспоминая его слова о моих попытках убедить королеву в том, что я идиотка, сомневаюсь чтоб могла сказать нечто способное поколебать его мнение о том, будто я веду какую-то лукавую игру. Кроме того, не хотелось, чтобы он знал о моей слабости. Он опять повернулся ко мне лицом, и я вызывающе встретила его взгляд.
   – Я хочу, чтобы ты знала, – сказал он, – мне не легче в этом браке, чем тебе…
   – Но как тебя заставили силой жениться? – озлобленно перебила его я.
   – Мне сказали, что ты опасна и что жениться – это мой долг.
   – Опасна? – удивленно переспросила я и, наверно, могла бы расхохотаться ему в глаза, если бы не страх, когда Бруно скользнул взглядом по сундуку, где лежал тот самый нож, которым я пыталась убить его.
   Он только покачал головой и улыбнулся, но тем не менее сказал:
   – Хватит притворяться невинной овечкой. Ты умная и красивая женщина, но должен тебя предупредить, что я не тот человек, которого можно обвести вокруг пальца. Ни красота твоя, ни ум не могут повернуть меня против короля и королевы. Я слишком благодарен Стефану, и ничто не заставит меня предать его.
   Он назвал меня красивой и умной, но я опять похолодела. Я не была уверена, что он говорил правду, утверждая, что не является рабом страсти, и помнила, что сказала та женщина в покое королевы о Бруно этим утром: мол, сын путаны должен знать толк в женщинах. И в то же время я никогда не видела человека, который смотрел бы на меня с большим равнодушием. Но под его твердостью скрывался голод, и тот, кто этот голод удовлетворит – если его вообще можно удовлетворить, – станет хозяином Бруно. Я отказалась от этой идеи: вероятнее всего, кто бы ни попробовал справиться с этим голодом, скорее будет проглочен сам.
   – Я твоя пленница? – спросила я дрожащим, несмотря на все усилия голосом, когда он приближался ко мне.
   – В каком-то смысле да, – сказал он раздраженно. – Я поручился, что ты не предпримешь никаких изменнических действий по отношению к королю Стефану. Но я хочу, чтобы ты перестала притворяться, будто боишься меня.
   Затем он сел на кровать и многозначительно посмотрел в сторону сундука.
   – Мне кажется, что ты для меня более опасна, чем я для тебя, – продолжал он, поворачивая глаза ко мне. – Я уже сказал, что не сделаю тебе ничего плохого. Мы муж и жена и должны найти способ, как жить вместе. Я хочу спать ночью, не рискуя получить нож в спину.
   Я почувствовала, как кровь прилила к лицу, но ничего не ответила. Я знала, что у меня никогда больше не хватит смелости снова попытаться убить его, но почему я должна позволить ему в это поверить?
   – Хочу сделать тебе одно предложение, – сказал он. Его лицо оставалось каменным. – Ты знаешь мое положение. Я безземельный байстрюк, сын путаны. Я хотел бы обзавестись имением. Твое положение немногим лучше моего, ибо тебя отлучили от твоих земель! Ими владеет Стефан, и у тебя нет надежды на восстановление в правах, так как королева знает, что ты враг. Но я близок с королем и имею некоторое влияние на него. Нет ничего невозможного в том, что со временем Стефан согласится предоставить твои земли мне. Пойми, я призван сделать все для того, чтоб ты не смогла поднять восстание против короля. Но ты сможешь жить в комфорте своего собственного дома, среди людей, которых знаешь с детства. Если ты заключишь перемирие со мной, я обещаю сделать все возможное, чтобы Улль и подчиненные ему земли стали нашими.
   Не знаю, сколько времени я сидела, уставившись на него. Мое первое желание было плюнуть ему в лицо, так как сказанное им вроде бы подтверждало, что Рональд и папа погибли от его руки, освободив ему путь к женитьбе на наследнице Улля. Но он же еще сказал, что не по своей воле взял меня в жены. Где же была ложь? А потом я вспомнила, что к мой папа тоже женился против своей воли, чтобы сохранить за собой Улль. Конечно, он ожидал бы аналогичного поведения от меня. А однажды в Улле будет легко, очень легко отомстить за смерть папы. Не придется даже кровь пролить. Несчастные случаи там были весьма обычным явлением, даже для тех, кто знал эту землю. Будет очень легко и просто подстроить один такой случай с мужчиной, которому незнакомы дикие ветры, что внезапно сваливаются с наших гор и сметают людей и лошадей с узких тропинок, вьющихся над глубокими горными озерами. А после смерти мужа я унаследую его земли. Улль будет опять моим! Я с облегчением вздохнула и опустила глаза. Папа оправдал бы это перемирие. Его отдых в сырой земле будет спокойнее, если Улль окажется в моих руках, а убийцу настигнет смерть.
   Я протянула открытую ладонь и прошептала:
   – Перемирие.


   ГЛАВА 9
   Бруно

   Блеск света ночника на лезвии ножа предупредил меня об опасности, и я схватил Мелюзину за запястье, когда она целилась в мое горло. Мне понадобилось применить всю мою силу, чтобы отвести от себя ее руку и держать ее, пока я смог сесть. Я думал, что разозлюсь, но вместо этого сумасшедшая радость переполнила меня. Значит, королева была права: я женился не на безмозглой кукле. Эта женщина, должно быть, дьявол. Мелюзина, с темными и дикими глазами и растрепанными волосами, в тот момент, когда она пыталась освободить свою руку и вонзить в меня нож, была действительно похожа на дьявола. Но я могу бороться с дьяволом или найти с ним общий язык.
   Боль, терзавшая весь день мою душу, прошла, и я рассмеялся от восхищения. Не помню, что я сказал вначале. Должно быть, что-то глупое, что удивило ее, но помогло мне забрать нож, при этом не поранив ее. Она попыталась снова прикинуться слабоумной, потом – убедить меня, что я испугал ее. Но я дал ей понять, что не поверю ее притворству.
   Я извинился за нашу брачную ночь и пытался убедить ее, что это было необходимость. Не знаю, поверила ли она моим заверениям, потому что, когда я встал, чтобы зажечь свечи, я был несколько возбужден ее видом. Я накинул тунику, чтобы она не судила о моих мыслях по моему возбужденному виду. Я заверил ее, что желание никогда не сломает моей воли. Но я сомневаюсь, поверила ли она мне: женщины никогда не верят. И я должен признать, что с жизнью и огнем в глазах она выглядела куда более привлекательной, чем мне показалось вначале, хотя и была крупнее и темнее женщин моего вкуса.
   Да, несмотря на темный цвет волос, который я никогда не любил у женщин, она была очень красива. И я должен был несколько раз напомнить себе, что она пыталась убить меня. Я встретился с ней взглядом и понял, что это не последняя попытка, а у мужа нет возможности защитить себя от жены, жаждущей его смерти.
   Разумеется, она понимает: ее жизнь будет загублена, если она убьет меня. Но похоже, она не боится возмездия, а значит, убьет меня рано или поздно, если я, конечно, не ' покалечу ее и или не запру в темницу.
   Потом я подумал, что она ненавидит меня за взятие Улля. Я первый ворвался туда, и она винит меня в потере своих земель. Это, конечно, неразумно. Король приказал взять поместье, и если бы не я руководил атакой, то это сделал бы кто-нибудь другой. В любом случае Улль был бы отнят у нее. Я объяснил ей это после того, как сказал, что хотел бы спать ночью, не опасаясь получить нож в спину. Но я вовремя остановился. Я надеюсь, что она не заметила блеска пота, проступившего на моей коже, когда я осознал ошибку, которую чуть было не сделал.
   Как вспышка молнии над полем боя высвечивает каждую деталь, вся картина событий со всеми подробностями прояснилась у меня в голове. Внезапно я понял, почему королева решила, что я единственный подходящий человек на роль мужа Мелюзины. Меня выбрали потому, что я был в центре ненависти Мелюзины, и, пока она ненавидит меня, надеялась королева, она не обернет свою ненависть против короля. Но почему же тогда королева не избавилась от нее, если считала ее опасной? Возможно, потому, что девушка нравилась королю; он не верил в ее болезнь и разозлился бы, узнав, что ей причинили какой-то вред. А может быть, и потому, что Мод не была до конца уверена, что Мелюзина действительно опасна. Вероятно, королева надеялась, что если Мелюзина набросится на меня, то я убью ее в гневе или защищая себя. Если так, то Мод недооценила меня. Несмотря на мое восхищение королевой, я знал, что она не очень-то щепетильна в вопросах, касающихся благополучия Стефана. Но я не буду делать ее грязную работу.
   Но потом, когда я понял суть проблемы, я нашел ее решение. Поскольку Мелюзина ненавидит меня, потому что винит в потере Улля, то, наверное, мы сможем жить в мире, если пообещать сделать все от меня зависящее, чтобы вернуть ей земли. Но почему это должен сделать я? Я не мог допустить, чтобы вопреки моей цели охладить ее ненависть к королю и это чувство сделалось главным в ее жизни.
   Пока все эти мысли роились у меня в голове, мой взгляд остановился на лице Мелюзины. Краска, появившаяся на ее щеках, когда я сказал, что мы – муж и жена и должны научиться жить вместе, напомнила мне, что у нее может быть еще одна причина ненавидеть меня. Она, леди по происхождению, вполне может оскорбиться тем, что ее «ставили выйти замуж за безземельного сына путаны. И уж, конечно, может подумать, что я хочу использовать эту женитьбу, чтобы добыть себе земли.
   Я попытался мягко изложить ей свое предложение, отметив, что без меня у нее нет никаких шансов вернуть себе земли. Я заметил также, что только я как любимец короля, могу помочь ей в этом. Надеюсь, она поняла, что и Стефан, и я одинаково заинтересованы в достижении ее цели и не должны быть предметами ненависти. При этом я напомнил, что если мне удастся вернуть ей ее земли, то я не позволю ей использовать их для изменнической деятельности. Впрочем, это меня не особенно волновало: женщины не интересуются политикой, пока она вплотную не коснется их интересов.
   Если бы Мелюзина согласилась на мои предложения сразу, то это вызвало бы у меня серьезные сомнения насчет того, поняла ли и приняла ли она всерьез то, что я сказал. Но она несколько долгих для меня минут серьезно обдумывала мои слова, остановив свой взгляд на моем лице, будто хотела прочитать мои мысли. И только потом медленно протянула мне руку и объявила:
   – Перемирие.
   Я понял, что она действительно согласилась на перемирие и, пожав ей руку, заверил:
   – Мы оба выиграем от этого. Потом я, подумав, добавил:
   – Но я должен напомнить тебе, что достижение нашей цели займет много времени. Я надеюсь, ты не думаешь, что я верну тебе земли через день?
   – Я не дура, – сказала она, сверкнув глазами.
   Я рассмеялся, напомнив ей, что она как раз и намеревалась продолжать притворяться дурочкой.
   – Ты чуть не поставила себя в трудное положение, притворяясь слабоумной.
   Я знал, что сыплю соль на рану, но не жалел об этом: может быть, она будет более осторожна в будущем. Понимая, что ее дальнейшее притворство создаст неудобства как для нее, так и для меня, я добавил:
   – Как ты думаешь выбраться из этой ямы? Я всегда рад помочь тебе, но я не хочу, чтобы все смеялись надо мной, потому что я женился якобы на полоумной.
   – Большинство будет завидовать тебе, а не смеяться, – сказала она, криво ухмыльнувшись.
   Ее голос был слишком низким для женщины. В нем не было тех мелодичных ноток, которые делали очаровательным все, что говорила Одрис.
   Я подумал, что отчасти она права. Действительно, большинство мужчин предпочитает глуповатых женщин, даже король, хотя он и ценит так высоко свою жену. Мне же всегда нравились умные женщины, с которыми можно поговорить и которые могут даже в отдельных случаях что-то посоветовать. Я ценил их потому, что Одрис была такой, а я пока никого не любил, кроме нее. И теперь, когда Хью женился на ней, я снова остался без друга, чье сердце принадлежало бы только мне.
   Я был рад за Хью и Одрис, но иногда меня терзали внезапные приступы тоски, и, опустив руку Мелюзины, которую я рассеянно держал в своей с того момента, как мы помирились, я почувствовал, что очень хочу, чтобы она протянула ее в знак любви и дружбы, а не как узкий мост через реку ненависти. Но я не отчаивался. У нас общие интересы, на их основе когда-нибудь расцветет и доверие и любовь. А в настоящем мне повезло, что я хорошо знаю женщин. Мне удалось поладить с ней, если я верно понял эту презрительную складку губ.
   – Я не из тех, кому нравятся глуповатые женщины, – сказал я. – Я хочу, чтобы у меня была такая жена, с которой мне было бы интересно поговорить, как король разговаривает с королевой.
   Она перестала смотреть на руку, которую я держал, а потом опустил, и внимательно посмотрела мне в лицо. Она выглядела очень задумчивой и наконец медленно произнесла:
   – Я притворялась угрюмой и пугливой для того, чтобы контролировать каждое свое слово. Но теперь, когда худшее обрушилось на меня, я могу притвориться, будто это не так страшно, как я предполагала, и теперь мой страх может постепенно пройти.
   Я был недоволен ее ответом. Она может притвориться, что то, что на нее обрушилось, не так страшно, как она предполагала. Значит, я не смог успокоить ее. Но потом я вспомнил: ведь она считает, что имеет причины ненавидеть меня, а у меня их нет, за исключением ее нежелания выходить за меня замуж. И я сказал ей довольно резко:
   – Я надеюсь, твое притворство будет включать в себя вежливое отношение ко мне на людях?
   – Да, – ответила она. – Конечно. Если у тебя есть хоть какая-то возможность вернуть мне мои земли, то я должна примириться со своей судьбой.
   – Потом она нахмурилась и добавила: – Нам нужно осторожно показать, что мы довольны друг другом. Но не следует вызывать подозрения королевы, что ты страстно увлечен мною. Лучше, если она подумает, что это я ищу твоего внимания.
   Я вынужден был согласиться, что это – разумное предложение. Она очень даже умна, гораздо умнее, чем я подумал, когда понял, что она вполне здорова. И это было для меня как золотой дождь. У Мелюзины не только быстрый ум, но она также может поставить свою цель выше глупых соображений о гордости. Ведь ей будет нелегко, когда все станут думать, что она гоняется за сыном путаны. Но ради своей цели Мелюзина не обращает внимания на мелкие досады, хотя знает, что фрейлины королевы будут ранить ее самолюбие. Однако умная женщина часто думает, что она одна такая. Надо учитывать, что королева тоже неглупа.
   – Так будет лучше, – сказал я, – но помни, что твои попытки притвориться дурочкой не подействовали на королеву и она может догадаться обо всем, если ты не будешь осторожной.
   Она внимательно посмотрела на меня и вдруг рассмеялась. Ее короткий, странный смешок, кажется, испугал ее не меньше, чем меня. Мелюзина пожала плечами.
   – Я буду осторожна, – заверила она.
   Мелюзина легла и закрылась одеялом, словно дрожала от страха. Я хотел погладить ее, утешая, как если бы сам был врагом королевы, но вспомнил, что Мелюзина может принять этот жест как угрозу. Я встал и потушил свечи. Потом, сняв тунику и бросив ее на свой сундук, вернулся в постель.
   Мое нахождение в постели рядом с Мелюзиной уже волновало меня, даже когда я ее не трогал. Все время, пока мы говорили, я рассматривал ее лицо и грудь, прикрытую лишь темными волосами, ниспадающими на плечи. А сейчас я внезапно представил все ее формы и почувствовал волну тепла, прокатившуюся по телу.
   Я не мог брать женщин силой, и пожалел, что разговаривал с ней тоном, пресекающим всякие попытки вызвать ее желание. Может ли та же тактика, которая, я надеюсь, заставила ее отбросить мысль убить меня, заставить ее заниматься со мной любовью?
   – Вот еще о чем я хотел сказать, пока ты не заснула, – заметил я, стараясь говорить равнодушно. – Я обещал тебе, что не стану тебя заставлять заниматься любовью со мной, и сдержу свое обещание. Но ты должна принять во внимание, что ребенок будет хорошей причиной, по которой король может пожаловать мне Улль. Король любит детей, а у меня появится повод просить его, так как моему ребенку необходима безопасность дома и земель. Если ты согласна со мной, то я сделаю это как можно легче для тебя.
   Я почувствовал слабое движение. Нет, Мелюзина не повернулась, она как будто оцепенела. И я быстро добавил, чтобы предупредить отрицательный ответ:
   – Но я не спешу. Время терпит, и ты можешь не отвечать сейчас.
   Она шумно повернулась ко мне спиной. У всех моих обычных партнерш это означало плохое настроение. Плохое настроение? Я вспомнил свои поспешные и неразумные слова и улыбнулся. Кто все это придумал? Я предполагал, что безразличие сына путаны принесет облегчение благородной леди Мелюзине, но очевидно, благородная леди и путана похожи тем, что невозможно найти человека, равнодушного к ним.
   Такое открытие пробудило у меня чувство юмора, хотя и не помогло мне убедить себя, что этой ночью у меня нет никаких шансов на обладание Мелюзиной. Отчасти потому, что я пытался успокоить себя, а отчасти и потому, что я не вполне доверял нашему примирению. Я не спал и думал о том, не слишком ли поспешно пообещал своей жене вернуть ее земли. Я не лгал ей: я действительно сделаю все от меня зависящее, чтобы убедить короля уступить мне наследство Мелюзины. Единственной неправдой был намек, что Стефан в самом деле может пожаловать мне эти земли.
   Но так ли уж это абсурдно? Я все больше приходил к выводу, что то, что я сказал Мелюзине, только чтобы успокоить ее, пожалуй, лучшее решение целого ряда проблем. И первая из этих проблем та, что Стефан, весьма возможно, не сможет платить жалованье, которое обещал. А это жалованье – все что у меня есть, чтобы содержать жену. Правда, из того, что я видел в Камберленде, следует, что доход с имений Мелюзины будет значительно меньше, чем жалованье. Эта земля может прокормить только того, кто на ней живет, и не больше. Но для меня спокойный доход, со своих земель гораздо привлекательнее, чем щедрое жалованье, даже если предположить, что оно регулярно выплачивается.
   Королю же получается двойная выгода. Во-первых, он освобождается от платы жалованья или вины за неуплату оного. Во-вторых, хотя он и лишил собственности рыцарей и баронов, которые были открыто неверны ему во время зимнего вторжения в Англию, Камберленд остался гнездом неподчинения, и передача земель человеку, верному Стефану, да еще и женатому на коренной камберлендке, добавит миру и стабильности тем местам. Рыцари, лишенные земель, и их вассалы не смирились с таким положением. И если Стефан потерпит поражение, то земли будут возвращены их истинным владельцам одним росчерком пера. Но если там будет поселен новый человек, да еще женатый на законной наследнице, то им не так просто будет вернуть свою собственность.
   Держа Улль под своим правлением, я буду служить таким же примером дурных результатов восстания, как получение Стефаном права голоса в совете Камберленда. Находясь там, я смогу преподнести бунтовщикам новый урок, если им придет в голову опять пригласить Дэвида и шотландцев. Думается, я причиню шотландцам немало беспокойства. По последним новостям, которые получил Стефан, Дэвид захватил уже весь Нортумберленд и продвигается на юг к Йорку, где названый отец Хью, архиепископ Тар-стен, собирал армию, чтобы противопоставить ее Дэвиду. Встретились ли они? Кто победил? Может, Хью был ранен в битве? Если он ранен или убит, я должен поехать к Одрис и постараться утешить ее.
   Потом я вспомнил, что я так и не послал ей письмо, которое написал, пока был в Оксфорде. Правда, это можно легко исправить. Я пошлю его со следующим гонцом на север. Но теперь я понял, как сильно повлияет взятие Дэвидом севера на сельское население. Мое сердце упало при мысли, что, возможно, Одрис нуждается в моей помощи, а я этого не знаю. Я должен попросить у Стефана отпуск и навестить Одрис. Но если я попрошу у Стефана разрешение на отъезд сейчас, когда шотландцы вторглись на север, то это причинит ему боль: он может подумать, что я лукаво порицаю его за отсутствие помощи с его стороны.
   И когда я искал какие-нибудь объяснения для Стефана, я услышал тихое женское сопение. Мелюзина, о которой я почти забыл и которая в отличие от меня не боялась получить нож в спину, быстро заснула. Сначала меня так разозлил контраст наших положений – я был переполнен тревогой, а она само спокойствие и уверенность, – что у меня появилась болезненное искушение столкнуть ее с постели. Но я тут же справился с ним, потому что придумал великолепное объяснение для короля: я хочу отвезти жену на север, чтобы представить ее своей «семье». Я глубоко вздохнул, когда, Мелюзина деликатно засопела и повернулась. Мягкое и легкое движение ее тела не оставляло сомнений, что она спит. Я решил завтра же поговорить с королем об отпуске и, наконец позволил себе закрыть глаза.
   Я получил от короля разрешение ехать на север на следующий день. Но обстоятельства сложились так, что мне не пришлось просить об этом.
   В то утро, когда я явился на службу, короля в зале еще не было. Через какое-то время он вышел из спальни в сопровождении Валерана де Мюлана. Не знаю, служили ли мессу в королевской спальне, но в капеллу они не ходили. И, таким образом, я тоже пропустил мессу. Это меня не очень огорчило, но я терялся в догадках, произошло ли это случайно или означало очередной шаг короля в отчуждении от церкви. Стефан улыбнулся мне, но ничего не сказал, а сразу сел за стол и жестом пригласил Валерана присоединиться к нему. Выражения их лиц вызвали у меня настороженность. Король выглядел встревоженным и упрямым, а на на лице Валерана был безмолвный триумф.
   Утренняя трапеза не была официальной, и в такой прекрасный день большинство людей завтракало на свежем воздухе. Завтракать в зале остались лишь те, кто ловил любой шанс быть замеченным Стефаном. Разумеется, благородные лорды не пришли сюда: у них были более прямые способы приблизиться к королю. Правда в это утро в зале было несколько джентльменов, но и они не стали подходить ближе, когда увидели, что Стефан занят.
   Я стоял сзади, за Валераном, направляя оруженосцев, которые подавали блюда на стол, но старался двигаться как можно меньше, чтобы не особенно бросаться в глаза Валерану. Я знал, что он не любил меня, думаю, не из-за какой-то личной причины, а из-за доверия, которое оказывал мне Стефан. Мне кажется, Валеран не любил никого, кто пользовался доверием или любовью Стефана, за исключением тех, кто был связан с ним узами крови или простого интереса.
   Наблюдая легкое общение Стефана с Валераном, их конфиденциальный разговор, я вспомнил, как натянуто беседовал король со своим братом и епископом Солсберийским. Я не хочу, чтобы Генрих Винчестерский управлял королем, но я также не хочу, чтобы им управлял Валеран де Мюлан. Я помнил, как Валеран предал короля Генриха, нежно любившего его, и боялся, что он больше беспокоится о своем богатстве и власти, чем о благополучии короля и королевства.
   То, как переглядывались Стефан и Валеран, дало мне понять, что Валеран убедил короля сделать что-то, чего могут не одобрить другие, и я хотел узнать, в чем же он его убедил. Это оказалось непросто. Поскольку тема была настолько серьезной, что обсуждалась в королевской спальне, Валеран, разумеется, не говорил открыто. Стефан же, наоборот, важно поглядывая на Валерана, вновь и вновь обращался к теме, занимавшей его ум. Иногда в таких случаях я мог вмешиваться, убеждая короля рассматривать предложения Валерана с разных точек зрения. Но на этот раз я не узнал ничего. Валеран умно перевел застольную беседу на другую тему и заговорил о новом ястребе, которого он подарил королю.
   Однако их беседа о силе и ловкости птицы, которую они планировали проверить позже, неожиданно была прервана пажем, сообщившим, что прибыл посланник от архиепископа Тарстена и теперь он идет в зал. Стефан с нетерпением вскочил и пошел навстречу. Я последовал за ним, и сердце внезапно запрыгало у меня в груди.
   – Бог спас нас! – воскликнул гонец, как только пересек порог и увидел Стефана. – Трупы шотландцев покрывают поле Норталлертона, как срезанный тростник, а те, кому удалось спастись, бежали в беспорядке на север. Армии короля Дэвида больше не существует.
   – Добро пожаловать! – ответил Стефан, похлопывая по плечу молодого монаха. – Мы долго ждали этого. Я уверен, Бог, явил свою милость благодаря благословению Тарстена. И теперь, когда угроза с севера ликвидирована, мир воцарится в стране. Входи, садись со мной и расскажи мне все новости.
   Стефан повел монаха к столу, а я шел за ними по пятам, сразу забыв про намерения Валерана в своем беспокойстве о Хью, который, я был уверен, участвовал в битве.
   Но благодаря новостям о том, что потом получило название Битвы при Штандарте (пункт сбора сил, верных Стефану, был у штандарта с вымпелами в честь святых угодников и дароносицы, приготовленных и освященных архиепископом Тарстеном), я узнал, что именно навязал Стефану Валеран, и получил разрешение ехать на север.
   Закусывая хлебом, сыром и пирогом и запивая элем (на этом настоял король), монах описывал битву, которую он наблюдал, находясь на холме, где был водружен штандарт. Потом монах рассказал Стефану, что Вильям д'Омаль организовал преследование шотландцев и вознамерился отбить замки, которые были сданы Дэвиду.
   Вдруг Валеран, слушавший с большим интересом, опершись локтем на стол, выпрямился и тронул Стефана за плечо.
   – Милорд, Омаль должен быть награжден, – сказал он. – Мне кажется, что наиболее подходящей наградой для него будет графство Йорк. Он имеет хорошую репутацию у местных баронов, знает графство и заинтересован в его защите. Не разумно ли дать власть над севером в руки такого верного и опытного человека? Возможно, он может получить полномочия одновременно с тем, как вы пожалуете мне Вустер, а Хью – Бедфорд и официально признаете Джилберта графом Пембрука?
   Меня охватило отчаяние: я боялся за Хью. Если я правильно понял, то значительное число родственников Валерана станет английскими дворянами. Роберт, близнец Валерана, – уже граф Лестерский. Вильям де Ворен, единокровный брат Валерана, – граф Суррейский. Роджер Бомонт, первый кузен Валерана, связанный вдобавок с ним женитьбой на его единокровной сестре, – граф Уорик. А теперь еще трое получают графский титул: сам Валеран будет владеть Вустером; Хью, о котором он говорил, был младшим из трех родных братьев Бомонт, и его называли Нищим, потому что у него не было земель, но он больше не будет нищим, а станет графом Бедфордским; Джилберт де Клар, женатый на родной сестре Валерана, получит титул, которого он так долго добивался, и станет графом Пембрука. Не удивительно, что король и Валеран говорили об этом наедине, в спальне короля.
   Разумеется, я понимал, что не должен касаться этой темы или тем более судить о ней. Но я опасался, что возвышение Бомонтов вызовет недовольство других благородных фамилий, и они могут оскорбиться. Конечно, все, что я скажу по этому вопросу, может показаться слишком самонадеянным. Без сомнения, Валеран продвигал своих родственников в надежде, что они будут поддерживать его, но у меня не было большой уверенности, что это произойдет. Я знал, что близнец Валерана Роберт Лестерский не принимал участия в его восстании против короля Генриха, а Роберта уважали за его трезвые суждения как и Вильяма де Ворена. Из того, что я знал и о чем мог догадываться, вытекало, что как отказ продвигать кандидатов Валерана, так и согласие могли с одинаковой вероятностью привести к дурным результатам. И я не видел никакой пользы от своего вмешательства.
   А король, переполненный энтузиазмом от хороших известий, согласно кивнул Валерану и снова повернулся к монаху спросить его, не хочет ли он еще о чем-нибудь рассказать. Не знаю, были ли еще какие-нибудь новости у монаха, но он глубокомысленно нахмурился, услышав предложение Валерана, и в ответ на вопрос Стефана покачал головой, как человек, желающий подумать в одиночестве. Стефан, уверенный, что у гонца нет денег, снял дорогое кольцо со своего пальца и наградил его за хорошие известия. Потом разрешил монаху идти отдохнуть.
   Мгновенно все мои мысли о возвышении Бомонтов были отброшены. Что делать? Я не мог покинуть короля и в то же время не был уверен, что мне удастся позже найти монаха.
   – Милорд! – воскликнул я, – Можно мне переговорить с посланником?
   – Пожалуйста, – мягко ответил Стефан, – но он ничего не знает ни о Джернейве, ни о твоей сестре.
   – Я знаю, милорд, но мой друг Хью Лайкорн, приемный сын архиепископа Тарстена, должен был участвовать в битве. – Я повернулся к монаху: – Тебе известен Хью Лайкорн?
   – Разумеется, но я ничего не знаю о нем. – улыбнулся монах.
   – Должно быть, у него все хорошо. Сэр Хью был одним из командиров под началом сэра Вальтера Эспека а я говорил с сэром Вальтером и уверен: если бы что-нибудь случилось с сэром Хью, сэр Вальтер послал бы известия моему господину архиепископу.
   Я вздохнул с облегчением и пылко поблагодарил посланника. Каждый раз, когда я вспоминал, как печалилась Одрис, расставаясь с Хью, даже в тех случаях, когда знала, что с ним все в порядке. Меня охватывала тревога и страх за нее: что будет с ней, если она узнает о его смерти? Как потом оказалось, монах ошибался, и мое облегчение было преждевременным, но, поскольку Хью поправился, я был благодарен монаху за его ошибку. Монах встал, почтительно поклонился королю и вышел из-за стола. Я собрался приготовить комнату, но успел сделать лишь несколько шагов, как Валеран поднял руку и, остановив меня, сказал королю:
   – Милорд, сегодня, видимо, такой день, когда все дела должны идти хорошо. Я только что подумал, где бы нам найти человека, с которым можно отправить послание Омалю, – и вот он. Ведь ты с севера, Бруно, не так ли?
   Стефан не дал мне ответить. Смеясь над тем, что показалось мне большой самонадеянностью со стороны Валерана, он сказал:
   – Ты не вправе распоряжаться моим фаворитом. Я могу отправить послание с этим монахом или найти кого-нибудь еще, чтобы передать мои благодарности тем, кто защищает королевство.
   – Прошу прощения, милорд, – ответил Валеран – Я не собирался похитить у вас Бруно, но ведь вы знаете, что монах в первую очередь верен архиепископу. Он сначала поедет к своему господину, а уж потом к Омалю. Таким образом, предложение графского титула пройдет через влияние Терстана, вместо того чтобы явиться напрямую от доброты вашего сердца. – Он пожал плечами и добавил: – Вы знаете, что я рад победе над шотландцами, но я не хотел бы, чтобы она была передана нам принцем церкви.
   – Не думаю, что следует беспокоиться так из-за архиепископа Терстана, – ответил Стефан. – Это весьма благочестивый человек, который не стремится переступать границы своей обители.
   – Только потому, что он слишком стар и слишком болен, – сердито заметил Валеран. – Он не был таким смирным во времена короля Генриха. Но мы отклонились от вопроса о том, кто же должен ехать на север с вашими благодарностями и наградами. Ясно, что не монах, здесь я с вами согласен.
   Многолетние упражнения позволили моему лицу остаться непроницаемым, но я не знал, смеяться мне или плакать над тем, как Валеран свое возражение о невозможности передачи наград через монаха приписал Стефану. Потом я осознал важность того; о чем они говорили, и с трудом верил своим ушам. Стефан никогда не отличался пылкой религиозностью, которую я, должен признаться, считал добродетелью, однако было слишком странно услышать его реплику о священнике, не переступающем границы своей святой обители. Священники всегда занимали высокие светские посты, отчасти потому, что умели читать, писать и говорить по-латыни, что давало им возможность общаться во всем мире, а отчасти благодаря их знанию Закона Божьего и закона людей. Почти все высокие посты в Англии – канцлера, казначея, верховного судьи – занимали священники. Неужели Стефан намеревается изменить это и назначить… кого? Я почувствовал какое-то опустошение. Кто может заменить лорда Солсбери и его племянников, не вызвав большого раскола в правительстве?
   Пока я размышлял о месте церкви в делах королевства, Валеран, не переставая, рассуждал, и я невольно прислушался.
   – Милорд, – говорил он, ухмыляясь, как будто шутил. – Вы знаете, что случится, если мы пошлем чужого человека в эту часть страны? Он потеряет уйму времени, пытаясь найти Омаля. Ведь он будет держаться больших дорог, вместо того чтобы ехать лесными тропами.
   Потом он стал более серьезным и здравомыслящим и добавил:
   – Я никогда не приезжаю в Уорк вовремя, если со мной нет уроженцев Нортумберленда.
   Король нахмурился, отбросив идею использовать монаха, и размышлял кого он может послать. Раз или два он посмотрел на меня, пока Валеран продолжал свои рассуждения. Валеран считал меня идеальным посланником. Он отметил, что я – рыцарь-телохранитель, а потому могу считаться личным гонцом и, кроме того, я лучше понимаю, что сказать, так как знаю многих людей, которым повезу благодарности короля. Я не произнес ни слова. Я полагаю, Валеран пытался избавиться от меня: в этом случае ему было бы легче узнать, если кто-нибудь воспротивится продвижению его семьи. Но я не чувствовал себя ответственным за защиту интересов каждого, кто будет пытаться настраивать короля против предложений Валерана. Более того, я понял, что получить отпуск будет не так-то просто, поэтому приветствовал вмешательство Валерана.
   Многие из рыцарей и оруженосцев-телохранителей Стефана служили по очереди, поскольку у них были дома и семьи, а иногда и поместья, требовавшие их внимания. Так как я знал, что сэр Оливер предпочитает мое отсутствие в Джернейве, я редко просил отпуск. Стефан привык видеть меня всегда рядом с собой, воспринимая это как должное. И хотя я любил его, но не особенно полагался на продолжение выплаты моего жалованья, особенно, если возникнет серьезный беспорядок в казначействе в связи с увольнениями тех, кто долго управлял им. Я должен был представить Мелюзину Одрис, чтобы у нее было убежище на случай того, если опустеет мой кошелек, или, того хуже, вспыхнет восстание.
   Я внимательно следил за дискуссией и знал, что Стефан по доброте своей спросит мое мнение, а потому был готов, когда он сказал:
   – Ну что ж, Бруно, а ты что думаешь?
   – Мне будет жалко покидать вас, если я вам нужен, милорд, – ответил я, – но я согласен с лордом Валераном: я буду подходящим посланником. Я знаю дорогу через Йоркшир и Нортумберленд и не преувеличивая могу сказать, что знаю Вильяма д'Омаля, Вальтера Эспека и других. Я со многими знаком и, думаю, смогу передать каждому ваши чувства таким образом, чтобы они остались довольны вашими благодарностями и поздравлениями. К тому же у меня есть и личная причина: я очень хочу представить мою жену леди Одрис Джернейвской. В таком случае этой поездкой можно убить двух зайцев, и мне не нужно будет снова просить у вас отпуск.
   Стефан сначала удивился моему ответу. Я полагал, он ожидал, что я пожелаю остаться с ним, как делал раньше. Но когда я упомянул о Джернейве, он кивнул. Я уверен, что он не сомневался в верности сэра Оливера с тех пор, как Джернейв не сдался королю Дэвиду и стал объектом внимания Омаля. Возможно, Стефан думал, что я смогу управлять для него этим поместьем, если умрет сэр Оливер. Сейчас, конечно, это уже не имело никакого значения, потому что Одрис вышла замуж за Хью. Однако я не думаю, что кто-нибудь послал королю сообщение об этом, а я, со своей стороны, тоже ничего не сказал ему, потому что знал, что сэр Оливер не одобрит этого. И кроме того, я не собирался говорить ничего, что может уменьшить мои шансы увезти Мелюзину в Джернейв. Хью был так же верен королю, как и я. Поэтому для Стефана нет никакой разницы, кто управляет Джернейвом.
   – Гм, да. – произнес король, и как я и надеялся, кивнул. – Действительно, прошло много времени, как ты не был в Дернейве. Ты должен съездить и посмотреть, как они пережили нашествие. Тебе придется проехать по всей стране, чтобы твоя сестра и жена познакомились. Я дам тебе денег, и ты сможешь предлагать помощь тем, кто пострадал от шотландского нашествия.
   Потом на его красивое лицо набежала тень тревоги, и он спросил:
   – Твоя сестра не будет ревновать тебя к твоей жене?
   – Нет, конечно, – поспешил я уверить его, избегая всяких замечаний по поводу того, что я могу ( или должен) навещать помещиков в окрестностях Джернейва и втираться к ним в доверие, пропагандируя щедрость короля. Иногда понятия Стефана о чести беспокоили меня, но я пытался примириться с этим. – Одрис будет счастлива узнать, что я женился на такой благородной и красивой девушке, как леди Мелюзина, – продолжал я, думая с некоторой иронией, что все так и будет, пока я не расскажу Одрис о том, что наша свадьба была вынужденной и что, Мелюзина пыталась убить меня. Но я не собираюсь сделать ее несчастной, рассказывая правду. Я больше озабочен тем, как устоять против ее приглашения остаться с ней, чем тем, что она не пригласит нас.
   Я смотрел на Стефана, когда говорил, и не заметил, что Валеран уставился на меня, как будто у меня появилось две головы.
   – Вы хотите сказать, что вас знают в Джернейве и вы там всегда желанны – спросил он.
   Я был так удивлен его запальчивостью, что заколебался с ответом, но король сам ответил улыбаясь:
   – Он брат владельца.
   – Брат сэра Оливера? – удивился Валеран, пытаясь связать замечания короля с тем, что он знал обо мне. В этом вопросе прозвучала растерянность и в то же время тень признания.
   Стефан рассмеялся.
   – Нет, владеет Джернейвом не сэр Оливер, а леди Одрис. Бруно ее единокровный брат, и он очень любит ее.
   – Я не видел никакой леди Одрис, когда сэр Оливер неохотно позволил мне и двум моим капитанам переночевать, а лагерь моего войска оставил за воротами, – зло сказал Валеран. – Мы пришли, чтобы защитить его от шотландцев, а он отнесся к нам как к оккупационной армии.
   – Сэр Оливер очень осторожен и очень предан своей племяннице, – сказал я, покусывая губу, чтобы не рассмеяться над гневом Валерана.
   Валеран всех видит насквозь, но он идиот. Джернейв не нуждался в защите от шотландцев или от кого бы то ни было за воротами. Я бы также, как и сэр Оливер, не позволил ввести войска в Джернейв такому хорошему воину, но амбициозному человеку. Но не следовало иметь Валерана в числе своих противников, и я попытался смягчить его.
   – Леди Одрис очень стесняется незнакомцев – объяснил я. – Милорд, король расскажет вам, как ее специально звали, когда он сам приезжал в Джернейв. Я уверен, что оказанный вам прием не является следствием недовольства. Просто сэр Оливер – резкий человек. И, не впустив ваши войска, он придерживался старых традиций.
   Я сказал это мягко и с отвращением подумал, что когда-нибудь научусь быть придворным. Я наговорил целую кучу неправды, однако ни разу не солгал. Я не знаю, смягчил ли оскорбление, нанесенное гордости Валерана отношением сэра Оливера. Вообще я сомневаюсь, слушал ли меня сейчас Валеран. Он только задумчиво смотрел на меня, а потом, не ответив, повернулся к королю.
   – В любом случае, милорд, – настаивал Валеран, – если у вас есть ключ к замку Джернейва, используйте его чаще, чтобы он легче открывался при необходимости.
   Валеран был очень умный человек, однако, с другой стороны, он был довольно глуп. Я старался ровно относиться ко всем приближенным короля, но, вопреки моей воле, Валеран все-таки в конце концов стал моим врагом. Мне не нравилась ни его манера выражаться, ни сами его идеи. Но последнее замечание Валерана вызвало именно то решение короля, которого я так желал.
   Стефан вздохнул и пожал плечами.
   – Я не хочу терять тебя надолго, Бруно, – сказал он, – но даю тебе время, чтобы познакомить свою жену с сестрой. Возможно, если леди Мелюзина почувствует, что у нее снова есть семья, то ей легче будет справиться со своим горем. Бедняжка, добрая девушка! Я уверен, леди Одрис полюбит ее.
   Картинг того, как Мелюзина с оскаленными зубами и ножом в руке бросилась к моему горлу, живо встала в моей памяти, и я снова вынужден был кусать губы, чтобы не рассмеяться над королевским описанием Мелюзины. Конечно, Одрис не полюбит Мелюзину, если узнает, что она пыталась убить меня (но она об этом не узнает). Однако Одрис скорее полюбит Мелюзину за ее сильный дух, чем за то, что она бедная добрая девушка. Я брал Мелюзину с собой не для того, чтобы стало легче ее «бедному» сердцу, а для возвращения ее земель… Потом я вдруг понял, как мне заставить Мелюзину хорошо себя вести на всем протяжении пути и проверить, действительно ли она просто хочет вернуть себе земли, или, как опасалась королева, вынашивает в сердце мятеж.


   ГЛАВА 10
   Мелюзина

   Вряд ли можно было уснуть после попытки убить своего мужа, делившего со мной постель. Впрочем, я и не думала о сне, поскольку не слишком верила, что Бруно не попытается отомстить за содеянное мной. И кроме того, я была страшно разозлена его равнодушием ко мне. Я знала, что мужчины желали меня. Многие сватались. Папа рассказывал мне, что некоторые предпочитали просто его дружбу всякому приданому. А этот грубиян, взявший меня в жены, посчитал в порядке вещей презреть правом на мое тело. И все же я уснула, глубоко и быстро, не успев вполне насладиться своими гневом и ненавистью.
   Что еще более удивительно, у меня не было тяжелых снов. Мне снился Улль и мое обещание вернуться, которое я давала с таким спокойствием. Первой же моей мыслью по пробуждении было разобраться, в чьей кровати я сплю. Я вовсе не хочу сказать, что мой рассудок вновь помрачился во сне. Я совершенно ясно помнила, где была и что случилось, но в огромных кроватях с роскошными перинами и занавесями спишь не всякую ночь; такая роскошная кровать смогла бы составить целое приданое дочери какого-нибудь обнищавшего рыцаря. Я вспомнила, что и Бруно был беден. Откуда же взялась эта огромная кровать, гораздо лучше тех, которые служили моим матери и отцу? Ну конечно, подарок короля или королевы – видно, Бруно не лгал, что был фаворитом.
   Затем до меня дошло, что я в постели одна. Глупец, подумала я, как мне прикажете теперь одеться? Неужели ходить незашнурованной?.. Но прежде чем эта мысль оформилась до конца, я увидела сидевшую на моем сундуке молодую девушку, которая быстро поднялась и приблизилась к кровати. Худенькая, одетая почти в рубище, дрожа от робости, она, однако, заговорила на прекрасном французском, объясняя, что послана Бруно, чтобы помочь мне сегодня одеться.
   – Но кто же ты – спросила я, понимая, что несмотря на знание языка, она не могла быть служанкой никакой придворной дамы. На это указывали уже ее лохмотья, а само обращение ко мне – почтительность, какую никогда не высказала бы горничная госпоже, которую все считают полоумной, – окончательно убедило меня в этом.
   Она смутилась, а затем отрезала: – Бруно сказал, чтобы я говорила только правду. Так вот. Меня зовут Эдна, я – путана, но больше не могу продолжать свое ремесло. Надеюсь, вы не станете сердиться? Бруно пожалел меня и предложил мне эту работу. Он сказал, что вы проследите, чтобы меня накормили.
   На мгновение я обомлела, не в состоянии вымолвить ни слова от переполнившей меня ярости. Но вид этой явно голодной девушки постепенно умерил мой гнев до любопытства, – И ты знаешь, как зашнуровывают приличное платье? – обратилась я к ней с самым незначащим вопросом из всех, бередивших мою голову.
   – Да, сударыня. Я… служила в одном месте для господ, где надевали прекрасные платья.
   – И Бруно спал с тобой? – таков был мой следующий вопрос. Я сама гораздо более удивилась сорвавшимся с языка словам, нежели эта девушка. Но какое мне дело до того, была ли она удивлена.
   – Я спала с ним раз или два, – согласилась она, глядя в пол. – Но он не часто посещал то место, где я работала, разве что только с друзьями. Пожалуйста, не обижайте меня. Он говорил, что вас это не волнует…
   Ее голос был довольно тверд, но дрожала она еще сильнее, на лице выступил пот. – Зачем мне обижать тебя? – спросила я. – Если бы я сердилась, то только на Бруно, и пострадал бы от этого он, а не ты. А пока, раз уж мне все равно нужна горничная, я воспользуюсь твоими услугами.
   Говоря это, я посмотрела на ее руки. Я ожидала, что мне придется не только велеть ей вымыть их, но и объяснить, как это делается. Однако они были чистыми, а ногти аккуратно подстрижены. Ее лохмотья, хоть и покрытые несмываемыми пятнами, не издавали запаха. Я подумала о том, что показалось мне вначале неслыханным оскорблением – или невероятной глупостью, – и рассмеялась.
   Эдна набралась смелости. – Мне помочь вам встать, сударыня? Вода для умывания готова. Вам принести кувшин?
   – Да, кувшин. Встану я как-нибудь сама. Говорили мы немного. На мои вопросы я могла получить ответы только от самого Бруно. А может быть, подумала я, он не ожидал, что я начну задавать вопросы девушке. Возможно, супруге знатного дворянина не к лицу так поступать, а следует принимать как должное оказываемые услуги? Если бы я не задавала вопросов, то и не оскорбилась бы, ибо Эдна была хорошей горничной. И все же, раз Бруно велел ей говорить правду, значит, видимо, он хотел, чтобы я узнала, что она путана, притом используемая им в свое время.
   Когда я вышла к завтраку в зал королевы, то все еще ломала голову по поводу Бруно и Эдны, как будто мне не хватало собственных проблем. Взволнованные голоса и радостное настроение женщин лишь стороной коснулись моего сознания. Затем я вдруг почувствовала на себе взгляд королевы и быстро подняла глаза. Наши взгляды встретились. Она улыбнулась мне и отвела свои глаза в сторону, но этого было достаточно, чтобы понять: оживленная беседа имеет какое-то касательство ко мне. Собирая на стол хлеб, сыр и вино, в течение нескольких минут я сложила из обрывков доносившихся разговоров, высказываний и восклицаний свое представление о главной новости: король Дэвид потерпел грандиозно-кровавое поражение в битве под местечком, которое называют Норталлертон.
   Не знаю, что хотела увидеть королева на моем лице. Вряд ли там можно было найти что-нибудь, кроме пустого безразличия. Когда-то я отчетливо ощущала, что король Стефан – мой злейший враг, поскольку его посланник разозлил моего отца и вынудил его встать на тропу войны, приведшую к гибели и отца, и брата. Но свирепый гнев и полынная горечь моей печали, казалось, растаяли в бездне этих потерянных месяцев. Теперь передо мной не было объекта, заслуживающего ярой ненависти или вызывающего отчаянный страх. Не осталось в живых никого из тех, которых я любила, – и не было мне дела ни до какой битвы, чем бы она ни закончилась: победой или разгромом.
   Вероятно, более достойную дочь, чем я, огорчали бы потери, что нес король, которого поддерживал когда-то мой отец, но я никогда не разделяла политических привязанностей и убеждений отца, а теперь вообще не любила всех королей и все их дела. Почему я должна любить короля Дэвида? О, если бы он не начинал эту войну, которая стала причиной смерти отца, да и Магнуса тоже! Да еще и по какому поводу война! За право Матильды править страной, будь проклята ее гордыня и жадность! А король Стефан отобрал у меня Улль, хотя я была ни в чем не виновата.
   Я нашла местечко присесть, со злостью откусила кусок бутерброда, чуть помедлила и стала старательно его жевать. Разве я должна быть голодна, удивилась я, если сделала уже глоток вина? Хотя мой отец и братья умерли сравнительно недавно, но горе мое было уже приглушенным, сдержанным. Сейчас я чувствовала больше злости на этих тупиц королей и их раздоры, чем скорбь. Наверное в эти месяцы, которые не сохранились в моей памяти, я, отгоревала, и печаль моя затихла, как это бывает со всеми бедами. Вспоминая моих родных, я уже не испытывала этих выматывающих, опустошающих приступов боли и отчаяния. Была только боль одиночества. А от сознания, что в мире не осталось никого, кто бы любил меня или кого я могла бы любить, мгновенно тускнели все краски жизни.
   И все же тупая опустошенность не могла больше душить меня. Для меня забрезжил луч надежды. Я могла вернуть Улль… с помощью Бруно… И может быть, после того, как я вернула бы наши земли, мне не нужно было больше терпеть его.
   Вдруг у меня пробежал мороз по коже: я снова почувствовала, что за мной наблюдают. Но на этот раз я не поймала на себе взгляда королевы. Я понимала, что, хотя Бруно и любимчик короля, вернуть ему Улль будет нелегко. А может, вообще это делалось только для того, чтобы успокоить меня?
   Я не знала, каким влиянием обладает королева, – некоторых женщин понять очень сложно. У Мод не было претензий на власть. Она не была ни кроткой, ни деспотичной, держала себя легко и уверенно и с женщинами, и с мужчинами, которые служили ей. Но каким бы ни было ее влияние на мужа, недоверие, которое королева испытывала ко мне, могло, конечно, помешать убедить короля передарить земли. Нет, Бруно не лгал насчет недоверия ко мне Мод. Обычно королева не уделяла никакого внимания тем, у кого нет ни родни, ни наследства. Почему она так внимательна ко мне? Значит есть что-то такое, чего она боится и чем я могу причинить ей вред. Каким-то образом я должна доказать, что не представляю угрозы.
   Но не так-то просто доказывать свою невиновность. Особенно когда неизвестно, каково само преступление, кроме, конечно, факта измены королю.
   Итак, я обнаружила себя с аппетитом жующей хлеб, который был пышнее и вкуснее того, что мы пекли в Улле, и сыр, тоже более утонченного вкуса, чем у нас.
   – Приятно видеть, что ты ешь с таким аппетитом.
   Я подняла глаза и столкнулась взглядом с небольшими темными глазами Мод, яркими, как ониксы. Я хотела встать, но она жестом остановила меня и села сама в конце скамьи, на которой сидела я. Я видела: она ждет ответа, хотя вопроса и не задавала. И я сказала:
   – Просто страх, от которого я так долго не могла прийти в себя, немного утих.
   Я ответила первое, что пришло в голову, и не сразу поняла, что этим ответом повела себя как раз так, как и обещала Бруно, чтобы избавить себя от роли слабоумной. Могу поклясться, она была поражена моим ответом, а может быть, тем, что вообще я ответила, да еще так быстро, но она продолжала думать о чем-то своем. Наконец Мод приподняла брови:
   – Ты умнее, чем кажешься, Мелюзина, – усмехнулась она. – Я никогда не поверю, что ты не хотела победы короля Дэвида.
   – Победы короля Дэвида? – равнодушно откликнулась я. – Разве я не слышала только что о его поражении?
   – Верно, – оборвала меня Мод, пристально глядя мне в. глаза. – Я спрашиваю, почему это обрадовало тебя?
   – Я не радуюсь, – сказала я. – Мне все равно. Что бы вы ни думали, мне все равно.
   – Ты вдруг стала остра на язычок, – прошептала королева, как будто готовя мне ловушку.
   Я пожала плечами.
   – Я сказала лишь, что все самое худшее со мной уже случилось. Мне уже нечего бояться, а мысленно я стараюсь не возвращаться к этому.
   Мод возмущенно взглянула на меня.
   – Чего бояться, если, как ты говоришь, ты и не думала, что король Дэвид победит? А что же ты думала? Что мы, я и Стефан, – чудовища? Мой муж столько времени провел с тобой, стараясь тебя успокоить, больше, чем с любой другой леди, и ты даже улыбнулась тогда ему.
   Разумеется, это было для меня новостью, но я опустила глаза и ответила: – Никто не смеет грубить королю, но мне трудно поверить, что муж моей госпожи оказывал мне внимания больше, чем другим.
   Добрая усмешка мелькнула на лице королевы.
   – Дитя, – сказала она, – ты боялась, что я буду ревновать? Или что у Стефана нечистые помыслы? Почему же ты не сказала?
   – Я всего боялась, – пробормотала я, решив, что королева смеется надо мной.
   Я была удивлена. Пожилая женщина, к тому же никогда не блиставшая красотой, обычно ревнует, когда ее муж оказывает много внимания более молодым и привлекательным девушкам. И даже если мой муж отвернется от меня, я все равно знаю, что я красивее, чем королева Мод. Конечно, некоторые женщины настолько ненавидели своих мужей, что даже любили и оберегали их любовниц, но в скрытой усмешке Мод не было горечи. Это был взгляд женщины, очень уверенной в своем муже.
   Мысли быстро проносились в голове, и я поняла, что и в беседе с королевой можно разрешить себе отвлечься, подумать о постороннем.
   – А теперь, когда у тебя есть муж, ты ничего не боишься? – спросила она таким вкрадчивым и ласковым голосом, что я чуть не попалась и не выкрикнула, что мужчина, который насилует женщину в бессознательном состоянии, еще не настоящий муж. К счастью, я вовремя спохватилась. К тому же я вспомнила, что королева хорошо отзывалась о Бруно наутро после свадьбы. Поэтому я пожала плечами, не поднимая глаз, и ответила, надеюсь, с должной долей угрюмой покорности и облегчения:
   – Наверное, я боялась, чтобы вы не отдали меня кому-нибудь еще похуже. Не могу сказать, что я счастлива оказаться женой сына путаны, у которого за душой нет ничего, кроме его воинских достоинств, но он не груб со мной.
   – И не будет, если ты не будешь называть его сыном путаны и даже намекать на это, – сказала Мод. – Я тебе клянусь, что, если я еще раз услышу такие слова, я заставлю тебя очень горько пожалеть об этом. Бруно не в ответе за ремесло матери. Ну-ка, посмотри мне в глаза. Я хочу, чтобы ты поняла, что я не шучу.
   Я покраснела. Но не от стыда или от злости, как это подумала королева. Моя неприязнь к мужу не была связана с его происхождением. Покраснела я от удовольствия: мне удалось заставить Мод поверить в то, что я хотела. Пусть она думает, что меня легко запугать.
   – Я не виню его, – прошептала я. – И моя честь, хочу я этого или нет, принадлежит ему. Вы можете быть уверены, я не буду перечить ему перед кем-то другим или дразнить его, навлекая на себя его гнев.
   Мод вздохнула.
   – Я сомневаюсь, чтобы он мог ударить тебя, если ты скажешь правду. Бруно честный и благородный человек, у него масса достоинств, но ты никогда не сможешь завоевать его любовь, если обнаружишь свое презрение к нему. О, я знаю, ты сейчас не думаешь, что это имеет какую-то ценность, потому что все вы считаете себя умнее других, но я скажу тебе: нет большего счастья на свете, чем хороший брак.
   Она кивнула и вздохнула опять.
   – Очень жаль, что даже самые умные женщины бывают такими глупыми. Это неважно, что ты сейчас думаешь. Придержи язык хотя бы из страха передо мной или по другой какой причине. Бруно – хороший парень, и я не хочу ему зла. Я хочу еще предостеречь тебя, но ты, конечно же, можешь опять этим пренебречь: Бруно предан королю, и с этим ты ничего не сможешь сделать. Но если ты не замучишь его своим непослушанием, твоя жизнь с ним будет сладкой.
   – Она может оказаться просто краткой, если он проведет ее в королевских войнах, – выпалила я, не подумав.
   К моему изумлению, королева вздрогнула, как будто я ударила ее. Слезы брызнули из ее глаз, и она закрыла их. Я невольно протянула руки и коснулась ее руки. Я поняла, что она очень любит своего мужа и брак для нее как раз то, что она сказала мне: что ее страхи, должно быть, даже глубже и ужаснее моих, а причина для них – та же, что и у меня. Я отдернула руку, схватила свою чашку и поднесла к губам раньше, чем она открыла глаза, но я знала: она почувствовала мое прикосновение. Королева больше ничего не сказала, поднялась и вышла. А я закончила свой завтрак, стараясь выбросить из головы ее слова и думать, например, о путане, которую Бруно прислал мне прислуживать, и своем обещании посмотреть, чем бы ей подкрепиться.
   Мне удалось снести вниз добрую порцию еды с дамского стола. Он, видимо, должен был служить и девичьим столом, но я вряд ли смогла бы попросить о месте для нее среди прислуги замка, поскольку она было одета в лохмотья, а к этому даже мальчишки из псарни относились с презрением. Я придумывала, что бы я сказала какой-нибудь королевской даме, которая проследила бы за мной, но этого не случилось. Наверное, слежка за мной теперь была обязанностью Бруно, или же он сказал королеве, что я попалась на крючок после предложения вернуть свои земли и теперь буду вести себя спокойно и послушно.
   При этих мыслях меня захлестнул приступ ярости, но я не была ни настолько умна, ни настолько глупа, как решила королева. У меня еще было время разобраться, не ловушка ли это. Кроме того, я с трудом понимала, где я нахожусь и как добраться до Улля. К тому же то, что я подумала в первый же день своего «выздоровления», все еще оставалось правдой: для своих людей в Улле я была бы более опасной, чем полезной, если бы сейчас сбежала к ним.
   Когда я вернулась в королевский зал, там оказалось так шумно и людно, что мне пришлось задержаться в дверях. В комнате было очень много народу – и мужчин, и женщин. Я осторожно протиснулась и вскоре заметила свободное местечко рядом с камином, где королева разговаривала с очень богато одетым мужчиной, наверняка с королем. Это был высокий блондин, очень красивый. Его лицо показалось мне знакомым. Я отбросила эту мысль, чтобы позже об этом подумать, настолько сильное впечатление произвел на меня Стефан, точнее даже то удовольствие, с которым он разговаривал с королевой, держа ее за руку и глядя на нее сверху вниз. Выражение его лица откликнулось во мне странным волнением, и у меня в памяти всплыли слова Мод о наслаждении счастливым браком. Ее лицо тоже преобразилось. Вроде бы ничто не могло сделать ее черты прекрасными, и тем не менее она похорошела.
   У меня не было больше времени наблюдать, потому что мое внимание привлек Бруно, коснувшись моей руки. Он смотрел на меня с тревогой, и я, подняв брови, надменно взглянула на него, полагая, что он ждет моей реакции на то, что прислал ко мне в служанки путану.
   – Я надеюсь, ты не наговорила никаких глупостей королеве насчет своей преданности королю? – сказал он тихо, привлекая меня к себе, чтобы я могла его услышать. – Я сожалею, но я не известил тебя о разгроме Дэвида. Тебя следовало предупредить, чтобы ты имела время собраться с мыслями, но сначала я не мог отойти от короля, а позже был уверен, что ты уже слышала эту новость.
   Мне как раз на руку оказалось длинное и витиеватое извинение Бруно, так как я успела переключиться и решила иначе выразить свое раздражение.
   – Я сказала королеве в точности то же самое, что собираюсь сказать тебе. – Я говорила так же тихо, как он, и не убрала его руку со своей талии, но и не пыталась скрыть в своем голосе сильного приступа гнева. – Меня не заботит, побежден король Дэвид или победил, и никогда не заботило.
   Тревога исчезла из глаз Бруно, и он слегка прижал меня к себе.
   – Она не поверит тебе, разумеется, но это лучшее, что можно было сказать. Я…
   – А ты веришь мне? – оборвала я его. Я была рассержена, но в то же время мне было интересно, солжет ли он, сказав, что верит.
   Медленная улыбка появилась на его губах и осветила его темные глаза. В этом было что-то такое озорное и заразительное, что заставило меня улыбнуться ему в ответ и почти забыть про путану.
   – Почему бы нет? – отпарировал он, а затем еще шире улыбнулся и добавил: – я думаю, что верю тебе, но не скажу почему, так как ты начнешь возражать, а я хочу видеть тебя в хорошем настроении. И еще у меня для тебя новости. Надеюсь, ты сочтешь их хорошими.
   – Я наверняка сочту их самыми худшими новостями на свете после такого вступления, – сказала я. Но я не могла больше сердиться. Я едва сдерживала улыбку, готовая расхохотаться от такого поддразнивания.
   – Ну, тогда я не скажу своих новостей совсем, – высокомерно ответил Бруно.
   – Я чуть не задохнулась от возмущения: я поняла, что попалась.
   – Да зачем тебе было беспокоиться говорить мне что-то, если ты мог оставить все при себе? – зло спросила я.
   – Бруно широко раскрыл глаза, изображая изумление.
   – Что? А ты услышала бы от кого-нибудь другого приказ короля, а потом попрекала бы меня в том, что я не сказал тебе сразу, и таким образом тебе бы казалось, что муж не обращает на тебя внимания и ты – последняя, кто узнал от него то, что должна была бы узнать первой?
   – Я не смогла сдержаться и прыснула со смеху. Я взорвалась бы в следующую секунду, но он так все смешно запутал, что я не выдержала и расхохоталась. И потом я лишь попыталась взять реванш, спросив его:
   – Ты сказал такую абракадабру специально, чтобы рассмешить меня, или ты всегда так разговариваешь? Бели всегда, то я хоть буду знать, что король и королева отомстили мне самым жестоким образом, какой они только смогли придумать, приговорив меня всю жизнь слушать тебя.
   – Откуда тебе знать, как я говорю? Никто не слушает того, кто говорит, – важно и назидательно произнес Бруно. – Половина людей на этом приеме давно повесились бы, если бы слушали.
   И несмотря на свое желание задушить его, я опять залилась смехом, но потом вдруг с удивлением почувствовала, что рука, которой он обнимал меня, упала с талии. Бруно подобрался и шагнул в сторону. Я чуть не закричала, что сожалею, если обидела его, и сделала шаг к нему, хотя абсолютно не понимала, как своим смехом я могла обидеть его. Но я сдержалась и промолчала, так как увидела, что его глаза смотрят поверх моего плеча на кого-то за моей спиной. Я обернулась: это были король и королева. Стефан широко нам улыбался, королева тоже, но глаза ее оставались холодными.
   – Моя дорогая леди Мелюзина, – начал король, – впервые за все эти месяцы, пока я вас знаю, я слышу ваш смех. На вашей свадьбе я уже желал вам счастья, но для меня огромное удовольствие – видеть…
   – Это лишь только начало, – спокойно перебила его Мод. Я тебя прошу, дорогой, не говори пока про счастье, чтобы дьявол не навострил уши и не поймал твои слова. Вспомни, что у них еще не было времени поссориться. Через год ты сможешь похвалить их за то, что они остаются счастливы. А сейчас еще рано.
   Стефан ласково похлопал жену по плечу.
   – Очень хорошо, я больше ничего не скажу. Ты всегда очень боишься загадывать в будущем счастье, Мод. Но ты же наверняка видишь, как эти молодые люди подходят друг другу?
   Затем она посмотрела на меня и Бруно, но в глазах ее можно было увидеть не больше, чем в двух маленьких камешках. Мне понадобились все мои силы, чтобы не отступить назад, под защиту руки Бруно, и я покраснела, осознав, как мне было приятно и спокойно в его объятиях. Однако в тот момент, когда король и королева проходили мимо нас, он отстранился от меня. Почему? Чтобы показать им, что не хочет быть в паре с бунтовщицей? От такого вопроса у меня похолодело в душе, и мне стало стыдно за себя. Куда девались мои хваленые смелость и независимость? Мне всегда казалось, что я в состоянии постоять сама за себя, но, может быть, это было только потому, что в глубине-то души я знала, что мои отец и братья всегда поддержат меня?
   От стыда у меня окаменела спина. Видимо, Бруно заметил это, хоть он и был на шаг позади меня и не мог видеть выражения моего лица. Он положил мне руку на плечо, причем именно тогда, когда королева перевела на него свой ничего не выражающий взгляд. Если Бруно и разволновался, то по его руке я бы этого не сказала. Она оставалась теплой и твердой, спокойно связывающей нас, и он легко и с улыбкой в голосе ответил на замечание королевы:
   – Я прошу прощения за смелость возразить вам, мадам. Дело не в том, что мы плохо подходим друг другу и что вы знали об этом. Дело в том, что мы уже поссорились. Люди как-то всегда находят время для ссоры.
   – Пусть все ваши ссоры заканчиваются смехом, – заключил Стефан, приобнял королеву и увел ее прочь.
   – Я не хочу, чтобы ты разыгрывала дурочку так долго, – произнес Бруно, когда они удалились. – Она с большим подозрением относится к тебе.
   – Я не была… – со злостью начала я, пытаясь возразить на слова «разыгрывала дурочку», но потом поняла, что это бесполезно. – Я не могла придумать, чем еще заняться. Мне очень жаль, если я запятнала тебя своей грязью, – холодно добавила я.
   – И вот такой ты должна быть, – спокойно ответил Бруно, взял меня за руку и повернул к себе, – потому что, если бы я был таким, твоя цель никогда не была бы достигнута. Но тебе не надо волноваться, что королева может подозревать меня в неверности. Так или иначе, моя жизнь принадлежит королю, и она сама уже сделала мне столько одолжений, что никакая услуга, которую бы я ей оказал, не сможет меня освободить от обязательств перед ними.
   – Да, но она действительно посмотрела на тебя странно, как человек, который затаил не одно сомнение или подозрение, – резко ответила я.
   – Она? – Бруно вопросительно взглянул, а затем слегка пожал плечами. – Ну тогда я скоро узнаю, что тревожит ее, если она вообще обо мне думает. Королеву нелегко понять.
   Затем он потянул меня к двери, и я увидела, как все пошли в большой зал. За столом все разговоры, которые я слышала в паузах беседы с Бруно, были о замечательной победе под Норталлертоном. Но Бруно, казалось, хотел оградить меня от них, посадив рядом с собой ближе к концу стола, где было поменьше рыцарей, и развлекая в основном смешными объяснениями, почему его никогда не выберут служить королю, как других рыцарей Его Величества. И несмотря на то, что мне надоели его опасения насчет того, как бы я не выдала себя гневом или обидой за неуважение к королю Дэвиду, меня забавляли его выдумки.
   Кроме того, мне больше нравилось сидеть с ним, чем среди королевских дам. Теперь, когда королева знала, что я пришла в себя, я не рискнула бы в их присутствии разыгрывать из себя идиотку. Я была уверена, что это вынудило бы Мод еще больше не доверять мне. А то, что я вернулась вдруг к своему естественному, нормальному поведению, безусловно, заставило бы всех этих дам возненавидеть меня. Они бы подумали, как и королева, что я притворялась все это время и делала из них дурочек или что, может быть, я слышала секреты, которые мне не следовало бы слышать, как, например, в тот день, когда я узнала, что Бруно совсем не склонен заигрывать с женщинами, даже если они сами этого хотят. Возможно, меня не должно было трогать, что женщины невзлюбят меня, но я вынуждена была проводить с ними почти все время днем, и мне было бы очень трудно, если бы все сторонились или презирали меня.
   Я была рада отвлечься от этой проблемы и просто наслаждалась обедом. А когда трапеза закончилась и король встал, чтобы выйти из-за стола, я подумала, что могу отложить решение вопроса с королевскими дамами. Мне хотелось погулять в саду или осмотреть замок, чтобы не потеряться, если когда-нибудь мне понадобится найти дорогу одной. Бруно тоже поднялся и отодвинул наконец скамьи так, чтобы я могла легко выйти из-за стола. Я улыбнулась и машинально кивнула ему. Он мельком взглянул на короля, который в это время что-то говорил Мод, а сам посматривал на вход в свой кабинет, где его уже ждали несколько человек.
   – Я должен идти, – сказал Бруно, – а ты захвати какой-нибудь еды для Эдны. И если сможешь, подыщи ей что-нибудь из одежды, получше, чем то, что на ней. Я буду признателен тебе и все заменю новым, что бы ты ей не отдала.
   Я как-то забыла про девочку, и поэтому слова Бруно сильно удивили меня. Но еще больше возмутило меня, что он ушел прежде, чем я смогла прийти в себя и спросить его, как же он посмел послать путану прислуживать мне. Мне хотелось назло ему не выполнить его просьбу, но я вспомнила глаза девочки, когда я принесла ей хлеб и сыр, что остались от завтрака. Такие глаза я видела прежде – слава Богу, не часто, – в те редкие годы, когда был неурожай и не было ни рыбы, ни дичи. И, несмотря на всю мою злость на Бруно, я не смогла отказать девочке в какой-нибудь пище. Она ведь сможет унести то, что не съест, и, по крайней мере день-два будет сыта.
   Я оглянулась вокруг, увидела слугу с корзинкой для милостыни и поманила его к себе. Он не удивился, когда я попросила у него корзину, просто отдал ее мне и отошел, – я думаю, чтобы взять другую. Меня, конечно, немного беспокоило, не отличались ли правила королевского застолья от наших, но я все же решила воспользоваться возможностью, так как знала, что даже в таких больших городах, как Карлайл и Ричмонд, считалось вполне нормальным и для благородных дам собирать остатки со стола и уносить их для нищих у ворот.
   Пока я нагружала корзину доверху, ставя на дно то, что меньше всего могло испортиться, я старалась придумать, что могу отдать Эдне из одежды. Озноб пробежал у меня по спине, когда я поняла, что не имею ни малейшего представления, что же есть у меня в гардеробе, за исключением свадебного платья и того, что на мне. Неприятно вспомнить, что ты была действительно ненормальной. За то время, пока я размышляла о подозрениях королевы и о том, как дамы отреагировали бы на перемену в моем поведении, я сама почти поверила в то, что Мод считала правдой, – что я притворялась. Поэтому, когда я пришла в свою комнату, обрадовалась, увидев там Эдну, обрадовалась, что могу разговаривать с ней под предлогом, что это Бруно распорядился выдать ей платье, с ее помощью открыть сундук и посмотреть, что в нем. С облегчением я увидела там все, что было у меня в Улле. Я думаю, это старые служанки, что остались со мной, чтобы встретить лицом к лицу завоевателей, паковали мои вещи. Даже мое платье для верховой езды и простая одежда для работы в саду и кладовых оказались в сундуке. А на самом дне лежала моя корзинка для шитья, с иглами, булавками, нитками и ножницами. Я чуть не разрыдалась, когда вспомнила, что в основном мое шитье заключалось в штопании одежды моих родных, но сразу постаралась выбросить это из головы, так как нужно было что-нибудь придумать с платьем, которое я обещала Эдне. Она была вдвое меньше меня, и я очень смеялась, когда она надела мое платье. На ней оно больше походило на палатку, чем на одежду.
   Я очень удивилась, узнав, что она не умеет шить. Она настолько искусно помогала мне одеваться, что я подумала, она умеет делать все, что полагается служанке. Но руки у нее оказались ловкие, и, когда я отрезала широкую полосу у юбки снизу и показала ей, как вдевать нитку в иголку и класть стежки, она очень даже неплохо для такого грубого шерстяного платья подогнула и подшила подол. Я должна была показать ей кое-что еще. И это, конечно, было достаточным поводом, чтобы задержаться в комнате, подальше от общества других дам. Разумеется, я не могла бы кому-нибудь сказать, что учила свою служанку шить, но то, что, недавно выйдя замуж, я пересматриваю и переделываю свой гардероб, было нормальным. Таким образом я успокоила себя, что смогу несколько дней не выходить, и улыбнулась, когда Эдна спросила меня робким, дрожащим голосом:
   – А что я должна сделать с этим куском ткани, мадам?
   Ее пальцы гладили грубый кусок шерстяной ткани. Это платье было самым изношенным и испачканным из моей рабочей одежды, выгоревшим от, насколько я помню, красивого темно-бордового цвета до тускло-коричневого. Правда, новый цвет имел свои преимущества: земляные пятна были почти незаметны на нем.
   – Ты бы хотела оставить его себе? – спросила я в ответ.
   – Если это не слишком нагло с моей стороны, – засомневалась Эдна, – я могла носить бы это как шаль. Скоро совсем похолодает.
   Она была такой худенькой, что я подумала: она, наверное, замерзает уже тогда, когда я только радуюсь легкому ветерку.
   – Тогда бери это.
   – Я теперь должна идти?
   Из-за того, что я не знала, что ответить, я чуть не вышла из себя, но злилась-то я на Бруно, а не на бедную Эдну. Подумав о Бруно, я вдруг вспомнила, что не могла бы раздеваться без чьей-либо помощи. Его помощи? Эта мысль ужаснула меня. И я быстро сказала, сама тогда не зная почему (позже я это поняла):
   – Нет, оставайся здесь. Ты можешь понадобиться мне ночью. А пока потренируйся шить. Подруби этот кусок ткани, там где отрезано. Шитье – полезное занятие.
   Она так трогательно поблагодарила меня, что я подумала: а может быть, ей некуда идти? Но она была слишком чистенькой. Вряд ли Бруно привел ее совсем уж с улицы. Потом я вспомнила промелькнувшие синяки у нее на ногах. Когда я увидела, что под верхними лохмотьями на ней ничего нет, я отвернулась, чтобы дать ей переодеться, и больше ничего не заметила. Должно быть, подумала я, с ней плохо обращались там, где она жила. Мне захотелось спросить, хочет ли она остаться со мной и быть моей служанкой, но я сдержалась. Я не скажу ей ничего до тех пор, пока не пойму, почему Бруно выбрал для меня такую служанку.
   За оставшиеся полдня не произошло ничего, что бы прояснило мне хоть что-нибудь, и я уже думала ограничиться тем, чтобы пристыдить Бруно, хотя, должна признаться, кое в чем Эдна умела очень хорошо прислуживать, и я опять подумала оставить ее у себя. Она, например, нашла какую-то веревку и продернула ее в мои жакет и блузку таким образом, что смогла потом повесить их перед окном проветриться. И она расчесала мои волосы, как никто другой: так безболезненно и тщательно, как раз, чтобы и голова, и волосы были чистыми и свежими, и так ритмично поглаживая их, что я чуть не заснула на табуретке.
   Похоже, события дня меня утомили. Я вспомнила только, что надо сказать Эдне оставить балдахин открытым. И потом, видимо, я, как только легла в кровать, сразу уснула. Но все же я не была теперь настолько потрясена и измучена, чтобы не смочь легко проснуться. Глухой удар напротив кровати разбудил меня.
   – Эдна, если ты не можешь вести себя тихо, – начала я с раздражением, но поняла, что удар был с другой стороны. Эдны не было. Я села и злобно посмотрела на Бруно, наткнувшегося на что-то напротив кровати.
   – Извини, – сказал он. – Я только что потушил свечи и ничего не вижу.
   – Ну ты можешь их опять зажечь и поискать где-нибудь еще место, чтобы поспать, – огрызнулась я. – Как ты смеешь посылать свою шлюху прислуживать мне?
   Он замер там, где стоял. Он был раздетым. Рукой он все еще держался за угол кровати, чтобы обойти ее. В прошлую ночь я увидела только то, что у него очень мускулистая, сильная фигура. Теперь я могла различить детали – треугольник черных волос у него на груди, бледные шрамы на плече, руке и бедре, которые выделялись на коже, смуглой даже в таком тусклом свете. Я смогла разглядеть такие подробности, потому что фитиль ночника был высоким, да и глаза мои после пробуждения уже привыкли к темноте. Вглядываясь в него, я снова почувствовала тот странный страх, что охватил меня раньше, когда я представила, как он раздевал меня, но это был какой-то незнакомый страх, который я никогда не испытывала прежде. Мне стало не холодно, а, наоборот, слишком жарко, и у меня как-то все задрожало внутри.
   Значит, ты знала, кем была Эдна, – сказал Бруно, опять двинувшись вперед. – Когда я пришел утром и обнаружил, что она все еще здесь, я подумал, что ты не будешь надоедать с расспросами.
   Он забрался в постель, как будто я ему только что и не предлагала найти место где-нибудь еще и я не смогла говорить, потому что поняла, что голос мой дрогнет.
   – И не надо прикидываться со мной злючкой, после того, как ты была такой доброй с ней, – продолжал он, поворачиваясь ко мне и улыбаясь.
   – А почему я должна быть недоброй к девочке? – произнесла я, хотя с трудом могла говорить ровным голосом. – Она не может изменить того, что есть. Вряд ли она счастлива своей работой и вряд ли в состоянии ответить отказом на любое приказание, которое ей дали. Это не она, а ты оскорбил меня тем, что поставил свою любовницу прислуживать мне.
   – Нет! – воскликнул Бруно, протянув руку, чтобы взять мою. Я вздрогнула. Он отдернул руку, и тревога промелькнула на его лице. – Клянусь, я не хотел обидеть тебя, Мелюзина, клянусь, не хотел. Слава богу, Эдна не моя женщина. Я, может, однажды и пробыл недолго с ней, но абсолютно все забыл, пока вот ты не напомнила.
   Я взглянула на свою руку, до которой дотронулся Бруно, и увидела, что она лежала повернутой ладонью вверх, как будто была готова обнять его руку.
   – Тогда почему ты прислал ее? – спросила я, уставившись на свою руку и удивляясь: неужели она лежала вот так все это время? Это невозможно. Это было слишком неудобно. Наверное, я непроизвольно отреагировала так, когда он повернулся ко мне.
   – Бели это не самый глупый вопрос из тех, что я когда либо слышал, то где-то около этого, – сказал Бруно с раздражением. – Ты же знаешь, я должен быть при короле на рассвете. Где, черт побери, как ты думала, я бы за час до рассвета нашел женщину, которая могла бы прислуживать тебе, была бы достаточно чистоплотной и говорила по французски? Ты что думаешь, я должен был разбудить королеву или кого-нибудь из ее дам, чтобы попросить у них служанку на часок? И не говори мне, что я должен был бы подумать об этом заранее, – сердито рычал он повышая голос. – У меня было, о чем подумать, помимо того кто же вчера должен был помочь тебе одеться.
   Это был логичный ответ, и произнес он его просто, без тени кокетства. У меня не было причины сомневаться в том, что Бруно сказал правду о путане. В конце концов, женщина совсем другого материального положения не посещала бы часто неженатого мужчину.
   – Но почему Эдна? – настаивала я. – Почему именно твоя путана, а не другая?
   Лучше бы я прикусила язык сразу, как только первые слова вылетели из моих уст. Он мог подумать, что я ревную.
   – Я сказал уже, что я с ней не сплю, – Бруно просто все это стало надоедать, может, даже слегка сердить. – Уверяю тебя, какую бы глупость ты про меня ни придумала, я никогда не позволил бы ни одной моей женщине умирать от голода или одеваться в лохмотья. Я пошел в тот дом, потому что он лучший в нашем городе, и женщины там все чистоплотные и понимают французский. А пригласил я Эдну из-за того, что, когда она открыла мне дверь, она попросила у меня что-нибудь поесть. Я пожалел ее и к тому же подумал, что она, скорее всего, не станет тебе перечить и будет гулять с тобой.
   – Перечить мне? – повторила я за ним. – Разве такая женщина осмелилась бы?
   Бруно улыбнулся.
   – Из такого дома, откуда она, это возможно. Некоторые из этих женщин имеют могущественных покровителей. Они считают меня бедным рыцарем – как оно и есть – и не относятся ко мне с большим уважением. Поэтому и с моей женой могли поступить не очень учтиво. – Он вздохнул. – Когда Эдна рассказала мне, что с ней случилось, я подумал, что, может, она останется прислуживать тебе горничной. Конечно, если она не нравится тебе, я должен буду найти другую женщину, но…
   – Нет, это не так, – прервала я его, чувствуя, что совсем уж рассердилась, – но у меня не может быть горничной профессиональная проститутка, даже ты это должен понять.
   – Но Эдна больше не может заниматься своей профессией, – заявил Бруно. – Именно поэтому она и умирала от голода и холода. Она ничего не рассказывала тебе? Девочка слабоумная. Теперь я понимаю, почему ты так разозлилась на меня.
   Я невольно прикрыла рот рукой, но потом, понимая, что этот жест выдал меня, я сказала то, что инстинктивно хотела скрыть:
   – Она рассказала мне, я просто не думала пока об этом.
   – Мне кажется, это было слишком смешно, – так рассердиться. – Его хитрая улыбочка, которая в прошлый раз заставила меня улыбнуться, не произвела теперь на меня впечатления, и, когда я собралась возразить, Бруно покачал головой: – Ты сама решай вопрос с Эдной, оставлять ее или нет, но надеюсь, ты ее оставишь. Видишь ли, я не хочу, чтобы кто-нибудь из королевских слуг прислуживал тебе. Слуга, преданный кому-либо еще, кроме своей хозяйки, может обмануть в чем-нибудь совершенно как будто невинном, чтобы заслужить похвалы или денег. Я не хочу, чтобы вокруг тебя собирались сплетни и доходили до королевы. Может быть, твою горничную будут допрашивать, но если она будет говорить правду, нам нечего будет бояться.
   – Если Эдна будет вести себя строго, по крайней мере так же, как другие служанки, я оставлю ее.
   – Решай это с ней, – повторил он. – Я распорядился, чтобы она спала не здесь, а в зале и пришла к тебе снова утром. А сейчас у меня есть кое-что рассказать тебе куда поважнее, чем о служанках. Король приказал мне отвезти кое-какие послания на север и разрешил мне взять тебя с собой.
   Секунду я смотрела на него, кажется, с открытым от изумления ртом, а потом сглотнула и произнесла:
   – Поехать с тобой? Но зачем?
   Бруно тоже посмотрел на меня, стараясь, я думаю, разглядеть выражение моего лица в слабом свете ночника.
   – Ты не хочешь ехать? – осторожно спросил он.
   – О да! – воскликнула я. – Конечно, да… Но это не может быть так скоро… И я не понимаю, зачем…
   – Я предупреждал тебя, – сказал он, – что если ты опять попытаешься сбежать от меня домой, как это было раньше…
   – Нет, нет, – заволновалась я. – Я…
   Я собиралась сказать, что я не такая дурочка, но, оказывается, раньше уже пробовала сбежать, и поняла, что он не поверит теперь моим словам.
   – Я уже пришла в себя и понимаю, что это было бы очень глупо, что это только доставило бы моим людям много неприятностей.
   – Я надеюсь, что ты говоришь правду, но мне кажется, что ты очень уж мечтаешь…
   – Только потому, что я хочу избавиться от этих королевских дам.
   И я объяснила, что нахожусь между двух огней: с одной стороны – Мод, которая не доверяет мне, а с другой – остальные дамы, которые почувствовали, что оказались в глупом положении, и невзлюбили меня.
   – Если я побуду без них какое-то время, мне будет легче потом изменить свое поведение. И я устала от того, что меня держат за слабоумную.
   Это было правдой, даже если мне и пришлось ощутить это в полной мере лишь в течение нескольких дней, а не многих месяцев. Бруно рассмеялся, но я почувствовала, хоть и не могла хорошо рассмотреть, что его глаза все еще настороженно смотрели на меня. Он сказал лишь:
   – Я и не удивлюсь.
   – Но я все же не понимаю, для чего король разрешил посыльному взять с собой жену, – торопливо добавила я.
   Мне не нужна была длинная лекция на тему, почему неумно играть в кошки-мышки.
   – Это особый случай, – начал Бруно, положив под голову подушку и сладко растянувшись. – Эти послания – дело не очень срочное, поэтому мы можем не спешить. Кроме того, мы будем проезжать мимо Джернейва, где я родился и вырос. Король любезно поддержал мое желание представить тебя людям, которые были очень добры ко мне и заботились обо мне.
   – Но я думала… – я не знала, как спросить, чтобы не сделать ему больно.
   – Ты думала, что незаконнорожденный сын путаны родился и вырос в канаве? А как ты думаешь я обучился военному делу и достал личное снаряжение?
   – Я ничего такого не думала, – сразу отпарировала я, досадуя, что он подумал самое худшее, в то время как я старалась пощадить его. – Я считала, ты поссорился со своей семьей и не общаешься с ними.
   – Никакой ссоры не было, и я уверен, что меня радостно примут в Джернейве.
   Он сделал паузу, как бы подбирая нужные слова, а потом сказал:
   – Сэр Оливер, – а я должен сказать тебе, что не сын сэра Оливера, хоть мы с ним похожи, – который многие годы был смотрителем Джернейва, охраняющим права своей племянницы, леди Одрис… – Он опять замолчал, видимо, раздумывая, стоит ли тут что-нибудь еще добавлять, но продолжил, очевидно, свою главную мысль: – Сэр Оливер выслал меня из Джернейва, так как боялся, что владельцы более мелких поместий, присягнувших Джернейву, могут предпочесть меня леди Одрис. Я сразу уехал, потому что любил леди Одрис больше всего на свете, больше жизни. Но она теперь замужем, за сэром Хью Лайкорном…
   – Лайкорном-единорогом? – перебила я, чтобы хоть что-нибудь сказать, не желая больше слушать о его любви к этой леди Одрис.
   Несмотря на то, что наш союз был недобровольным и нежеланным с моей стороны, меня возмутило: как смел он плакаться своей жене по такому поводу и горевать о замужестве другой женщины?!
   Он хмыкнул, и я сразу поняла, что он разыграл меня. Если сэр Оливер был дядей Одрис, а Бруно не был его сыном, но был на него похож, то Одрис должна быть по крайней мере его двоюродной сестрой, если не единокровной. Своим смешком он выдал себя. Похоже, особого горя для него в замужестве леди Одрис не было. Не было у него и злости на то, что я его прервала, но я полагала, нужно позволить Бруно досказать эту историю, и я очень хотела услышать ее. Я коснулась его руки:
   – Прости меня, я не хотела перебивать тебя, поверь, я очень заинтересовалась всем этим.
   Все еще улыбаясь, он погладил другой своей рукой мою, которая осталась лежать на его руке. Прежний бессмысленный страх опять поднялся во мне, но на этот раз я поборола его, стараясь не обращать внимания на странную внутреннюю дрожь и совладать со своим дыханием. Я не убрала руку и не рассердилась на него за этот беспричинный страх. Боже мой, чего я должна бояться с Бруно?
   – Всех удивляет фамилия Хью, – продолжил он, – но это архиепископ Тарстен назвал его так, и он, видимо, имел на то какую-то причину. Я не думаю, что архиепископ – человек с причудами. Но и вспомнить, чтобы Хью рассказывал мне об этой причине, я тоже не могу. Может, он и не знал. Я не могу представить, чтобы я, например, спрашивал у архиепископа Тарстена, почему он что-то сделал. В общем, все дело в том, что Хью по всем статьям подходит на роль мужа владелицы Джернейва, и поэтому я не могу представлять никакой угрозы для леди Одрис и уверен, что буду там желанным гостем.
   – Ну конечно, я буду очень счастлива познакомиться с твоими д-друзьями, но… – я запнулась на слове «друзья», потому что не знала, можно ли сказать «семья», но хорошо понимала, что Бруно старался избегать этого слова. Я злилась на него, считая, что в Джернейве его не очень высоко ставят и что он брал меня для того, чтобы показать, что и он что-то из себя представляет и что в женах у него женщина благородных кровей. Мне впервые стало стыдно за него, и я собралась убеждать его быть более гордым, когда он прервал меня.
   – Я вижу, тебя удивляет мое желание тащить тебя через сотни миль в глушь Нортумбрии, через земли, разоренные войной, – сказал он, опять улыбаясь. – Я не сумасшедший. У меня есть повод брать тебя на север, и, по-моему, он тебе понравится. Король дал мне два месяца отпуска, которые я могу при необходимости растянуть и на три. И у нас будет достаточно времени, чтобы посетить Улль.
   – Улль? – задохнулась я. – Ты возьмешь меня в Улль?!
   – Если ты будешь хорошо вести себя с теми, кто в Джернейве, и к тому же не дашь мне повода думать, что можешь сделать что-нибудь во вред королю либо что-нибудь такое, что ослабило бы его власть на твоих землях…
   Я знала, что Бруно продолжает говорить, и смотрела ему в лицо, но уже ничего не видела и не слышала. Мною овладел леденящий ужас. Могла ли я вернуться в Улль, в те залы и спальни, в которых жили мои братья и отец? Бруно говорил о возврате земель, но это было делом далекого будущего. Я была уверена, что понадобятся годы, прежде чем я захочу увидеть в кресле моего отца какого-нибудь другого человека или смотреть как какие-нибудь другие руки, кроме рук моих братьев, держат кубки на веселом застолье. Я услышала странный звук, будто скулил маленький потерявшийся зверек, и вдруг ощутила мужской запах и теплые руки, прижимающие меня к груди, а далекий голос кричал: «Мелюзина, Мелюзина, что случилось?!»
   Всю жизнь меня утешали мужчины. Моя мать любила меня, но она чувствовала, что я достаточно избалована, и, когда я пугалась чего-нибудь или ушибалась, именно отец или кто-то из моих братьев всегда успокаивал меня, просил рассказать, что случилось, и поцелуями высушивал мои слезы. И сейчас я прильнула к широкой теплой груди, вдохнула этот мужской запах, означавший безопасность и покой, и всласть выплакалась.


   ГЛАВА 11
   Бруно

   У меня были все основания верить, как верила королева, что Мелюзина притворялась сумасшедшей по каким-то своим причинам. Кроме всего, ей чуть было не удалось убить меня. Но когда я смотрел на нее после ее последнего ночного плача, я стал догадываться, что, возможно, она не пыталась никого обмануть, а просто жила в каком-то своем мире, потому что не могла больше выносить своего горя. Я содрогался до глубины души от жалости к этой женщине-ребенку, верившей в то, что она виновница в смерти доброй части своей семьи, потому что они приехали праздновать ее день рождения. Я содрогался, когда невольно представлял себе снежинки, белевшие на глазах ее убитого брата.
   Если бы я знал о бремени, которое несла Мелюзина, я был бы осторожнее в сообщении ей новости о поездке домой. Я думал, что, когда она узнает об этом, радость переполнит ее сердце, и моя задача будет состоять только в том, чтобы удержать ее в Джернейве, пока я выполню все поручения короля. А теперь я не знал, что делать. Я сказал ей, что нет необходимости ехать в Улль, но не думаю, что она услышала и поняла меня. К тому же, если мы не поедем сейчас, то я не был уверен, когда-нибудь снова смогу получить отпуск, а мне очень хотелось осмотреть то, что было собственностью Мелюзины.
   Когда я там был с армией короля, меня интересовало только одно – немедленно взять поместье. Я не мог и представить, что у меня будет какой-то особенный интерес в Камберленде. Я знал, что в награду, за верную службу, могу получить земли, но всегда думал о землях в Нортумберленде. К тому же это был вопрос далекого будущего, и я, в отличие от других, ожидающих наград от короля, не смотрел на каждое поместье оценивающим взглядом. Поэтому и Улль, и земли, на которых он лежал, я помнил весьма смутно. И теперь я намеревался, используя Мелюзину как проводника, осмотреть ее земли и проверить, есть ли на них какой-нибудь источник дохода. Я не думал, что это очень богатые земли или что я обнаружу какую-то стратегическую причину, которую упустил, когда проезжал там с королем и по которой мне будет выгодно держать эти земли в своих руках. Но так или иначе, я должен проверить, перед тем как просить поместье Мелюзины у короля.
   Мелюзина всхлипывала во сне, и я погладил ее волосы, чтобы она успокоилась. Единственное, что принесли мне ее слезы и страх, это остудили мою страсть. Когда она заявила, что ее оскорбляет мое общение с путаной, я едва сдержался, чтобы не сказать ей, что я хочу ее, как и любую путану, а возможно, и немного больше. Хоть она и была крупнее и темнее, чем женщина моего вкуса, но ее запах, когда мы были с ней в зале королевы, и ее смех, когда я дразнил ее, окатывали меня волной жара. И я должен был отходить от нее, чтобы не показать своей возрастающей страсти.
   Но сейчас я не чувствовал желания (несчастная Мелюзина была так похожа на обиженного ребенка, что я не мог и подумать, чтобы заниматься с ней любовью этой ночью) и пожалел, что так легко поклялся не требовать своих супружеских прав. Завтра будет тяжелее лечь с ней в постель без какого-нибудь облегчения, а послезавтра еще тяжелее. Возможно, мне удастся найти причину, чтобы уехать на неделю раньше срока, назначенного королем для нашего отъезда. По дороге раздельные койки или походные кровати будут держать нас на расстоянии, и я смогу утолить свою жажду с какой-нибудь девчонкой так, чтобы Мелюзина ничего не узнала. А может, лучше, чтобы она что-нибудь подозревала? Как объяснить ее гнев, когда она узнала об Эдне? Может быть, это как злость собаки, которая не пропускает быка к кормушке из-за простой злобы? Очень скоро после того, как она пыталась убить меня, она стала злиться, когда я оставался равнодушным к ее очарованию.
   Шальная мысль пришла мне в голову. Быть может, мне спросить ее разрешения? Я могу заодно польстить ей, сказав, что она такая красивая и желанная, что мне трудно сдержать обещание не заниматься с ней любовью. Я лег, вытянувшись во весь рост, и наслаждался воспоминаниями о том, как темные глаза Мелюзины отсвечивали красным, когда она разозлилась на меня, и как потом ее гнев перешел в смех. Переменчивый характер, но, слава Богу, не сварливый и не упрямый. Король и королева причинили мне не так уж много вреда, да и Мелюзине, которая, я уверен, сейчас уже не помнит, что я человек, который «взял» Улль. Это вернуло мои мысли назад, к бурной реакции Мелюзины на мое предложение отвести ее домой. Я обернулся, но не увидел ее лица, которое она уткнула в подушку. Она дышала ровно, ее ничего не беспокоило, даже икота, которая обычно бывает после долгого плача. Я вздохнул и закрыл глаза. Что ж, если каждое напоминание о месте, куда мы едем, будет наводить на нее безумие горя и страха, я не буду заставлять ее. Но тогда как нам получить собственность? Время покажет. Если Мелюзина не поднимет этот вопрос сама, я попытаюсь снова. Может быть, через день или два, когда она привыкнет к этой мысли.
   Мелюзина еще спала, когда я ушел. Моя служба требует присутствия во внешней спальне короля, пока он не проснулся. Я успел только сказать Эдне, что, если понадоблюсь Мелюзине, пусть она попросит королеву послать за мной. Надеюсь, что я ей не понадобился. Очень скоро после того, как проснулся король, я был уже далеко от Винчестера. Стефан так возгордился победой над шотландцами, что отложил в сторону все дела и, взяв своих придворных, которые любили спорт, отправился на большую охоту. Мое присутствие, как рыцаря-телохранителя, было необходимо, и мне не оставалось ничего другого, как ехать.
   Это решило (на некоторое время) мои проблемы со сном рядом с Мелюзиной. Мы отсутствовали три ночи. Две ночи мы провели в охотничьих домиках, а одну – в Олресфорде. Этой ночью я был свободен от службы и нашел женщину, хоть и сомневался, что сделаю все, чтобы мой аппетит не возбуждался моей женой. Я не забыл свой маленький план возбудить ревность Мелюзины, но здесь, в милях от Винчестера, было совершенно безопасно искать развлечения без разрешения. Я заплатил за всю ночь и не терял времени даром. Эта путана преподнесла мне второй урок, который я никогда не забуду. Первый был в Лондоне, когда проститутка убедила меня, что удовольствие зависит не от красоты. А здесь, в Олресфорде, я узнал, что сношение не понижает желания. Как только я увидел Мелюзину, я понял, что готов, как никогда.
   Если она и пыталась найти меня и злилась из-за моего отсутствия, то сразу же забыла об этом или отодвинула злость в сторону. Мне казалось, что она рада моему возвращению. Когда она увидела меня, ее темные глаза засветились. А вечером – и охотники, и те, кто был дома, – собрались в большом зале на тщательно приготовленную трапезу. На этой трапезе не было формальностей и старшинства. За исключением короля и королевы, сидевших на возвышении, все сидели там, где нашли свободные места, и брали еду прямо с подносов. Были принесены головы самых больших убитых на охоте вепрей. Одна была трофеем короля, а другая, даже большая, – моим. Мелюзина, сжав мою руку, улыбалась мне и, зардевшись от гордости, присоединилась к крикам одобрения. А затем спросила, не ранен ли я. Она отлично понимала, как нелегко охотится на диких кабанов, и ее забота о моей безопасности согрела мне сердце.
   – У меня только ушибы, – ответил я. – Этот дьявол наступил на меня, пока я прикончил его.
   – Я посмотрю на твои синяки позднее, – мягко сказала она.
   Я чувствовал нечто среднее между облегчением и разочарованием. Я, конечно, не хотел, чтобы Мелюзина открыто при всем дворе демонстрировала свою заботу. Чужие взгляды всегда бросали меня в жар и вызывали желание спрятать лицо. Но если она заботилась обо мне, почему она не выразила большей тревоги или не попыталась увести меня отсюда, чтобы убедиться, что рана неопасная, как это делала Одрис. Я сказал правду: у меня действительно не было ран, кроме нескольких синяков, но ведь она этого не знала. Не раздумывая, я спросил об этом Мелюзину, и она рассмеялась.
   – Потому что я не сужу о мужском здоровье по словам мужчин. Ты приехал и все время был на ногах, как только слез с коня. А еще у тебя отличный аппетит. Из всего этого следует, что с тобой все в порядке. Я обратила внимание на твой цвет лица и на то, как ты ходишь. Мне было только девять или десять лет, когда я начала заботиться о синяках и лечить раны моих братьев…
   Ее голос задрожал и упал. Она закрыла глаза. Я взял ее руку, стараясь успокоить.
   – Мелюзина, Мелюзина, не надо…
   Она открыла глаза. Их блеск пропал, но слез не было.
   – Ты можешь не бояться, что я опять разрыдаюсь. Мне очень жаль, если я была для тебя обузой в прошлый понедельник. Тебя это удивило, и…
   – Ты не была обузой, – быстро сказал я, оборвав ее. – Не думай об этом. Расскажи лучше, что ты решила делать с Эдной и как ты поладила с фрейлинами королевы.
   Мелюзина встряхнула головой, и ее полные губы задрожали, но она мне рассказала, что решила держать Эдну, пока не уедем, и использовать ее как оправдание тому, что она проводит почти все свое время в своей собственной спальне. Я думаю, она была раздражена мною за то, что я ее вынудил много говорить на людях, но мне пришлось еще больше расстроить ее, сказав, что мой план посещения Улля может быть пересмотрен королем или королевой и мне могут запретить везти ее в Камберленд. Я попытался успокоить ее, но было уже поздно: парад трофеев означал конец трапезы. Мелюзина еще не успела закончить свой рассказ, как пришли несколько человек, которые не были на охоте, поздравили меня и остались… поговорить с нею.
   Мелюзина, конечно, знала, как доставить удовольствие мужчинам, как вызвать улыбки, как сделать так, чтобы каждый получил свою законную долю внимания. Я молчал больше, чем следовало. Мелюзина не однажды пыталась вовлечь меня в беседу, и я заметил, что мужчины смотрят на меня и улыбаются. Наверно, они потом хорошенько пропесочат меня и расскажут всем, что я ревновал. Быть может, это и странно, но я не ревновал.
   Я был рад видеть, как глаза Мелюзины постепенно становились ярче по мере того, как беседа и внимание облегчали ее скорбь. Вероятно, я не ревнивец, но мне было совершенно ясно, что Мелюзина не флиртует с этими мужчинами. В ее манере разговаривать не было ничего, что пробуждает в мужчине страсть. Среди мужчин был один, который назвал Мелюзину красивой. Но даже тогда я подумал, что маловероятно, чтобы кто-нибудь из них был очарован. Я сам не чувствовал ничего, что вызывает желание, которое переполняло меня несколько дней назад в королевском зале, в нашей спальне или когда она приветствовала меня после моего приезда.
   Я был удивлен ее умением вести беседу. Я еще не видел женщины, кроме королевы, способной так держать в руках группу мужчин. Но королева была старше и, когда хотела, могла одарить мужчин поистине материнской теплотой. Когда эта мысль пришла мне в голову, я сразу понял, как Мелюзина доставляла удовольствие без поощрения желания. Она была как… сестра. Я вспомнил ее отчаянный плач о своих потерях. Ну конечно, она отлично научилась вести себя как сестра. Ведь у нее было семь братьев. Но я также вспомнил, что реагировал на нее как на женщину, когда мы были наедине. Разговаривала ли она со мной по-другому? И если да, делала ли это намеренно?
   Разговор перешел на другую тему, и я заставил себя вступить в беседу. Вскоре после того, как король и королева вышли из зала, я встал со скамейки и увлек Мелюзину от стола. Мы медленно продвигались к выходу. Я не спешил, но Ричард де Комвиль, чертовски умный и приятный собутыльник (теперь Одрис спасена от него), понял, что я делаю, когда наше продвижение затормозилось.
   – Бруно, это очень тактичный намек, – сказал он, смеясь и привлекая внимание других к гостевому домику, находящемуся на другой стороне двора. – Но так или иначе, друзья мои, я боюсь, что нам дают понять, что мы лишние.
   – Умница, – отпарировал я. – Я знаю, что могу рассчитывать на тебя. Джентльмены, Комвиль смотрит в корень, впрочем, как и всегда. Вы лишние. У меня сегодня ночью есть лучшая компания.
   Мелюзина никак не прореагировала на это колкое замечание, но я понял: то, что я сказал, испугало ее. Чтобы отвести разговор от того, чего она боялась, и не повторять обещание не заниматься с ней любовью, я сказал первое, что пришло мне в голову. Я завел разговор о нашей поездке на север, но ничего не говорил об Улле, боясь, что это вновь вызовет ее скорбь. Я также опасался это обсуждать, чтобы наши планы не дошли до ушей короля и королевы. Пока я говорил, я видел, как она расслаблялась, и, когда я закончил говорить, она кивнула.
   Я не дура, – коротко сказала она. – Сними свою одежду и дай мне осмотреть тебя.
   Я изумленно смотрел на нее, связывая сказанное ею только с теми шутливыми замечаниями, которые я применил, чтобы избавиться от наших компаньонов. Я не мог поверить, что я ошибся в ее реакции на мои слова. Но ее мягкое и почти соблазнительное предложение пробудило во мне надежду, что она, несмотря на свой страх, хотела стать полностью моей женой. К счастью, я замер на момент: во мне боролась надежда и неверие. И Мелюзина вопросительно подняла голову.
   – Я уже видела тебя обнаженным, – заметила она. – И тебе не стоит стесняться.
   Что-то в ее голосе дало мне понять, что я неправильно ее понял. Мои мысли были заняты лишь возрастающим желанием, и я смог только спросить:
   – Зачем ты хочешь осмотреть меня?
   Мелюзина поворачивалась к двери, но мои слова остановили ее, она, нахмурившись, посмотрела на меня через плечо.
   – Я хочу проверить, нуждаются ли твои синяки в лечении. Ты что, не помнишь? Я ведь сказала тебе, что осмотрю их потом.
   Меня постигло глубокое разочарование, однако желание не покинуло меня. Потом я стал пытаться скрывать от Мелюзины то, что она возбуждает меня. Но в этот раз я решил, что лучше дать понять ей, что я хочу ее, а заодно показать, что я не раб своего желания. И я без лишних разговоров стал снимать с себя одежду. Мелюзина остановилась, глядя на меня, как будто забыла, что хотела отвернуться. Она продолжала хмуриться, но это выглядело так, как если бы она забыла изменить выражение своего лица. Когда я скинул одежду, она полностью повернулась ко мне, и я улыбнулся ей.
   – Мои синяки не нуждаются в лечении, – сказал я мягко. – Но ты можешь осмотреть их, а также и любую часть моего тела.
   Я увидел, что она опустила взгляд, и ее глаза расширились, а сама она отступила назад.
   – Я не хочу притворяться, что не желаю тебя, Мелюзина, – продолжал я. – Но ты не должна бояться, что я изнасилую тебя. Я хозяин своим желаниям, а не они властвуют надо мной.
   На какой-то момент воцарилась тишина. Потом Мелюзина с трудом сглотнула слюну и шагнула вперед.
   – Тогда держи себя в руках, а я лучше тебя разберусь с твоими ранами.
   – А это непросто, – шутливо запротестовал я и рассмеялся.
   – Возможно, я не так выразилась, – твердо сказала Мелюзина. – Я мало понимаю в этих вещах.
   Это еще больше рассмешило меня. А потом, подойдя достаточно близко, она положила руку на мои черно-синие ребра. Я чувствовал, как дрожали ее пальцы, но ее рука была теплой, а не холодной от страха. Ощупывая мои ребра, Мелюзина взглянула пару раз вниз. Этого было достаточно, чтобы поддерживать во мне желание и соблазнить меня на дальнейшие действия. Я наклонился и поцеловал ее в переносицу – единственное место, которое смог достать, так как ее голова была наклонена. Мелюзина отскочила назад, как испуганная лань.
   – Ты обещал… – выдохнула она, и голос у нее дрожал больше, чем пальцы.
   – Я обещал не заставлять тебя, – ответил я. – Но никогда не говорил, что не буду пытаться пробудить в тебе желание. И не надо смотреть на меня, как будто я угрожаю тебе пыткой.
   Страх на ее лице сменился гневом.
   – Я не боюсь боли, – сказала она почти спокойно, но потом ее голос опять задрожал. – Я согласилась на перемирие, а не на настоящий брак.
   – Я не думаю, что причиню тебе боль, если у тебя будет желание. В худшем случае лишь только легкую боль и ненадолго. А насчет нашего брака, то хочешь ты того или нет, но мы женаты, – напомнил я. – Мы действительно муж и жена. К добру это или нет, но я твой муж. И я предпочитаю, чтобы это было к лучшему для нас обоих.
   Она снова с трудом перевела дыхание.
   – Наши занятия любовью могут быть лучше только для тебя. Я не думаю, что это будет лучше для меня.
   Я пожал плечами. Наш разговор и мое внутреннее чувство, что она еще не готова сдаться мне, несколько ослабили настойчивость моего желания, но я не собирался ложиться с ней в постель без удовлетворения хотя бы на одну ночь.
   – Как ты думаешь, ты сможешь быть завтра готова к отъезду? – спросил я, как только лег в постель. – В прошлый понедельник король сказал, что мы можем ехать через неделю, но если письма, которые я должен везти, уже готовы, то я не вижу причины, почему бы не уехать раньше.
   Тревожное напряжение прошло, и Мелюзина расслабилась, а потому ее голос стал более естественным, даже резким.
   – Если ты мне скажешь, сколько всего надо взять, я смогу собраться за пару часов, – сказала она.
   – Что ты подразумеваешь под тем, сколько всего надо взять?
   – А эти постели наши? – разумно спросила Мелюзина.
   – Бог мой, я никогда не думал об этом, – признался я, притягивая подушки Мелюзины так, чтобы тоже положить на них голову. – Я думаю, что король и королева одолжили нам их. Но я спрошу.
   Она была явно недовольна. И меня удивило: неужели она действительно так ненавидит Стефана и Мод, что ее оскорбляет то, что она лежит в их постели? Но следующее замечание Мелюзины дало мне новое понимание ее недовольства.
   – Я надеюсь, что они нам их одолжили, но у нас есть сундуки, которые мы должны везти с собой в повозке, а это сделает наше путешествие медленным. И… и я не хочу сидеть в повозке, как багаж, – сказала Мелюзина.
   Последнее предложение было также оправданием.
   – Ты ездишь верхом? – спросил я, чувствуя смущение. Я понял, что не учел всех трудностей, когда просил у Стефана разрешения взять с собой Мелюзину. Я не подумал о том, как везти ее в Джернейв. Я не мог надеть на Барбе заднее сиденье. Он не привык к этому, да и слишком нервный конь. Однако позволить ей ехать на лошади самой означало слишком довериться обещанию женщины.
   – Да, да, я езжу верхом, – сказала она охотно и, как будто заметив сомнение на моем лице, добавила: – Я не попытаюсь убежать. Я клянусь, что не убегу.
   В своем порыве честности она протянула мне руку, как тогда, когда клялась в перемирии.
   – Очень хорошо, ты поедешь верхом, – согласился я, обрадовавшись тому, что я делаю ей одолжение.
   В действительности я не видел другой возможности поездки в Джернейв, чтобы выполнить поручения короля и еще в оставшееся время посетить Улль. Но даже если Мелюзина хорошо ездит верхом, остается другая проблема: что делать с теми вещами, которые мы не можем взять с собой? Раньше мой багаж всегда двигался с королем, а до того, как я приехал к королю, у меня никогда не было ничего, что бы не могло быть увезено в шерстяном одеяле за седлом Барбе.
   – Но мы не сможем уехать завтра, – продолжал я. – Я должен позаботиться о хранении сундуков и всего остального, что мы не берем. Вероятно, король не задержится здесь надолго, и я не хочу обременять кого-нибудь ответственностью за нашу собственность.
   Мелюзина кивнула.
   – Лучше, когда есть дом, куда можно отправить вещи, и верные слуги, которые присмотрят, чтобы их доставили в целости.
   Наши глаза встретились.
   – Как только я смогу, – согласился я и потом осторожно добавил: – Если ты сможешь жить там.
   Я взял ее руку. Мелюзина пообещала мне не убегать от меня и не нарушила потом своего обещания. Мы крепко пожали друг другу руки. Я подвинулся к ней поближе и обнял ее одной рукой.
   – Я не знаю, – ее голос задрожал, но она взяла себя в руки. – Я часто думаю об этом, и мне это кажется не так уж больно.
   – Когда мы будем там, если я не смогу это вынести… – Мелюзина уткнула лицо в мое плечо, – я не знаю, что я сделаю. Папа так разозлится…
   Я не мог ей ответить прямо. Что я мог ей сказать, кроме того, что ее отец умер и ему решительно все равно, но это может ранить еще сильнее, чем ее вера в то, что он огорчится.
   С минуту я гладил ее волосы, а потом мягко попросил ее готовиться ко сну. Я повернул ее так, чтобы смог развязать и расшнуровать ее одежды, но она отодвинулась раньше, чем я успел закончить, поблагодарила меня сдавленным голосом и сказала, что справится сама. Мелюзина ушла в другой конец комнаты, а я был в недоумении: почему у нее изменилось настроение? Ведь она сама шла мне в руки, и я не делал никаких сексуальных жестов, которые могли бы испугать ее. Однако я знал, что ей нельзя больше сегодня надоедать. И, откинув ее подушку на ее сторону, лег к ней спиной, предоставив возможность закончить раздеваться в уединении.
   Чтобы уехать на следующий день, мне предстояло сделать очень многое.
   Когда я пришел в приемную короля, она была полна посетителей, каждый из которых настаивал, что король должен выслушать его первым если не по праву того, что он пришел раньше других, то по причине неотложности дела. Но еще до того, как король смог увидеть кого-либо, вошли епископ Винчестерский и Солсберийский, оба с сердитыми лицами. Я предупредил короля о том, что они ждут, и добавил, что нам, возможно, не стоило проводить так много времени на охоте. Но, казалось, Стефан не понял. Он только смеялся и похлопывал меня по плечу.
   – Я в восторге, что твоя жена находит твое присутствие столь необходимым, что ссорится с тобой из-за твоих отлучек, – сказал Стефан.
   Но он отлично понял, что я говорил, потому что тут же добавил:
   – У моих министров нет таких оправданий, но они, кажется, чувствуют то же, что и твоя жена, или говорят, что чувствуют. В то же время они настаивают, чтобы я предоставил им власть управлять страной в мое отсутствие.
   Мое сердце сжалось от тревоги. Это звучало так, будто Стефан подозревал, что лорды Винчестер и Солсбери хотят свергнуть его правление. Я не мог быть уверенным в Солсбери, но в отношении Винчестера это не могло быть правдой: ведь он брат короля.
   – Я не думаю, что они хотят ограничить ваши развлечения, – сказал я, пытаясь не подать виду, что понял, куда клонит король. – Опасения епископов вызваны новыми проблемами, которые вы должны решить в первую очередь, чтобы защитить свой трон. Я уверен, что если вы осторожно объясните им, что они могут доверять королеве…
   – Они не хотят доверять Мод, – произнес Стефан, как-то особенно выразительно. – Они хотят править сами, поэтому ищут проблемы, а не их решения.
   Я думаю, что он был несколько обижен, и мне было трудно найти ответ, который бы не обидел его еще сильнее. Все, что я смог придумать, это напомнить, что король Генрих многие годы доверял лорду Солсбери и только пару раз был недоволен управлением епископа. Однако этот ответ только разозлил бы Стефана. К счастью, он не ждал от меня ответа, а раздраженно показал мне жестом, чтобы я пригласил войти Винчестера и Солсбери.
   Я очень удивился, увидев, что за те несколько минут, пока я привел Винчестера и Солсбери в спальню, Стефан уже стер с лица выражение гнева. Король приветствовал их шуткой, сравнив свое бегство от обязанностей и встречи с ними, пока он по-настоящему не проснулся, с попыткой убежать от сварливой женщины. Оба епископа сразу заулыбались, заставив меня гадать, были ли их сердитые лица следствием ожидания холодного приема или их недовольство объяснялось королевской охотой. А может быть, думал я, они вспомнили неприятный, чопорный обед на следующий день после моей свадьбы? Лорд Винчестер мягко похлопал Стефана по плечу и сказал, что король заслужил отдых. А лорд Солсбери, спокойно, заметил, что король Генрих также любил охоту и считал, что она восстанавливает его умственные силы.
   Я задержал дыхание, пока Стефан не ответил. Учитывая его недавнее настроение, я мог ожидать, что он разозлится на этот, как мне показалось, утонченный выговор. Но Стефан только согласился и вежливо сказал, что должно быть, много унаследовал у своего дяди. Потом он, улыбаясь, спросил, зачем они добивались встречи с ним в столь раннее время, если не по причине появления множества неотложных дел за время его отсутствия.
   – Есть одно дело, которое не терпит отлагательства, – сказал Солсбери. – Я намереваюсь послать королевского посланника к королю Дэвиду с условиями договора уже сегодня утром.
   – Дэвиду, который потерпел поражение, – отметил Стефан. Он встал, отвернулся и сбросил с себя спальный халат. Тут же два оруженосца выступили вперед с королевской одеждой в руках.
   – Почему я должен так спешить послать ему условия? Это будет выглядеть, как если бы я сомневался в способности Омаля очистить королевские крепости от людей Дэвида. – Его голос заглушался, когда он надевал свои одежды.
   – Я уверен, что король Дэвид не подумает, что вы сомневаетесь в Омале, – произнес лорд Винчестер. – Он поймет, что вы хотите избежать бесплодного кровопролития с обеих сторон. Стефан, я знаю Дэвида. Вы быстрее достигнете цели, если он поверит, что договор спасет жизни его людей, чем…
   – Спасет жизни его людей? Но для чего? – резко перебил Стефан, повернувшись лицом к своему брату. Волосы короля были растрепаны надеванием рубашки. – Для того чтобы Дэвид собрал их и снова бросил на меня? Пусть лучше они умрут. Когда он ослабеет для борьбы, он подпишет все, что я хочу, так же кротко, как это делал для короля Генриха.
   Винчестер был шокирован.
   – Но ведь наши люди тоже будут умирать, – неуверенно запротестовал он.
   – Мне очень жаль, – ответил Стефан, отмахнувшись от оруженосца, пытавшегося завязать на его шее рубашку. – Но потери Дэвида на севере значительнее моих.
   Стефан помолчал, а потом продолжал резким от раздражения голосом:
   – Генрих, ты что, не видишь, что я не могу распустить ополчение в северных графствах, пока Дэвид силен? А потери среди этих людей не ослабят меня. Видит Бог, я хочу, чтобы они жили в мире и не умирали, но…
   – Позволь нам сделать последнюю попытку, – настаивал Винчестер. – Я говорю тебе, я знаю Дэвида. Бели он подпишет договор и поклянется, то сдержит клятву и не будет больше поддерживать Матильду.
   – Возможно, – пожал плечами Стефан.
   – Милорд, есть еще одна причина предложить договор сейчас, – вставил Солсбери, пока Винчестер не принялся опять настаивать, что Дэвид – человек слова. – Мы, как и вы, надеемся, что Роберт Глостерский не сможет найти вход в Англию и беспокойство, вызванное его отказом подчиниться, закончится, но если снова вспыхнет восстание, то у нас уже будет гораздо меньше шансов заставить короля Дэвида подписать соглашение, выгодное для нас.
   Стефан засмеялся, и у меня упало сердце. Я желал мира на севере даже более страстно, чем епископы. Нортумберленд был моим домом. И люди из Алника и Джернейва, с которыми я вместе сражался, могут погибнуть. Погибнут также и невиновные, такие, как маленькая путана из Алника, который, наверно, будет разрушен во время сражения. Поэтому мне хотелось, чтобы король послушался Винчестера, хотя я знал, что с военной точки зрения доводы епископа неубедительны.
   Но то, что сказал Солсбери, было уже совершенно другим. Это правда, что Роберт Глостерский не проявил большого желания участвовать в планах своей сестры, но он ведь может изменить свое мнение. Правда и то, что восстания против Стефана не носили характер организованной силы и потому легко подавлялись. Но это тоже может измениться. И если, упаси Бог, Роберт Глостерский найдет способ высадиться в Англии и объединит восставших в мощную, организованную силу, то, конечно, Дэвид откажется подписать невыгодный для него договор. У него будет слишком большой шанс с помощью Роберта Глостерского вернуть все, что он потерял.
   Мои худшие опасения подтвердились, когда король сделал неприличный жест и воскликнул:
   – Роберт Глостерский? У Омаля будет достаточно времени, чтобы очистить Нортумберленд и захватить половину Шотландии, пока Роберт Глостерский догадается, что ему делать.
   – Не будьте так уверены в этом, милорд, – предупредил Солсбери. – Теперь, когда он в компании с Жоффреем Анжуйским, он может решиться действовать. Жоффрей Анжуйский – это человек твердых решений, у него хорошо подвешен язык и убедительная манера говорить. Он сможет поднять Роберта. К тому же у Жоффрея есть свои причины подстрекать непорядки в Англии: если вы будете сражаться здесь, то не сможете воевать с ним в Нормандии.
   – Ничего не расшевелит Глостера, – насмехался Стефан. – А если он и попытается приплыть, то корабли Мод остановят его в проливе. И даже если нет, берег все равно закрыт для него. Более того, я уже обезвредил всех тех, кто может примкнуть к нему.
   Я знал, что легкомысленный оптимизм, а возможно, и оставшаяся злость после того, как однажды его брат обвинил в трусости отца, ослепляли короля и лишали возможности видеть правду в предупреждениях Солсбери. Я боялся, что, чем больше они будут спорить, тем более упрямым станет Стефан. И мои опасения подтвердились. Спор продолжался еще какое-то время. Епископы сдались только тогда, когда Стефан окончательно потерял чувство юмора и закричал, что не собирается демонстрировать слабость. Я не посмел вмешиваться, но, открыв дверь, чтобы выпустить епископов, вышел за ними в большой зал.
   – Милорды, – обратился я, – позвольте мне сказать вам пару слов.
   – В чем дело, Бруно? – любезно спросил лорд Винчестер, хотя секундой раньше его губы были сжаты в тонкую линию.
   – Если вы пожелаете довести вопрос о договоре до внимания королевы… – Я помедлил, будучи не в состоянии говорить так много, но, думаю, епископы поняли, что я говорил об особенной почтительности Стефана к мнению Мод, а потом добавил с надеждой: – Женщины всегда желают мира.
   – У женщин нет ни малейшего ума, – сердито проворчал Солсбери и прошел мимо.
   Винчестер попытался улыбнуться и покачал головой.
   – Мод слишком скована желаниями Стефана, – сказал он и тоже прошел мимо.
   Я думаю, они оба ошибались, но мне ничего не оставалось; как надеяться, что Стефан окажется прав. Я попытался выкинуть это из головы, но позже утром, когда явился паж и попросил меня проследовать к королеве, стал надеяться, что лорд Винчестер, который хорошо знал Мод, все-таки поговорил с ней. Даже если Мод разозлилась из-за моего вмешательства и поэтому вызвала меня, она все равно подумает о преимуществах скорейшего заключения мира с королем Дэвидом. И если она решит, что выгоднее заключить мир сейчас, то сможет убедить в этом Стефана.
   В приемной короля было еще несколько просителей, но уже незначительных, и я посчитал неважным, если кто-нибудь из них будет обижен. Поэтому я вошел к королю и спросил, могу ли я сходить к королеве до обеда. Он сразу же разрешил, но даже не посмотрел мне в глаза и воздержался от дразнящих замечаний, что несколько удивило меня. Еще больше удивил меня паж, который предложил мне следовать за ним, хотя я отлично знал покои королевы. Однако он вывел меня в сад, где я увидел одиноко гуляющую Мод.
   – Мадам?
   Королева обернулась на звук моего голоса. Я поклонился, и она осмотрела меня. Казалось, что она сердита, но я действовал, как считал лучшим, и выдержал ее взгляд не вздрагивая и не меняясь в лице.
   – Мелюзина сказала мне, что ты настаиваешь на том, чтобы взять ее на север. Это правда?
   Я был так удивлен этим вопросом (вместо того, что ожидал), что какое-то время безмолвно смотрел на королеву, и Мод резко повторила свой вопрос.
   – Да, – ответил я, не зная, что делать, кроме как подтвердить, что Мелюзина поедет со мной.
   – Я думала, что ты будешь разумнее, – усмехнулась королева. – Неужели она совсем вскружила тебе голову?
   Тем временем ко мне вернулся мой разум, и я честно ответил:
   – Я так не думаю. Это была не идея Мелюзины ехать со мной. Она не знала, что я должен везти благодарности короля сэру Эспеку, Омалю и другим, и очень удивилась, когда я сказал ей, что просил у короля разрешения взять ее с собой и получил его.
   Мод смотрела мне в лицо так, как если бы ее взгляд мог проникнуть сквозь покровы моего тела и увидеть мою душу. Я попытался смягчить бесстрастную маску, которую носил с детства, сначала для того, чтобы прятать свой страх от отца, а потом – чтобы спрятать ото всех свою слабость. Но теперь я хотел, чтобы Мод прочла мои мысли и узнала, что я говорю правду. Я хотел показать королеве, что Мелюзина никогда не сможет поколебать во мне мою верность королю и королеве.
   – А зачем? – спросила королева.
   – Я хочу познакомить Мелюзину с моей… с леди Одрис Джернейвской. – Какой-то миг я колебался, а потом решил, что могу говорить откровенно, не боясь обидеть королеву. – У меня нет ни земель, ни другого источника дохода, ничего, кроме доброго расположения короля. Если обстоятельства сложатся так, что заставят Милорда снизить расходы, а вы не сможете держать при себе Мелюзину, то у меня не будет средств, чтобы содержать жену. В этом случае или если я погибну на королевской службе, я хочу, чтобы она смогла поехать в Джернейв, где будет в безопасности. И зная это, я спокойно смогу продолжить службу у короля, невзирая ни на что, кроме своей клятвы в верности.
   – Но ведь в худшем случае ты сможешь послать ее в Джернейв независимо от того, представлена она хозяйке или нет, – холодно ответила Мод, внимательно наблюдая за мной. – Я знаю, леди Одрис – твоя сестра, и она достаточно любит тебя, чтобы принять твою жену и без предварительного знакомства.
   Я снова удивленно посмотрел на королеву.
   – Да, мадам, Одрис примет ее ради меня, – сказал я, – но что будет чувствовать Мелюзина, осознавая себя предметом сострадания, посланная в чужое для нее место без представления, не имея никакого понятия, что эти люди чувствуют по отношению ко мне. Она – моя жена, а не собака, чтобы ее посылали из одной конуры в другую без всякого объяснения. Мне с ней жить до конца жизни, и моя жизнь будет куда приятней, если я смогу сделать свою жену счастливой, привязать ее к себе добрым отношением, добиться, чтобы она охотно слушалась меня. Ее ненависть ко мне никому не принесет пользы. Неужели вы думаете, что, ненавидя меня, она не будет ненавидеть вас со Стефаном за то, что вы привязали ее ко мне на всю жизнь?
   Королева опустила глаза и какое-то время шла молча, жестом пригласив меня следовать за нею.
   – Конечно, это правда, что для всех лучше, если Мелюзина не будет ненавидеть тебя, – со вздохом согласилась Мод. – Мы знали, что ты будешь добр к ней. И это было одной из причин, по которой мы со Стефаном выбрали тебя на роль ее мужа. Но поведение Мелюзины смущает меня.
   Она снова вздохнула.
   – Я не видела раньше никого, кто мог бы так безошибочно и долго притворяться. Такая отчаянная решительность подразумевает такую же большую цель. А я не вижу другой цели, кроме поднятия восстания в Камберленде. И теперешнее время – лучшее для осуществления такой цели. Мятежники, даже когда они спокойны, все равно мятежники. Все, что им нужно, это только восстание во всем графстве. Они снова возьмутся за оружие, а шотландцы бросятся поддерживать своих дорогих друзей в Камберленде, и… – Ее голос задрожал, и она замолчала, глядя вперед, в мрачное будущее.
   Я слушал с возрастающим восторгом, понимая, что Мод выстроила мрачные крепости на влажном песке страха. Не то, чтобы я полностью отклонил мысль о вреде восстания в Камберленде, и о подозрениях королевы относительно Мелюзины. Просто я не верил в возможность кого бы то ни было, тем более женщины, поднять восстание в Камберленде после чистки, которую устроил там король в начале года. А что касается Мелюзины, то вполне возможно, что она стремится достигнуть какой-то цели, но я был вполне уверен, что эта цель имеет большое значение только для нее самой.
   Я не мог рассказать королеве о попытке Мелюзины убить меня, потому что Мод, испытывая предубеждение против Мелюзины, могла потребовать, чтобы моя бедная жена была наказана. Впрочем, эта попытка была еще одним доказательством того, что в действиях Мелюзины нет большей цели, чем окончательное спасение от страха и отчаяния. Она должна была знать, что, будь это попытка успешной, убийца поплатился бы своей жизнью, а это бы означало провал всякого политического движения, связанного с ее присутствием в Камберленде. Таким образом, если бы у Мелюзины были на уме политические цели, то она бы не пыталась убить меня. Никакие ее действия с момента нашего перемирия не давали ни малейшего повода думать, что она переполнена политическими идеями.
   Но хотя все это свидетельствовало в пользу Мелюзины, я не мог не обратить внимания на опасения королевы. У Мод было тонкое чутье на людей, и я не должен придерживаться только своего мнения. Однако я не мог согласиться, что решением проблемы будет запереть Мелюзину в клетку. Я просто возненавижу ее от постоянной необходимости быть ее сторожем. Лучше будет отвезти Мелюзину в Камберленд и там решить все сомнения насчет ее целей.
   – Я уверяю вас, мадам, Мелюзина не собирается поднимать восстание в Камберленде, – сказал я, остановившись перед королевой так, что она тоже остановилась и смотрела на меня. – Я убью ее, если это будет нужно, – мрачно пообещал я, – и поклянусь вам в этом любой клятвой.
   Мне было легко это пообещать. Я был совершенно уверен, что у Мелюзины только личные цели – немного мира и счастья после всех страхов и горя, которые она перенесла. И возможно, еще возвращение своего поместья. Но если я ошибаюсь, то выполню свое обещание, данное королеве. Ведь если Мелюзина способна на такую страшную ложь, то она действительно дьявол и будет лучше убить ее.


   ГЛАВА 12
   Мелюзина

   Проснувшись наутро, после того, как Бруно сказал, что отвезет меня в Улль, я еще несколько минут продолжала лежать с закрытыми глазами, напряженно вслушиваясь. Я не могла точно вспомнить, что говорила и делала но знала, что дала полную волю своему отчаянию. Бруно, мой муж, был ко мне так же добр и нежен, как отец… Нет! Я не должна позволять себе считать его таким же добрым и нежным. А что, если он убил папу и Дональда?..
   В комнате раздавалось слабое дыхание, но не было никакого движения. Мог ли это Бруно сидеть и наблюдать за мной? Что я ему скажу? Мог ли человек, убивший отца и брата, проявлять такую заботу обо мне? Да, конечно, мог, если он хотел править в Улле, и он мне так прямо и сказал, что это было именно то, чего он хотел. Слезы жгли мои глаза под закрытыми веками. Мне нужно будет прохладнее поблагодарить его, а затем прогнать.
   Справившись со слезами, я открыла глаза, но только Эдна сидела на сундуке, уставившись в окно. Инстинктивно, как каждое существо спасается от боли, так и я убежала от проблемы, возникшей в результате доброты моего мужа, к гораздо более простой – что делать с Эдной. Использовав ночной горшок и умывшись, она очень ловко прислуживала мне, причем делала это молча, хотя всякий раз, когда я отворачивалась, я ощущала на себе ее взгляд. Когда она начала одевать меня, я рассказала ей, как от Бруно узнала о том, что она больше не может заниматься своей профессией, и спросила почему.
   – Я была беременна, но не смогла родить, – ответила она. Ее глаза смотрели сквозь меня в никуда. – Три дня я кричала, а он не мог выйти. Я умирала. Они думали, что могут спасти ребенка, и разрезали меня. Каким-то образом я выжила, а он умер, но если я забеременею снова, то умру.
   – Не хочешь ли ты сказать, что место, где ты работала, позволяло тебе отказываться?
   – Нет, мадам, – она посмотрела на меня, и ее губы скривились в улыбке, которую я не надеюсь больше увидеть ни на каком другом лице. – Они уговаривали меня, но я не могла. Когда мужчина подходил ко мне, я защищалась. Я не могла ничего с собой поделать.
   – Но тогда, мне кажется, они должны были вышвырнуть тебя, и все же Бруно нашел тебя там.
   – Я работала как служанка для остальных: готовила, убирала. И, – Эдна снова отвела взгляд, – есть некоторые мужчины, которые получают удовольствие только в том случае, если они насилуют женщину. Они держали меня для таких.
   Я вспомнила синяки, которые видела на ней, и почувствовала подступившую тошноту, но я знала и то, что женщины, воспитанные для профессии Эдны, были также обучены притворству и обману. Я знала, что синяки могут быть нарисованы на коже соками растений, а истощение быть умышленным, но не могла заставить себя прогнать Эдну: она была опытной служанкой, опрятной, говорила по-французски и была преданна при дворе только мне и Бруно.
   Пока мы разговаривали, Эдна продолжала меня одевать. К тому времени, как я решила для себя, что должна оставить ее, так как рассказ, который она поведала, произвел на меня большое впечатление, она закончила шнуровку моего корсета. Я села на сундук и указала ей на другой.
   – Ты хотела бы остаться у меня служанкой?
   Эдна начала громко всхлипывать. В первый день она тоже плакала, но молча. Она соскользнула с сундука и поползла к моим ногам, наклонилась и поцеловала их. Я схватила ее за руку и резким движением подняла на ноги.
   – Никогда не используй больше таких экстравагантных манер в обращении со мной, – сказала я. – Мои люди верны мне до смерти, но они не пресмыкаются. Я понимаю, ты согласна быть моей служанкой.
   Все еще не в состоянии сказать ни слова из-за энергичных всхлипываний, она энергично закивала.
   – Очень хорошо, я приму тебя и вот на каких условиях. Тебя будут кормить, и кормить хорошо. Я прослежу, чтобы у тебя была приличная одежда, подходящая для любой погоды. Вот и все, что я обещаю. Возможно, время от времени сэр Бруно будет давать тебе немного денег, но мы люди небогатые. Что касается твоих обязанностей, то по большому счету ты будешь делать то, что уже выполняла: стирать нашу одежду, застилать постель и все в таком же роде. Кроме того, тебе нужно будет научиться шить и, возможно, вышивать. Ты слишком стара, чтобы учиться прясть и ткать.
   Она все еще раболепно стояла передо мной, пытаясь совладать со своими рыданиями, и только выдохнула:
   – Я буду делать все, что угодно, научусь чему угодно, если мне только можно остаться у вас. Только будьте терпеливы ко мне, не выгоняйте меня за…
   – Единственное, за что я выгоню тебя, это воровство или ложь мне или сэру Бруно. Я знаю, воровство – обычное дело для людей твоей профессии, и ты не считаешь его чем-то неправильным, но я его не потерплю. Я говорю не только о воровстве у меня или сэра Бруно (не думаю, что ты будешь настолько глупа, чтобы делать это), но если ты украдешь что-нибудь и у любого другого, я выгоню тебя на улицу, где бы мы ни были. Я также не потерплю лжи, но только лжи мне или сэру Бруно. Невозможно быть слугой при дворе без того, чтобы не обманывать других; только не будь большой фантазеркой, чтоб тебя не уличили во лжи.
   Я не могла не улыбнуться, сказав это, а Эдна вытерла слезы и робко улыбнулась в ответ.
   – Мадам, – прошептала она, – нам не разрешалось воровать. Туда приезжали большие господа, и если бы кто-нибудь обнаружил пропаже перстня или денег, смерть или увечье были бы наказанием для всех нас. Но во вранье я преуспела.
   – Хорошо. Тогда помни эти уроки, так как здесь наказание будет не менее серьезным и тебе придется нести его одной. Но что касается лжи, мы должны сразу же начать с нее. Из собственных соображений я хочу избегать придворных дам, насколько это возможно. Поэтому я скажу королеве, что сэр Бруно обременил меня исключительно глупой и неуклюжей служанкой, которую я должна дрессировать как собачонку. – Я кивнула. – Твои синяки могут быть кстати. Ты могла бы показать несколько небольших другим служанкам в доказательство того, что была наказана за глупость. Так как ты говоришь, что отлично умеешь обманывать, я возлагаю на тебя объяснение того, где Бруно нашел тебя и почему ты разговариваешь по-французски. Но если ты рассказываешь какую-нибудь историю, то потом не изменяй ее, так как ты будешь жить с другими слугами и многие повторят этот рассказ своим хозяйкам.
   Мои слова звучали более уверенно, чем я чувствовала себя на самом деле, так как я не имела представления, где жили, где ели и спали слуги в этом великолепном дворце. Тем не менее у меня не было другого выбора, кроме того, чтобы объяснить свою проблему королеве. Разумеется, я не была уверена, что Мод даст свое согласие на то, чтобы у меня была служанка, которая не состоит у нее на службе. И совершенно не знала, что сказать, если она спросит о путешествии на север, о котором упомянул Бруно. Север – это было единственное, о чем я позволяла себе думать. Я испытывала ужасную тоску по месту, которое не осмеливалась называть, ужасную тоску и ужасный страх.
   После того, как я отнесла свой завтрак в самый темный угол, который мне удалось отыскать, я выждала момент, когда королева осталась одна и подошла к ней. Она, казалось, была удивлена, что я сама начала разговор с ней, но не упомянула о поездке в Джернейв, что вызвало у меня подозрение о ее неведении. Вспомнив, как она устраивала слежки за мной, и о том, что по словам Бруно, я пыталась убежать в прошлом, я скрыла осведомленность о нашем предстоящем путешествии и заговорила об Эдне, как будто собираясь оставаться при дворе.
   Мод улыбнулась одними губами – думаю, чтобы скрыть свои мысли, так как у меня не создалось впечатления, что она что-либо испытывала. Она только сказала:
   – Конечно, у тебя должна быть собственная служанка, если твой муж желает платить за нее.
   А затем Мод рассказала мне, кто из ее господ заведовал питанием и жильем служанок придворных дам. Тогда я вспомнила, что когда отец присягал на верность королю Стефану – это было до смерти Милдред, – он жаловался, что с него взимался налог на жилье и питание его конюхов и лошадей. При этом он ворчал на английских королей, сравнивая их обхождение с гостями с шотландским двором во времена его молодости. Я подумала, что Эдне стоило дать еще что-нибудь, кроме той изношенной одежды, которую я выбрала для нее, так как, когда мы с отцом отправлялись в Карлайл или Ричмонд, мы обычно останавливались в каком-нибудь частном доме вместе с нашими слугами. Я почувствовала легкие угрызения совести, так как знала, что у Бруно совсем немного денег и содержание служанки будет обременительно для его кошелька, но я и не упомянула об этом королеве, которая могла бы подумать, что я прошу избавить меня от расходов.
   Мод почти равнодушно отнеслась к тому, что моя служанка не является одной из ее собственных, и я поняла: пожалуй, королева была уверена, что сможет узнать все, что ей нужно, от самой служанки, независимо от того, находится или нет эта служанка у нее на службе. Я не была уверена, что Мод настолько преуспеет в понимании искусной лжи путаны, но тем не менее решила, что не буду рисковать и скажу Эдне быть поосторожнее с королевой и говорить ей только правду, пока не прикажу делать вид несведущей. Задумавшись, я замедлила с ответом, и Мод нетерпеливо постучала пальчиком по моей руке, строго запретив мне вновь притворяться слабоумной. Я извинилась, заверив ее, что у меня и в мыслях такого не было, а затем попросила у нее прощения за то, что слишком много времени провожу у себя. На этот раз Мод, взглянув на меня, удивленно подняла брови, и я обнаружила, что мое лицо залилось краской.
   – Это же правда, мадам, – призналась я. – Эдна не умеет шить, но в основном она очень искусная служанка. Я хочу научить ее шить, но… но в действительности я хочу спрятаться от ваших дам.
   Запинаясь, я призналась, что не могу выносить их отношения ко мне как к идиотке, но опасаюсь их гнева, если они посчитают, что я насмехалась над ними, притворяясь дурочкой. Пока королева слушала, выражение лица ее было очень странным. Она только сказала:
   – Очень хорошо. У тебя не было никаких обязанностей за месяцы, пока ты находилась при мне. Таким образом, ты не вызовешь никакого неудобства для меня, если будешь отсутствовать несколько дней. Однако, ты не можешь прятаться все время.
   – Я думаю, что постепенно изменюсь, – сказала я, – так же как… – я чувствовала, что краска вновь заливает меня, – как замужество изменило меня.
   – Очень хорошо, – повторила королева. Теперь и лицо ее, и голос были лишены всякого выражения. – Ты можешь идти.
   За обедом я узнала, что король уехал на охоту, забрав с собой придворных кавалеров, что также означало отъезд Бруно. Это явилось огромным облегчением для меня: мне очень неприятно было думать о том, что я буду выглядеть грубой и неблагодарной в ответ на его доброту, и все же я не могла позволить себе принять ее. Слишком поздно я поняла, что то, что я в одиночестве сидела в своей комнате, нисколько не было для меня лучше, чем обращение со мной, как с идиоткой. Мне никогда не было скучно в Улле: обычно там было слишком много работы, и несколько свободных минут являлись блаженством.
   Но мне было чем заняться и здесь. Бруно нужна была ночная сорочка. Кроме того, при дворе женщине постоянно нужна новая одежда и красивые новые вышитые пояса или манжеты, а у меня не было ни одежды, ни красивых нитей для вышивания, ни денег, за что можно было бы все это приобрести. Мне не пришло в голову попросить денег у Бруно. Впрочем, я бы все равно этого не сделала. Я знала, что он не доверяет мне и может подумать, что мне нужны деньга для какого-нибудь дурного умысла. Я не могла представить, что за злодеяние могла бы совершить в месте, где никого не знала, кроме нескольких женщин, которые считали меня дурочкой. И все же меня беспокоило то, что он не может доверять мне, и я знала, что в любом случае все равно никогда не смогу ему ответить тем же. Помню, как я охватила руками голову, задавая себе вопрос, что бы все это значило.
   Еще до завершения второго дня я думала над тем, чтобы пойти к королеве и попросить ее поручить мне какие-нибудь обязанности, но не осмелилась сделать это, опасаясь, как бы она не использовала мою новую занятость как причину для запрета сопровождать Бруно в его поездке на север. Я слишком часто думала о ней за эти прошедшие три очень долгих, скучных дня. И действительно, я начала тосковать по тому, чего сначала боялась.
   Когда из зала влетела Эдна сообщить, что недалеко от замка показалось охотничье общество, я забыла все сомнения, касающиеся моего мужа. Я выбежала во двор встречать возвращавшихся охотников и с радостью приветствовала Бруно. У меня потеплело на сердце, оттого что я встречала человека, принадлежащего только мне. Он снял с меня тяжесть, лежавшую на душе все эти дни его отсутствия. Наш разговор был так приятен, а я так взволнована огромным кабаном, которого убил Бруно, что снова вспомнила своих братьев, когда уверяла его, что была хорошим целителем. От мысли, что я уже никогда не буду лечить никого из них, меня пронзила боль отчаяния, и я заставила себя закрыть глаза и справиться с дыханием. Снова Бруно предложил свою поддержку, но я уже не была так сражена, как ночью в понедельник, и заверила его, что не позволю этому случиться вновь. Я все еще не представляла, как избежать выражения благодарности ему за поддержку, но прежде, чем я могла что-либо сказать, он перевел разговор на Эдну.
   Это погасило вспышку благодарности, и я почувствовала холодную ярость, но мне пришлось быстро подавить вновь возникшее подозрение. Если я обнаружу его, Бруно может посчитать меня ревнивой. – А разве это не так? Неужели несговорчивая жена должна испытывать благодарность от того, что ее муж проявил интерес к другой женщине? Я подавила любое выражение гнева, чтобы успокоить чувство собственного достоинства. И все же, если я обнаружу, что история, рассказанная Эдной, была состряпана ею и Бруно, для того чтобы у него под рукой была шлюха, я… У меня не было представления, что я сделаю, но пообещала себе, что ни одному из них не поздоровится.
   К счастью, моя ярость была развеяна приездом основной группы придворных, которые присутствовали на охоте и хотели поздравить Бруно с блестящим трофеем. Но он превратил это проявление большой ловкости в шутку, рассмешив их историей, как он, охваченный желанием перерезать горло зверю, споткнулся на ровном месте и был растоптан за свою неуклюжесть. Я видела, что это человек, который не может выносить очень много внимания к себе. Эндрю и Фергус были такими же, и Магнус тоже, хотя и по другой причине. И прежде чем я поняла, что делаю, перевела разговор на другую тему, как и всегда поступала в таких случаях с братьями.
   Начав разговор с друзьями Бруно, я забыла, насколько была сердита. Мне доставляло наслаждение быть среди группы мужчин, говоривших о вещах, приятных для нас всех, – охоте, использованию соколов, лошадей и собак и уходе за ними, – обо всем что составляло такую значительную часть этого развлечения. Я вытягивала из каждого мужчины его особые знания и мнения. Бруно тоже сделал несколько замечаний по тренировке и полету больших северных соколов. Правда, вначале он смущался, но позже заговорил свободнее – это было, когда речь пошла о тренировке лошадей, которые всегда вызывали его особый интерес. Но все время, совершенно незаметно для меня он подводил нас к двери, ближайшей к домику для гостей. Я почти лишилась дара речи, когда он попрощался со всеми придворными шуткой о том, что желает остаться лишь в моей компании и ввел меня внутрь домика.
   Я не отказалась пойти с Бруно, чтобы не поставить себя в нелепое положение, и, войдя в комнату, приготовилась отразить по мере возможности любую попытку Бруно нарушить свое обещание и вынудить меня к сближению. Однако вместо того чтобы схватить меня, он начал разговор о поездке на север и своем опасении что, если королю или королеве придворные сплетни будут слишком часто напоминать о нашей поездке, они могут установить ограничение на маршрут нашего путешествия. Я поняла, что он пытается предупредить меня о молчании насчет его намерения отвезти меня в Улль, хотя и ни разу не назвал это место. И вдруг я с удивлением обнаружила, что, хотя напоминание об Улле все еще являлось моей болью, я думала об этом уже без прежнего ужаса. Поэтому я как можно короче объяснила ему, что я не дура, и перевела разговор на синяки, которые он получил, когда убивал кабана.
   Этот мужчина – сущий дьявол! Его лицо, если оно лишено желания, открыто и невинно, его черные глаза иногда выражают подозрительность, но чаще – нежность и доброту или искрятся от смеха. Бруно не был красавцем в моих глазах. У него не было явной красоты моих рыжеволосых и голубоглазых братьев и отца. Он больше походил на Магнуса, и это должно было предостеречь меня: смеялся ли Магнус, был ли ласковым, его блестящий ум всегда служил его целям. Но я никогда не думала о Магнусе.
   Несмотря на предупреждение, которое я получила, нечаянно услышав разговор придворных дам о том, что Бруно хорошо разбирается в женщинах, и вопреки его открытому признанию в моем присутствии о своем желании отделаться от мужчин, я совершенно потеряла бдительность. Только случайность спасла меня от того, чтобы я очертя голову не попала в любовную ловушку, которую он устроил. Он устроил? А может я сама ее устроила, а Бруно только открыл ее? Именно я предложила ему снять одежду; он только использовал мое чувство собственного достоинства (но разве это не излюбленное оружие дьявола?), чтобы привлечь меня к себе, даже после того, как я увидела, что его столб выпрямлен, а его плоть обнажена в похоти. Я никогда не видела мужчину в таком состоянии раньше, но знала, что это значит, так как прежде наблюдала половое возбуждение у животных самцов.
   Но Бруно не животное; он чертовски умная бестия. Он не позволит мне выбросить из головы то, что я увидела, но заострит мое внимание на этом торчащем копье, отводя любую боязнь, которую я могла бы почувствовать и вызывая мое желание рассмеяться (Красноголовый Господин Джон, в самом деле!), поскольку говорил об этой части своего тела как об отдельной личности со своими чувствами и желаниями, не касающимися его. Таким образом, вместо того, чтобы убежать и спрятаться, испытывая отвращение к этому распухшему столбу, я пододвинулась к нему, находя Господина забавным.
   Я вновь ощутила тепло и дрожь внутри. Возможно, я даже поняла тогда, что это не страх, а желание, но мной слишком овладело любопытство, чтобы предостеречься, настолько, что мне пришлось прижать руку к ребрам Бруно, чтобы удержаться и не дотронуться до Красноголового Господина Джона.
   Дьявол! Бруно знал, что я чувствовала, я в этом уверена. Он наклонился и поцеловал меня в нос. Это была обезоруживающая ласка, полная теплоты и нежности. Но это было также любимым проявлением нежности отца, когда я находилась рядом: счищала грязь с его одежды или просто смотрела на что-нибудь, что он держал. Если бы не это, несомненно, Бруно овладел бы мной и на том же месте. Но паутина, которой он опутывал меня, разорвалась, и я отскочила от него.
   Дьявол! Он был достаточно умен, чтобы не преследовать меня, и вновь сделал вызов моей гордости, пытаясь погасить страх, который я испытывала уже не перед ним, а перед собственной возрастающей страстью. Как дурочка, я стояла перед ним, откровенно реагируя на предлоги, которые он придумывал, чтобы соблазнить меня. Так я позволила вновь опутать себя, поскольку он отложил проблему нашего совокупления, как будто потерпев поражение, и затем, пока я все еще была ослеплена своей гордыней, он бросил вызов моим женским способностям, спросив, кажется с презрением, смогу ли я подготовиться к поездке за один день.
   Указав на вещи, которые он упустил из виду или сделал вид, что упустил, и обрадовавшись, что я смогу ехать верхом на своей лошади, а не трястись в повозке, как служанка, я совсем забыла, как он вызвал у меня желание. Не задумываясь, я устремилась к нему, надеясь найти поддержку, как вдруг меня поразил страх того, что в Улле на меня обрушится больше страданий, чем я смогу выдержать. Мне казалось, что все порочные мысли, которые он внушил мне, исчезли, – но только до тех пор, пока он не начал распускать шнуровку моего платья. В том, что он делал, не было и намека на желание Господина, но меня вновь охватил этот порочный теплый трепет. На этот раз у меня было достаточно сил, чтобы убежать, а эта бестия отвернулась от меня и быстро заснула, еще прежде, чем я потушила свечи и ночник.
   Мне потребовалась вся моя сила воли, чтобы, пролежав некоторое время без сна все еще разгоряченной и испытывающей желание, удержаться и не двинуть его ногой в спину так, чтобы столкнуть с кровати. Я просто предвкушала удовольствие, воображая его внезапное пробуждение, его возглас удивления, а возможно, и боли, если он ударится ушибленным боком. Я даже начала думать, что это стоило бы порки, которую он мне неминуемо устроит. А что, если вместо того, чтобы поколотить меня, эта бестия все поймет? Если он поцелует меня в губы, чего папа никогда не делал, хватит ли у меня разума и сил или я уступлю любопытству своего предательского тела?
   Стараясь не думать об этом доводящем до неистовства человеке, я направила свои мысли на проблемы, касающиеся нашего путешествия. Предмет, которым я пыталась отвлечься, постепенно овладел моими мыслями , и вдруг мне пришло в голову, что если мы будем держать в секрете нашу поездку на север, у нас возникнет проблем гораздо больше, чем в том случае, если мы расскажем о ней Мод. Конечно, не исключена возможность, что королева запретит мне ехать или везти меня в Улль, но я так не считала. Что касается первого, вряд ли она запретит что-либо, на что было получено разрешение короля. Что же относительно поездки в Улль, я не сомневалась, что ей и в голову не придет, что Бруно собирается отвезти меня туда, так что никакого разрешения просто не потребуется. А вот если королева от кого-нибудь случайно услышит о нашем путешествии, перед ней сразу откроется черная картина моей лжи.
   Я собиралась поговорить об этом с Бруно, а заодно спросить его, что мне делать с Эдной, которой только сегодня утром я пообещала работу, хотел ли он, чтобы я позаботилась об экипаже и запасах, и о множестве других мелочей, но, конечно же, к тому времени, как я проснулась, он уже ушел. Не знаю, что больше вызвало мое раздражение – способность Бруно так неслышно ускользнуть или то, что я по собственной глупости забыла сказать ему, чтобы он разбудил меня, когда проснется. Полагаю, что я выглядела грозовой тучей, когда пришла в королевский зал на завтрак, хотя и не отдавала себе в этом отчета, пока Мод не поманила меня пальцем и не дала знак леди, сидящей рядом с ней, оставить нас наедине.
   – Ты стала намного забавнее теперь, когда, так сказать, появляешься в нашем обществе, – обратилась ко мне королева, улыбаясь в ответ на мой легкий поклон. – Нельзя отрицать, что ты не слишком заботишься о том, чтобы иметь выражение лица придворной дамы. Скажи мне, Мелюзина, чем вызвано твое неудовольствие?
   – Я более обеспокоена, чем рассержена, мадам, – отвечала я, проклиная себя за подобную легкомысленность и желая обладать тем актерским мастерством, которое приписывала мне Мод.
   Я не решалась даже облизнуть губы, хотя от волнения перехватило в горле. У меня уже не было возможности обсудить с Бруно, будет ли лучше рассказать обо всем королеве. Я должна была рассказать теперь или же молчать совсем.
   – Бруно рассказал мне прошлым вечером, что он по поручению короля везет послание на север, и я должна ехать с ним, – продолжала я, пытаясь сохранить неизменным выражение лица, с тем чтобы Мод не разгадала моей тревоги.
   – А ты не хочешь ехать? – спросила Мод бесцветным голосом.
   – О нет, воскликнула я. – Я хочу ехать, но уверена, что должна спросить вашего позволения, мадам. Я не могу дать вам больше никаких объяснений. Бруно сказал мне не более того, что я уже повторила.
   Королева взглянула на меня. Ее лицо выражало не больше, чем ее голос, и я не смогла понять, поверила ли она в то, что я ей рассказала, хотя отчасти это являлось правдой, так как Бруно не объяснил мне цели короля.
   – Надеюсь, вы позволите мне поехать? – продолжала я. – Так как у меня нет обязанностей при дворе, уверена, что мое отсутствие не вызовет вашего неудобства. – Я бросила быстрый взгляд через плечо, и, понизив голос, чтобы быть уверенной, что нас не подслушивают, добавила: – И кроме того, этот отъезд решит проблему с придворными дамами. Думаю, что большинство из тех, которые сейчас находятся при вас, за это время уедут и до нашего возвращения – Бруно сказал, что наше путешествие будет длиться два месяца, – приедут другие, которые незнакомы со мной. Но даже если я ошибаюсь в этом, наверняка дамы позабудут такую неважную мелочь, как мое поведение, или поймут, что путешествие и волнения изменили меня.
   – Какая же ты разумная девушка, Мелюзина! – заметила Мод настолько ласково, что холод пробежал вдоль моего позвоночника. – Ты мне кажешься гораздо интереснее большинства других женщин.
   – Пожалуйста, позвольте мне поехать, мадам, – прошептала я. – Я уверена, что покажусь вам еще интереснее, если мне не будет надобности прятаться большую часть дня.
   О!… – королева издала звук хотя еще и мягкий, но в нем уже звучала ирония. – Значит ты собираешься вернуться?
   Я уставилась на нее, оторопев от страха, и потом спросила: – Куда же еще я могу поехать?
   Я заметила удивление на лице Мод и, судорожно пытаясь подыскать какую-нибудь тему, которая удержала бы ее от прямого вопроса об Улле, выпалила:
   – И я не знаю, что принадлежит мне, что я могла бы взять с собой. В моем сундуке лежит несколько роскошных платьев, к которым я не прикасалась. Их нужно вам вернуть, мадам? Кровать нам, конечно, одолжили. Можно ли оставить ее в той комнате или ее следует вынести? И нужна ли квитанция, чтобы отметить, что я вернула все одолженное?
   – Платья принадлежат тебе, – резко перебила Мод. – Два были подарены тебе Стефаном, чтобы разогнать твою печаль, а подвенечное платье – мой подарок. Зачем ты продолжаешь притворяться, что не помнишь?
   – Я не притворяюсь, мадам, – ответила я серьезно. – Я не знаю, почему не помню. Возможно, я не слушала как следует, потому что все мои мысли были заняты горем, а может, мне не хотелось этих придворных платьев из-за нежелания быть при дворе.
   – Кем бы ты не была, но к льстецам ты, без сомнения, не относишься, – заметила Мод. Ее краткая вспышка раздражения сменилась недобрым весельем.
   – А разве вы поверили бы мне, если бы я сказала, что была вне себя от счастья попасть в ваше распоряжение или под вашу опеку? – спросила я спокойно. – Было бы глупо с моей стороны притворяться. Теперь, мадам, когда моя горечь немного утихла, я понимаю, что вы и король старались быть добры ко мне.
   – Рада, что твоя горечь утихла, – улыбка Мод, как часто случалось, не отразилась в ее глазах. – Должна полагать, что это дело рук Бруно.
   К ужасу, я почувствовала, что заливаюсь краской, но не отвернулась, чтоб не казаться смущенной.
   – Это не тот, кого бы я сделала своим избранником, – сказала я твердо, надеясь, что она признает правду, если однажды услышит ее. – Но не скажу, что он жесток или не благороден. А поскольку слишком поздно уже надеяться на лучшее, я должна довольствоваться им и по мере возможности делать наш брак благополучным. Итак, дадите ли вы мне согласие на поездку с ним?
   – Я скажу тебе завтра или извещу, если тебе нужен ответ раньше.
   Я заметила на лице королевы выражение легкой тревоги, но не думаю, что это было как-то связано со мной. Она все так же сидела, погруженная в свои собственные мысли. Затем сказала мне, что никакие квитанции на кровати и постели не нужны, и дала разрешение и на поездку, и на начало сортировки и упаковки сразу после завтрака.
   От волнения и беспокойства я чувствовала тошноту весь остаток дня, но у меня не было возможности признаться Бруно в том, что я наделала, и предупредить его, так как за обедом он не сидел рядом со мной, а когда за ужином я рассказала ему, объясняя свои причины признаний королеве, он лишь кивнул и сказал, что и не сомневался, что Мод даст мне разрешение.
   – Я так рада, что ты не сомневался, – сказала я как-то язвительно, вспомнив, какой неприятной для меня была эта беседа с ней. – А теперь, – снова обратилась к нему я, – скажи, как ты хочешь распорядиться с сундуками и с Эдной. Ты сказал мне взять ее в служанки к себе – я так и сделала, но уверена, что она не умеет ездить верхом. Хочешь ли ты, чтобы я отдала все на хранение или наняла экипаж?..
   – О, храни тебя господь, Мелюзина, – воскликнул он. – Если ты позаботишься о том, чтобы нанять экипаж и пару человек, которые будут управлять и охранять его, я как нибудь7 найду время достать лошадь и оседлать ее для тебя. – Затем он пристально посмотрел на меня и добавил каким-то более низким голосом: – Я не хотел бы просить короля дать мне время съездить в город, ведь моя служба при нем будет закончена совсем скоро.
   – Но… – воскликнула я, готовая возмутиться тем, что он неправильно меня понял. Затем я заколебалась, вспомнив, что если Магнус смотрел на меня так, то это имело какое-то важное значение. Думаю, что внутри меня что-то пробудило тревогу, может быть, какие-то мелкие случайности. Однако непосредственной угрозы не было, и мое внимание вновь переключилось на то, что я ничего не знала о городе и не была уверена в том, что королева даст мне разрешение поехать туда, и на то, что у меня не было ни малейшего представления, где и как взять экипаж и людей, так как в Улле у меня были свои собственные экипажи, а кучерами – домашние слуги.
   – Да, конечно, тебе понадобятся деньги, – сказал Бруно; казалось, он ошибочно связал мое восклицание с неуверенностью. Его рука ощупывала ремень, и он уже не смотрел на меня, но и не опустил глаза в поисках кошелька. Когда он говорил о том, что у него нет времени ехать в город, взгляд его был направлен на королевский стол. И теперь он снова смотрел туда, следя за пышно разодетым господином, пересекающим зал за спиной королевы.
   Бруно сунул кошелек мне в руку и поднялся. Мы еще не закончили ужинать, но я почувствовала, что его движение во многом связано с господином, за которым он наблюдал и который теперь склонился над плечом короля и что-то сказал, что заставило Стефана рассмеяться. Королева также взглянула на него. Мне показалось, что прежде чем улыбнуться пышному господину, он бросила быстрый взгляд на другого соседа по столу, о котором я знала, что он брат короля. Я подумала, что Бруно, стоящий рядом со мной и все еще сжимающий мою руку вместе с кошельком, видел взгляд, брошенный Мод на епископа Винчестерского, и напрягся, а мной овладело легкое любопытство: что все это могло значить? Но уже в следующее мгновенье я выбросила это из головы. У меня были и свои проблемы, которые надо было решать. Я не имела понятия, как выполнить все то, что Бруно посчитал моим предложением.
   Случайно я вновь взглянула на королевский стол, и мне стало интересно, не вообразила ли я себе все эти взгляды и натянутость. Епископ был явно в курсе шутки, которая рассмешила короля, так как теперь смеялся и он, а Бруно, тоже улыбаясь, разговаривал с Комвилем. Пока я наблюдала, королевская свита поднялась, также закончив трапезу. Король направился в свой личный кабинет под руку с пышным господином, а королева еще какое-то время продолжала беседовать с епископом. Когда они разошлись, я увидела взгляд, брошенный епископом на проем двери, за которой исчез король. Не знаю почему, но в этом взгляде я прочла одиночество – нелепая мысль, если она применяется к человеку подобного богатства и могущества. Но прежде чем понять всю глупость этой мысли, я поднялась и направилась к нему.
   Моя следующая идея больше отличалась смелостью, чем глупостью. Епископ Винчестерский фактически обладал городом. Кто как не он или один из его слуг мог бы помочь мне? Таким образом, вместо того чтобы отойти в сторону, я как можно быстрее приближалась к нему. Лорд Винчестер почти прошел мимо меня, и если бы я обратила внимание на выражение его лица прежде, чем начала говорить, я бы попридержала язык. Но было уже поздно…
   – Милорд епископ, одну минуточку, пожалуйста! – Эти слова слетели с моих губ еще до того, как я увидела какое-то застывшее выражение на его лице. Я начала пятиться назад, но он остановился и обратил ко мне свой невидящий взгляд. Продолжать отступление теперь было бы как глупо, так и грубо, поэтому я сделала глубокий реверанс.
   Лицо лорда Винчестера смягчилось улыбкой.
   – Вы леди, недавно вышедшая замуж, жена сэра Бруно?
   – Я – леди Мелюзина из Улля, – ответила я, возможно, как-то резко. Мне не по вкусу было являться простым приложением какого-либо мужчины, даже своего мужа.
   Хотя улыбка оставалась на губах лорда Винчестера, его взгляд теперь был подозрительным.
   – На все воля Господа, – предостерег он.
   Я сразу же поняла, что мой отказ от имени Бруно епископ истолковал как то, что я обратилась к нему с жалобой на свое принудительное замужество, и растерялась, не зная, как поступить. Я не сказала бы, что смирюсь, и в то же время не могла сказать прямо, что знаю: жалобы ему ни к чему не приведут, так как он был лишь инструментом в руках короля и королевы. Но я рада, что эта непрошеная мысль не слетела с моих губ (как иногда случалось со мной, такой избалованной любящим отцом и братьями, которые встали бы на мою защиту, даже если бы я была не права, и не наказали бы меня сами), так как епископ добавил очень ласково:
   – Но если я смогу, то помогу вам.
   Отбросив опасные мысли, я горестно согласилась:
   – Не думаю, что любезность, о которой я попрошу, та, о которой можно молить Бога, и боюсь, что это огромная самонадеянность просить о ней у вас, милорд, но надеюсь, что вы по крайней мере укажете, к кому мне нужно обратиться.
   – У Бога можно просить о любой любезности, – машинально пробормотал епископ в ответ, но подозрительность в его глазах почти совсем сменилась любопытством.
   – Милорд, – сказала я, улыбаясь, – я с удовольствием помолюсь о лошади, экипаже и нескольких мужчинах для управления им и охраны его и моей служанки, если вы считаете, что это лучший способ заполучить их, но надеюсь, вы можете предложить более прямые и практические способы, так как мне они понадобятся очень скоро.
   – Лошади и экипаж, – повторил лорд Винчестер в полном изумлении.
   – Надеюсь, что не обидела вас, милорд? – быстро сказала я, опасаясь, что он со своим чувством собственного достоинства может воспринять как оскорбление просьбу по какому-то житейскому вопросу.
   Последовал взрыв хохота.
   – Нет, нет, дорогая, вы не обидели меня, – заверил он, – но я опасался, что вы собирались… изложить мне очень важную проблему и… – Он издал небольшой вздох, потом улыбнулся: – Позвольте мне признаться, что я рад, что ваша проблема так проста.
   – Но не для меня, милорд, – подчеркнула я, тоже улыбаясь. – Мой муж, который обязан постоянно присутствовать при короле, приказал мне найти экипаж, лошадь и людей. Нет, он ничего не говорил о лошади, наверное, он собирается достать ее сам, но…
   – Лошадь и экипаж для сэра Бруно? – в голосе лорда Винчестера вновь прозвучало изумление.
   – Извините! – воскликнула я. – Я начала с середины рассказа и все перепутала. Позвольте мне начать сначала, если у вас есть время выслушать меня, милорд.
   – Эту историю я должен выслушать независимо от того, есть у меня время или нет, – ответил он, усмехаясь.
   – Боюсь, что она не настолько интересна, как могло показаться, – сказала я. – Просто король приказал сэру Бруно отвезти некое послание на север и дал свое позволение на то, чтобы поехала и я…
   – На север? Бруно везет… – Его голос от удивления звучал необычно звонко, но вдруг он спохватился и заговорил ниже. – Бруно везет послание в Шотландию?
   Епископ казался нетерпеливым и взволнованным.
   – Он не рассказывал мне ничего о послании, милорд, – осторожно ответила я, – но не думаю, что он рассчитывает ехать в Шотландию. В его планы входило отвезти меня к людям, которые воспитали его в крепости Джернейв. А это в Нортумбрии.
   Я поняла, что сделала страшную глупость. При дворе каждое простое слово имело десятки значений. Один Бог знает, что еще увидел лорд Винчестер в том, что я ему рассказала. Мои медленные осторожные слова и прямой взгляд сменили на его лице выражение страстного ожидания на задумчивость и озадаченность.
   – Ах, да, пробормотал он, – вы сказали, что тоже едете и вам нужны лошадь и экипаж. Послание, следовательно, не может быть слишком срочным, если Бруно не поедет быстрее, чем вы в экипаже.
   – Я езжу верхом, и с моей стороны не будет никаких проволочек для дел Бруно, – сказала я и затем пришла в ярость от самой себя: чувство собственного достоинства вновь привело меня к тому, что я говорила прежде, чем подумать. – Но я полагаю, вы рассуждаете совершенно правильно. Сообщение действительно не требует срочности, – добавила я, надеясь исправить свою вторую ошибку. – Бруно дан двухмесячный отпуск.
   Лорд Винчестер понимающе кивнул. Он улыбнулся и показался более спокойным, хотя все еще очень задумчивым.
   – Вот почему нужен экипаж.
   – Да, милорд, – согласилась я. – Так как двор переедет прежде, чем мы сможем вернуться, мы должны захватить наше имущество, а также мою служанку, которая не умеет ездить верхом.
   – И когда вы отправляетесь? – спросил он.
   – Думаю, что в понедельник, – ответила я.
   – Очень хорошо, леди Мелюзина, – сказал Винчестер, – экипаж будет готов рано утром в понедельник. И вы можете передать Бруно, что я счастлив оказать услугу и буду рад оказаться полезным ему чем только смогу в будущем.
   Он снова улыбнулся мне и отвернулся. Я была напугана и не могла произнести ни слова, так как мое горло сжалось от страха. Очевидно, лорд Винчестер подумал, что это Бруно послал меня к нему. Я не имела понятия, хорошо или плохо было то, что я сделала, и оставалась в таком состоянии до утра нашего отъезда, так как Бруно не пришел ночевать ни в ту, ни в последующую ночь.
   Субботней ночью я почти обезумела, то ужасаясь, то приходя в ярость. Впервые ужас охватил меня, когда Бруно не появился в свое обычное время. Я была одержима мыслью, что Бруно допрашивают по поводу моего неблагоразумного открытия и, возможно, он будет наказан за это. Но по мере того, как проходили часы, я поняла, что его не могли задерживать так долго, и мои страх и раскаяние сменились яростью. Я пришла к уверенности, что, поскольку я не поддалась Бруно прошлой ночью, он условился о тайной встрече с Эдной.
   Утром в воскресенье я узнала, что Бруно не спал с Эдной. Но тогда где же он находился? Я узнала, что Эдна прошлой ночью не могла покинуть комнату для слуг, находящуюся во дворе замка, поскольку одна из женщин заболела, и две монахини сидели возле нее всю ночь. Затем, конечно, мои опасения вернулись, чтобы потом их место занял гнев, когда я увидела Бруно за обедом на надлежащем ему месте среди телохранителей. Он улыбнулся мне и поднял руки ладонями вперед, выражая беспомощность. Это не слишком улучшило мое настроение, так как я считала, что он мог бы известить меня и уберечь от значительной доли переживаний и страхов. Мое возмущение только возросло, когда я увидела его позже, после ужина, стоящим в дверях личных покоев короля и дающим указания пажу.
   Поскольку я совершенно не спала и была слишком занята в воскресенье, отделяя то, что Бруно и я не могли повезти на лошадях, от того, что должно быть отправлено экипажем, я так крепко спала воскресной ночью, что не узнала бы, приходил ли Бруно ночевать, если бы он сам косвенно не сознался, ворвавшись в нашу комнату в понедельник после заутрени воскликнув, запыхавшись:
   – Извини, что я так поздно. Можешь помочь мне надеть вооружение?
   Спешка и этот вопрос не оставлял времени для ругани, взаимных обвинений или встречных вопросов. Я мигом подхватила ремень, так как он расстегнул его, и бросила на кровать, принесла его боевую тунику, как только он снял ту, что была на нем, затем подержала его кольчугу так, чтобы он мог легко проскользнуть в нее, принесла меч и обратно ремень, чтобы он застегнулся.
   Только тогда я сказала:
   – Я не знаю, где твои щит и шлем. Бруно, какая грозит опасность?
   – Мои щит и шлем в конюшне с Барбе, и если мы сейчас же не уедем, мы можем никогда не выбраться отсюда, – сказал он и вышел прежде, чем ко мне снова вернулся дар речи.


   ГЛАВА 13
   Бруно

   Я не думал, что до безумия испугаю Мелюзину, когда потребовал свои доспехи и выскочил, послав двух слуг выносить наши вещи. Я не понял, что она неправильно оценила мои слова о необходимости немедленного отъезда. Оказывается, она решила, что король в гневе и собирается арестовать меня или выслать, дав только несколько часов на сборы. Мог ли я ожидать от нее такой глупости? Разве я не говорил ей, что я один из фаворитов Стефана? На самом деле именно его привязанность ко мне или, скорее, его уверенность, что я самый осторожный из его слуг, практически перепутала все мои планы.
   После того как я убил этого проклятого вепря, король полушутя сказал, что я слишком хороший компаньон на охоте, чтобы быть посланником. Я напомнил ему, что еду не только как посланник, но и для того, чтобы отвезти Мелюзину в Джернейв. Король ничего больше не сказал, чтобы удержать меня, но в субботу после полудня возникли серьезные угрозы моему отъезду.
   Сначала, казалось, каноник, который прибыл из Кентербери, ничем не может мне помешать. Архиепископ Кентерберийский Вильям де Корбейл, помазавший на царство Стефана, умер менее чем через год спустя, в ноябре 1136. И каноник приехал с просьбой позволить Кентербери выбрать нового архиепископа, когда прибудет папский посол.
   Вначале я не уделил этому никакого внимания, зная, что король будет всячески откладывать выборы, потому что доходы епархии, пока там нет архиепископа, поступают в королевскую казну. Стефан разглагольствовал своим обычным мягким тоном, обещая, что он подчинится решению папского посла, который, несомненно, будет иметь указания от папы. Только когда аудиенция закончилась и я услышал, как король посоветовал канонику лучше поехать спокойно в аббатство Нетли, чем оставаться в Винчестерском соборе «без всякого давления на свободных каноников Кентербери». Я заставил себя прислушаться к их разговору. Потом, когда каноник пил прощальный кубок вина перед коротким путешествием, Стефан отвел меня в сторону и приказал мне вывести каноника к восточным воротам, где он сможет сесть на лодку, на которой прибыл сюда.
   – Хорошо бы, – сказал мягко Стефан, – чтобы он ни с кем не говорил по дороге.
   Когда я вернулся и доложил, что каноник не привлек никакого внимания, а я сам видел, как лодка с ним скрылась из виду, Стефан снял кольцо со своего пальца и надел на мой, сказав, что он должен беречь меня и найдет кого-нибудь другого, кто повезет на север его награды и благодарности. Конечно, он имел в виду то, что может доверять мне даже тайны, и не посмел ему возразить, что мне предпочтительнее получить отпуск, чем кольцо, какое бы ни было оно дорогое. Потом я удивился: неужели мои личные желания так ослепили меня, что не позволили мне видеть реальную опасность, грозящую королю от болтунов? Я думал об этом весь оставшийся день, но не увидел никакой реальной опасности. Это привело меня к печальному выводу, что у Стефана нечистая совесть и поэтому он видит несуществующих драконов во всех темных углах.
   Вот почему я почувствовал необходимость переговорить с Валераном в королевской спальне после ужина и рассказать ему, что мой отпуск отменен. Возможно, он и был причиной нечистой совести короля, но я знал, что необходимо значительно больше власти и влияния чем было у меня, чтобы возбудить сомнения в его добрых намерениях. Поэтому мое присутствие не принесет никакой пользы. Валеран хотел от меня избавиться, а я хотел уехать, поэтому почувствовал облегчение, когда Валеран шутливо спросил у Стефана, почему я не уехал на север, и, получив ответ, что я никуда не поеду, сумел уговорить Стефана вновь изменить свое решение.
   Вероятно, я должен был радоваться, что Стефан так нуждается во мне, но радости не чувствовалось. Я видел, как другие, более дорогие и близкие ему люди теряли его расположение потому, что стали богаты и влиятельны, а Стефан не был таким человеком, который открывается перед теми, кому он больше не доверяет. И эти люди потеряли гораздо большее, чем просто возможность стать еще богаче и влиятельнее. Но если король уволит меня, то он уволит простого наемника. Более чем когда-либо я хотел, чтобы Мелюзину полюбили в Джернейве, и более чем когда-либо я хотел осмотреть ее земли и решить, смогу ли я упросить короля, чтобы он отдал их мне.
   Всю ночь с субботы на воскресенье я чувствовал себя как человек со связанными руками. Я думал, что король потребовал, чтобы я спал в его внешней спальне, для того, чтобы он мог легко позвать меня, если понадоблюсь. Возможно, он считал, что я почувствую себя лишенным общества своей жены, как он чувствует себя лишенным моего, но я был этому несомненно рад. С одной стороны, я надеялся, что у короля пройдет его злость, (он иногда злился, но это никогда не продолжалось долго), а с другой – у меня были две спокойные ночи, без всяких соблазнов.
   Однако расслабляться в воскресенье не пришлось, потому что Стефан ворчал все время, пока давал мне инструкции и подписывал распоряжения, в которых указывались награды всем значительным людям, сражавшимся в Норталлертоне. Помимо присутствия при выполнении королевских дел, я должен был еще закончить и свои. Я уже достал отличные шерстяные одеяла, которые мы сможем использовать на стоянках если не найдем ночлега. Я узнал так же, что у Мелюзины есть лошадь с седлом, но нужно было достать из хранилища и принести в конюшню нашу дорожную упряжь, чтобы там вместе с королевским грумом привести ее в порядок. Я не забыл сделать уйму маленьких дел, и воскресенье было ужасным днем.
   Утро понедельника оказалось еще хуже. Стефан послал меня с поручением к Роберту де Виру. Это мог сделать любой паж, и мне пришлось напомнить королю, что я надеялся, как только проснется Мелюзина, быть уже в пути на север. Он пожал плечами и сказал, что нет никакой разницы, когда мы уедем – сегодня или завтра. Потом я понял, что Стефан не станет открыто противиться желанию Валерана избавиться от меня, но будет удерживать сколько сможет.
   Роберт де Вир, королевский констебль, ожидал увидеть не меня, а простого пажа, и поэтому не думал, что королевское поручение будет выполнено настолько быстро.
   Роберт де Вир любил меня. Он был моим поручителем, во время посвящения в рыцари, и, я думаю, что не ошибся во мне. Он ничего не сказал о нежелании короля давать отпуска тем, кого любил, а пошел со мной к Стефану и, когда тот отпустил меня, тепло пожелал хорошего путешествия и попрощался со мной так, как если бы не предполагал увидеть меня долгое время. Я выскочил из королевской спальни так, как будто бы за мной гнались. Если сэр Вир сможет задержать Стефана, пока я не уеду из Винчестера, то король, наверное, потом разозлится, но вряд ли пошлет кого-нибудь догонять меня. А пока я буду з отъезде, Стефан забудет про все и будет рад встретить меня. Я хорошо знал: король может разозлиться, но он не злопамятен.
   Но говоря Мелюзине, о том что мы должны спешить, я забыл, что она не знает об этом. Я полагал, что за восемь месяцев при дворе она уже узнала непостоянный характер Стефана, даже несмотря на то, что была поглощена своим горем. Она должна понимать, что нужно ловить любую возможность, когда она представляется. И конечно, я не предполагал, что у нее есть личные причины для опасения. При погрузке повозки я обратил ее внимание на то, чтобы там было место для Эдны и, чтобы сундуки случайно не упали и не раздавили бы ее. Затем я свернул четыре отличных одеяла в узлы с необходимой одеждой и вещами, которые могут понадобиться нам в походе, так как скоро мы будем далеко от повозки. Внутри узла Мелюзины я нащупал маленькую кастрюльку и молча поблагодарил ее за то, что ей знакомы трудности путешествия. Краешком глаза я видел, как Мелюзина взяла у грума поводья своей лошади, но был занят погонщиком повозки и двумя охранниками, которым давал указания, когда они были уже во внешних воротах.
   Когда я поспешил назад, Мелюзина подала мне наполненные до отказа седельные сумки, и я приторочил их к седлу Барбе, даже как следует не посмотрев на Мелюзину. И даже когда помог ей сесть в седло и она мягко сказала мне: «Ты нашел Кусачку для меня», я едва взглянул на нее, вскочил в седло и тронул Барбе вперед. Тем не менее я знал, что нет необходимости для спешки: если бы король решил вернуть меня, он бы это сделал сразу. Единственной причиной, по которой я спешил, как будто дьявол гнался за нами по пятам, была та, что я слишком устал от дворцовой жизни, слишком устал от необходимости опасаться оскорбить сильных и обидеть слабых, слишком устал, защищая короля от докучливых просителей. Я слишком устал видеть, как человек, которого я люблю за его доброту и щедрость, действует недостойно, даже иногда бесчестно под влиянием своего окружения. И когда мне дали свободу, а потом снова ее отобрали, я понял, что задыхаюсь без свободы высказывать свои мысли, не опасаясь, что единственное мое неосторожное слово может причинить громадный вред.
   Стремление бежать было такое сильное, что я пустил Барбе быстрой рысью, как только убедился, что Мелюзина уверенно сидит в седле. Мы скоро обогнали нашу повозку, и я остановился лишь у ворот, коротко приказав пропустить ее. Потом мы выехали на дорогу, и Барбе перешел на галоп. Мне не нужно было оглядываться на тонкую морду лошади Мелюзины с ее злыми, окруженными белыми кольцами глазами, остановившимися на моем колене.
   Я знал теперь, что Мелюзина горячо любит свою лошадь, но Кусачка была редкостной скотиной. Когда мы какое-то время ехали медленно, и лошади Мелюзины не нужно было применять всю свою силу и скорость, чтобы не отстать от Барбе, она поворачивала голову и пыталась укусить меня за бедро, но меня защищала кольчуга. Я несильно бил лошадь по носу, а она, не теряя хода, только косилась на меня глазом, и я был уверен, что она смеется надо мной, и смеялся ей в ответ.
   – Мы теперь в безопасности, Бруно? – спросила Мелюзина сдавленным от страха голосом. Я сдержал Барбе, и он пошел шагом. Когда мы поравнялись с Мелюзиной, я повернулся и посмотрел на нее.
   – Мы в большей безопасности, чем большинство путешественников, – ответил я мягко, заметив, как побледнела и напряглась Мелюзина. – Сейчас не те дороги, какими они были во времена короля Генриха, и я не думаю, что какие-нибудь бандиты побеспокоят себя тем, чтобы напасть на нас. Я хоть хорошо, но небогато вооружен, да и ты невзрачно одета.
   Страх на ее лице сменился изумлением.
   – Бандиты? – повторила она. – Я думала, что мы бежим от короля!
   – Бог мой! – воскликнул я. – С чего ты взяла это?
   – Ты дал мне понять это, – огрызнулась Мелюзина. – Ты сказал, что если мы не уедем сейчас, то мы вообще можем не уехать. Что ты имел в виду, если не то, что король в гневе?
   – Совсем наоборот, – признался я. – Стефан, кажется, чувствует, что не может обойтись без меня. Мне жаль, что я напугал тебя, но почему ты подумала, что я так внезапно потерял расположение короля, что побег стал единственным выходом?
   Мелюзина не сразу ответила мне, но потом объяснила, что она подумала про повозку и охранников.
   – Я подумала, что то, что я рассказала епископу Винчестерскому о нашей поездке, представляло какую-то тайну. А когда ты вдруг не пришел ночевать и не прислал мне записку, я испугалась, что ты потерял доверие короля. Я позволил ей закончить свой рассказ, не задавая вопросов. То, что она рассказала мне, вновь пробудило мои опасения о натянутости в отношениях между королем и епископами. Видимо, я нахмурился, потому что Мелюзина добавила:
   – Наверное, то, что я сделала, глупо и опасно. Мне так жаль. Я не могу избегать королеву, но я могу…
   – Нет, нет. – Я улыбнулся и похлопал ее по руке, сжимавшей поводья лошади. – Твой рассказ Винчестеру не может принести никакого вреда ни тебе, ни мне. А если чем-то и повредит, то это моя ошибка, что я не предупредил тебя держать наш отъезд в тайне. Но ничего страшного здесь нет. Мой отпуск не был тайной. Бог видит, Стефан вздыхал и жаловался всем своим приближенным, что я попросил отпуск в самое неподходящее для него – время. Почему же об этом не знал Винчестер?
   – Ты просил об отпуске? – повторила Мелюзина. – Но почему ты сказал мне, что король приказал тебе везти на север его послания?
   – Да, клянусь тебе, что так оно и было, но король толкует все по-своему. Это Валеран де Мюлан убедил его послать меня…
   – Валеран де Мюлан? – выдохнула Мелюзина. – Что у тебя с ним общего?
   – Стараюсь общаться с ним как можно меньше, – ответил я, – но, к сожалению, Валеран де Мюлан – ближайший друг и советник Стефана, и я не могу избегать его, не должен этого делать.
   – Но ведь ты сам не человек Валерана, ведь нет?
   – Нет. Я слуга короля и королевы, и эта двойная верность не мешает мне, потому что желания королевы служат только на благо королю.
   Я ответил незамедлительно и твердо, и удивленно посмотрел на Мелюзину: почему ее вопрос был задан с таким жаром? Ее интерес предполагал какую-то связь между ней и Валераном. Но это смешно и невероятна, если только он не останавливался в Улле и там не возникла между ними какая-то связь. Мелюзина отвернулась, и я не мог видеть ее лица, но она сжала поводья с такой силой, что ее пальцы побелели. Через какое-то время они стали приобретать свой нормальный цвет, и Мелюзина повернулась ко мне.
   – Тогда почему Валеран повлиял на решение короля послать тебя на север? – спросила она.
   Не могу сказать, спросила ли она это из простого любопытства, или это был тонкий ход, чтобы отвести мои мысли от ее интереса к Валерану.
   – Он думает, что, когда я не на службе и меня нет в спальне, ему будет легче узнавать, что говорит и делает король, – объяснил я Мелюзине. – А наиболее верный путь удалить меня, когда обсуждаются опасные для Валерана вопросы, – это вообще отослать из дворца.
   В сияющих глазах Мелюзины отразился интерес.
   – Если Валеран, как ты говоришь, наиболее близкий друг и советник короля, то почему он чувствует необходимость так тщательно наблюдать за королем?
   – У короля были другие близкие друзья и советники, которые потом потеряли свое влияние, – медленно ответил я, не уверенный, насколько умно и безопасно говорить это Мелюзине. – Имея расположение короля, эти люди сказали или сделали что-то действительно оскорбительное для него. Однако я не уверен, что Валеран понимает это. Да и сам он не символ верности. Я рассказал Мелюзине, как Валеран предал короля Генриха. Она выслушала меня, но ни один мускул не дрогнул у нее на лице.
   – Я понимаю, – кивнула Мелюзина. – Если Валеран сам бесчестный человек, то он также не может доверять другим, И поэтому он отправил тебя, чтобы иметь возможность покупать информацию у того или другого из королевских рыцарей и оруженосцев. Таким образом, он будет знать, кто и что сказал против него и какое обвинение ему предъявлено. Да, все это понятно, но почему именно сейчас? Почему не шестью месяцами раньше или позже?
   Какой-то момент я изумленно смотрел на нее. Я был очень обрадован, узнав, что Мелюзина не сумасшедшая, но до сих пор не связывал это вплотную с мнением королевы, что Мелюзина исключительно умна. Мне внезапно вспомнились неприятные предостережения королевы не попасть под влияние Мелюзины. Но было бы смешно не отвечать на разумный вопрос. В нем не было подвоха.
   – Шесть месяцев назад мы были в поле, а там только дурак мог выступать против влияния Валерана. Он отличный солдат. Он, несомненно, слишком хороший солдат, чтобы хотеть лишить короля верного человека, который поддерживает его, когда битва еще впереди. Это ответ на твой вопрос, почему он не хотел избавиться от меня шесть месяцев назад.
   Когда я сказал, что Валеран – отличный солдат Мелюзина снова отвернулась. Нагнувшись, она расправила свободный конец стременного ремешка (ремешок болтался во время галопа и наконец запутался в раздражающую петлю), и я не смог понять, спрятала она лицо случайно или намеренно. Когда Мелюзина посмотрела на меня, на ее лице вновь отражался интерес, но уже без напряженности.
   – А что касается шести месяцев спустя, – колко заметила Мелюзина, – то, избавившись от тебя сейчас, возможно, он надеется, что какой-нибудь случай или судьба заставит тебя уезжать и в будущем. Но это неважно. Из того, что ты сказал, я заключила, что, вероятно, у короля сейчас было больше, чем обычно, причин, желать иметь при себе верного слугу. Или я что-то неправильно поняла?
   – Нет, ты все правильно поняла, но, когда неделю назад этот вопрос обсуждался впервые, Стефан не проявлял особого нежелания расставаться со мной. Он хотел, чтобы я съездил в Джернейв проведать своих родственников. Я должен был тебе рассказать об этом, но у меня не было времени. Только в субботу, после приезда каноника из Кентербери, Стефан внезапно изменил свое мнение. И ты права еще кое в чем. Валеран отчаялся избавиться от меня в ночь с субботы на воскресенье, после того как Стефан решил, что не может отпустить меня, независимо от моего желания посетить Джернейв. Валерану было нелегко убедить короля отпустить меня.
   – А может быть, приезд каноника из Кентербери как-то связан с незнанием лорда Винчестера о посланиях, которые ты везешь на север?
   – Причем здесь послания? Они совершенно не связаны с церковью. Они содержат только благодарности короля таким людям, как Вильям д'Омаль и Вальтер Эспек за изгнание шотландцев.
   Но, сказав это, я тут же вспомнил, как препятствовал Валеран желанию Стефана использовать в качестве посланника монаха, чтобы те, кто получат награды, не подумали, что это благодаря рекомендации архиепископа Йорского.
   – Нет, послания тут ни при чем, – медленно ответил я, – но я начинаю бояться, что под влиянием Валерана планируется нечто против церкви. Не против самой церкви, конечно, а против лордов Солсбери, Линкольна и Илли.
   Инстинктивно я осадил Барбе, чтобы развернуться.
   – Мы возвращаемся назад? – воскликнула Мелюзина.
   Несколько мгновений я стоял в нерешительности. Совесть и желание уехать боролись во мне, пока не возобладал разум. Мое недоверие к Валерану заставило меня видеть события не в том свете. Я знал, что Солсбери и его племянники отлично выполняли свое дело, но я не мог быть до конца уверен, что они верны Стефану. Они нарушили свою клятву королю Генриху поддерживать Матильду; конечно, Стефан тоже нарушил ее, но мне кажется, что служитель церкви должен более твердо держать свое слово. И ведь не только Валеран может получить информацию о намерениях короля. Если все в окружении короля продается, то епископы с тем же успехом могут купить информацию о намерениях Стефана.
   И снова поворачивая Барбе на север, я сказал Мелюзине:
   – Нет, мы не будем возвращаться.
   – Слава Богу, – вздохнула она с облегчением. – Ты не должен вмешиваться в борьбу между Валераном и епископами, потому что между жерновами слишком мало места, и они могут стереть тебя в порошок.
   – Нет, это не так, – запротестовал я. – Если бы я знал, что могу принести пользу королю или королевству, я бы сделал это. Но я не могу себе позволить вмешиваться, потому что не знаю, кто прав, а кто виноват.
   Я рассказал Мелюзине о холодности в отношениях между королем и его братом и о том, как это недоверие распространилось на лордов Солсбери, Или и Линкольна, а они занимали высшие посты в королевстве.
   – Я не сомневаюсь, что Валеран де Мюлан делает все, чтобы еще более охладить отношения между королем и его приближенными, – размышляла Мелюзина, когда я замолчал. – Если бы я знала об этом, то конечно, держалась бы подальше от Винчестера.
   – Ты думаешь, что Валеран – лучший советник, чем брат короля? – спросил я, стараясь, чтобы мой вопрос звучал равнодушно.
   – Откуда мне знать? – отпарировала Мелюзина, в сущности не отвечая на мой вопрос. – Я знаю, – продолжала она, – что безопаснее не принадлежать ни к какой партии. Я была дурой. Я должна была идти к королеве с вопросом о повозке или найти какой-то другой вопрос, связанный с моим делом. Это было как раз… когда в спальню вошел король. Однако он не пригласил лорда Винчестера, и у меня появилось странное чувство, что епископ… одинок. Это, наверное, глупо…
   – Не так уж и глупо. – Я перебил рассказ Мелюзины. – Я не уверен, что это чувство, которое ты прочла в его глазах, было одиночество, но все может быть. Я думаю, что Винчестер сожалеет о ссоре, которая обидела Стефана, и желает улучшить свои отношения с королем. Но то, что Стефан уединился с Валераном, не приглашая Винчестера присоединиться к ним, могло вызвать у епископа чувства и посильнее одиночества.
   На какое-то время воцарилось молчание. Мелюзина остановила на мне невидящий взгляд. Она силилась вспомнить подробности той встречи с епископом. Потом она глубоко вздохнула, как если бы ей пришла в голову неприятная мысль, прищурившись, посмотрела на меня и сказала:
   – Я понимаю, что говорила с ним в неподходящее время, но удивляюсь: что же подумал Винчестер о моих словах? И почему он так взволновался, узнав, что ты везешь послания на север?
   Я рассказал Мелюзине о предложении Солсбери, чтобы Стефан настаивал на договоре с королем Дэвидом. Но не рассказал почему: было бы неразумно обсуждать возможность восстания с дочерью мятежника.
   – Полагаю, Винчестер надеялся, что король изменил свое мнение и решил послать предложение о мире, – заключил я. – Я рыцарь-телохранитель, и меня будут считать личным слугой короля. А с другой стороны, я, не имея громких титулов, могу приехать к шотландскому королю и поговорить с ним наедине, и если договор будет отклонен, то это может остаться в тайне. Это был бы хороший план, в духе короля Генриха, но Стефан лишен утонченности.
   – А ты хочешь, чтобы договор был заключен? – спросила Мелюзина.
   – Да. – Я пожал плечами. – Но мои причины сугубо личные. Нортумберленд – мой дом, и он разрушается первым в любой войне с шотландцами. Но я не уверен, что епископы были правы.
   Потом мы замолчали, потому что мои последние слова больше свидетельствовали о моей верности Стефану, чем о моих разумных доводах. Я не разделял легкомысленного оптимизма короля. Я не мог поверить ни в то, что все восстания подавлены, ни в то, что Роберт Глостерский будет долго откладывать свои попытки высадиться в Англию. Возможно, корабли Мод действительно захватят или потопят его в проливе. Но если ему удастся избежать этого и прорваться в Англию, то вассалы бросятся к оружию, и тогда у Дэвида будет значительно меньше причин принять разумные условия договора.
   – Какой замечательный день для путешествия! – сказала Мелюзина после того, как мы проехали какое-то время в молчании. – Когда мы найдем приличное место, то сможем остановиться и перекусить. У меня в седельных сумках есть еда и немного вина.
   – И снова благодарю тебя, – подхватил я. – Я совершенно забыл, что в седельных сумках Барбе есть вкусные вещи. Пергамент и сургуч хороши только как духовная пища, но они отнюдь не годятся для утоления голода.
   Я рассмеялся, но был больше рад тому, что Мелюзина так быстро оставила глубоко интересующий ее предмет. Мирный договор с Дэвидом означал бы отказ от поддержки и воодушевления мятежников в Камберленде, а это может облегчить возвращение ее земель. Мелюзина сменила тему разговора, как только заметила, что мне она неприятна. Я посмотрел на нее: ее глаза сверкали, а губы изгибались в улыбке после моей шутки о сургуче и пергаменте. Она была очень приятным компаньоном. И я с удивлением осознал, что с Мелюзиной мне так же легко, как и с Одрис. Я еще раз вспомнил слова Мод о том, как умна Мелюзина. А может, королева и права насчет намерения моей жены очаровать меня и сделать покорным рабом? Я ожидал, когда Мелюзина произнесла несколько полушутливых замечаний о еде, что она станет жаловаться и хныкать или искать повода для ссоры, но это не произошло.
   С каждым днем путешествия, к моему ужасу, она нравилась мне все больше и больше. И вовсе не из-за моего физического влечения к ней. За исключением одной ночи, я не страдал от соблазнов, а в ту ночь, когда мы спали вместе, я так устал, что желание не просыпалось во мне. В первые четыре ночи мы останавливались на ночлег в аббатствах или женских монастырях, где разделяют даже женатых мужчин и женщин, чтобы они не оскверняли плотскими утехами эти почтенные дома. На пятый день было сыро, – ливня не было, но постоянно моросил дождь, который нас изрядно раздражал. У нас был выбор: или слишком рано остановиться в Йорке и избавиться от необходимости мокнуть, или ехать в Райпон, которого, я думал, мы успеем достичь до наступления темноты.
   Я предложил Мелюзине сделать выбор. Она сразу же сказала, что хочет ехать дальше, несмотря на дождь. Ее стремление покинуть Йорк, где мы бы смогли найти удобный ночлег, удивило меня: неужели она не хочет остаться, потому что не желает находиться рядом с архиепископом Тарстеном, который собрал армию, нанесшую поражение королю Дэвиду? Позднее, когда действительно стемнело и я понял, что мы потеряли тропинку в Райпон, я подумал, что Мелюзина специально отвлекла меня приятной беседой, потому что надеялась попасть в Ричмонд. Это было место, куда она хотела убежать, и, возможно, у нее там были друзья. Но когда у меня возникла эта догадка и я сказал, что мы сейчас остановимся на ночлег, Мелюзина ничуть не воспротивилась. Она выглядела очень бодрой, и можно было подумать, что холод и сырая пища пошли нам только на пользу. А когда мы вместе лежали сжавшись под влажными одеялами, я обвинил себя за пришедшую мне в голову мысль, что у Мелюзины были какие-то недобрые намерения.
   Я действительно начал верить, что Мелюзина говорила правду, когда убеждала меня, что не попытается убежать, так как побег к ее людям может принести им только вред. И она не сделала никакой попытки убежать ни тогда, ни потом, когда я предоставил ей свободу (конечно, не такую полную, как она думала) посещать рынки городов, которые мы проезжали. Не убежала она от меня и этой ночью, хотя могла, потому что я очень крепко спал.
   Такой крепкий сон обеспокоил меня. Со мной никогда такого не случалось. Как бы я не уставал от марша или битвы, если имелась причина быть настороже, я всегда чутко спал, готовый проснуться от шороха или шепота. Если я так крепко спал, значит, в глубине души доверял Мелюзине, хотя и знал, что этого делать пока нельзя.
   Утром Мелюзина была не менее бодрая, чем вечером. За тонкой перегородкой кустарника она нашла дикую яблоню и вернулась с полным подолом яблок, которые добавила к еще влажному хлебу и сыру, что у нас оставались от завтрака. Она предложила яблоки Кусачке и Барбе, предварительно спросив у меня, позволяю ли я ему их есть. Вся ее доброта и забота были для меня загадкой. Я был уверен, что любая другая женщина на ее месте только бы жаловалась и хныкала.
   Когда Мелюзина помогла мне выжать два промокших насквозь одеяла и подвесить на ветках деревьев как защиту от дождя, я все-таки спросил ее об этом, маскируя свой вопрос лестью о ее выносливости. Мелюзина посмотрела на меня с выражением искреннего удивления. Ее даже рассмешила мысль отказаться делать что-либо по причине «легкой измороси».
   – Когда мы приедем в Улль, – сказала Мелюзина, продолжая смеяться, – ты узнаешь, что значит ветер и дождь.
   Но вдруг ее смех прервался, и она отвернулась, будто какая-то мысль поразила ее. Нет, это не было страхом. Она вспомнила, что-то, связанное с дождем и ветром в Улле, и это вызвало у нее неприятное ощущение.
   На эту ночь мы остановились в Дареме, а на следующий день задолго до полудня приехали в Джернейв. Я плохо помню теплоту нашей встречи, потому что после приветствий я узнал о смерти сэра Оливера. Я не понимал, как сильно его люблю, до того момента, когда узнал, что он навсегда ушел от нас. Не думаю, что когда-нибудь раньше я чувствовал такую горечь потери. После битвы при Те-ралдбурге я горько плакал о своем прошедшем детстве, но это было ничто по сравнению с тем, что я чувствовал сейчас. Я никогда уже не смогу сказать сэру Оливеру, что понял, как много он сделал для меня. За все годы, что он заботился обо мне, я никогда не обнимал и не целовал его в порыве любви и как горько я сейчас об этом сожалел!. Ведь он мог выгнать меня, оставить без всякой защиты, а вместо этого он заботился обо мне, как любящий отец заботится о сыне.
   Мне было еще тяжелее оттого, что я не мог рассказать о своем горе ни Одрис, ни Хью. Хью был еще слишком слаб после лихорадки (вызванной множеством неопасных ранений), которая чуть не убила его. Я прочел на его лице, когда Одрис говорила мне о смерти дяди, что он боится получить такое же известие и о своем приемном отце, архиепископе Тарстене, который был очень стар и слаб. Говорить с Хью о горе потери человека, который был твоим отцом (а понял я это слишком поздно), – значит пробудить его собственный страх потерять близкого человека.
   Одрис страдала не меньше, и я не мог перекладывать тяжесть своего горя на ее плечи. Когда она говорила о смерти сэра Оливера, ее голос заглушили рыдания. Я никогда не слышал таких рыданий от этой счастливой девушки. Потом я узнал, что раньше она не могла облегчить себе душу плачем, так как сразу после смерти сэра Оливера, должна была выглядеть уверенной, чтобы подбадривать своих людей противостоять шотландцам, а потом, когда шотландцы заполнили все ее мысли, ей нужно было ухаживать за Хью, который поспешил сюда, чтобы снять блокаду Джернейва, с еще свежими ранами, полученными в Битве при Штандарте.
   Я старался ее утешить, хотя каждое ее слово было для меня тоже как удар ножом в сердце. Мои глаза наполнились слезами, и мне не хотелось смотреть в глаза Одрис, когда она оплакивала свою неблагодарность, свое неумение показать любовь, свою жестокость, когда она ушла от сэра Оливера к Хью. В сравнении с Одрис, я был просто чудовище. Одрис все же как-то проявляла свою любовь к сэру Оливеру. Она целовала и ласкала его. Он видел, что она его любит, хотя и не говорила об этом часто. И к Хью она ушла не для того, чтобы ранить дядю, а для того, чтобы спасти его от боли потери Джернейва. А я даже в глубине души никогда не ценил доброты сэра Оливера. Я винил его за то, что он «держал меня подальше « от Джернейва, и потом обижался, когда он отправлял меня, даже если я сам хотел уехать.
   Наконец я отвлек Одрис, сказав, что должен уехать на следующий день. У меня была возможность отдохнуть здесь несколько дней, но я не мог оставаться в Джернейве, пока хоть немного не привыкну к потере сэра Оливера. Как я ни любил Хью, во мне стал подниматься гаев, когда вдруг увидел его сидящим в большом кресле сэра Оливера. Мой скорый отъезд огорчил Одрис и заглушил в ней порыв самобичевания, но я снова осчастливил ее, сказав, что оставляю Мелюзину как залог своего возвращения. Одрис просияла от радости, даже глубокое горе не могло надолго омрачить ее настроение. Она радовалась не только тому, что я вернусь, но и тому, что Мелюзина останется с ней. Когда я привез Мелюзину, то сразу увидел одобрение на лице Одрис. А сейчас они уже смеялись вместе, и это был легкий, счастливый смех, обещавший настоящую привязанность друг к другу.
   Я как-то держался в течение ужина и нескольких часов после него, потому что для Хью было важно знать все, что я мог ему рассказать о дворе и своем взгляде на будущее короля Стефана. Я не сдерживал себя в суждениях, даже выразил свои сомнения в устойчивости целей короля (которые Хью знал, потому что он был в Эксетере), поведал и о сомнительной мудрости короля в отталкивании лордов Винчестера и Ипра и приближении Валерана. Об этом я мог сказать только Хью. Я не решился бы доверить эти мысли переписчику, да и сам бы не стал писать, потому что письмо может попасть в чужие руки. А когда закончил рассказ, уже больше не мог выдержать. Все время, пока говорил, я едва сдерживал слезы, потому что уже никогда не смогу сообщить эти новости сэру Оливеру.
   Хью был готов еще продолжить беседу, но я сказал, что очень устал и хочу пойти спать, так как должен выехать рано утром. Возможно, Одрис подумала, что я не хочу больше беспокоить Хью, поскольку он был еще слишком слаб. А может быть, решила, что я побыстрее хочу лечь в постель с Мелюзиной. Во всяком случае она заставила замолчать Хью и жестом показала нам, что спальня леди Эдит уже готова. Одрис могла выглядеть ангельски, но я то знал, что больше в ней ничего ангельского не было.
   Чтобы избавить Мелюзину от необходимости объяснения, которое может настроить Одрис против нее, я совершенно нормально отреагировал на жест Одрис. Меня, однако, привело в отчаяние то, что Одрис вела нас в спальню, расположенную в северной башне, – бывшую спальню сэра Оливера и леди Эдит. Прежде чем я успел выразить протест, Одрис уверила меня, что она не выгоняла леди Эдит, просто ее тетя предпочла другую спальню. А северная башня стала лучшим местом для гостей. В ней уже были гости: двоюродный дед Хью – Ральф из Ратссона и сэр Вальтер Эспек, приехавший на два дня для того, чтобы самому посмотреть, в каком состоянии Хью, и отвезти новости архиепископу Тарстену, который молился за чего, хотя сам тоже был болен.
   К моему удивлению, пребывание в этой спальне не терзало меня. Я понял, что это, возможно, единственное место в Джернейве, которое не ассоциировалось у меня с сэром Оливером. Вряд ли я когда-нибудь здесь бывал прежде – ни в раннем детстве, ни потом, когда вырос. Сэр Оливер входил в спальню только для того, чтобы спать или принимать детей. Ни то, ни другое меня не касалось. По-настоящему сэр Оливер жил в зале, в оружейной, в конюшнях, и такую жизнь я связывал с ним, такую жизнь я оплакивал, в такой жизни я не мог вынести других, если даже глубоко любил их.
   Мелюзина нежно положила свою руку на мою. Я обернулся, увидел слезы у нее в глазах и, может быть, только теперь по-настоящему понял, что она чувствовала, когда сказал ей, что повезу ее в Улль.
   – Я знаю теперь, – произнес я. – И не стану заставлять тебя ехать в Улль. Я не буду сидеть в кресле твоего отца, как Хью сидел в кресле сэра Оливера.
   Мелюзина обвила руками мою шею и положила голову мне на плечо.
   – Молчи, – прошептала она, – тебе сейчас слишком больно, чтобы ты мог думать. Я помогу тебе раздеться.
   Мы легли вместе в темноте (было слишком прохладно, и мы задернули занавески кровати, которые заслонили нам свет ночника), и Мелюзина ласково сказала:
   – Время вылечит, хоть немного.
   – Время не может помочь мне. – Мой голос оборвался, но я должен был кому-то исповедаться. – Он был мне отцом. У него было доброе сердце. Я никогда не требовал его внимания. И никогда не благодарил его, никогда, ни разу.
   Мелюзина обняла меня за шею и придвинула к себе.
   – Того, кого любишь, не надо благодарить. Он понимает это без благодарности.
   Потом я заплакал. И Мелюзина заплакала вместе со мной. Моя боль в груди немного ослабела. Я начал засыпать А когда я проснулся утром и, посмотрев на Мелюзину увидел следы слез на ее щеках, я вспомнил свое обещание данное королеве.


   ГЛАВА 14
   Мелюзина

   Никогда еще путешествие, начавшееся для меня столь болезненно, не доставляло впоследствии такого большого удовольствия. Когда Бруно сообщил, что мы бежим отнюдь не ради спасения своих жизней, я с трудом подавила страстное желание пнуть его за то, что он безумно напугал меня – мне было мало того, что Кусачка уже укусила его. Я была словно узник, очутившийся на воле. Если Бруно женился на мне, чтобы стать моим тюремщиком, – как он сам признал – то более странного тюремщика трудно было вообразить.
   Ведь настоящий тюремщик хотел бы видеть своего пленника сломленным физически и духовно. А Бруно никак не ограничивал моей свободы и, казалось, находил удовольствие в том, чтобы сделать мою жизнь счастливой. Он не забрал свой кошелек, который дал мне, чтобы я заплатила за повозку и охранникам; в городах, через которые мы проезжали, он отпускал меня на местные рынки пополнить съестные припасы; он прямо-таки заставлял меня приобретать всякие мелочи, привлекавшие мое внимание: подушечку с булавками, пришедшуюся очень кстати, поскольку своей я не обнаружила среди собранных в дорогу швейных принадлежностей, сетку для волос – моя, зацепившись за ветку и порвалась; он из собственного кошелька заплатил за восхитившую меня вуаль, хотя в ответ на предложение купить ее я, покачав головой, заявила, что у меня этих вуалей предостаточно.
   Наконец, он не пытался держать меня в неведении, а это, согласитесь, чрезвычайно странно для тюремщика, который, казалось бы, должен надеяться, что неведение сделает пленника еще более беспомощным. Временами мне приходила в голову шальная мысль, что папа, который, несомненно, любил меня, гораздо сильнее стремился держать меня в своей власти более жестко, нежели этот человек, заявивший, что его цель – управлять мною. Бруно отвечал на любые мои вопросы. И если он иногда что-либо скрывал от меня, я знала, что причиной было его нежелание довериться мне. Меня это задевало, но тем не менее представлялось достаточно разумным. В такие моменты он не унижал меня отговорками вроде того, что это для моей же пользы или что мне нет нужды забивать свою хорошенькую головку мыслями о войнах и политике.
   И все же я полагала, что ему следовало быть более откровенным. В конце концов, Бруно знал: нам придется вернуться ко двору, и, будь я в курсе событий, вероятность сказать что-нибудь невпопад была бы гораздо меньше. Как ни странно, Бруно явно соглашался с тем, что давать мне объяснения было бы более безопасным и благоразумным. Большинство других мужчин просто накричали бы на меня или, может, даже ударили за тот серьезный промах, когда я выложила лорду Винчестеру все, что знала, и посоветовали бы впредь держать рот на замке, невзирая на то что столь незнатная леди, как я, просто обязана заговорить, если прикажет титулованная особа.
   Все эти мысли столь сильно занимали меня, что я едва замечала мелькание мильных столбов. Какой бы аллюр сейчас ни задал Бруно, я бы приняла его безропотно. Он был так добр ко мне и заботлив не в меру. Вообразить только, спросил меня, не хочу ли я прервать наше путешествие лишь потому, что накрапывает мелкий дождик. Мне приходилось скакать с папой и в ливень, и в бурю, если он решал, что ему непременно нужно быть в каком-то месте. Возможно, папа и беспокоился из-за того, что я вымокла и продрогла до костей, однако никогда не спрашивал, как я к этому отношусь.
   Тем вечером Бруно, развешивая одеяла, чтобы соорудить укрытие от дождя, попросил у меня прощения за то, что пропустил поворот на Райпон, и не высказал ни слова в упрек – а ведь в том, что мы поехали не по той дороге, моя вина была ничуть не меньше, чем его. И, заметив, что я с подозрением разглядываю это крошечное убежище – меня смущали отнюдь не его размеры, позволявшие разместиться в нем лишь тесно прижавшись друг к другу, я только сомневалась, что оно позволит нам обсохнуть, – он вновь пообещал, закутывая меня в свое одеяло, что не будет приставать ко мне. Я же почти хотела этого. Я часто желала, чтобы теперь, когда мы одни и ему не надо надевать маску приличия ради посторонних, он стал груб и жесток со мной. Ведь он начинал нравиться мне все сильнее – не говоря уже о плоти, рвущейся к его телу.
   Последние два дня нашего путешествия я чувствовала столь сильную опасность всецелого сосредоточения своей привязанности, равно как и вожделения, на этом человеке, что не могла дождаться окончания нашего пребывания вдвоем. Боюсь, мое стремление как можно быстрее оказаться в Джернейве, где, как я знала, кроме нас будут и другие люди, заставило Бруно что-то подозревать. Однако он не просил у меня никаких объяснений, а я их не предлагала и лишь вздохнула с облегчением, когда мы поднялись на возвышенность и он, остановив Барбе, указал куда-то на северо-запад.
   – Джернейв, – сказал он.
   Должно быть, только знание местности позволило ему разглядеть нечто большее в том, что на мой взгляд немногим отличалось от удаленного утеса, возвышавшегося над сверкающей рекой. Возможно, меня ослепила осведомленность иного рода, потому что, видит Бог, в Камбрии предостаточно высоких скал, громоздящихся над реками и озерами, однако никто не задает себе труда возводить на них крепости. Мы строим в долинах, недалеко от возделываемой земли.
   Даже подъехав ближе, я смогла увидеть лишь голый камень, без признаков частокола, тропы или сооружений. И только когда мы оказались на речной отмели, я поняла, что не вся скала состоит из естественного камня. Невольно остановив Кусачку, я смотрела перед собой, внезапно разглядев две огромные башни и стену из отесанных камней, которая, должно быть, прибавляла скале футов тридцать высоты. Теперь мне стали понятнее слова Бруно о могуществе и значении Джернейва, расположенного на одной дороге из Шотландии в Англию и отстоящего от другой, более важной, на расстояние чуть больше одного лье. Мне не понравилась эта напоминающая угрожающе сжатый кулак скала, увенчанная огромным бастионом.
   – Кто его построил? – тихо спросила я.
   – Я полагаю, первый из рода Фермейнов, – ответил Бруно, без особого, впрочем, интереса.
   Для него Джернейв был совершенно естественной вещью, местом, которое он знал всегда. Он и воспринимал-то его иначе, чем я: мне это место представлялось логовом гигантов, созданным сверхъестественной силой. Глянув вверх, Бруно улыбнулся доверчиво и нежно, словно старому другу. В его лице не было благоговения, а лишь страстное желание встречи – как мне показалось, не с самим местом, а с тем, что ждало его внутри.
   До этого момента я за все время нашего путешествия ни разу не подумала о владельцах Джернейва. Мне было известно, что по сравнению с моей родной Камбрией местность в Нортумбрии не такая гористая, а почва более плодородная. Вместе с тем Нортумбрия, в отличие от южных областей Англии, сурова и почти безлюдна. Поэтому я представляла жителей Джернейва схожими с моими земляками. Здесь мне пришли на ум слова Бруно о том, как он будет представлять меня тем, кто были добры и внимательны к нему и кого он все же не называл семьей. Я вспомнила, как была пристыжена и раздосадована, что он теряет гордость в своем стремлении появиться перед ними в новом обличье мужа благородной леди. Я залилась краской стыда, однако что-либо говорить было слишком поздно. Бруно уже направлял Барбе в глубокий стремительный поток.
   По счастью, Кусачка была привычна к быстрым речкам у нас дома и уверенно держалась на ногах. Мы выбрались невредимыми, но мокрыми до пояса, и я пришла в ярость, увидев Бруно скачущим напрямик к воротам. Одежда на мне была перепачкана грязью, словно у нищенки, и мне не хотелось предстать перед этими достойными людьми в таком виде. У меня в скатанном одеяле было прекрасное платье, и я могла бы переодеться, укрывшись за стеной. Однако едва нас впустили внутрь, как гнев прошел и мною вновь овладел благоговейный трепет.
   Землям у подножия крепости война нанесла большой урон. Повсюду стояли обгоревшие дома, кое-где их ремонтировали и восстанавливали. Но долго осматриваться мне не пришлось. Часовой у ворот вызвал начальника караула, и тот, отвесив Бруно приветственный поклон, впустил нас в крепость. Залюбовавшись лошадьми, ловко карабкающимися по крутой извилистой дороге, ведущей к верхним воротам, я почти позабыла свой гнев и досаду. Верхний двор замка совершенно не пострадал; меня не удивило, что эта крепость не была взята. Скот притаился в своих загонах, собаки заливались лаем в конурах, из невидимой кузницы доносились удары молота по наковальне. Не успела я и рта раскрыть, как Бруно уже спрыгнул с Барбе, отдал повод груму, прибежавшему из стоящей слева конюшни, и повернулся ко мне помочь сойти с лошади. Едва я ступила на землю, как чья-то маленькая фигурка стрелой пролетела через двор замка и так стремительно набросилась на Бруно, что он отшатнулся назад.
   – Бруно! Дорогой брат!
   Голосок был высокий и мелодичный. Поначалу я было приняла ее за девочку-подростка, однако с первого взгляда на ее спину, затянутую зашнурованным корсетом, мне стало ясно, что это вполне сформировавшаяся женщина. Она повисла на шее Бруно, целовала его в щеки и губы, затем откинула голову назад и стала всматриваться в его лицо. Он крепко прижал ее, потом отпустил и вновь обнял, бормоча:
   – Одрис! Одрис! Я знал, что с тобой ничего не случится. – И его лицо, обращенное к ней, впервые обрело выражение полной удовлетворенности. Такой устремленности, подавляющей все другие чувства, я не видела в нем с той ночи, как он ворвался в зал Улля.
   Вначале я была просто заинтригована. Мне казалось, сын путаны станет стремиться к богатству или власти и, не в силах обрести ни того, ни другого, будет вечно неудовлетворен, ибо утраченного при рождении не воротить. Как же я заблуждалась! Любовь – вот что ему нужно; он жаждал любить и быть любимым.
   Когда смысл этого открытия до меня дошел, я похолодела от ужаса. Возможно, когда этот человек тараном вломился в зал Улля или когда я, придя в себя после длительного периода безумия, обнаружила Бруно лежащим на мне и проникающим в мою плоть, мой испуг был сильнее, однако то была боязнь за тело, теперь же погибель грозила моей бессмертной душе. Я увидела, как можно покорить этого человека, сломить его, превратить в марионетку, исполняющую любые мои желания. Чтобы отомстить, мне не было нужды умерщвлять его тело; вместо этого я могла бы погубить его душу.
   Возможно, продлись объятие Бруно и сестры еще мгновение, к обуревавшим меня чувствам добавилась бы еще и ревность. Однако едва я оправилась от нанесенного моим открытием удара, как Бруно развернул Одрис лицом ко мне.
   – А вот и обещанный сюрприз, дорогая, – сказал он. – Это Мелюзина, моя жена.
   – Ах, какая красивая! Ты такой счастливчик, Бруно! – воскликнула Одрис и перепорхнула ко мне.
   Я говорю «перепорхнула», потому что не знаю, как иначе описать движение Одрис. Оно было столь стремительным и легким, что ее ноги, казалось, почти не касались земли. В следующее мгновение она взяла мои руки в свои и с улыбкой заглянула в мое лицо. Теперь, когда она не двигалась, я могла разглядеть это крошечное создание. Ее трудно было назвать красавицей из-за слишком светлых волос, казавшихся совершенно выгоревшими. Однако же было в ней что-то, затронувшее мое сердце – возможно, ее глаза, очень светлые, почти бесцветные, но сиявшие счастьем. Уголки ее едва подкрашенных губ приподнялись, словно в них постоянно жила улыбка, а может, это просто была переполнявшая ее радость от встречи с Бруно.
   Несомненно, именно из-за этого я, сжав ее руки в своих, вместо обычного в такой ситуации приветствия спросила:
   – Почему ты называешь Бруно братом? Ведь он всегда называет тебя не иначе, как леди Одрис.
   – Бруно – дурак! – воскликнула она, глянув на него через плечо с улыбкой, способной в зимнюю стужу растопить снеговую шапку на вершине горы. – Он только и знает, что скулит о своей недостойной мамаше. Да всем наплевать на нее! Я совсем ее не помню, она давно умерла. Он сын моего отца, мой брат, он заботится обо мне всю жизнь…
   – Твой отец не признал меня, Одрис…
   Она, отойдя от меня, заставила его умолкнуть поцелуем и закричала:
   – Тихо! Слышать больше не желаю об этом, и если ты еще ну хоть раз назовешь меня леди, я… я вымажу твою голову медом!
   Мы все дружно рассмеялись, однако я почувствовала, как глаза наполняются слезами. Произнесенная ею угроза была столь явственным отголоском прожитых вместе дней безмятежного детства, что я не только поверила в искренность ее высокой оценки Бруно, но и вспомнила собственные ссоры с младшими братьями. Одрис повернулась ко мне, собираясь что-то сказать, может быть пригласить пройти в дом, но вместо этого вновь взяла меня за руки и прошептала:
   – О Мелюзина, я обидела тебя.
   – Нет, нет, – запинаясь, пробормотала я, – не ты. Это всего лишь воспоминания.
   Бруно был уже рядом, обняв меня за талию.
   – Она перенесла много горя, – мягко сказал он Одрис. – И этого уже не поправишь.
   – Тогда я смягчу твою боль сладкой приправой – покажу тебе своего сына, – сказала Одрис, бросив беглый взгляд на Бруно, и еще сильнее сжала мою руку своей маленькой теплой ручкой. – Но только не сразу, – продолжила она, улыбаясь. – Тетушка называет меня вертихвосткой… – Ее голос прервался, глаза округлились. – Ах ты, Господи, опять мне будет нагоняй. Я же не дослушала часового, поэтому и не знала, что брат приехал не один, а с гостьей. Как только я услышала его имя, тут же бросилась бежать. – Она вздохнула и пожала плечами. – Да, и это не первый раз.
   Бруно засмеялся.
   – Насколько я тебя знаю, и не последний. Бедная леди Эдит! Как она старательно пыталась обучить тебя всем премудростям умений и обязанностей леди!
   – По мне уж лучше лазать за ястребами или ткать, – возразила Одрис, – Овладение даже всеми умениями леди Эдит ничего хорошего мне не принесет. Ведь их удастся использовать, если только одолжить у нее же огромное достоинство и энергию. Не будь таким насмешливым, Бруно. А теперь заходите скорей – вы же оба промокли до нитки! У моей тетушки найдется для вас и сухая одежда, и горячая вода для купания, и вообще все, что нужно для оказания теплого приема.
   Моя боль совершенно прошла, пока я следила за этой добродушной перепалкой.'Полагаю, в том и заключалась их цель, но об этом я не подумала.
   – Так ты лазаешь за ястребами? – моему изумлению не было предела.
   На этот раз Бруно тяжело вздохнул, а Одрис засмеялась.
   – Да он еще в детстве научил меня и продолжает винить себя за это, но в Джернейве ястребы, лучше которых не найти ни в одном из графств страны. Входите, дорогие, – пригласила она и, взглянув на Бруно, успокоила: – Больше уж мне ничто не угрожает. Со мной всегда Хью, и я привязываюсь канатом, чтобы не упасть.
   – Хью ходит с тобой? – ошеломленно повторил Бруно, а я с восхищением посмотрела на эту миловидную леди, настолько очаровавшую своего мужа, что он помогал ей в делах, которые больше подходят мужчинам.
   – Сейчас нет, – сказала она, когда мы вошли в пристройку и расцепив руки начали взбираться на крутую лестницу входа в зал. – И не браните его, ведь он согласен с вами и сделал все чтобы этого не было. Кроме того, после битвы Хью еще не оправился от болезни.
   – Болезни?! – воскликнул Бруно, остановившись на лестнице. – Но священник сказал, что он не был ранен!
   – Поднимайтесь, поднимайтесь – поторапливала Одрис. – Сейчас ему лучше, для тревоги нет повода.
   У меня не было времени удивиться большому залу, он был так же велик, как в Ричмонде, а может, и еще больше: у дверей нас ожидал самый некрасивый мужчина, которого я когда-либо видела. Его шевелюра была настолько рыжей, что пылала даже в полутемном зале; глаза были разделены таким расстоянием, что, казалось, видят две разные картины; его нос напоминал орлиный клюв, а длинный узкий подбородок выдавался далеко вперед. А потом он улыбнулся – и я забыла обо всем, не видя ничего, кроме прекрасной светящейся голубизны его глаз. Он приветствовал меня с необычайным радушием.
   Радушие, как оказалось, предназначалось вовсе не мне, а Бруно, которого этот человек обнял и поцеловал. Бруно ответил тем же, но с такой осторожностью, словно боялся поранить крепким объятием. Затем отстранился, озабоченно рассмотрел его лицо – тут я поняла, что это, должно быть, Хью Лайкорн, муж Одрис – и повел его к огромному камину со слабым огнем, где были поставлены скамьи.
   Я всегда отличалась неравнодушием к рыжим мужчинам, считая их более привлекательными по сравнению с такими темноволосыми, как Бруно. Тем не менее, должна признать, Хью был исключением. Рассматривая его рядом с Бруно, я поняла, что независимо от цвета волос мой муж – красивый мужчина. Я искоса поглядела на Одрис, думая, как она отнеслась к лицу Хью при первой встрече, но вопрос этот вылетел у меня из головы – вся ее веселость исчезла, а сияние глаз померкло от воспоминания о пережитой боли и страхе.
   В следующее мгновение тень исчезла, и Одрис весело окликнула Бруно, чтобы прекратить расспросы о приключившемся с его другом.
   – Погоди хоть немного, – рассмеялась она. – Знаю, что тебе не терпится погрузиться в подробный рассказ о битве, но должен же Хью поприветствовать Мелюзину. Это жена Бруно, Хью.
   Сделав два огромных шага, Хью вернулся, склонился над моей поднятой рукой и поцеловал.
   – Ах, так это и есть тот самый чудесный сюрприз! – раздалось его восклицание. – А я все недоумевал, что же имел в виду Бруно, сообщая о своем посвящении в рыцари и говоря, что явится с сюрпризом. Зная о склонности Бруно подбирать и воспитывать уродливые создания – именно он приказал Одрис полюбить меня, – я не ожидал ничего столь прекрасного.
   – Ну, ну, достаточно, – вставила, усмехнувшись Одрис. – Знаю, что по сравнению с Мелюзиной я – половинка булки…
   – О, – пробормотал Хью, устремив на нее глаза так, словно у них были руки, а я почувствовала, что краснею.
   – Но именно эту половинку я люблю больше всего, буду беречь и держать тепленькой, чтобы никогда не зачерствела.
   – Не так уж здорово, когда муж настолько привержен желаниям плоти. У меня не возникало ни малейшего опасения, что ему понадобится другая женщина. По ночам я задаю ему работку со мной, а днем он слишком устает, чтобы думать о чем-либо, кроме своих обязанностей в крепости.
   – Ради Бога, Одрис, – взмолился Бруно, – Мелюзина еще не привыкла к вашим шуткам. Пусть уж она осмотрится немного, не бросай ее сразу в пучину.
   – Но это же лучше всего, – возразила Одрис. – Ты что, не заводил меня поглубже, когда учил плавать?
   – Только когда был рядом, чтобы поддерживать тебя – невинно и неосторожно сказал Бруно, забыв о чем шла речь.
   Глаза Одрис расширились.
   – Не возражаю, если ты будешь поддерживать Мелюзину. И лучше почаще – хихикнула она. – Но участь Хью легче: ему досталась половинка.
   – Ну, Одрис! – тяжело вздохнул Бруно.
   Щеки мои запылали ярче камина, но мне не удалось удержаться от смешка, когда Одрис подняла глаза к небу и вздохнула. Не представляю, что она сказала бы дальше – к нам подошла высокая леди: она смотрела на меня чуть нахмурясь.
   – Тетушка, – ослепительно улыбаясь сказала Одрис, – это леди Мелюзина, жена Бруно. Она и есть тот самый сюрприз, о котором он писал. Правда, приятная неожиданность?
   – Рада познакомиться с вами, леди Мелюзина, – ответила Эдит. Ее нахмуренность исчезла, и на мгновение мне пришло в голову, не подумала ли она, что Бруно привез с собой любовницу. Потом Эдит добавила: – Одрис, возьми с собой леди Мелюзину в мою комнату. Я приказала слугам устроить там купание, потому что огонь в комнате уже горел. Может, одно из моих платьев подойдет?..
   – Спасибо, – поблагодарила я, – в моих седельных сумках найдется сухая и… более подходящая одежда.
   – Тем лучше, – сказала, кивнув, Эдит. – В своей одежде удобнее. Все для вас принесут мне в комнату. Я пошлю горничную. Будет нагрето побольше воды и, возможно, что-нибудь дополнительно приготовлено к вечерней трапезе.
   – Не нужна горничная! – перебила Одрис. – Я сама помогу Мелюзине выкупаться.
   – Поможешь или помешаешь? – колко спросила Эдит. – Помни, Бруно тоже промок и замерз.
   – Да, тетушка, – пообещала Одрис, уводя меня.
   – Ты очень терпелива, – сказала я. – Как тебе не надоест, что она обращается с тобою как с ребенком, разве не смешно?
   Одрис, моргнув, взглянула на меня, и на ее губах появилась озорная усмешка.
   – Да я привыкла, – ответила она. – И это во многих отношениях устраивает меня. Она снимает с моих плеч тяжелое бремя женской работы в Джернейве, а пути наши пересекаются нечасто. Если я не тку в своей комнате, то работаю в саду или скачу по холмам. В общем живу так, как и жила раньше. В последнее время у меня слишком много забот с Хью и Эриком. Эрик – это мой сын, ему чуть больше трех месяцев, а Хью… – та тень, которую я видела раньше, опять наплыла на ее глаза, – Хью едва не погиб, и я была занята его выхаживанием. – Потом тень улетучилась, Одрис опять улыбнулась и добавила: – Но все вернулось на прежнее место. Тетушка Эдит заботится о крепости, а я вольна заботиться о том, что кажется важным мне.
   Ее настроение было подвижно как ртуть, Одрис легко говорила о тетке, и я помнила, что было сказано во дворе замка о необходимости позаимствовать у Эдит, достоинство, самолюбие, энергию и умение получать удовлетворение в заботах о Джернейве. Когда я подумала об уме и доброте Одрис, на сердце у меня потеплело. Неужели она не страдает оттого, что всеми делами заправляет тетка, думала я, глядя на порядок и благопристойность в зале, который мы только что покинули. Когда мы вошли в маленькую комнату, прилепившуюся к изогнутой толстой стене крепости, стало понятно, что Эдит ни в чем себя не ограничивает. Комната освещалась тонкими свечами. Здесь не чувствовалось запаха дыма факелов, так что свечи предназначались не только для гостей. В комнате был и небольшой очаг, а в каменной стене – вытяжка для дыма. Дыма было немного: горевшие дрова были высушены. У обращенной ко мне стены стояла детская кроватка с узким, но хорошо набитым тюфяком, а вдоль стены справа – два больших кресла. Еще одно кресло – настоящее, со спинкой и ручками – было отодвинуто, чтобы освободить место для овальной деревянной лохани.
   Не помню точно, о чем мы говорили, пока слуги наполняли лохань. Потом Одрис помогла мне снять одежду для верховой езды, после чего выбежала и вернулась с целой охапкой трав, которые бросила в воду, как только я сняла белье. Затем мы перешли к разговору о диких травах, и я начала рассказывать ей о жизни в Улле. На полуслове мне пришлось остановиться: перехватило дыхание от острого приступа горя. Одрис приложила к моим щекам свои ладони, не задавая вопросов и не говоря в утешение ни слова. Это было как раз то, что нужно. Ведь в обрушившейся усталости от многих ударов и неожиданностей, которые принес Джер-нейв, меня переполнили все ужасы моей жизни, выпавшие на мою долю с тех пор, как был взят Улль. Большего в моем состоянии мне бы не перенести. Наверное, я бы зарыдала или сошла с ума.
   Не догадываюсь, откуда узнала Одрис, но она сказала:
   – Ах, травы… Лучше уж я признаюсь тебе и объясню – надеюсь, ты побудешь с нами некоторое время. Есть такие, кто называет меня ведьмой – но, клянусь тебе, это не так. – А затем принялась рассказывать мне о своих познаниях в медицине, о том, что она ткет гобелены, основой для рисунков которых служат ее пророческие сны.
   Я не дала прямого ответа, сказала только, что не придерживаюсь распространенной боязни таких вещей. Но про себя подумала, что уже чувствую близость к Одрис, – видимо, такова уж моя судьба – любить тех, на кого смотрят искоса, как на Милдред.
   Несмотря на то что мне бы хотелось побыть в воде, пока она не остынет, я не задержалась с купанием, помня о Бруно. Ему тоже нужно помыться: скоро наступит время вечерней трапезы. Как только горничная принесла мою чистую одежду, я вытерлась, оделась и снова вышла в зал. Бруно и Хью все еще говорили о вторжении шотландцев, но когда мы приблизились, Бруно прервал свой разговор и огляделся вокруг, словно неожиданно вспомнил, как много прошло времени и что ему чего-то не хватает.
   – А где сэр Оливер? – спросил он.
   Ответом была мертвая тишина. Все затаили дыхание, а потом Одрис дрожащим голосом сказала:
   – Он погиб, Бруно. Он был ранен, когда защищал нижнюю стену. Я пыталась спасти его. – Ее голос дрожал сильней и сильней, потекли слезы, между всхлипываниями она повторяла – Я старалась, старалась! Я пыталась его спасти!
   Хью сделал движение, чтобы встать, но Бруно уже привлек Одрис к себе. Он успокаивал ее, по привычке похлопывая по спине, и в то же время искал глазами глаза Хью и повторял бесцветным голосом:
   – Погиб? Погиб сэр Оливер?
   Хью уже открыл рот, наверное чтобы объяснить, но голос Одрис сорвался в тонкое жалобное причитание.
   – Я так старалась его спасти. Ну почему я не спасла того, кто помог столь многим?!
   – Конечно, ты старалась, дорогая, – сказал Бруно. – Ты любила его, и он знал об этом. Все знают, как ты его любила.
   – Знал ли, Бруно? – с мольбой вопрошала Одрис, подняв на него глаза. – Знал ли он? Ведь я никогда об этом не говорила, быть может, только один или два раза. Я переехала жить к Хью и причинила ему такую боль, такую боль. Он думал… он сказал… что я не доверяю ему!
   Бруно опустил глаза к лицу сестры, но, думаю, он не видел ее – в первый и последний раз в своей жизни.
   – Но ведь ты вернулась! Ты доверила ему свою жизнь и жизнь сына во время величайшей опасности. Конечно, он был в гневе, но перед битвой все между вами было хорошо. Он никогда не мог устоять перед тобой, Одрис, перед твоей улыбкой и ласковым словом. Он знал: ты его любила!
   С Бруно происходило что-то ужасное. И дело заключалось не только в потрясении, вызванном вестью о смерти сэра Оливера. В глубине его души что-то сломалось. Он все еще говорил разумные слова, но в глазах было отчаяние и бесконечная мука. Мы все чувствовали это. На лице Хью было написано страдание, он беспомощно выкручивал свои большие руки. Одрис боролась с горем, стараясь не впасть в истерику. А я, потеряв больше, гораздо больше, чем она, все же сострадала ей. Должно быть, ужасно, когда у тебя на руках умирает любимый человек, о котором ты заботилась. Ужасно думать, все ли ты сделала, чтобы его спасти. Я тоже отреагировала на состояние Бруно; как мне подсказывала интуиция, подошла и положила ладонь на его руку. Не знаю, заметил ли он, но не повернулся и не посмотрел на меня. Бруно заговорил опять, очень мягко теребя Одрис.
   – Милая, милая, не плачь больше. Знаешь, если бы сэр Оливер мог выбрать себе смерть, он решил бы умереть, защищая Джернейв. Дорогая, я должен уехать завтра утром, чтобы доставить послания короля. Неужели ты проплачешь те несколько часов, которые мы проведем вместе?
   Рыдание Одрис прервалось протестующим всхлипыванием, и уже через несколько минут вместо всхлипываний появилась улыбка, когда Бруно признался, что уезжает только где-то на неделю, чтобы найти получателей и доставить им послания короля, а меня на это время оставит в Джернейве, конечно, если я захочу и если меня пригласят. Одрис подлетела ко мне, обняла и стала упрашивать остаться, обещая в этот раз не быть такой мрачной и предлагая так много заманчивого и интересного, что согласился бы даже отшельник.
   Пока Одрис убеждала меня остаться, Хью опять оттащил к себе Бруно, усадил рядом на скамью и спросил:
   – Что за послания и кому ты их должен доставить, если не секрет?
   Хью выглядел озабоченно, Бруно отрицательно покачал головой и начал рассказывать о благодарности Стефана тем, кто противостоял шотландцам, и о подоплеке награды, предназначенной д'Омалю.
   Одрис присела рядом со мной, бросив лишь один короткий взгляд на Бруно. Кажется, она была убеждена, что Бруно легко беседует с Хью, и я удивилась, как она, будучи такой чувствительной к моему состоянию и так любя своего брата, не чувствует, что с ним неладно. Позже я поняла: Одрис настолько привыкла к силе Бруно, к его защите, что считала его несчастье не таким глубоким, как свое собственное и вся ее воля и внимание были направлены на то, чтобы спрятать любые проявления своих страданий.
   Кроме того, Одрис ни капли не была заинтересована в подслушивании этого мужского разговора. А я хотела увести тему разговора подальше от ее дяди и реакции Бруно на весть о его смерти. На лице Бруно не было никакого выражения, хотя он рассказывал Хью о возведении в пэрство „ родственников Валерана де Мюлана. Тогда я и спросила Одрис, считает ли ее муж, что женщина не должна слушать или высказываться по политическим вопросам. Одрис улыбнулась и отрицательно покачала головой.
   – Уверена, что Хью это безразлично, но зачем это мне? – заметила она непринужденно. – Хью расскажет мне все, что важно для меня знать. Но если хочешь, мы можем подойти и послушать. Ты интересуешься государственными делами?
   – У меня нет выбора, – сухо ответила я. – Но слушать разговор Бруно и Хью нет необходимости: о посланиях мне уже Бруно рассказал. Мне… – я заколебалась, готовая выплеснуть всю историю утраты своих земель и утраты семьи. Но момент был самым неподходящим: все мы балансировали на грани горя. Поэтому я продолжила другое: – Я принадлежу к свите королевы и, если скажу при дворе что-нибудь лишнее или улыбнусь не тому человеку, либо в неподходящий момент, это может навлечь большие неприятности как на меня, так и на Бруно.
   Одрис содрогнулась.
   – Такая жизнь не для меня. У меня что в голове, то и на языке. А ты хочешь вернуться ко двору? Ты могла бы остаться здесь, с нами тебе будет безопасно.
   – Жаль, что это невозможно, – вздохнула я. – Бруно связан обязательствами перед королем, и, кроме того, во мне подозревают мятежницу. Если я не вернусь, королева может обвинить Бруно в моем исчезновении из-под ее бдительного присмотра.
   – А ты действительно мятежница?
   В вопросе Одрис был лишь намек на удивление и слабый интерес, а когда я ответила отрицательно и, что по мне так пусть хоть провалятся в преисподнюю все трое – король Стефан, король Дэвид и императрица Матильда, – она кивком согласилась, но потом вздрогнула и сказала:
   – Только бы не было войны, никакой войны, а там пусть правит хоть обезьяна.
   Не успела я согласиться, как появилась леди Эдит и увела Бруно, а мы перешли в разговоре на легкие, незначительные темы, пока он не вернулся из ее комнаты в сухой одежде. А потом была вечерняя трапеза. К нам присоединилась еще одна леди, представленная как леди Мари, тетка Хью. Она была очень молчаливая и если отваживалась на какое-либо замечание, то все время посматривала на Хью, несмотря на то что он обязательно ей улыбался. Разговор касался местных вопросов – опасения насчет голода из-за грабежей шотландцев, о том, что можно или нужно сделать, чтобы облегчить последствия грабежей, и когда можно рассчитывать возместить расходы, если это вообще возможно.
   Затем я ушла в комнату Одрис, чтобы вместе с ней посмотреть на младенца. Меня потрясла уродливость служанки, заботившейся о ребенке, а также ее немота, но вскоре стало заметно, что эта женщина исключительно преданна и внимательна. Пока она нянчила Эрика, я забыла о ней: Одрис начала рассказывать о своем детстве и детстве Бруно. Рассказ прояснил связь между ними, как и то, что существовали вещи, в которых я никогда не должна признаваться – например, моя попытка убийства Бруно. Но оставалось необъяснимым, что же Ёруно чувствовал к сэру Оливеру. Я уже начала надеяться, что именно мое а не Одрис понимание реакции Бруно было неправильным и что просто удар известия о смерти оглушил его. Но когда мы снова спустились в зал, я сразу поняла, что Бруно стало еще хуже.
   Увидев меня, Бруно прервал свой разговор с Хью и напомнил, что завтра хотел бы отправиться в дорогу пораньше. И еще сказал, что я, должно быть, очень устала и он тоже устал и хочет отправиться спать. Не знаю почему, но ни Одрис, ни Хью, кажется, не видели, что все, чего хотел Бруно, – это поскорее уйти. А, может, они понимали и надеялись облегчить его сердце. Но Хью ответил, что ранний отход ко сну ему также очень необходим, а его сладострастное поглядывание на жену не оставляло сомнений в том, что это за необходимость. Одрис начала подшучивать, вызвав краску на моем лице. К этой краске – Боже мой, это была краска желания, а не стыда – был подмешан страх, но Бруно ничем не выдал моего отказа отдаться ему, а ответил так, что заставил поверить, будто между нами все хорошо. Его любезность, – а я знала, как он мучается, – и само предложение тоже породило во мне тот жаркий трепет, которого я научилась бояться.
   Но трепет мгновенно исчез, как только закрылась дверь и я подняла глаза к лицу Бруно. Думаю, из-за этих шуток я ожидала увидеть его лицо таким же, какое оно было той ночью в Винчестере, когда он впервые заставил меня ощутить, как я хочу его плоти. А вместо этого я увидела такое отчаяние, такую глубину страдания, что сразу рванулась к нему. При моем прикосновении на его глазах появились слезы, и он сказал, что не собирается брать меня в Улль, чтобы не заставить смотреть, как другой человек сидит в папином кресле.
   Я обняла его. Невозможно было противиться необходимости утешить страдание, которое перекликалось с моим, но той первой пронзительной боли я больше не чувствовала. Мне тяжело увидеть на папином месте поставленного королем Стефаном надзирателя, но я смогу выдержать, зная, это не навсегда. Была и другая мысль, гораздо более тревожная, поскольку она не вызывала боли, мысль, которая закралась мне в голову, когда я утешала Бруно, помогая ему раздеться и укладывая в постель: Бруно в кресле папы?
   Не больно ли это представить? Неужели я зашла в своем стыде так далеко, что смогу улыбаться, если Бруно, возможно убивший моего отца и брата, будет пить из папиного кубка за папиным столом? А потом Бруно говорил в темноте о том, что сэр Оливер был для него единственным, кто относился как отец, а он, Бруно, ни разу не сказал ему ни слова любви и даже благодарности. От сочувствия его страданию у меня перехватило дыхание. Эта печаль мне знакома меньше всего – ведь каждый из нас, кроме бедной мамы, и дарил, и слышал, и чувствовал слова и знаки любви и благодарности. Я опять обняла его и заплакала. Это не может быть предательством папы и братьев, сказала я себе. Ведь я не торю дорогу своей любви к их врагу. Я заставляю лишь его влюбиться в меня. И если сердце Бруно наполнится жаждой любви, он сделает для меня все на свете.
   На следующее утро Бруно ускакал, сопровождаемый пятью надежными тяжеловооруженными всадниками. Они придадут вес, достойный его звания, и смогут постоять за него при встрече с бандами шотландцев, если с ними придется столкнуться на пути к д'Омалю. Наконец я буду спокойна, что у него есть такие люди, поскольку сейчас это просто необходимо. Я говорила себе, что страшусь не того, что его убьют или ранят, но Бог знает, какой второй муж будет мне навязан; может, такой, что не захочет добиваться у короля Улля.
   Бруно был в отъезде две недели, и на это время меня поглотили дела крепости Джернейв. Я была не гостьей и не незнакомкой. Сын путаны Бруно даже для леди Эдит, единственной, кто вообще мог бы думать о нем в таких выражениях, был частью Джернейва, а я, считавшаяся для них его частью, тоже принадлежала этому месту. Бели я могла быть полезна – а все были в той или иной степени заняты устранением нанесенных шотландцами повреждений, – то задание давалось мне без расспросов, хочу ли я его выполнять. Предполагалось, что так удобнее всего и меня это устраивает. Я была дома, словно в поместье Милдред.
   Вскоре я поняла: теплое обращение объясняется тем, что меня приняла Одрис. Леди Эдит сновала туда и сюда, отдавала приказы, касающиеся женских работ, Хью приказывал и проверял то, что выполнялось мужскими руками, но жизнь в крепости текла и вращалась вокруг одного общепризнанного центра – Одрис. Когда я полностью осознала это, я похолодела от мысли, что она может узнать, как я отказалась отдаться ее брату.
   Но я недооценивала Одрис. Полагаю, моя тревога была заметна. И вот, на третий или четвертый день – помню, шел проливной дождь и делать мне было нечего – я сидела в башне у Одрис, наблюдая, как она ткет.
   – Не думаю, что у тебя с Бруно все идет как по маслу, – неожиданно сказала Одрис. – Я видела, что не только стыдливость заставила тебя покраснеть, когда я дразнила тебя из-за желания Бруно пораньше отправиться спать. Будь терпелива. Полагаю, со временем ты найдешь и покой, и радость. Я не виню тебя за страхи и тревоги. У нас с Хью все было по-другому. Мы любили друг друга и до свадьбы. У тебя с Бруно этого не было.
   – Это могло быть, – медленно ответила я, – но не случилось.
   Я вспомнила, как это в действительности произошло, но не могла сказать плохое о Бруно его сестре. Все равно она не поверит.
   – В течение почти восьми месяцев я состояла в свите королевы, и часть этого времени там же при короле был Бруно. Мы могли встречаться. Мы могли даже разговаривать друг с другом. Не помню, случалось ли это. Однажды мне сказали, что король приказал нам пожениться, и мы поженились.
   – И Бруно согласился? – Одрис была явно озадачена. – На него это не похоже.
   Я рассмеялась.
   – Говорила же я, что королева считает меня мятежницей. Не знаю почему, но она, кажется, боится, что я причиню какой-то вред. Бруно женился на мне, чтобы защитить короля. Он считал, что это его долг.
   – Да, на Бруно это похоже, но не лестно для тебя. Ты такая хорошенькая. Думаю, у тебя мог быть повод для некоторого недовольства, – улыбнулась Одрис. – Но ты, почему ты согласилась?
   Потом мы сидели молча, но этот вопрос, заданный Одрис так непринужденно и показавший ее не осведомленность о моей беспомощности, поднял во мне волну горечи. Я рассказала ей все, кроме того, что пыталась убить ее брата, и кроме своих опасений, что он был тем, кто отнял у меня двух единственных самых дорогих людей. Одрис не проронила ни слова и даже не дала мне понять, верит ли, что я была безумна, но в середине моего рассказа она вдруг вышла из-за ткацкого станка и взяла на руки свое дитя. Когда я закончила, Одрис дала ребенка мне, все еще не говоря ни слова. Он был такой нежный и теплый! Я и до этого уже держала Эрика, но не в такие минуты, когда, казалось, из моих глаз потечет кровь, а не слезы. Я почувствовала утешение и в то же время страх – ведь я хорошо знала, как мало младенцев становятся мужчинами и женщинами. Но несмотря на страх страдания и новых потерь меня охватила жажда материнства, настолько сильная, что вытеснила все другие чувства, даже мое горе.
   Именно тогда я вспомнила: Бруно говорил, что ребенок был бы серьезным основанием для короля, чтобы отдать нам Улль, – и решила пересмотреть свой отказ ему. В конце концов, так ли уж важно, кто будет этим отцом? Знаю, что папе было все равно, который из его сыновей станет наследным хозяином Улля и ребенок которой из женщин станет наследником, лишь бы это был его внук. Да, в моем ребенке будет папина кровь, такая же, как у братьев. И чем больше я думала, тем яснее мне становилось, что уже не так молода, как большинство выходящих замуж девушек, поэтому вряд ли могу себе позволить ждать дольше. Кроме того, если король дарует Улль Бруно и Бруно умрет – я неохотно заставила себя подумать о смысле этих последних двух слов, – разве король не лишит меня права владения, как раньше? Меня – да, сына Бруно – нет.
   Такие мысли посещали меня и в последующие десять дней. Они не появились сразу все вместе, как записаны здесь, а возникали обрывками, по частям, и, вероятно, я не видела, куда они ведут… или не позволяла себе видеть, – в этом не уверена. Но в чем я действительно уверена, это в том, что на меня повлияло отношение Одрис к Хью. Своими манерами и обращенными друг к другу словами они сняли весь тот уродливый подтекст, который всегда слышался мне в слове «вожделение». Что бы они ни делали – бросали ли грубые шутки, нежно касались или просто смотрели друг на друга – радость и удовольствие его мужественности и ее женственности были ясными, как свет факела в маленькой темной комнате. Они понимали друг друга, они разделяли все большое и малое. И не важно, что это было – то ли рассказ Одрис о поведении Эрика, то ли разговор Хью с Одрис о необходимости купить скот, – все равно теплота их страсти согревала каждое слово и жест.
   Они более открыто проявляли радость, которую дарили им тела, чем это было у Милдред и Дональда – по крайней мере при мне – но это было то же волшебство, которое я видела у моих родных. Тогда мне хотелось познать эту магию – вот почему я никогда не говорила папе, что не хочу выходить замуж, а папа, хотел бы это от меня услышать, – а сейчас я желала этого опять.' Но сейчас стоит мне лишь протянуть руку, и я могу взять то, что было запретным до замужества плодом. А если я найду волшебство и впущу его в свое сердце, не будет ли это предательством по отношению к лежащим в могиле моим близким? С другой стороны, если мне не удастся с Бруно найти это сокровище, это сделает меня полностью свободной от него. Поэтому стоит ли мне искать способы ускользнуть от своего желания его плоти, раз я не могу найти другого пути?
   Если это рассуждение покажется разумным, я должна буду согласиться, но сейчас я слишком возбуждена, а это не способствует ясному мышлению. Каждый раз, когда Хью охватывал грудь Одрис своей ладонью, моя набухала и дрожала; видя его губы на ее затылке, когда она склонялась над колыбелью Эрика, я чувствовала, будто у меня мурашки бегают по спине. И другие их жесты заставляли меня бороться с собой, чтобы сидеть спокойно. К счастью, Одрис и Хью были настолько поглощены друг другом, что, полагаю, и не подозревали, как мучают меня. Конечно, я всячески маскировала свою реакцию. Леди Эдит и леди Мери, если вообще что-то замечали, были либо безразличны, либо неприязненны.
   Я едва сдержала себя, чтобы не стянуть Бруно с коня прямо в постель, как только он въехал, и, приветствуя, поцеловала его теплее, чем было мне свойственно. Его улыбка, удивленная и полная сомнения, поставила меня перед проблемой, о которой я и не подозревала. Как мне показать Бруно, что я передумала? Да я задохнусь, если попытаюсь сказать ему словами! Ни за что! Скорее приму обет безбрачия до конца своих дней.
   Боюсь, что, хотя я, возможно, казалась увлеченной рассказом Бруно о кампании д'Омаля и реакции тех, кому были доставлены награды и благодарности короля Стефана, я почти ничего не запомнила из того, что он говорил. И я оставалась в этом затруднительном положении все утро, приведенная в ужас открытием, что знаю тысячи способов улаживать ссоры между людьми, выпытывать у них секреты, убеждать их соглашаться с моими мнениями по хозяйственным вопросам, а иногда даже по политическим, – и тем не менее не имею ни малейшего понятия, как завлечь мужчину в свою постель. Несколько раз я касалась Бруно, поглаживая тыльную сторону его руки, когда Хью и Одрис не могли это видеть, но он нетерпеливо толкал меня ногой, и я отступала. Полагаю, было слишком преждевременно сигнализировать о моей готовности, но и позже, при всех моих попытках Бруно казался слишком поглощенным своей беседой, чтобы мне ему надоедать. И чем больше я думала, как добиться его внимания, тем сильнее распалялось мое желание.
   И только после вечерней трапезы, когда леди постарше ушли от нас, а мы сидели у огня, – вечера в октябре становились все холоднее, – я осознала, что тема разговора переменилась. Мое внимание резко переключилось на разговор после взрыва хохота и брани Хью.
   – Да нет, – продолжал он, – конечно же, меня зовут Хью, но это и мое фамильное имя. Моим отцом был Кенорн из Хьюга – местечко недалеко отсюда. И Хьюг и ближние к нему усадьбы – мои, так же как Ратссон, Тревик и некоторые фермы поменьше. Впрочем, Ратссон в действительности принадлежит моему дяде Ральфу, но у него нет ни энергии, ни желания руководить работами на земле и править людьми. Мне стыдно за свое богатство, по крайней мере земельное.
   Бруно засмеялся.
   – Приятное смущение.
   Смех его был непринужденным, и сейчас, отвлекшись от своего чисто эгоистического интереса, я вспомнила страдание Бруно, когда он покидал Джернейв. Эти раны нельзя залечить полностью, так же, как и мои: они не кровоточили больше, пока их не касались. И еще мне пришло в голову, что Одрис, должно быть, слышала и вспоминала каждое мое слово, в том числе те несколько слов, которые описывали мой первый ужас при мысли увидеть какого-нибудь незнакомца в папином кресле. В отличие от первого вечера, Хью сидел на скамьях с нами. Кресло сэра Оливера было отставлено в сторону на помост. Уже ничто каждую минуту не напоминало Бруно о потере, и он расслабился.
   – Приятное или нет, а все-таки смущение, – ответил Хью. – С Ратссоном забот немного. По-настоящему хороший староста, чтобы следить за землями, – вот все, что необходимо на несколько лет. Если местечко начнет приносить доход, я мог бы продолжить работу, начатую моим отцом, и построить там настоящую крепость, но это в будущем. А вот Хьюг – другое дело. Это крепкое местечко. Не как Джернейв, но все-таки из камня и укреплено не хуже Алника. Мне нужен там человек, которому я мог бы доверять. Не возьмешь ли ты его, Бруно?
   Я уже собиралась опять заняться обдумыванием своих личных проблем, но последний вопрос удержал мое внимание.
   – Я? – Бруно был явно обеспокоен, думая, что друг просит его послужить. – Хью, я не могу, в крайнем случае не больше месяца. Сейчас я телохранитель короля и должен вернуться на службу не позже Рождества.
   – А я и не имею в виду завтра, – сказал Хью. – У меня есть сейчас человек, который может защитить местечко, да оно и достаточно близко от меня, чтобы прискакать за день или два и управиться с людьми на этой земле. Но Пьер – наемник, и я не хотел бы, чтобы он стал думать, будто Хьюг принадлежит ему. Не мог бы ты не говорить Стефану, что муж твоей сестры предложил тебе стать своим вассалом?
   – Вассалом?!
   Глаза Бруно метнулись ко мне, и я сразу же поняла, что он спрашивает меня, боюсь ли я еще возвращаться в Улль. Вассальная зависимость – это не то, что быть смотрителем крепости. Вассал содержит землю как свою, и эта земля может быть наследована его детьми. Если Хью возьмет Бруно как вассала, мы будем в безопасности и независимы от короля и королевы. Но в тот краткий миг, что встретились наши глаза, я увидела Улль, угнездившийся в маленькой долине над горным озером; я увидела Улльсуотер, пляшущий и искрящийся на солнце, серый и мрачный в потоке дождя, темный и ужасный в клубах белого тумана.
   – Улль… – прошептала я.
   Бруно покачал головой и перевел взгляд с Хью на Одрис с такой любовью, что у меня запершило в горле.
   – Вы так добры ко мне, что готовы ради меня ограбить собственное дитя. Я не могу принять…
   – Чепуха! – воскликнула Одрис. – У Эрика всего более чем достаточно, да и у других будет, я надеюсь, столько же. Кроме того, – добавила она, и в ее голосе появилась нотка горечи, – кажется, все, что могут сейчас принести эти земли, – это необходимость проливать за них кровь.
   – Есть и другая причина, – сказал Бруно. – Разве Мелюзина не говорила, что ее лишили прав на земли в Камберленде? Я очень надеюсь убедить короля пожаловать мне эти земли. То, что сделал Стефан, было справедливо, но Мелюзина-то не виновата, и я поручусь за ее будущую лояльность. Более того, доход короля от этих земель очень мал, если вообще он есть, и я надеюсь…
   – В этом нет ничего невозможного, – согласился Хью. – Вот старый король Генрих никогда бы не согласился возвратить что-либо, особенно земли, отобранные за то, что он называл изменой. – Здесь Хью, должно быть, уловил, как я встрепенулась, и улыбнулся мне. – Мелюзина, я не высказываю каких-либо суждений – тем, что старый Генрих называл изменой, могло быть все, начиная от попыток свергнуть трон и заканчивая чиханием в неположенное время, если у тебя было то, что ему хотелось.
   – Но Стефан не такой, – отметил Бруно. – Сердце его великодушно, и ничего его больше не радует, как давать другим и делать их счастливыми.
   Хью вздохнул.
   – Знаю. По тому последнему договору с шотландцами он отдал слишком много. И будем надеяться, что в нынешнем договоре не отдаст еще больше, если ему предложат. Хорошо, Бруно, поступай так, как считаешь нужным, но помни, что мое предложение быть вассалом в Хьюге остается. Если только пожелаешь это местечко, тебе необходимо доставить мне… что бы такое? Ах, да, знаком будет три пера крапчатых цыплят, привязанные к кинжалу, и угорь.
   – А что, угорь должен быть свежим? – с деланной торжественностью спросил Бруно. – Это может представить трудную задачу. Маринованного угря можно найти в любое время, а вот свежего…
   Я подумала, что это чересчур легкомысленный ответ после такого великодушия Хью, и ущипнула Бруно в нижнюю часть спины, где движение моей руки было незаметно для других, требуя от него сказать в благодарность хотя бы несколько слов.
   Хью вскочил и радостно дал Бруно затрещину.
   – А ну-ка в постель! – приказал он. – Думаю, мозги у вас уже маринованные.
   Бруно встал и взял мою руку с необычной готовностью. Похоже, между ним и Хью был какой-то сигнал, которого я не заметила. Удивление позволило моему телу встать и последовать за мужем, в то время как рассудок все еще оставался на скамье и обдумывал происшедшее. Голова продолжала удивляться, когда Бруно пяткой захлопнул дверь башни, заключил меня в объятия и поцеловал. В результате рассудок так и не вернулся ко мне, пока не стало совсем поздно. К тому времени тело было свободным уже слишком долго, чтобы его мог подчинить трезвый рассудок.


   ГЛАВА 15
   Бруно

   Я отлично выполнил поручение короля. Мне не потребовалось дипломатии, чтобы убедить человека принять благодарности и награды. Легкость этой задачи оказалась кстати, потому что мои мысли были разрознены и я не мог сосредоточиться ни на одной из них. Я чувствовал, что мой мозг разделен на несколько частей: одна скорбит о смерти сэра Оливера и сожалеет о моей глупости и неблагодарности; другая радуется доброте Мелюзины ко мне; третья не доверяет этой доброте и относится к ней с подозрением; четвертая пытается собрать информацию о том, что осталось от армии сопротивления шотландцев и достаточно ли силен Омаль, чтобы уничтожить их без помощи сил Йоркшира, которые ушли или намеревались уйти исполнять свои собственные цели; и только последняя, самая маленькая часть была занята выражением благодарности тем, для кого я имел послания короля, в которых он выражал свое удовольствие от силы и преданности этих людей, а также желание увидеть их при дворе и лично поблагодарить их.
   По мере уменьшения числа и важности людей, с которыми я должен был встретиться (разумеется, первым посетил Омаля, затем – Эспека, и так далее по старшинству), возрастали расстояния, которые я должен был проехать, а вместе с ними и мои первые три тревоги. Вначале скорбь о потере сэра Оливера затмила все другие мысли, но постепенно эта скорбь стала пробуждать во мне нежную симпатию к Мелюзине. К тому времени, как я выполнил поручения, мое нежелание вернуться в Джернейв и предстать перед терзающими напоминаниями о сэре Оливере стало равно моему нетерпению снова увидеть Мелюзину.
   А наша встреча окончательно нарушила баланс в сторону Мелюзины. Я помню, что после охоты Мелюзина подошла ко мне с протянутой рукой и теплой улыбкой, но сейчас в Джернейве, она обвила руками мою шею и поцеловала. Это был поцелуй, лишь отдаленно напоминающий поцелуй кузины. Это был поцелуй мира. К своему стыду, я должен признаться, что все мысли о сэре Оливере мгновенно вылетели из моей головы. В ней осталось только желание разгадать значение этого поцелуя.
   Вначале я подумал, что Мелюзина обидела чем-то Одрис (хотя как она могла это сделать, не мог себе представить), что сделало ее пребывание в Джернейве нежелательным, а ее несчастной, и эта мысль отбросила в сторону все остальные. Но смех и шутливые замечания убедили меня, что Мелюзина заслужила любовь в Джернейве и стала частью семьи. Тогда оставались только две возможности. Первая – желание Мелюзины ко мне лично или как к мужчине вообще, которое я пробудил в ней в ночь после охоты, проснулось в ней вновь (не из-за моего ли отсутствия?), а она была так невинна и не избалована вниманием других мужчин, кроме отца и братьев, что сама не понимала значения этого поцелуя. И вторая, менее приятная – каждое движение Мелюзины со времени нашей свадьбы было тонко спланировано, и она само исчадие.
   Вторую возможность я отбросил. Не совсем, но настолько, чтобы она не мешала мне действовать так, как я намеревался. Я ничего не могу сделать с ее злыми помыслами, если у нее есть такие, пока она их не испробует на мне. Все время, зная, что у Мелюзины могут быть злые намерения, я только наслаждался тем, что мне предлагалось. Это было похоже на использование незнакомой путаны в большом городе. Если ты не знаешь о трюках, которые с тобой могут сыграть, ты можешь потерять свой кошелек или даже жизнь из-за девчонки или хозяина, которому она принадлежит. Однако со всеми необходимыми предосторожностями она сделает все, чтобы доставить тебе удовольствие.
   Еще не прошли день и вечер, а я уже чуть не убил Мелюзину. За этим поцелуем последовали приглашающие и запрещающие жесты, которые использовали для самого изощренного флирта фрейлины королевы, чтобы соблазнить меня. Сначала Мелюзина скользила своей ладонью по моей руке, но, когда я дотрагивался своим бедром до ее бедра, она резко отодвигалась. Потом я рассказывал о местах, которые еще удерживали шотландцы, и Мелюзина слушала хмурясь, как если бы оценивала шансы короля Дэвида на реванш. Только тогда, когда я взглянул на нее, чтобы увидеть ее реакцию на мои слова, заметил, что ее взгляд опустился с моего лица на пах. Но в этом взгляде не было лукавого приглашения. Мелюзина выглядела озабоченной. Я теперь не все помню, но я был настолько удивлен заигрыванием Мелюзины, что не понял, когда по доброте сердца Одрис и ее муж предложили мне стать вассалом Хью.
   Сначала я подумал, что Хью предлагает мне место смотрителя замка, и мне было жаль, что я не могу согласиться, но потом Хью дал мне понять, что Одрис и он готовы обокрасть своих детей, делая мне такое предложение. Я колебался лишь одно мгновение. Потом посмотрел на Мелюзину и услышал, как она прошептала «Улль». Можно было понять, что Мелюзина хочет только вернуть свои земли. К тому же я не мог украсть у Хью то, что ему принадлежало по праву, чтобы потом предложить это Мелюзине, как ни было велико мое желание защитить ее. Если Мелюзина не сможет вынести жизнь в Улле, мы перестроим его или будем жить в одном из меньших имений. А если мне не удастся вернуть Улль и я буду не в состоянии содержать Мелюзину, то она сможет жить в Джернейве.
   Я правильно догадался о желании Мелюзины вернуть Улль и убедился в этом когда мы с Хью разговаривали о возможности возвращения земель. Хью подумал, что он обидел ее упоминанием о государственной измене ее отца, но, когда я говорил с ней об этом, она только смутила меня взглядом. Я понял: Мелюзина хочет показать, что она довольна моим отказом на предложение Хью. А когда я пошутил об этом, Мелюзина вновь стала заигрывать со мной и шлепнула меня по ягодице.
   Возможно, Хью заметил движение ее руки или, может быть, выражение лица, но он шутливо приказал нам идти спать. И, пожалуй, был ему больше благодарен за эти слова, чем за его великодушное предложение. Я ожидал от Ме-люзины новой холодности как протест тому, что еще слишком рано идти в постель, но, когда взял ее за руку, чтобы вести наверх, она сразу же повиновалась мне, не сказав ни слова против. Мы пересекли холл, поднялись по лестнице и вошли в спальню. Слуги уже зажгли там свечи. Я захлопнул ногой дверь, обнял Мелюзину и поцеловал ее со всей страстью, на какую был способен.
   Никогда раньше не целовал невинных девушек и думал, что Мелюзина попытается освободиться от меня. Но она совсем не сопротивлялась моим притязаниям. Ее глаза широко раскрылись, а руки безвольно повисли. Потом Мелюзина закрыла глаза, а одна рука ее украдкой поднялась к моей, сжав рукав. Чуть позже другая ее рука обвила мою шею. Ее губы были закрыты так же, как и глаза, но я почувствовал как они раздвигаются, и поцелуй становится более влажным. Мелюзина крепче обняла меня, и у меня появилась возможность ослабить свои объятия и погладить ее спину. Постепенно я изменял движения так, что пальцы моей руки стали касаться ее груди. Мелюзина раздвинула губы, и я смог просунуть между ними кончик своего языка. Ее одежда была зашнурована с той стороны, где моя рука касалась ее груди. Мне не составило труда, пока мы целовались, развязать узел и начать развязывать шнуровку. Я это делал так быстро, как только мог, не прерывая нашего поцелуя. Я почувствовал такое любовное влечение, что в голове промелькнула мысль бросить Мелюзину на постель овладеть ею. Но чего я добьюсь? В пять минут буду удовлетворен, а Мелюзина почувствует такое отвращение, что я навсегда потеряю ее. Я ослабил прикосновение своих губ, поцеловал уголок ее рта, потом подбородок.
   Мелюзина медленно открыла глаза и посмотрела на меня. – О, спасибо, – прошептала она. – Как ты узнал? Я не знаю, как выразить то, что чувствую.
   Я оттолкнул Мелюзину. После всех искусных заигрываний, бросавших меня весь день то в холод, то в жар, слова невинности и неопытности показались мне еще одним грубым ухищрением. Но желание пульсировало во мне, и я решил утолить его и в то же время преподать Мелюзине урок. Когда я сделаю это, она будет желать меня больше, чем я ее. И вместо того чтобы прямо ответить ей, повернул ее и повел к постели, целуя в шею и поглаживая внутреннюю сторону ее ладони указательным пальцем.
   Около кровати Мелюзина остановилась, и я подумал, что изнасилую ее, если она станет играть недотрогу, но, к счастью, я ее недооценил. С простотой ребенка Мелюзина спросила должна ли она раньше помочь мне раздеться, или ей следует сначала раздеться самой. Это смягчило мою ярость. Я вспомнил, что Мелюзина была девственницей, когда впервые овладел ею. Поэтому ее намерения и заигрывания навели меня на мысль, что она никогда не заходила дальше. И, возможно, теперь Мелюзина не знала, что делать.
   – Давай сделаем из этого игру, – пробормотал я, нежно дыша ей в ухо. – Я сниму с тебя твои одежды, а ты в то же время разденешь меня.
   – Но мы запутаемся, – рассмеялась Мелюзина.
   Ее темные глаза так сверкали, что казались ярче, чем свечи.
   – В конце концов, это – наша цель, – рассмеялся я в ответ, наблюдая за ней.
   Мелюзина покраснела от смущения. Краска проступила под ее смуглой кожей. Ее румянец не был так заметен, как у блондинок, но в нем была утонченная красота.
   Когда я снова поцеловал Мелюзину, ее рука поднялась и дрогнула в нерешительности. Я взял ее руку (кожа была сухой) и положил на пряжку своего ремня. Потом отцепил перевязь и снял оружие. Мелюзина быстро раздевала меня, не сделав ни одного жеста, который бы меня возбудил. Но это было не нужно, я и так был возбужден.
   Мне понадобилось больше времени, чем Мелюзине, чтобы развязать ее пояс с орнаментом. Я водил пальцами по ее животу, как если бы я развязывал шелковые шнурки. Мелюзина снова закрыла глаза, стоя с моим поясом, неловко свисавшим с ее руки, и пришлось выдернуть его из ее ладони, но по-моему она даже не заметила, когда он упал на пол.
   Так это и продолжалось. Когда я подносил ее руки к какой-нибудь детали моей одежды, Мелюзина снимала ее без лишних движений. Так она раздела меня до пояса, и, казалось, она не вполне понимает, что делает. Но это не обижало меня. Было очевидно, что Мелюзина целиком погружена в ощущения своего собственного тела. Я сразу понял, что это все ново для нее, что ее вздохи и прерывистое дыхание действительно выражали то, что она чувствовала. Это доставляло мне наслаждение. В общении с путаной трудно сказать, где подлинное наслаждение, а где только работа. Эти мысли привели меня в такой восторг, что я едва не кончил без всякой помощи со стороны Мелюзины.
   Я сдержался и глубоко вздохнул, но потом подумал, что глупо мучить себя, сдерживаясь. Еще не скоро я смогу овладеть Мелюзиной. Пусть она поможет мне касанием. Я буду уже удовлетворен, пока она будет готова. Я положил ее руки, себе на бедра. Я знал, что ей придется встать на колени, чтобы обнажить мои ноги (я уже выскользнул из туфель), и держал ее за подбородок, чтобы поднять ее голову, как только она разденет меня. Ее лицо было лишь в нескольких дюймах от моих интимных мест, и Мелюзина застыла в удивлении или, возможно, в страхе, потому что с такого расстояния мужские гениталии кажутся огромными.
   – А это мой маленький человечек, Мелюзина, – мягко сказал я, поглаживая ее волосы. – Ты не должна его бояться: он любит тебя и желает тебе только удовольствия. Ну же, давай познакомимся.
   Мелюзина коротко рассмеялась. Она расслабилась, но не поднимала глаз, завороженная тем, что увидела.
   – Как мы познакомимся? – спросила она.
   – Ну, он не очень умный, – признался я. – В этой красной головке нет мозгов. Он любит, когда его ласкают, но если это, конечно, приятно исполнительнице.
   Я убрал руку с головы Мелюзины, чтобы она не чувствовала больше понуждения стоять на коленях. Мелюзина провела пальцем, отдернула руку, засмеялась и снова погладила меня. Я погладил ее по щеке. Моя рука проскользнула под ее волосы и пощекотала ее ухо. Она погладила меня двумя пальцами, потом ногтями. Этого оказалось достаточно, и я исторг из себя спазм наслаждения. Мелюзина отскочила назад.
   – Нет, нет! – воскликнула она.
   Это не было слишком сильное ощущение. Оно не было связано с тем трепетом наслаждения, который заставляет мужчину стонать и от которого перехватывает дыхание. Я сумел схватить Мелюзину, пока она не отбежала, и, притянув ее к себе, прошептал:
   – Молчи, ты ведь ничего не потеряла.
   – Но ты потерял молочко, которое делает детей! – вскричала Мелюзина, немного отодвигаясь от меня. – Я думала, что ты знаешь. Я хочу ребенка.
   Я едва сдержал смех. Теперь я понял, какое извинение придумала себе Мелюзина, чтобы изменить свое отношение к нашим занятиям любовью. Не то, чтобы я подумал, что это ложь (я видел, как Мелюзина качала на руках Эрика, как обнимала и целовала его), но, похоже, она думает, что еще раз или два, и у нее появится ребенок. Но я не собирался шокировать ее правдой и потому только сказал:
   – Ну, у меня хватает этого добра.
   Мелюзина прищурилась и отодвинулась. Краска снова проступила сквозь ее смуглую кожу, но сильнее, чем в первый раз.
   – Да, конечно, – смущенно пробормотала Мелюзина – Я не это имела в виду… Я только хотела сказать… Я больше никогда не буду ухмыляться как идиотка.
   Видимо, она хотела сказать, что не хочет ждать. Это возбудило во мне несколько остывшее желание. Я не дал Мелюзине закончить фразу и, крепко обняв ее, поцеловал в губы.
   – Мы очень скоро займемся ребенком, – прошептал я ей. – Глупышка, я сделал это для того, чтобы показать тебе, как приятно создавать ребенка.
   Я не думаю, что Мелюзина поверила мне. И возможно, потому, что во мне все еще не поднялось желание. Но она не оттолкнула меня, и я стал одной рукой ласкать ее бедра, а другой крепко прижал ее к груди. Одежда Мелюзины расстегнулась, обнажив ее полные груди с коричневыми сосками. Вскрикнув, Мелюзина подняла руку, чтобы закрыть их, но прежде чем она успела это сделать, я уже их целовал и ласкал.
   Мелюзина снова вскрикнула. Ее поднятая рука на какой-то момент замерла на моем плече, а потом опустилась и Мелюзина крепко прижала меня к своему телу. А в следующий момент она уже прижимала мою голову к своей груди. Движение ее руки задержалось, пальцы Мелюзины запутались в моих волосах. Она вся дрожала, у нее подкашивались ноги, и я боялся, что она сейчас упадет. Осторожно подвел Мелюзину к постели и, поддерживая одной рукой, положил на спину. Я хотел ее, а она была так возбуждена, что вряд ли заметит боль, когда я овладею ею.
   Я оторвал губы от ее груди только для того, чтобы не переставая ласкать ее руками, поцеловать в губы. Мелюзина стонала и дрожала от страсти, и я наконец лег на нее. Мелюзина быстро поняла ритм любви, и очень скоро уже стонала в пароксизмах наслаждения.
   Наутро мы лежали в постели. Я проснулся в свое обычное время и с радостью почувствовал преимущества отпуска. Мне было очень любопытно узнать, что будет делать и говорить Мелюзина. Несколько позже я догадался, что она тоже проснулась, но, посмотрев на нее (я едва повернул голову, так, чтобы она не заметила, что наблюдаю за ней), увидел, что ее глаза закрыты. Мелюзина притворялась спящей. Но почему? От стыда? Ведь вчера Мелюзина только вначале сопротивлялась моим притязаниям, а после была вполне удовлетворена.
   Меня это забавляло. Я знал, что она не предполагала сразу утром посмотреть мне в глаза: обычно я уходил на службу перед ее пробуждением. Еще какое-то время я продолжал спокойно лежать, надеясь, что Мелюзина вот-вот прекратит свое притворство. Но потом я подумал, что глупо дразнить ее. Стыд Мелюзины может перерасти в горечь, которая заставит снова сопротивляться, и уже не только моему, но и своему желанию. А если быть честным до конца, то я никогда не получал такого наслаждения, как вчера ночью. Даже первые бурные вспышки моего желания не могли сравниться с тем, что дала мне Мелюзина. Я был зол, когда Мелюзина дразнила меня. Я хотел заставить ее желать меня. Возможно, это и удалось, но мне показалось, что я попал в такую же ловушку, как и она. Я могу умереть от страсти, если Мелюзина так разозлится на меня, что не будет подпускать к себе.
   – Могу я пожелать тебе доброго утра, Мелюзина? – спросил я, открыто повернувшись к ней. – Видит Бог, я не желаю тебе ничего кроме добра, – и на сегодняшнее утро, и на всю жизнь.
   Ее большие глаза мгновенно открылись, она посмотрела на меня сначала серьезно, а потом с лукавой улыбкой.
   – Ты можешь желать мне только добра, но я пока не могу правильно оценить то, что ты сделал со мной вчера. С одной стороны, я уверена, что не каждая женщина получает такое удовольствие от любви…
   – Я надеюсь, что нет, – ответил я, притворяясь раздраженным. – Ведь меня обучали специалистки, не позволявшие следовать грубым инстинктам, как это делает большинство мужчин. Не вызвал ли я у тебя отвращение или боль?
   Мелюзина улыбнулась моему шутливому ответу, но, прежде чем я закончил, отвела взгляд и неуверенно сказала:
   – Нет, конечно, нет.
   Полагаю, Мелюзина поняла, что я имел в виду, когда говорил «специалистки». Подумав, что теперь она должна мне запретить общение с путанами (ведь она даже ревновала к бедняжке Эдне), я погладил ее по щеке и прошептал:
   – Ты не должна бояться, что я буду обманывать тебя. Ты доставляешь мне гораздо больше наслаждения, чем любая другая женщина.
   Мелюзина посмотрела на меня и рассмеялась.
   – И я спасаю тебя от лишних грехов и расходов.
   – Какой я дурак, я никогда не думал об этом! – воскликнул я, улыбаясь ей в ответ. – Но ты действительно спасаешь меня от этого. Ты мне трижды дорога!
   – А ты, – отпарировала Мелюзина, внезапно скидывая с себя одеяло и свешивая ноги с постели, – также искусен в беседе, как и в постели. Этому тебя тоже научили специалистки?
   – Бог свидетель, нет! – поклялся я. – Еще никто не обвинял меня в приятной речи. Кто будет подбирать приятные слова для шлюхи?
   Пока я говорил, Мелюзина достала из-под кровати горшок и села на него. Звук струи вызвал во мне такое же желание, и я объявил ей, чтобы она поторопилась.
   – Здесь есть окно, – смеялась Мелюзина. – Тебе ведь это легко сделать, а для меня совершенно невозможно.
   Я сидел на сундуке, пока Мелюзина не закончила говорить.
   – Почему же? Вполне возможно, – рассудительно заметил я. – Правда, я согласен, довольно трудно протиснуться. Я не думаю, конечно, о том, что ты можешь выпасть, и о том, как это будет выглядеть снизу.
   Мелюзина снова рассмеялась, но не ответила, и я обернулся взглянуть не обидел ли ее. Выражение ее лица действительно удивило меня: улыбка смешалась на нем с озабоченностью, а это было слишком серьезная реакция на такую глупую шутку. В следующий момент Мелюзина накинула халат, открыла дверь и вышла позвать Эдну. Вернувшись, она выглядела довольной и слегка озабоченной своим делом, а именно подбором моей одежды из сундука.
   – Повозка приехала? – спросил я.
   – Еще два дня назад, – ответила Мелюзина. – Им повезло с погодой. Дождя было ровно столько, чтобы прибить пыль и охладить лошадей. Я вчера отправила людей и повозку назад, в Винчестер. Надеюсь, я правильно сделала. Одрис сказала, что одолжит нам повозку, если она понадобится или если… если ты думаешь ехать в Улль.
   – Я действительно думаю… но только если ты хочешь туда ехать, Мелюзина.
   Мелюзина завязывала рукав моей рубашки, и ее голова была наклонена так, что я мог видеть лишь висок и изгиб щеки. Свободной рукой я сжал ее руку. Мелюзина взглянула вверх.
   – Да, я хочу.
   – Если ты не можешь вынести это, то мы уедем, возможно, в одно из других поместий, туда, где твои воспоминания не будут мучить тебя.
   Мелюзина помолчала какое-то время, снова опустив взгляд вниз, на наши сжатые руки.
   – Пожалуй, это будет лучше в любом случае, – медленно сказала она. – Если королевский староста в Улле, он, конечно же, пошлет Стефану известие о том, что мы там были.
   Что это? Проверка моей верности? Или Мелюзина толкает меня сделать первый шаг на пути обмана, который в конце концов ведет к измене. Я мог конечно, поставить ей ловушку, но невиновные попадают в ловушку так же часто, как и виновные. Поэтому я не хотел никакого обмана во своей стороны. Я хотел дать ей понять, что даже после ночи любви, когда во мне еще шевелятся отголоски наслаждения, моя верность Стефану осталась непоколебимой.
   – Я и ожидал, что он сделает это. – Резко ответил я. – И не собираюсь скрывать наше присутствие. Это будет предательство. Даже если староста не сообщит Стефану о нашем приезде, я сделаю это сам.
   Мелюзина удивленно прищурилась. – Но ты сам не разрешал мне говорить об этом, как если бы нам было запрещено…
   – Разумеется, я не хотел, чтобы нам запретили заранее, петому что королева убеждена, что твое возвращение в Улль чревато каким-то бедствием. Я, конечно, знаю, что ты не причинишь неприятностей.
   В это замечание я вложил всю угрозу, на которую был способен, и Мелюзина резко подняла голову, удивленно всматриваясь в меня широко раскрытыми глазами. Но я не собирался ее обманывать и решил, что не будет вреда, если добавлю меда, чтобы подсластить эту угрозу.
   – В действительности, – продолжал я, – этот наш визит является частью моего плана убедить короля отдать твои земли мне. Я расскажу Стефану (а староста подтвердит мои слова), как ты поприветствовала и смягчила своих людей. Я постараюсь убедить его, что теперь эти земли будут спокойнее под королевской рукой. Ты понимаешь меня?
   – А разве мои люди не были послушны? – спросила Мелюзина со страхом в голосе. – Ведь я приказала им быть спокойными и послушными.
   – Правда? – удивился я, не зная, удивляться ли мне еще более или предположить, что Мелюзина лжет мне.
   – Да, я приказала им, – взволнованно убеждала она меня, а потом ее губы изогнулись в гневе. – Но не опасаясь за благополучие короля, а за их собственное. Я не хочу, чтобы их мучили или убивали. Какая разница, кто правит? Они беспокоятся за свои поля, пастбища и лодки.
   – А ты, Мелюзина? О чем беспокоишься ты?
   – Я беспокоюсь о том, чтобы вернуть себе свои земли, и не быть больше нищей, собирающей крохи со стола королевы.
   В ее голосе было столько страсти, ее глаза так сверкали от гнева, что я согласно кивнул. Я решил, что это честный ответ. Я молился, чтобы он был честным. Меня преследовала мысль о том, что я поклялся сделать, если Мелюзина попытается поднять в Камберленде мятеж. И в тот момент, когда я смотрел на нее, нагнувшись, чтобы поднять мою тунику, решил, что должен найти какую-нибудь причину, чтобы не ехать в Улль. Тогда и у нее не будет возможности проявить скрытое в ней зло.
   Сегодня она была такой красивой, какой я никогда еще ее не видел. Эта ее красота притягивала меня. Я знал, что не смогу так жить. Я буду предупреждать ее еще и еще. Нет, я должен отвезти ее в Улль и там проверить до конца. Это было легко решить, но трудно сделать. Если говорить правду, то я хватался за любую причину, только чтобы подольше остаться в Джернейве и отложить проверку. Но это лишь усиливало мою боль. С каждым днем Мелюзина становилась для меня все дороже. Мелюзина и Одрис были совсем разные, но они находили радость в общении друг с другом. Я мало понимаю в этих вещах, но было очевидно, что леди Эдит одобряет Мелюзину, как знающую и опытную хозяйку. А ночи и рассветы… Я наконец понял, почему страсть считается одним из смертных грехов.
   В конце концов я назначил время отъезда за несколько дней до начала ноября. Становилось все холоднее, пошли дожди, и Мелюзина предупредила меня, что если мы не выедем, то скоро высокие перевалы между Уллем и другими поместьями будут завалены снегом. Так как мы много раз говорили о поездке в Улль, то все уже было согласовано. Наши сундуки останутся в Джернейве, а то, что понадобится в Улле, мы возьмем с собой в дорожных корзинах на двух вьючных лошадях. С нами поедет Эдна, в заднем седле. Все время, пока мы находились в Джернейве, Эдна практиковалась в верховой езде с одним из моих новых воинов. У меня их было трое: Фечин, Корми и Мервин. Они явились за день до того, как Хью планировал выбрать несколько охранников и вестовых и спросили меня возьму ли я их. В первую секунду я удивился их желанию присоединиться ко мне, хотя никто не предлагал им этого (а я знал, что Хью отличный начальник), но в следующее мгновение я узнал их. Они, конечно, постарели, но раньше все они служили со мной, когда сэр Оливер послал меня во Францию в качестве оруженосца сэра Бернарда. Я объяснил им, что не могу предложить легкой службы и, что они не будут скучать при дворе, а придется служить преимущественно вестовыми и ездить в Джернейв в любую погоду изо всех частей Англии.
   Фечин, старший (ему, пожалуй, было около сорока), улыбнулся мне.
   – Я как-раз собирался посмотреть что-нибудь новое, – сказал он. – г — И лучше сделать это сейчас, пока еще не слишком поздно.
   Потом он поскреб ногой землю.
   – Мы старые друзья, мы трое, и ни женщины, ни дети не связывают нас. Сэр Хью – хороший человек, но… но нам плохо без сэра Оливера. Нам будет лучше с вами.
   Остальные сдержанно кивнули, и слезы выступили у меня на глазах. Я вдруг понял, что с того момента, как я вернулся, Одрис и Хью всячески скрывали, что Хью теперь хозяин Джернейва. За едой и по вечерам мы все сидели на скамьях, и леди Эдит хозяйничала, как всегда. Занимаясь ремонтом мы с Хью отдавали приказы, но вся эта беготня и помощь работникам в поднятии и вытаскивании обгоревших головешек была занятием для молодых мужчин, и мы бы все равно это делали, если бы сэр Оливер был жив, если бы он был просто в отлучке, у северной стены или в другом поместье. Тем не менее я понял, что имел в виду Фечин. Я проглотил комок в горле и сказал, что рад взять их с собой, если Хью не будет против.
   С этим, конечно, не возникло трудностей, и мы выехали из Джернейва двадцать восьмого октября. Было солнечное утро, и морозный воздух слегка щипал нос и щеки, заставляя их розоветь, а солнце грело наши спины, но не слепило глаза, так как, мы переехав в брод реку повернули на запад. В воздухе был запах дыма, потому что мы проезжали принадлежащую Джернейву деревню. Но это не был резкий запах разрушения и уничтожения; напротив, этот запах был скорее приятен. По-домашнему пахло лесным костром, и навевало мысли о теплоте и отдыхе. Но когда мы проезжали деревню, я заметил следы опустошительных набегов шотландцев: во многих домах были новые двери из свежего дерева вместо выбитых старых, на нескольких домах – новые соломенные крыши, у некоторых домов – обугленные стены.
   Кое-где не обнаружилось никаких следов ремонта. Вероятно, хозяева были убиты, а может быть они понадобились в Джернейве и были вызваны выполнять свой долг в поместье. Работавшие в деревне приветственно помахали нам, и Мервин ради шутки окликнул одного из них и попросил передать другому, что он ненадолго отлучиться. Веселый, ответ показал, что под правлением Хью так же, как и под правлением сэра Оливера, крестьяне были в хороших отношениях с воинами. Я радовался, что дисциплина сэра Оливера не дала людям поместья возможности воспользоваться болезнью Хью и возродить в Джернейве дурные отношения к простым людям. Был момент, когда я разозлился на самого себя за то, что не поехал вперед проверить все ли в порядке, но теперь убедился, что ничего плохого не случилось.
   Река повернула на север, и мы свернули на северо-запад, поехали через холм по направлению к дороге, которая проходила немного южнее Великой стены. Ехать было легко, потому что местность была преимущественно луговая, а не лесистая. Когда мы достигли вершины холма, – Мелюзина вдруг воскликнула в удивлении. Я наполовину обнажил свой меч, а мои люди оглядывались, пытаясь понять, какая опасность нам угрожает. Я увидел, что Мелюзина вглядывается в даль равнины, где плуг, запряженный восемью волами, разрыхляет дерн стоявшего под паром поля, приготавливая его к посеву озимой пшеницы.
   – Что это ты нашла такого удивительного в поле? – спросил я.
   – Поле! – воскликнула Мелюзина. – Оно выглядит как целое графство. Оно уходит в бесконечность!
   Я озадаченно посмотрел на нее. Поля Нортумберленда были маленькими по сравнению с теми, что распахивались на плодородном юге. Выезжая вместе с королевой, Мелюзина должна была много раз видеть подобные пространства, засеянные различными культурами. Однако выражение ее лица было несомненно искренним. Мелюзина не могла на этом этапе нашего брака снова начать играть полоумную, что она делала первые шесть месяцев, или могла? В любом случае, я не приму ее игру.
   – Если ты так удивляешься, – ответил я, – то поля Улля, должно быть, очень маленькие?
   – В сравнении с этими да, – сразу согласилась Ме-люзина. – Я не припомню, чтобы я видела плуг, запряженный восемью волами. Обычно мы используем двух, иногда четырех, когда надо вспахать целину.
   – Там легкая почва?
   – Не знаю, – ответила Мелюзина, подняв брови. – Я никогда не наблюдала за работой на фермах, а только приезжала измерить урожай и нашу долю в нем. У меня, конечно, есть собственный сад для лекарственных трав и пряностей, но…
   – А в поместье выращивается зерно, горох и бобы для запасов на целую зиму? – перебил я Мелюзину. – Вы покупаете зерно? И на какие деньги?
   – В Улле немного людей, и нам хватает, – сказала Мелюзина отсутствующим голосом. Ее мысли были где-то далеко. – Нам хватает средств для торговли или, точнее, хватало, пока король не разогнал людей, – добавила она, как бы нехотя.
   Я помолчал, а потом ответил:
   – Ты попала в свою же ловушку. Я был с армией короля, когда она двигалась через Камберленд, и армии был дан строгий приказ не злоупотреблять грабежом по отношению к людям, которые не оказывали сопротивления. На севере у нас были трудности, и те, кто создал их, были наказаны. Но я точно знаю, что из Улля никого не выгоняли. Там не было никого, кого бы можно было выгнать.
   – Все люди еще раньше разбежались в страхе, – дерзко ответила Мелюзина, глядя мне прямо в глаза.
   – По твоему приказу? – спросил я.
   – Да, – ответила Мелюзина с легким вызовом в голосе. – Я должна была остаться. Я не собиралась сдавать его. Все взятое силой (особенно у слабой женщины) может вызвать гнев справедливого сюзерена.
   – Справедливого сюзерена? Короля Дэвида? – Я повысил голос, но Мелюзина не отвела глаз.
   – Если бы у него была власть вернуть мне Улль, то да! – Потом она пожала плечами. – Но если у него ее нет, то я с такой же радостью приму его из рук Стефана.
   Услышав последнюю фразу, я почувствовал некоторое облегчение и вспомнил, что когда я был в Улле, он был пуст. По-видимому, думал я, люди разбежались в панике в последнюю минуту. Но из Улля было вывезено абсолютно все ценное. Значит, ее слова о том, что она приказала своим людям уходить, это действительно правда. Но тогда возникает противоречие. Ведь несколько дней назад она говорила о приказе своим людям подчиняться королевскому управляющему.
   – Ты по-моему запуталась, – наступал я. – То ты приказываешь своим людям уходить, то приказываешь им же повиноваться королевскому управляющему. Где же правда, Мелюзина?
   Она улыбнулась мне, но ее улыбка не смягчила мое сердце.
   – Не будь дураком. Почему и то, и другое не может быть правдой? Да, мои люди скрылись от армии, ну а когда она ушла, почему им не вернуться. Тогда была зима, и трудности, которые им пришлось бы перенести, могли оказаться куда большие, чем от бесчувственного отношения управляющего. К тому же они всегда могут снова уйти весной, если к ним будут относиться слишком жестоко.
   Я никогда не бил женщин (если не считать нескольких легких шлепков по рукам Одрис, когда она была еще ребенком), но тогда я был на грани того, чтобы побить Мелюзину. То, что она сказала, могло быть правдой до последнего слова, но что-то в ее рассказе звучало как ложь. Я был слишком зол, чтобы продолжать разговор, и отъехал на время вперед. Но с любой точки зрения, даже независимо от того, правду ли сказала Мелюзина или солгала, я не мог усмотреть в ее действиях политических целей. В Камберленде нет ни войны, ни шотландских войск, которых могли бы поддерживать и снабжать провизией люди Мелюзины. Нет там и людей Стефана (за исключением охраны, живущей в самом Улле), которым они могли бы повредить.
   Потом мне пришла в голову мысль, что, может быть, Мелюзина боится наказания за то, что она сделала. Я подумал о тех людях, у которых Стефан конфисковал земли и которых он выслал вместе с их семьями. Возможно, они попросили у нее оружие и припасы, и получили через тех людей, которым она приказала «бежать». Но это было почти год назад, и теперь уже не имеет никакого значения. Все, о чем я беспокоился, так это о действиях Мелюзины в будущем.
   Но я ничем не выдал этого беспокойства Мелюзине. Она была в хорошем настроении, снова шутила и восхищалась местностью, которая уроженцу юга показалась бы слишком дикой и бесплодной. Только тогда, когда мы проезжали мимо Карлайла, Мелюзина притихла, стала печальной и молчаливой. Пожалев Мелюзину я не стал останавливаться на ночлег в крепости, а послал Мервина вперед, чтобы он нашел приличное место, где бы мы могли переночевать. Я не собирался беспокоить Мелюзину этой ночью, но она ласкалась ко мне, и я занимался с ней любовью, пока она не устала (я тоже устал) и не заснула. На следующий день я поехал по той дороге, по которой шла армия: на запад к побережью, потом в глубь страны и снова на север. Я не знал другой дороги. Но когда я повернул на запад, Мелюзина подозвала меня и удивленно спросила, почему я не хочу ехать в Улль, а потом сказала мне, что есть более короткий путь. Она объяснила, что путь в Улль по длинной дороге займет не менее трех дней (я знал, что это правда, потому что армия шла по нему больше недели), но мы можем приехать в Улль еще до сумерек, если поедем по пути, который укажет она. Было что-то странное в том, как она выглядела и вела себя со времени ее сегодняшнего пробуждения. Вначале, когда она говорила о короткой дороге в Улль, я подумал, что ее мучают грустные воспоминания, но потом стал сомневаться в этом. Конечно, я не мог поверить, что она настолько глупа; что попытается убежать от меня или завести нас в засаду, и согласился поехать ее дорогой, но все же приготовился к неприятностям и предупредил своих людей, что мы вступили в дикую и опасную местность.
   Сначала между старой дорогой на Пенрит и той, по которой мы ехали из Джернейва, не ощущалось большой разницы, но когда мы проехали какое-то расстояние от города и поднялись на возвышение, Корми позвал меня голосом, в котором явно чувствовался страх. Я положил руку на эфес меча, прежде чем посмотрел туда, куда он указывал, а Мервин, стоявший ближе ко мне, пробормотал:
   – Волшебство!
   – Волшебство? – переспросил я.
   Мы увидели круглую поляну. На ней не было ни единого куста, а выглядела так, как если бы ее аккуратно косили. – Но волшебство – это дело маленького народа. А поляна была около двадцати ярдов в диаметре, и на ней был глубокий ров и канава. Однако я сомневался, что этот ров и канава предназначены для обороны. Во-первых они были слишком велики и глубоки, чтобы быть делом рук маленького народа, и к тому же недостаточно глубоки, чтобы ж скрыть защитников. Во-вторых я видел вершину насыпного |укрытия, но там не было следов от частокола. Более того я видел, что там была приглашающая тропинка из зеленого дерна, которая вела в круг. Я вопросительно посмотрел на Мелюзину.
   – Я не знаю что это, – сказала Мелюзина, отвечая на мой вопрос. – Но я проезжала здесь много раз, и со мной не случалось ничего плохого.
   Ее голос был ровный, как если бы ее не интересовало это странное место. Но мне показалось, что она знает больше, чем говорит.
   – Это страна леди Мелюзины, – сказал я людям. – И это место безопасно…
   – Нет, я не говорила этого, – перебила Мелюзина. – Я знаю, что один человек может здесь пройти днем в безопасности. Но это все, что я знаю. Я не хочу, чтобы кто-нибудь попал в беду из-за того, что я успокоила его больше, чем могла.
   Ее слова заставили меня задать себе вопрос, не намеренно ли Мелюзина предупреждает нас, чтобы мы быстрее уходили, потому что этот круг – условное место встречи мятежников. Я осмотрел снова это место, когда мы спустились с холма, и посмеялся над своей глупостью. Какой здравомыслящий человек придет, задумывая какой-то заговор, в это странное место, когда он может встретиться со своими сообщниками у своего же костра, в безопасном лесу или в поле, где у него меньше шансов быть замеченным. Мелюзина, должно быть, сказала правду об этом круге, даже если она и не говорит все, что знает.
   Когда мы спустились вниз, лужайка оказалась спрятанной деревьями, которые росли по краям дороги. Мы осторожно проехали это место легким галопом, но долго удержать эту скорость не смогли. Мелюзина (а ее, кажется, забавляла наша осторожность: она впервые за этот день развеселилась) вскоре крикнула нам, чтобы мы разворачивались. Она остановила Кусачку у начала узкой дорожки, которую я посчитал тропинкой для игр. Дорожка вела на юго-запад, туда, где, казалось, была лишь непроходимая глушь. Но мы не проехали и мили, как выбрались из зарослей и тропинка повела вдоль маленькой речки. Я понял, что это не дорожка для игр. Низкие ветви были обрублены настолько, чтобы здесь могли проехать нагруженные лошади, но видимо, это происходило редко, потому что, как я заметил, свежая поросль не была срублена. Мелюзина это тоже заметила, но что она подумала, я не знаю: ее лицо стало непроницаемым, темным и печальным.
   Дорожка хоть и была узкая, но хорошо расчищенная и по ней было легко ехать. Примерно с час мы продвигались без всяких неожиданностей, пока на невысокой возвышенности нашему взору не открылся небольшой луг. Даже у меня перехватило дыхание и я не мог оторвать глаз от раскинувшейся перед нами красоты. Мелюзина остановилась рядом со мной. Я услышал, как из ее груди вырвался звук похожий на всхлипывание, и, не посмотрев на Мелюзину, похлопал ее по руке. А перед нами лежало озеро, отсвечивающее серебром под светло-серым небом. Оно тянулось до отвесных холмов, складками переходивших из одного в другой. Леса отражались в водной глади, и рядом с нами она казалось зеленой, а вдалеке – голубой и фиолетовой. За исключением нескольких овец, пасущихся на лужайке, четырех маленьких домиков, какой-то постройки вроде конюшни и огороженного загона для лошадей около воды, там не было никаких следов деятельности человека. А на восточном берегу озера (я, конечно, не был уверен, но мне казалось) холмы отвесно падали в воду.
   Хотя берег и казался отвесным, но там, видимо, была складка земли, за которой должна быть пашня. Однако поскольку дорожка снова повернула на восток и повела нас за какими-то строениями, то мы не могли увидеть этого.
   Затем дорожка повела на юг, вдоль западного берега озера, и Мелюзина уверенно пустила Кусачку рысью через северную часть равнины, а потом прямо к озеру. Когда Мелюзина резко повернула направо и исчезла я окликнул ее, опасаясь, что она может упасть в воду. Но не услышал всплеска воды, и поэтому довольно спокойно ехал вперед, пока не оказался на тропинке, которая была не шире туловища Барбе и висела прямо над водой. Правда, здесь было невысоко – четыре или пять футов, но впереди я увидел место, где дорожка не была ограничена огромными деревьями и висела на высоте более сотни футов.
   Фечин, смотревший по направлению моего взгляда, пробормотал:
   – Нам нужны пауки, а не лошади, чтобы проехать здесь.
   Мелюзина была уже довольно далеко впереди, и я только пожал плечами и мягко тронул Барбе вперед. Он охотно пошел вперед, и я догадался, что тропинка достаточно твердая и ровная.
   – Не смотрите вниз! – крикнул я через плечо. – Смотрите вперед и на дорогу, чтобы на ней не было ямок и камней.
   Я поехал вперед за быстро удаляющейся Мелюзиной и закричал ей, чтобы она остановилась. Но ее чертова лошадь, вместо того чтобы остановиться, пошла вперед рысью. Мелюзина не сдерживала ее, а я не мог ехать за ней с такой скоростью, да и Корми уже кричал мне, что нужно помочь Эдне. Я ругал Мелюзину, пока возвращал Барбе на несколько шагов назад к более широкому месту, чтобы развернуть его. Мелюзина не могла уехать далеко, но я был охвачен страхом, что она использовала первый же представившийся шанс, чтобы убежать.
   Я обругал Эдну, хотя она, бедняжка, не заслужила этого. Честно говоря, я удивлялся, с какой легкостью она принимает все неудобства нашей долгой поездки. Она оказалась очень привязанной к Мелюзине и обладала стоической выдержкой в этом путешествии. А у Эдны было лишь несколько часов, чтобы научиться сидеть в седле. Мы уже проехали почти сорок миль от Джернейва, когда Эдна спешилась на ночлег прошлой ночью, Мелюзина обратила внимание на ее одеревеневшие ноги и попросила меня послать человека за мазью, чтобы смазать воспаленное тело Эдны. И придя утром помочь Мелюзине одеться, Эдна уже чувствовала себя лучше, хотя все еще не слишком хорошо. Она не жаловалась, когда Фечин помог ей сесть в седло Мервина и потом, когда пересела в седло Корми, чтобы дать отдых лошади Мервина. Наверное, она чувствовала слабость от боли и усталости, поэтому увидев извивающуюся по утесам тропинку, настолько испугалась, что чуть не упала в обморок.
   – Разрешите мне идти пешком, – умоляла Эдна, когда я спросил ее, сможет ли она двигаться дальше после небольшого отдыха.
   – Я смело пойду. Я побегу, чтобы не отстать, но я не могу сидеть так высоко в седле и смотреть в бездну.
   – Милорд… – начал Фечин и вдруг остановился, обратив свой взгляд за мое плечо.
   Я быстро повернулся и увидел Мелюзину, возвращающуюся к нам быстрой рысью. Я еле сдержал крик радости. Моя жена (как приятно звучало это слово, хотя я никогда не произносил его вслух) не воспользовалась возможностью скрыться.
   Фечин покачал головой и посмотрел на меня.
   – Ваша жена делает из нас дураков, – сказал он, – но нам будет легче пройти здесь пешком.
   По-видимому, Мелюзина услышала его, потому что воскликнула:
   – О, простите меня!
   Это действительно звучало как раскаяние, а в какой-то степени и смущенно. Мелюзина протянула мне руку, и я мягко пожал ее. Бели бы там не было мужчин, я бы поцеловал ее. Мое облегчение было так велико, что во мне опять проснулось желание, и, если бы я мог, я бы спешился, снял Мелюзину с лошади и прямо там занялся с ней любовью. Мелюзина, должно быть, прочла это на моем лице (я надеюсь, что не заметили остальные), потому что она слегка улыбнулась мне.
   – Я… я думала о другом, – сказала Мелюзина. – Я забыла, что твои люди не привыкли к нашим дорогам. Эта дорога совершенно безопасна, честное слово, но твои люди могут пойти пешком, если хотят. – Мелюзина посмотрела на Фечина и улыбнулась. – Вам только нужно никуда не сворачивать с дороги и ехать вдоль озера. Здесь есть четыре поворота, но все они сворачивают от озера. Улль находится отсюда менее чем в трех лье. Поезжайте по дороге вдоль озера, и вы не заблудитесь.
   Мужчины спешились со вздохами облегчения, а я повернул Барбе и поехал за Мелюзиной. На этот раз Мелюзина не позволила Кусачке ускорять шаг, и я не отставал от нее. Дальше дорога повернула, стала более ровной и широкой, так что я смог ехать рядом с Мелюзиной.
   – Ты не пригласила меня на эту прогулку, – заметил я, – но знай, что дрожу в своих стременах и надеюсь, что ты будешь двигаться с умеренной скоростью.
   Мелюзина сделала умно, посмотрев на Барбе, а не на меня. Лошадь не проявляла нервозности (а Барбе был нервный конь), и Мелюзина решила, что и я ничего не чувствую.
   – Я не думала, что ты допустишь, чтобы я ехала в одиночестве, – сказала она, – да я и не хочу ехать одна весь этот путь.
   – А что, есть какие-то причины, по которым мне не следует оставлять тебя одну? – спросил я.
   Наступило короткое молчание. Мелюзина первая прервала его, мягко сказав:
   – Извини, что не вернулась сразу, когда ты меня позвал. Я услышала твой приказ остановиться, и это разозлило меня. Я ведь не поняла, что у вас что-то случилось, а подумала, что ты решил, будто я пытаюсь убежать. Но я не стану убегать от тебя. Я держу свое слово.
   – А тебе не пришло в голову, что могут быть другие причины, по которым я не хочу оставлять тебя одну? Ты мне очень дорога, Мелюзина, а это – дикая страна…
   – Только не для меня, – перебила, улыбаясь, Мелюзина. – Здесь нет бандитов, – ее улыбка внезапно растворилась, – или не было. Возможно, хорошие люди были вынуждены заниматься разбоем с тех пор, как я уехала, но никто из них не тронет меня.
   – Мне очень жаль, если хорошие люди стали разбойниками. Королю тоже будет жаль, – сказал я Мелюзине. – Он не хотел этого. И если я увижу, что к людям плохо относятся, то сделаю все что могу, чтобы изменить это.
   Мне показалось, что последние мои слова не понравились ей. По-видимому Мелюзина не хотела, чтобы я выражал интерес или сочувствие к ее людям. Это вызвало у меня новое опасение. Королева хотела, выдать Мелюзину замуж для того, чтобы ни один камберлендский лорд, верный королю Дэвиду, не смог жениться на ней и добиваться через нее ее земель. А сейчас мне пришло в голову, что вдова будет так же пригодна для этой цели, как и незамужняя девушка. Наверное, я посмотрел на нее как-то странно. Не знаю, что было написано на моем лице, но Мелюзина вдруг отвернулась от меня и я увидел слезы в ее глазах. Это окончательно смутило меня, и я обрадовался, когда дорожка опять сузилась и пришлось снова ехать вслед за Мелюзиной.
   Вскоре я стал склоняться к мысли, что мои сомнения просто глупы. У Мелюзины не было причин желать другого мужа. Ее желание заниматься любовью и увлечение супружеской постелью были подлинными. Если Мелюзина хочет избавиться от меня, то почему она сделала наш брак полным в Джернейве? Если она хотела заменить меня другим мужчиной, то могла бы отказывать мне намного дольше. И, видит Бог, это возвращение домой должно быть для нее очень тяжким. У Мелюзины много причин для слез. К тому времени, как дорога стала достаточно широкой, чтобы ехать рядом, я отбросил в сторону все свои сомнения и беспокоился только об одном: как примет Мелюзина свое возвращение в Улль. К счастью, это оказалось легче, чем я предполагал. Худшей частью дороги был Стайбаров Утес. На протяжении четверти мили дорога висела над водой и была настолько узкой, что там невозможно было повернуть лошадь. В этом месте один человек мог бы сдерживать целую армию, если бы он, конечно, не уставал. Но с другой стороны, лучники, особенно опасные в этой дикой лесистой стране, были бы здесь бессильны, потому что холмы возвышались над дорогой и было лишь несколько мест, где стрела могла бы достичь цели. Мои мысли были заняты невозможностью провести армию по этой дороге, и я удивленно натянул поводья, потому что Барбе внезапно остановился. За поворотом, я ожидал увидеть новое расширение, а обнаружил обработанное и удобное поместье. Казалось, оно игрушечных размеров.
   Я смотрел вниз на крошечные поля, каждое из которых было не больше половины или даже четверти акра с тем же удивлением, с которым Мелюзина смотрела в Джернейве на плуг, запряженный восемью волами. Поля казались такими с расстояния нескольких миль, а под нами на берегу озера стояло настоящее большое поместье. Потом я узнал его! Это Улль!
   Я обратил свой взгляд на Мелюзину, она, не останавливаясь, оглядывала поля и озеро. Я надеялся, что их вид не вызывает у нее слишком горестных воспоминаний. Если бы она посмотрела на меня, я бы попытался ее успокоить, но чувствовал какое-то облегчение, оттого что Мелюзина не обернулась. Я не знал, что говорить. Я даже не знал, изменилось ли что-нибудь с той поры, когда она была здесь хозяйкой. Я вспомнил, что, когда вел армию Стефана в Улль земля была покрыта снегом – вот почему эт» крошечные поля и не врезались мне в память.
   Все, что я мог сделать, так это ускорить шаг Барбе, чтобы ехать рядом с Мелюзиной. Я погладил ее руку, но она даже не посмотрела на меня, и я не стал больше нарушать ее спокойствие. Мы встретили только одного человека, который тащился по дороге, с охапкой хвороста за спиной. Он смотрел на нас, открыв рот, а потом сошел с дороги, не сводя удивленного взгляда.
   – Добрый день, Том, – поприветствовала его Мелюзина. – Я приехала с визитом. И надеюсь, что все было хорошо во время моего отсутствия?
   – Не так уж и хорошо, – ответил он и, посмотрев на меня, добавил: – Но не так уж и плохо, миледи.
   – Это мой муж, сэр Бруно Джернейвский, – представила меня. Мелюзина и поехала дальше.
   – Добрый день, – сказал я и тоже проехал мимо. Когда прошел шок, равнодушие на лице этого человека сменилось радостью. Я это сразу заметил, но не успел подумать, потому что когда мы подъезжали к поместью все мои мысли обратились к Мелюзине. Ворота были подняты и не охранялись, а это означало, что у них не было проблем, по крайней мере с местными жителями. Я почувствовал облегчение, но удивило то, что приезд Мелюзины не вызвал ничего, кроме нескольких любопытных взглядов. Только охранник во дворе посмотрел на меня с раскрытым от удивления ртом, а потом догадался позвать слугу, чтобы взять наших лошадей, и сказал, что доложит управляющему о приезде гостей.
   Я спешился и помог Мелюзине слезть с лошади. Ее лицо было непроницаемо, а в глазах стоял страх.
   – А где старые слуги? – прошептала она.
   – Мелюзина! – воскликнул я. – Те, кто был здесь, когда приехал король, оставались здесь же, когда он уезжал. Ты ведь знаешь, что, мы никому не причинили вреда, за исключением старых дураков, которые вздумали сопротивляться нам.
   Мелюзина покачала головой.
   – А где же они сейчас?
   – Я не знаю, дорогая, но выясню, – пообещал я и, продолжая обнимать Мелюзину за талию, повернулся к человеку, который стал выкрикивать сердечные приветствия, как только вышел из дому.
   – Добро пожаловать! – кричал он, – я сэр Джайлс де Монтейбл. Я никого не вижу здесь месяцами и действительно рад приветствовать вас здесь, на краю света.
   – Для нас это не край света, сэр Джайлс, – сказал я. – Я сэр Бруно Джернейвский, рыцарь-телохранитель короля Стефана, но сейчас я в отпуске, и мой приезд сюда не связан с делами короля. А это моя жена, леди Мелюзина Улльская, и я привез ее сюда, потому что она очень скучает по своему дому. Я надеюсь, вы не против.
   – Я был бы не против, даже если бы вы были сатаной и привезли с собой Иуду, – бурно приветствовал нас сэр Джайлс. – А если эта леди – ваша жена и вы хотите пожить здесь и предоставить мне возможность уехать, то я буду переполнен радостью.
   В его голосе звучала горечь, а на лице было написано разочарование и гнев. Мелюзина перевела дыхание и воскликнула:
   – А где старые слуги?
   – Ушли, – огрызнулся сэр Джайлс.
   – Они умерли? – По голосу Мелюзины я понял, что она на грани истерики.
   – Откуда мне знать?
   Напряженное тело Мелюзины расслабилось, и она сказала:
   – Вы имеете в виду, что они скрылись?
   – Я имею в виду, что, когда я приехал сюда, здесь были дом, строения поместья и шестнадцать из двадцати охранников вместе со своим капитаном, которых оставил король охранять поместье. И никого больше. Из шестнадцати человек только двенадцать могли носить оружие. Эти люди охотились, чтобы прокормить себя, и трое за два месяца из них были убиты, а пятеро тяжело ранены сваленным лесом. У капитана была сломана нога. Староста, которого послал король, погиб. Он утонул вместе с одним из охранников, когда рыбачил.
   Я почувствовал, что Мелюзина совсем повисла на моей руке.
   – Это опасная страна, – сказала она. – Я родилась здесь, но однажды упала в озеро, и меня отнесло к Черному Утесу. – Мелюзина кивнула на северо-запад, в сторону темнеющей на горизонте громады скал. – Мне очень жаль слуг. Не разрешите ли вы мне спросить у крестьян, куда они ушли и не хотят ли вернуться?
   – Хотят? – Сэр Джайлс задохнулся от гнева. – У них нет прав что-либо хотеть. Они…
   – Простите, сэр Джайлс, – перебила Мелюзина. – Но все слуги в Улле были свободными. В Улле не было рабов, – улыбнулась Мелюзина сэру Джайлсу. – Мы никогда не были настолько богаты, чтобы покупать рабов, да нам и не нужно было столько людей. Нам нужны были люди только для домашних работ и работы на ферме, но вы сами видели, что она небольшая. А заставляя служить местных жителей, как мы могли удержать их от побегов? И нам было более выгодно нанимать свободных людей, чтобы они работали охотно.
   – Работа? – Сэр Джайлс вновь повысил голос в гневе. – Кто работает в Улле? Они все – бездельники.
   – Может мы войдем, сэр Джайлс? – вставил я, пока Мелюзина не успела ответить. – Мы в дороге с восхода солнца, и я очень хочу сесть. Я знаю, мы пропустили обед…
   – Бог мой, простите меня! – воскликнул сэр Джайлс. – Я позабыл свои манеры и становлюсь таким же диким, как эта страна. Входите, а я поищу что-нибудь поесть.
   Сэр Джайлс ввел нас в дом. Я постарался войти в зал первым и прошел к камину, оставив колеблющуюся Мелю-зину в дверях осматривать комнату. Я надеялся, что вид родного зала не будет для нее слишком тяжелым. Мне казалось, что сейчас важнее не утешать ее, а просто не показываться ей в дверях во всем вооружении (таким она видела меня в день взятия Улля). Но, по-моему, Мелюзина вообще не заметила меня. Она выглядела скорее удовлетворенной, чем обезумевшей От горя. Когда она осматривала комнату, уголки ее губ поднялись вверх в некотором подобии улыбки. Она держала себя в руках.
   Выражение лица Мелюзины заставило меня оглянуться вокруг. Я не запомнил зал в тот день, когда ворвался туда вслед за тараном. Тогда в зале было темно, потому что все ставни были закрыты, а мое внимание привлекли только причитающие женщины. Все что я запомнил, было хозяйское кресло за Мелюзиной. Я полагаю, там была и другая надлежащая мебель. А то, что я увидел теперь больше походило на охотничий ночлег, где люди остановились на ночь или две, чем на жилое помещение. В зале были скамейки, стул сбоку от камина, расщепленный стол на возвышении – и все. Я не видел, что было за ширмой сзади возвышения, и сомневался, что там осталась кровать, на которой были зачаты Мелюзина и ее братья.
   Неужели все в Улле было разграблено армией Стефана? Но потом я вспомнил, что когда сюда прибыла армия короля, здесь было совсем немного ценностей. В Улле были только меха, которые король брал в каждом камберлендском поместье (король также брал серебряные монеты, кубки, столовое серебро и запасы еды), а больше ничего, совсем ничего. Поэтому Стефан и поручил одному из младших служащих своего хозяйства, которого он назначил старостой выяснить, почему в Улле остались голые стены. Но староста погиб. Я посмотрел на Мелюзину: она выглядела вежливой и спокойной, как если бы вошла в совершенно незнакомый зал и не заметила, что там что-то не в порядке.
   Это выражение не сходило с ее лица, когда мы ели, а потом и весь вечер. Мелюзина не отвечала на сердитые жалобы сэра Джайлс. Он сказал нам, что получил место управляющего благодаря хорошему расположению епископа Илийского, и ожидал, что из поместья можно извлечь какую-то пользу, но вместо этого он нашел здесь пустыню. Как только уехал капитан со своими солдатами, вернулись крестьяне. Они засеяли поля и обставили мебелью зал. Сэр Джайлс горько усмехнулся при слове «мебель», а потом пожал плечами. Он, однако, признал, что они вели себя спокойно, но были глупее и ленивее, чем какие-либо слуги, с которыми он имел дело раньше. Они не протестовали, когда он удвоил, а потом и утроил церковный налог на продукты, рыбу и дичь.
   Потом он спросил у Мелюзины, как здесь жила ее семья. На это Мелюзина ответила, что они были простые люди и им было нужно совсем немного. Она сказала, что они жили охотой и рыбной ловлей, ели черный хлеб и то, что можно было испечь из ржи и ячменя, которые растут на этой скупой почве, а носили одежды из грубой шерсти, которую получали с нескольких несчастных овец. На это сэр Джайлс вскричал, что в Улле нет необходимых вещей даже для того, чтобы жить ему одному, не говоря уж о большой семье. Но Мелюзина лишь пожала плечами и мягко сказала ему, что она рассказала все, что знала.
   Я знал, что она не лжет. Я видел у нее в сундуке невзрачные платья, которые дала ей королева, но я также видел прекрасный гребень из слоновой кости, усыпанный небольшими драгоценными камнями, серебряный наперсток и другие драгоценности. Она как-то сказала мне, что у них были средства для торговли. Поэтому я решил, что Мелюзина чего-то недоговаривает. Но тем не менее я попридержал язык, пока мы не остались вдвоем. Мы лежали на жестком ложе в маленьком доме, в котором попросила остановиться Мелюзина и который по ее словам, был построен для супружеской жизни ее невестки, умершей при родах. Эдна была в другом конце нашей комнаты, но, измученная путешествием, спала как убитая. Я сомневался, что она проснется даже от криков и ударов, и знал наверняка, что она не услышит наших голосов. Я нежно взял Мелюзину за ухо.
   – Ну как? – спросил я.
   – Со мной все в порядке, – ответила Мелюзина. – Зал выглядит так же обычно, как и любой другой в Камберленде. Я только не вижу отца…
   – Мелюзина, – нежно прошептал я. – Я никогда в своей жизни не бил женщин. Я считаю, что сильному недостойно быть жестоким к слабому, но в данный момент я нахожусь на грани того, чтобы забыть свои жизненные правила.
   – А какую пользу принесет тебе то, что ты побьешь меня? – спросила Мелюзина, и я почувствовал, что она улыбается. – Мне нечего тебе сказать. Я признаю, что я приказала своим людям уходить и прятать все, что было в Улле. Но я не знаю кто что взял и куда спрятал. Я думаю, люди принесут обратно все, что унесли, если я попрошу их об этом. – Мелюзина поколебалась и продолжила, но в ее голосе уже больше не было искорок смеха: – Но пусть лучше меня изобьют до смерти, чем я отдам приказ, после которого сэр Джайлс сможет спать в кровати моего отца.
   – Король имеет право… – начал я.
   – Спать в папиной кровати? – Ее голос был тихий и печальный. – Он никогда не получит ее. Ты ведь слышал, как сэр Джайлс сказал, что он пытается извлечь выгоду из поместья. Бруно, я клянусь тебе, что полного сбора урожая в Улле не хватит даже на то, чтобы заплатить одному рыцарю на королевской службе. Здесь нет ничего из других поместий. Вероятно, я еще больше рассержу короля, потому что он послал рыцаря, чтобы высасывать кровь из Улля, но Стефан не получит и пенни, и ты знаешь об этом.
   Я отпустил ее ухо (безнадежная грусть в ее голосе терзало мне сердце). Мелюзина повернулась ко мне и поцеловала меня, как только закончила говорить. Я не ответил ей: я не знал, что сказать. По правилам, нелестное поведение сэра Джайлса не мое дело. Он собирает полные сборы с поместья и будет ответственен за все, что произойдет с этого момента. Но я знал, что Мелюзина сказала правду. Король не извлечет пользы из того, что будет выжато из Улля, а я был верен королю.
   Мелюзина слегка дрожала. Холод поднимался от земляного пола сквозь тонкое ложе, и я придвинул Мелюзину ближе к себе. Она охотно подвинулась ко мне и легла скорее на меня, чем рядом со мной. Мелюзина поцеловала меня и стала гладить мое плечо и руку, пробегая своей сверху вниз и снова вверх. Потом она стала гладить грудь и бедра, пока не нашла «предателя», который никогда не злился на нее. Где-то в глубине моего сознания мелькнула мысль, что Мелюзина так поступает не только ради удовольствия, но меня это мало беспокоило. Сначала удовольствие, а уже обо всем остальном я могу подумать и завтра.


   ГЛАВА 16
   Мелюзина

   Я никогда не видела человека, настолько охваченного страстью, но представляла себе совсем не то, что обнаружила в те редкие часы, когда мы с Бруно были вместе. Сначала я была чересчур растеряна, а он начинал контролировать себя гораздо раньше, чем я, – полагаю, потому, что он был гораздо более привычен к неистовым наслаждениям. Я также думаю, оглядываясь назад, что сначала его излишняя пылкость объяснялась тем, что я была пресыщена и ему приходилось иногда подавлять свое желание. Сын путаны, Бруно знал каждый трюк, который способно выполнить тело.
   Вначале я ужаснулась оттого, что он учил меня хотеть этого наслаждения так же, как я хотела есть и пить. Я боялась, что окажусь в рабстве и он сможет подчинить меня, используя мое же желание. Но когда он убедился, как я желаю его, то показал мне, что он такой же мой раб, как и я его. Это несколько рассеяло мой страх, пока я не поняла, что дьявол сыграл со мной злую штуку. Его прекрасные глаза, его вздохи и стоны – все это только возбуждало во мне больший восторг и плотнее затягивало петлю удовольствия вокруг моей шеи.
   Я начала бояться, что не смогу высвободиться от этого наслаждения иным путем, кроме как передать верному слуге в Улле знак по которому, Бруно должен будет отправиться в путешествие по скалам и упасть вниз со склона или чересчур рьяно рыбачить и оказаться за бортом. Тем не менее в ту первую ночь в Улле я использовала оружие Бруно против него самого. Несколькими благоразумными словами, многочисленными поцелуями и прикосновениями я отвлекла его внимание от исчезновения годовых доходов Улля и заставила поверить, что чем беднее Улль, тем скорее Стефан передаст его во владение Бруно.
   Бедный сэр Джайлс! Он был так глуп, что даже начал мне нравиться, несмотря на его жадность. Позднее я поняла, что это была не абсолютная глупость, а просто полное отсутствие понимания нашей сельской жизни. Сэр Джайлс был выходцем из широких, плоских лугов Норфолка и не сомневался, что среди наших крутых холмов ничего не может вырасти. Он действительно думал, что наша ферма – это и есть вся обработанная земля, которую мы имели, и было очень просто держать его в неведении о скрытых долинах, где росло наше зерно, и местах среди холмов, где паслись наши стада. Он не понимал, что людям в деревне вовсе не было необходимости имитировать последнюю степень истощения, чтобы показать ему, на что он их обрекает после того, как забирает свою долю. Люди в Камбрии вообще тощи и суровы. Видимо, в Норфолке они более упитаны, и сэр Джайлс думал, что в Улле они худые от голода. Но Бруно не был так одурачен. Я заметила, как он приподнял брови, удивляясь крепости наших людей, но я коснулась его лица и попросила глазами ничего не говорить сэру Джайлсу.
   Я была благодарна сэру Джайлсу за то, что он на следующий день после нашего приезда на несколько часов занял Бруно делами. Был серый, ветреный день, но дождя не было, и я могла выскользнуть из дому, чтобы прогуляться возле озера. Пройдя не более пяти минут, я спряталась от Взглядов в небольшой расщелине, закрытой кустами. Я полагала, что Том Бейлиф будет следить за мной, и не ошиблась – он следил и догнал меня вскоре после того, как я скрылась из виду. К счастью, Бруно и я встретили его по дороге. В противном случае мне пришлось бы послать за ним слугу, а никого из старых слуг в поместье не было.
   Том Бейлиф сказал мне, что слуги ушли и сейчас в Визе работают на сэра Джеральда, который получил от папы Эфинг и содержит его. Услышав это, воспылала надеждой, но Том опустил голову до того, как я успела спросить или еще раз почувствовать боль разочарования: я уже знала, что сэр Джеральд подтвердил факт смерти Дональда и папы. Том не сказал этого, только сообщил мне, что сэр Джеральд весной этого года вернулся едва живой и что, как я приказала им, они спрятали его в Визе, боясь, что если он попадет в Эфинг, то кто-нибудь, более заинтересованный в милостях короля, чем в старой дружбе, может узнать его.
   Я поблагодарила Тома и пообещала еще награду, а затем велела ему вести наблюдение так, чтобы в следующий раз, когда я буду свободна, он принес мне точные копии счетов, которые бы отражали состояние имения. Тогда мы сможем решить, каких животных следует убить и засолить для еды, каких отправить на продажу и что делать с весенней шерстью, которую пока не использовали.
   Я сказала ему, что из-за бед и потерь собираюсь скостить десятую часть доходов лорда Скота, рыбалки и других занятий. Люди могут оставить эту часть себе, так как это было именно то, что им надо, но запасы из Улля, которые были спрятаны, и оставшаяся доля лорда за этот год должны быть проданы в Пенрите или Кендале, а деньги следует послать Берику в Виз. Однако, одежда, шерсть и ягнята могут быть распределены между ним и другими людьми как награда за их преданность. Он вправе также взять удвоенную долю старосты. А остаток может быть продан или использован теми людьми, кто должен оставаться в пещерах или горных убежищах.
   Хотя я считала свое предложение гениальным, Том не выглядел очень довольным, и я резко сказала, что он не может быть настолько глуп, чтобы думать, будто его услуга стоила большего, и еще менее он должен верить в то, что может взять все. Он горячо это отрицал, но я чувствовала, что соблазн в нем чересчур велик. Я полагала, что успех, которого он достиг в укрывательстве настоящих доходов Улля от сэра Джайлса и долгие месяцы моего отсутствия зажгли в нем огонек жадности.
   Я очень хотела при встрече с сэром Джеральдом уберечь себя от боли и его от опасности, но я понимала, что сделать это будет трудно. Старый Берик, близкий к управляющему так же, как мой отец, должен будет принести спрятанные ранее записи сэру Джеральду, который потом будет управлять Уллем и другими поместьями до тех пор, пока Бруно не получит имение. К сожалению, большинство записей были рукописными, а сэр Джеральд не умел читать – что ж, папа тоже не умел; меня научил Эндрю, – и я знала, что счета имений для многих мелких владельцев большая неприятность. Но я была уверена, что Берик знал большинство счетов наизусть, и, если потребуется, вполне можно будет найти клерка, способного держать рот на замке.
   Тому я сказала, что хочу поговорить с сэром Джеральдом, чтобы спросить, что он знает о моем отце и брате, и договориться с ним, как, где и когда мы встретимся в следующий раз. Похоже, Том принял это равнодушно, поскольку был более опечален потерей надежды на то, что станет хозяином Улля, но моя вера в него пошатнулась. Мне необходимо было заставить сэра Джеральда поведать мне о том, что случилось, и послать обратное сообщение.
   Разочарование в Томе Бейлифе, предстоящая встреча с сэром Джеральдом, и трудности, связанные с отправлением послания из такого отдаленного места, как Камбрия, ко двору, который перемещался каждую неделю, а то и каждый день – все это настолько занимало мои мысли, что меня не обеспокоила необычная молчаливость Бруно этим днем и вечером. Конечно, я никак не связывала это с моей встречей с Томом. Но прошлой ночью Бруно любил меня как человек, который вскоре будет лишен этой радости навсегда. Он будил меня четыре раза и, наверное, сделал бы это в пятый, но я была в таком изнеможении, что не могла уже отзываться на его прикосновения, хотя и чувствовала их. К тому же мне это надоело, хотя я не могла отрицать, что наслаждалась нашим совокуплением ведь мне казалось, что именно Улль сделал меня еще более бесценной в глазах Бруно. Конечно, я была рада, что Бруно понравился Улль, но я предпочитала, чтобы меня любили за мои личные качества, а не за мое имущество.
   На следующее утро Бруно отсутствовал. И я снова не заподозрила ничего плохого. Он так часто вставал раньше меня – я спала очень долго, – что просто поблагодарила за это Бога и отправилась на встречу с Томом. Я была довольна, что он выполнил мой приказ и принес мне счета имения. Не знаю, что бы я сделала, если бы он ослушался, – все-таки привычка повиноваться – прекрасна. Я хотела взять счета с собой и изучить их – отчасти потому, чтобы не покидать надолго поместье, а отчасти потому, что хотела показать их сэру Джеральду. Я назвала Тому в оправдание только первую причину, но уверила его: я оставлю на них свой знак, дабы показать, что прочитав их, я проверила все его подсчеты.
   Потом я попросила его привести сэра Джеральда в Улль и приказала спрятать его в одной из хижин рабочих. Хотя обстановка мне не нравилась, но, как я ни ломала целый день голову, я не видела другого пути организации нашей встречи. Было бы нетрудно заставить Бруно привезти меняв Виз, но я была уверена, что прежде всего мне надо освободиться от него на время, необходимое для разговора с сэром Джеральдом. В Уилле, я чувствовала и могла каким-то образом быть свободной где-то в пределах недели: сэр Джайлс, по сути, не отличал крестьян одного от другого, и я надеялась, что сэр Джеральд долго не будет вызывать подозрений. Я предупредила Тома, что, когда он увидит меня в одиночестве, то должен проводить ко мне сэра Джеральда.
   Было совсем нетрудно спрятать пакет счетов под моим отделанным мехом плащом. Я кивнула Эдне, которая сидела на стуле у дверей и, греясь на солнышке, медленно и аккуратно делала стежки, и велела ей закончить работу. Внутри маленького домика, который я все еще числился за Винифридой, я придвинула корзинку со своей одеждой ближе к очагу, наполовину вытянула рукав сорочки, , как если бы я изучала его, и начала читать подборку счетов. К моей радости, зерно запасалось, ягнята и телята рождались и все остальное в основном выглядело также, как и в предыдущие годы – чуть больше там, чуть меньше здесь. Я чувствовала, что подсчет был верным. Я улыбнулась, когда услышала голос Бруно во дворе, завернула счета в рубашку и положила их в корзинку.
   – И где ты был? – спросила я Бруно, когда он вошел.
   – Я гулял по тропе, ведущей к холмам, – сказал он, пристально глядя на меня. – Она выложена квадратными камнями.
   Я улыбнулась ему, думая, что он туманно намекает на то, что не спускался по этим камням, чтобы избежать открытия подлинных возможностей Улля.
   – Если ты хочешь увидеть, что там, я могу пойти с тобой.
   – Я лучше отправлюсь в меньшие имения, примыкающие к Уллю, – ответил он.
   – Очень хорошо, – согласилась я. – Есть Виз, Эф, Райдел и Терл.
   Мой голос дрогнул на последнем слове. Я подумала о том, что дом будет скорее всего выглядеть также, как выглядел, когда Милдред покинула его: вряд ли хоть какая-то часть королевской армии могла пробраться через занесенные снегом ущелья к Терлу.
   – Какое из них ты бы хотел увидеть? Если мы отправимся в Райдел пораньше, то успеем посетить и Виз, а потом вернуться через горы в Улль. Это прекрасная прогулка – конечно, если погода хорошая.
   – Почему ты не хочешь отправиться в Терл? – спросил он.
   Я объяснила, и он подошел ко мне, положил руки мне на плечи и сказал, что ему очень жаль. Я услышала, что его голос звучит ровно, и мельком взглянула на него, но он смотрел поверх моей головы на дверь. Вероятно, это должно было предостеречь меня, но я была обижена тем, что, как я предполагала Бруно устал от сочувствия моим грустным воспоминаниям. Я решила, что будет лучше больше не напоминать ему о своей семье. Это было достаточно просто, – ведь я не поддавалась печали, стараясь избежать того, что причиняло мне боль.
   Какой же я была дурочкой! мне и не пришло на ум, что и его присутствие, и сознание того, что мы принадлежим друг другу, уберегло меня от отчаяния. Я до сих пор еще не совсем учитывала тот факт, что Бруно мог понимать женщину гораздо лучше, чем любой мужчина в моей собственной семье. Я недооценила его в тот момент, так как была очень довольна собой и не чувствовала ничего, кроме своего собственного удовольствия.
   Он сохранял молчание, продолжая смотреть в открытую дверь. Его рука скользнула от моего плеча к шее. Я подумала, что он видит что-то такое, чего я не могу рассмотреть и подняла голову, но там ничего не было, а рука Бруно все сильнее сжимала мою шею, не хочу пожаловаться на то, что он душил меня; так легко ранить человека, показав ему, что его нежные жесты неприятны. Я потерлась щекой о его руку, а потом поцеловала ее. Как я и предполагала, он сразу же ослабил объятия.
   – Может быть, разумнее отправиться сначала в Виз, если утро будет ясным? – быстро спросил он, по-моему скорее из необходимости что-то сказать, а потом уже добавил более целенаправленно: – Дорога в Райдел действительно намного легче, чем из Улля в Виз? Не лучше ли нам сначала преодолеть более трудную часть, чтобы потом не зависеть от перемены погоды, которая может заставить нас отказаться от путешествия по тропе через горы?
   – Если ты хочешь, мы можем сначала направиться в Виз, – ответила я без колебаний. Я была уверена, что удастся предупредить сэра Джеральда и что он сделает все необходимое для того, чтобы выглядеть обычным бедняком, когда мы приедем; кроме того он, должно быть, уже выехал в Улль.
   – Просто Райдел – более богатое поместье. От него был доход, хоть и небольшой, и там есть на что посмотреть, вот почему я предлагала сначала поехать туда. Виз, как ты знаешь, должен был стать моим наследственным владением, а, поскольку папа не торопился выдать меня замуж, он не очень-то заботился о нем. Райдел же папа планировал отдать Магнусу и старался сделать его как можно богаче – ведь Улль в конце концов достался бы Дональду.
   Я внезапно замолчала, досадуя на еебя за то, что так быстро забыла, как Бруно надоели мои «должно было быть», «достался бы» и прочие аналогичные обороты, которые я использовала, когда говорила. Я рассеянно закрыла корзинку, пытаясь придумать что-нибудь бодренькое, но все, что приходило мне на ум, была грустная мысль о том, что если бы Магнус женился на Мэри, он, вероятно, предпочел бы Терл, который находился ближе к ее имению, и что Дональд, пожалуй, захотел бы поменяться.
   – Вообще-то мы можем не ехать в Виз, – вдруг сказал Бруно.
   Я стала рядом и обняла его за талию:
   – Мы поедем туда, куда ты захочешь, мой лорд. Нет ни веточки, ни камешка в Улле или любом другом месте рядом с ним, которые бы не были красивыми в моих глазах, и я надеюсь сделать их красивыми и для тебя, ибо, кроме красоты, ты из них мало что выжмешь.
   – Красота? В голой скале?
   Голос сэра Джайлса не испугал меня, так как я видела тень в дверном проеме, а потом и другую, которая появилась и исчезла. Вторая, предложила я, – это Эдна (я заметила, как она приподнялась и поклонилась), а первая, должно быть, сэр Джайлс. Я была очень рада, что мои слова настолько двусмысленны, и, смеясь, сказала:
   – Я простая душа и нахожу большую красоту в цветах, растущих среди камней.
   Сэр Джайлс вздохнул:
   – Я послал твоего мужа для того, чтобы он привел тебя обедать, но он, похоже, забыл об этом.
   – Я прошу прощения, – сказал Бруно. – Мы разговаривали о местах, которые собираемся посетить, и я не заметил, как пролетело время. Вы составите нам компанию? Я уверен, Мелюзина будет прекрасным проводником.
   – В это время года там не будет даже полевых цветов, которые вы так хвалите, леди Мелюзина, – заметил сэр Джайлс с презрительной гримасой на губах, – я достаточно насмотрелся на голые камни. Благодарю вас, но в такую погоду я предпочитаю место около камина и ничего другого. Я дам вам возможность самим насладиться красотой Камбрии.
   И мы ею насладились. Холодную, совершенную красоту этой местности, на мой взгляд, ничуть не портит облачное небо. Конечно, там уже не было никаких цветов, но на более низких склонах кое-где на деревьях еще держались красные и золотые листья, яркие на фоне серо-зеленых холмов, а озеро блестело, как отполированный шлем. Я провела Бруно вокруг верхней части озера. Нас опережали птичьи голоса (некоторые из них принадлежали птицам, которые, как я знала, должны были улететь на юг), а на некошенных лугах виднелось всего несколько коров. Пара овец паслась на низких холмах, простиравшихся к югу и западу.
   Должно быть, Бруно знал, что земля могла прокормить больше овец, чем он видел, но он не спросил, где остальные овцы, а я в это время наклонилась, с целью поцеловать его, когда он поворачивался на север, намереваясь промчаться по восточному берегу озера, а затем по суше мимо Сильвер-Хилла и вокруг Лоф-Крэга, чтобы взобраться на Дод. Мы проделали этот путь пешком, оставив лошадей внизу, у хижины пастуха. Это было невысоко, но земля на большом протяжении имела складчатую поверхность, а под нами серебряной лентой лежал Скэйлхоу-Бек.
   На следующий день ветер дул только с озера, а высокие облака двигались медленно, и между ними появились полосы солнечного света. Я была уверена, что не ожидается ни дождя, ни более сильного ветра, и сказала Бруно, что этот день вполне подходит для прогулки верхом. К моему ужасу, пока мы завтракали, Бруно обратился к сэру Джайлсу с предложением прокатиться с нами, сказав, что мы собирались навестить другие поместья. Сэр Джайлс только презрительно рассмеялся и вновь отказался, говоря, что побывал в каждом из них по несколько раз в течение лета, изъездил холмы вдоль и поперек и не увидел там ничего достаточно интересного, чтобы заставить себя выбраться, туда в холодный ноябрьский день. Он предложил нам попробовать открыть что-нибудь новое. Я подняла ногу, чтобы наступить Бруно на носок ступни, если он посмеет сказать что-то еще, но это не понадобилось.
   Позже, на дороге, Бруно сказал мне, что попросил сэра Джайлса составить нам компанию, потому что почувствовал, что тот заслужил еще один шанс.
   – Если бы он понаблюдал, как мы скакали и изучали поместья, он мог бы узнать многое из того, что ты не собиралась ему рассказывать.
   – Именно этого я и боялась! – воскликнула я. – Так ты хочешь или не хочешь заполучить Улль?
   Похоже, этот злой вопрос почему-то понравился Бруно, и он улыбнулся мне.
   – Я хочу получить его честно, – сказал он, а затем рассмеялся над моим презрительным фырканьем. – Сожалею, но у меня нет женской целеустремленности в решении проблем. Я страдаю от мужской ранимой совести и должен ее успокоить.
   – А бесшабашное напрашивание на скандал успокоило ранимую совесть? Я удивлена, почему ты еще не заставил сэра Джайлса схватиться за меч, не ткнул его носом в каждую упавшую с телеги ежевичину, не помог ему сосчитать все оставшиеся на поле стебли колосьев, так чтобы он мог увидеть, сколько зерна отсутствует.
   Он опять засмеялся:
   – Я позволил этой тупой собаке врать, потому что знал, что мне пришлось бы поступить так, как ты сказала, если бы он поехал с нами. Но его повторный отказ составить нам компанию, я думаю, можно использовать, чтобы убедить короля, что он не очень-то усердный управляющий.
   Вначале я хотела обратить внимание Бруно на то, что устраивание подобной ловушки для сэра Джайлса, который сразу показался нам ленивым и глупым, ненамного честнее, чем то, как я сначала скрывала стоимость Улля, но потом не стала этого делать. Бруно действительно был слишком честным. Он бы указал на странности управления Уллем, если бы сэр Джайлс проявил какую-нибудь заинтересованность. Почему бы не использовать и эту нехватку интереса, если представилась такая возможность? Бруно также слишком честен, чтобы поначалу вступить со мной в сговор и держать в неведении сэра Джайлса, а потом предать меня. Это позволило мне свободно и всерьез говорить с ним о ценности земли и свежей рыбы, которую можно было ловить в изобилии в наших озерах.
   – Сейчас, – подытожила я, – мы имеем немногим более того, чем нам понадобилось бы, чтобы жить в достатке, но спустя какое-то время, когда остальные поместья начнут приносить доходы и не будут нуждаться в поддержке, Улль может быть богатым.
   – Но только если не будет войны, – сказал Бруно.
   – Боже упаси! – воскликнула я. – Король Генрих совершил всего лишь одно нападение. Король Стефан уже был здесь. Молю Бога, чтобы одного раза ему тоже хватило.
   Бруно так пристально наблюдал за мной, что я начала чувствовать себя неловко, но он разразился смехом над моим последним замечанием.
   – Я тоже надеюсь на это, честное слово. Я больше никогда не хочу ползать по твоим дорогам с армией.
   Когда мы добрались до вершины холма, он протянул руку и дотронулся до моей. Тонкий слой почвы был полностью смыт, и скала обнажилась. Ветер холодил и покалывал кожу, как острие клинка. Солнце превратило поток Улльсуотера и впадающие в него ручьи в украшенную драгоценными камнями ленту, а на востоке позолотило дальние утесы. Бруно остановился, и я придержала Кусачку.
   – Тебе нечего бояться того, что я предпочту заполучить более богатую землю, – твердо сказал Бруно. – Я не жажду богатств. Я привык к скудной земле, которую другие называют бесплодной. – Его губы искривились, когда он перевел взгляд с блестящих вод Улльсуотера вдаль, на горы, на которые нам еще предстояло взобраться. – Возможно, не к такой скудной, как Улль, но зато и не такой красивой.
   Затем мы продолжили путь, и я была счастлива. По правде говоря, я совершенно забыла, что сэр Джеральд находится в Визе. Я просто не думала о нем. Мы выбрались из лесу и с самой вершины в течение некоторого времени смотрели вниз на двор замка в Визе. Я видела движение и смутно слышала голоса, но они не вселяли в мое сердце страха, а когда Бруно посмотрел на меня, я улыбнулась и сказала:
   – Немногие навещают Виз. Вероятно, они думают, что это сэр Джайлс. Но если они спешат спрятать бочонки с рыбой, в столь поздний час, то я сдеру с них шкуру.
   Я была несколько раздосадована тем, что Бруно не ответил мне. Теперь, когда я во всем созналась и он признал, что не следовало утаивать большинство доходов от сэра Джайлса, притворяться было неестественно и глупо. Но когда мы проехали узкие поля и увидели несколько мужчин и женщин, стоявших у ворот, я почувствовала беспокойство. А что если Бруно поймет, что они уже знали о моем возвращении в Улль?..
   Они вскрикнули, увидев меня, а одна женщина прильнула к моей юбке, рыдая и благодаря Бога, что я вернулась. Она была главной ткачихой и пользовалась маленьким домом, собственным слугой и прочими привилегиями в поместье. Думаю, я нравилась ей, но старалась она, конечно же, ради восстановления своей