ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА КОАПП
Сборники Художественной, Технической, Справочной, Английской, Нормативной, Исторической, и др. литературы.



   Патриция Мэтьюз
   Мстительное сердце


   Часть первая
   Ханна Маккембридж


   Глава 1

   Однажды в июле 1717 года рано проснувшиеся жители приморского городка Уильямсберга, что в штате Виргиния, увидели, как низенький взлохмаченный толстяк тащит по пыльной улице высокую полногрудую рыжеволосую девчонку лет шестнадцати, обвязав веревкой ее тонкую шейку.
   Ханна Маккембридж, на чью шею была накинута веревка, старалась держать голову как можно выше; она сдерживала слезы и пыталась не обращать внимания на глазеющих и хохочущих горожан. Руки девушки были связаны за спиной.
   Слезы, застилавшие ее глаза, были вызваны в основном гневом. Она вынесла множество унижений от своего отчима, Сайласа Квинта; однако теперешнее было просто ужасным, это было уже оскорбление, самый жестокий удар из всех. Ее продали, как невольницу, ее волокли по улицам, словно она была рабыней…
   Ханна вспомнила, что как-то раз она видела таких рабынь. Их черные обнаженные тела блестели на солнце; женщин выставили на аукционе, и предполагаемые покупатели гладили и щупали их, рассматривали их зубы так, словно это были не люди, а лошади. Тогда ее охватило сострадание к несчастным, а теперь она поняла всю глубину их позора и унижения.
   Сайлас Квинт, радуясь, что на них обращают внимание, резко дернул за веревку, грубые волокна впились в кожу девушки, и она упала на колени в грязь.
   Свернув на Глочестер-стрит, Квинт остановился и обернулся к Ханне.
   – А ну-ка живее, мисси. Вона «Чаша и рог».
   Ханна с отвращением взглянула в красное лицо отчима. При всем желании этого человека нельзя было назвать привлекательным. Нос огромный, весь в прожилках, как у запойного пьяницы, черные жестокие глаза, прячущиеся в мясистых щеках, похожи на дробинки, засевшие в жире.
   – А теперь глянь-ка на себя. Грязная, будто валялась в свинарнике. Куда же подевался твой высокомерный вид, девочка моя?
   Вздернув подбородок, Ханна смерила отчима пристальным взглядом зеленых глаз – взглядом, который заставил бы устыдиться человека, сохранившего хоть какую-то способность чувствовать. Девушка не проронила ни слова. Она прекрасно знала, что спорить с отчимом – значит, доставить ему удовольствие.
   – Неповоротливая ты и всегда была неповоротливой, прямо корова. В трактире вам придется быть ловчее, мисси, иначе Эймос Стрич пройдется хлыстом по вашим хорошеньким ножкам. – И он глумливо посмотрел на Ханну, наслаждаясь ее гневом и беспомощностью. – Но погодите… – Глаза отчима, обычно тусклые, блеснули, тонкогубый злобный рот растянулся в ухмылке – в последнее, время эту издевательскую ухмылку Ханна видела на его лице слишком часто. – Вы, я вижу, порвали свое платье, мисси. Этим нужно как следует воспользоваться. Я всегда говорил, что умный человек может из всего извлечь выгоду.
   И прежде чем Ханна успела сообразить, к чему он клонит, отчим подскочил к ней и засунул руку с толстыми, как сосиски, пальцами, за стоячий воротник ее платья. Девушка почувствовала, как оно плотно обтянуло ее спину, и услышала звук рвущейся ткани. Лиф и сорочка разорвались спереди, чуть не обнажив ее правую грудь.
   При виде этой соблазнительной выпуклости Квинт облизнул губы, лицо его стало еще краснее.
   «Лакомый кусочек эта девчонка», – подумал Квинт.
   Ощутив тяжесть между ногами, он подумал о том, что так и не овладел своей падчерицей. Квинт протянул руку и погладил ее нежную кожу, потом приподнял лоскут надорванной ткани, обнажив розовый сосок, и ощутил шелковистость ее груди. Девушка содрогнулась от этих прикосновений, пытаясь отодвинуться; Квинт, торжествуя, наблюдал за ней.
   Ханна почувствовала, как в горле у нее поднимается тошнота. Под обломанными ногтями у отчима скопилась грязь. Но дурноту и отвращение Ханна ощутила оттого, что знала, о чем он думает. В последние месяцы, когда тело ее расцвело, а грудь стала пышной, она стала замечать, какие взгляды бросает на нее отчим. Она знала, что означают эти взгляды, хотя была еще совсем юной и к тому же девственницей. Лачуга, которую Ханна, ее мать и отчим называли домом, была так мала, что и дни и ночи все они проводили рядом, на глазах друг у друга.
   Для Ханны и ее матери Сайлас Квинт оказался плохой опорой в жизни. Работал он в основном продавцом в лавках Уильямсберга и старался работать как можно меньше, а в свободное время пьянствовал и играл в карты там, где ему открывали кредит.
   Поскольку корона не разрешала колониям иметь собственную валюту, наличных денег в обращении всегда не хватало, и, как правило, хозяева лавок отпускали товар покупателям в долгосрочный кредит; зачастую денег не требовали в течение целого года. Еще чаще в качестве оплаты кредита принимали какую-то часть годового урожая, например, табака. Но у Сайласа Квинта табачной плантации не было; даже жалкая лачуга, в которой ютилась его семья, принадлежала не ему.
   Наконец Квинт отпустил Ханну и отступил на шаг.
   – Оно конечно, может, ты, неповоротливая, и не сумеешь работать как полагается, но Стрич, хоть и постарел, молодых девиц любит по-прежнему. Он только глянет на твои груди, мигом взыграет. Это уж точно, и плевать ему тогда, расторопная из тебя выйдет служанка или нет. Да ступай же, мисси.
   Волоча Ханну на веревке, Квинт радовался своей сообразительности. До недавнего времени он полагал, что у Эймоса Стрича ему открыт долговременный кредит, и собирался еще пару лет им пользоваться. Но он ошибся.
   Неделю назад все разъяснилось – Сайлас потребовал уплатить долг. Если Квинт не сделает этого немедленно, заявил Стрич, его ждет долговая тюрьма. Разумеется, у Квинта не было в кармане ни шиллинга. Тогда хозяин постоялого двора предложил другой способ уплаты. Они заключили с Квинтом договор, по которому падчерица Квинта должна отработать у Стрича пять лет. В таком случае, его долг спишут и даже откроют новый кредит, размер которого будет зависеть от того, как хорошо справится Ханна со своей работой.
   Квинт ухватился за такую возможность. Для него падчерица была всего-навсего лишним ртом. К тому же в последнее время Квинта беспокоили его собственные похотливые мысли. Он понял, что не далека та ночь, когда он залезет в постель к Ханне и овладеет ею. Видит Бог, он откладывал это дело не из моральных соображений. Хотя Квинт и был негодяем, он понимал, что мать Ханны убьет его, если он попробует прикоснуться к ее дочери. И потом, в голове у него засела мысль, что такую аппетитную девочку, как его падчерица, можно выгодно продать. Он понимал, что тот, кто сможет дать за девчонку хорошие деньги, пожелает купить девственницу. Если же Ханна превратится в подпорченный товар, за нее не дадут ни пенса.
   Постоялый двор «Чаша и рог» располагался в узком кирпичном двухэтажном доме с высокой крышей; наверху находились спальные помещения, внизу – собственно трактир. Поскольку час был ранний, трактир пустовал. У входа возился с ведром и шваброй мальчик лет двенадцати. Увидев мужчину, который тащил на веревке девушку, мальчишка разинул рот.
   Ханна устало проследовала за Сайласом Квинтом в сырой, пропахший вином зал. Силы оставили ее. В это утро она ничего не ела. Горло у нее пересохло и болело. Хорошо еще, что в сумрачном помещении стояла милосердная прохлада, – ведь на улице палило горячее утреннее солнце. Девушка уже была готова в изнеможении опуститься на пол, когда перед ними выросла туша Эймоса Стрича, хозяина постоялого двора.
   Это был крупный человек примерно пятидесяти лет – с лысой головой, без парика и с внушительным животом, обтянутым грязной курткой. Его огромный живот так сильно выдавался вперед, что Ханне пришла в голову мысль о женщине на сносях. Стрич хромал, припадая на правую ногу.
   При виде беспорядка в одежде Ханны он вытаращил свои выпуклые серые глаза.
   – Что это значит, Квинт? У нее вид, как у девки, которую приволокли прямо с улицы!
   Но Ханна заметила, что его взгляд не отрывается от ее груди, лишь слегка прикрытой разорванным лифом платья. Квинт стянул с головы грязную шляпу и поклонился.
   – Ей не хотелось идти сюда, сквайр. Пришлось воспользоваться веревкой, вот как. Она с норовом, эта девушка! – Квинт ухмыльнулся, – Не какая-нибудь хилая размазня. Я знаю, вам нравятся девочки с огоньком да с норовом.
   Хозяин постоялого двора облизал толстые губы языком, коричневым от табака; глаза его, разглядывавшие фигуру Ханны, вспыхнули, как сухой хворост.
   А Квинт фыркнул, протянул руку, дернул за разорванный лиф и оторвал лоскут, обнажив твердые юные груди Ханны.
   – Точно как молодые дыни, верно? – сказал Квинт, гладя и ощупывая их, так что соски мгновенно затвердели. – Как думаете, сгодится вам девчонка?
   Эймос Стрич, цвет лица которого стал почти пунцовым, сглотнул и кивнул, не в состоянии выговорить ни слова. «Клянусь святым Георгием, – подумал он, – девочка совсем созрела, хотя ей всего шестнадцать!» Но вдруг он бросил резкий испытующий взгляд на Квинта, все еще тискавшего Ханну.
   Ханна, онемев от стыда и негодования, закусила дрожавшую губу, пытаясь не дать волю слезам. Нет, этого удовольствия – видеть ее плачущей – они не дождутся! Но неужели ее мучения никогда не кончатся? Неужели не будет конца ее унижениям, жгучему гневу, холодному отчаянию? И она пыталась не обращать внимания на прикосновения Квинта.
   Тот же, видимо, заметив сомнение на лице Эймоса Стрича, быстро убрал руку и отступил в сторону.
   – Ну-ну, не бойтесь, она ваша. Как мы договорились.
   Стрич прочистил горло.
   – Вы поклялись, что девочка – девственница. А обращаетесь с ней весьма бесцеремонно… Мне не нужен подпорченный товар. Скажите прямо, Квинт, девушка нетронута?
   Квинт склонил голову и всем своим видом изобразил смирение.
   – Клянусь, что так. Неужто я стану лгать вам, сэр, после всего, что вы для меня сделали? Нет, я не касался девчонки, хотя мне частенько хотелось этого. Соблазн был очень велик. Сами видите, сквайр, какая это аппетитная штучка.
   Ханна, которой хотелось только одного – чтобы все это поскорее закончилось, почти не слушала, о чем говорят мужчины.
   Стрич хрюкнул, на время успокоившись. Он не очень-то доверял Квинту, ведь ему было известно, какой это лжец, пьяница и вымогатель. В скором времени он сам узнает правду. Стрич перенес тяжесть своего мощного тела на подагрическую ногу, сморщившись при этом от боли, и сказал:
   – Значит, по рукам. – И добавил, указав наверх: – Ступай по этой лестнице, девочка. В свою комнату.
   Квинт снял веревку с шеи Ханны и развязал ей руки.
   Слегка спотыкаясь, Ханна направилась к винтовой лестнице, потирая затекшие запястья. Вцепившись в узкие перила, она стала подниматься по крутым ступеням. Стрич, хромая, пошел за ней. Вдруг он положил руку на ее бедро. Она рванулась вперед, а Стрич засмеялся, издавая свистящий звук, напоминающий поросячий визг.
   Поднявшись на второй этаж, Стрич повел ее по коридору.
   – Не сюда – здесь спят постояльцы, Поднимайся выше.
   И Ханна, собрав последние силы, вскарабкалась наверх по приставной лестнице. Она опять услышала бесстыжий смех Стрича и с запозданием поняла, что тот заглядывает ей под юбки. Но она слишком устала и пала духом, чтобы разозлиться.
   Едва она протиснулась в люк, как его крышка опустилась, и задвижка была задвинута.
   Ханна оказалась в помещении, по размеру едва превосходящем лошадиное стойло. Из-за крутого ската крыши стоять выпрямившись здесь можно было только у внутренней стены. В комнате было душно, свежий воздух проникал лишь через щели между толстыми досками стены. Скудный свет пробивался через единственное маленькое окошко в скате крыши. Окно было грязное, и Ханна не понимала, как оно открывается. Присев перед ним, девушка протерла стекло, чтобы увидеть, куда окно выходит. Кусочек синего неба и крыши соседних домов – вот и все, что открылось ее глазам.
   Плечи Ханны разочарованно опустились; она оглядела комнату. Вся обстановка состояла из сундука в одном углу – пустого, с поднятой крышкой, соломенного тюфяка на полу и ночного горшка. Постельное белье грязное; к тому же тут явно водились клопы. Пол из грубо отесанных досок покрыт слоем грязи по меньшей мере в дюйм толщиной.
   Ханна осторожно присела на тюфяк. В каком-то смысле здесь не хуже, чем дома, там, где она спала. Разве что они с матерью содержали свое жилье в относительной чистоте.
   Мама, бедная, изнуренная работой мама! Родного отца Ханна почти забыла, хотя ей исполнилось уже восемь лет, когда он умер. Всякий раз, когда она думала об отце, она вспоминала его насильственную кровавую смерть, и ей казалось, что перед ее глазами как будто захлопываются ставни.
   Мать вышла за Сайласа Квинта вскоре после смерти отца. С тех пор они знали только нужду и горе. Мать вела хозяйство, присматривала за Ханной и бралась за любую работу, какую только могла найти в домах богатых горожан. Почти все деньги, что она зарабатывала, отбирал Квинт. Ей удавалось иногда припрятывать немного монет, чтобы сунуть Ханне лишний кусок или купить какую-нибудь обнову. Время от времени Квинт находил ее жалкие сбережения, бил до потери сознания, после чего спускал деньги на выпивку и игру.
   В доме, где они жили, была только одна спальня. Ханна спала в кухне на полу, на тюфяке; здесь в зимние холода было теплее, чем где-либо в доме. От комнаты, в которой спали Сайлас Квинт и ее мать, Ханну отделяло всего несколько шагов. Сквозь щели в стенах можно было подглядывать. Ханна этим не занималась, но слышала каждое слово, произнесенное в соседней комнате. Девушка знала, когда они совокуплялись, когда Квинт бил мать по лицу, если она пыталась отказать ему в том, что он именовал своими «супружескими правами». Слышала, как они ссорились почти каждую ночь, как храпел пьяный Квинт и душераздирающе плакала мать.
   Именно из такого ночного разговора Ханна узнала, что Квинт надумал заключить договор с Эймосом Стричем, хозяином постоялого двора, и отдать ее туда в услужение.
   – Я не желаю об этом слышать, мистер Квинт, – возразила мать. – Это моя дочь! Сделать из моей родной дочери нечто вроде чернокожей рабыни!
   – Да, она твоя дочь, женщина, но для меня-то она – лишний рот. Времена нынче тяжелые. Я работаю на износ, и все мало. Надо же, я думал, ты обрадуешься. Ее будут там кормить, у нее будет где спать и во что одеться. Это пока ей не исполнится двадцать один год. А к тому времени какой-нибудь молодой жеребец захочет на ней жениться. – В голосе Квинта зазвучали вкрадчивые нотки, что было ему совершенно не присуще, когда он разговаривал с женой.
   – Ее заставят работать с утра до ночи. А в трактиры при постоялых дворах ходят всякие головорезы и уличный сброд!
   – Стало быть, я – уличный сброд, да? – Раздался звук пощечины, и мать Ханны вскрикнула. – Прости, женушка. Просто ты меня малость рассердила, вот что. Но выхода у нас нет, видишь ли. Сквайр Стрич спишет мне все долги и снова откроет кредит.
   – Ты погряз в долгах из-за пьянства, Сайлас Квинт! А теперь моя дочь должна продавать себя ради того, чтобы ты мог делать новые долги и вдоволь пить да играть!
   Ханна слушала внимательно, затаив дыхание. Мать редко говорила с мужем в таком тоне; из нее давно выбили способность сопротивляться. Потом Ханна поняла: мать возражала Квинту только тогда, когда речь шла о ней, Ханне.
   На этот раз Квинт не ударил ее.
   – Мужчина должен чем-нибудь заниматься после работы, пока не ляжет спать. А девочке труд пойдет на пользу, неужто ты не понимаешь, женщина? Она по крайней мере хоть чему-то научится. Для девушки из трактира всегда найдется хорошее место, если она знает свое дело. Когда срок договора подойдет к концу, она будет зарабатывать пятьдесят шиллингов, если не больше. Так мы договорились?
   – Нет, я не позволю…
   Опять раздался звук пощечины.
   – А мне и не требуется твоего разрешения! Дело уже сделано! Придержи язык, женщина. Мне нужно поспать.
   Через минуту из спальни уже доносился храп Квинта. Мать сдавленно плакала.
   Однако на другой день мать изменила свое мнение. А возможно, она просто решила, что спорить с мужем бесполезно. Ханне она сказала так:
   – Может, оно и к лучшему, дочка. Лучше тебе быть подальше от этого дома. Я заметила, как посматривает в твою сторону Квинт…
   Она вдруг замолчала, стиснув зубы, но Ханна все равно прекрасно поняла, что имеет в виду мать.
   Внезапно Мэри Квинт обняла дочь, и Ханна ощутила на своей щеке ее слезы. Мать тяжело вздохнула:
   – Многие женщины несчастны. Иногда я думаю, что Всевышний сотворил нас, женщин, чтобы наказать за что-то…
   Ханна погладила жесткие волосы матери; она ее почти не слушала. А мать то умоляла Господа Бога, то укоряла его за свою горькую судьбу. Ханна прекрасно понимала, что мать права: женская доля очень, очень печальна…
   И теперь, после унижения, испытанного утром, Ханне показалось, что она познала всю горечь женской доли. Но все-таки, может быть, ее мать права, утверждая, что ей лучше жить подальше от Квинта. Вряд ли здесь будет хуже, чем дома. Эту комнату на чердаке можно вычистить, а еды, наверное, тут будет побольше. Даже объедки со стола – и то лучше, чем пища, которую подавали у них дома, а мать сказала, что, если посетитель как следует выпьет, он может дать ей монету-другую.
   Но потом Ханна вспомнила об Эймосе Стриче – о том, как он смотрел на нее, о том, как было противно, когда он положил руку ей на бедро; идя вслед за ней по лестнице. Он был почти такой же мерзкий, как Квинт, и ей показалось, что у него такие же грязные намерения. И кроме того, она отдана в услужение по договору, за долги. Ее положение теперь немногим отличается от положения чернокожей рабыни, привезенной в цепях из Африки. Именно мысль о рабстве заставила Ханну сопротивляться; она боролась до тех пор, пока наконец Квинт не приволок ее сюда на веревке.
   С мужчинами порой так поступают, верно. Этой участи не избежал и мальчик, который возился внизу со шваброй. Но мужчина, если у него достанет смелости, все-таки в состоянии убежать, спастись. Его могут в конце концов поймать, привезти обратно в цепях и выпороть на глазах у всех, но в основном такие побеги удаются.
   Но у девушки такой возможности нет. Если она попытается убежать, ее поймают, прежде чем она проделает несколько миль. И вернут обратно. Мужчина способен пробраться через леса, он может жить в дикой местности; если ему встретится кто-либо, он запросто скажет, что идет туда-то и туда-то, и ему скорее всего поверят.
   Но женщина, незнакомка, одна? Она вызовет подозрения сразу же.
   Ханна вздохнула. Ей ничего не остается – только попытаться увидеть в своем положении что-то хорошее. Просто здорово, что она освободится от Сайласа Квинта. А насчет Стрича она, может быть, ошибается. Вдруг он окажется добрым к ней, если она будет хорошо работать? Тогда с ней не случится ничего плохого.
   Но если бы Ханна слышала разговор между ее отчимом и Эймосом внизу, в баре, она не была бы так спокойна.
   Стрич, устроив повыше свою подагрическую ногу, курил трубку, испускавшую отвратительную вонь, а Квинт жадно заглатывал пиво. Он бы предпочел что-нибудь покрепче, но пока они со Стричем не договорились относительно Ханны, Квинт не решался ничего просить у хозяина постоялого двора.
   – Вы уверены, что ваша приемная дочь девственница, а, Квинт? – спросил Стрич. – Если это не так, сделка не состоится.
   – Клянусь вам, это так, сквайр Стрич. Ни один мужчина не коснулся ее даже пальцем. – Квинт злобно усмехнулся. – Если на простыне не будет пятен крови, когда вы возьмете ее в первый раз, я не буду настаивать на сделке.
   – Думайте, что говорите, любезный, – сурово одернул его Стрич. – Вам известно, что это против всех обычаев и законов – чтобы хозяин обесчестил женщину, работающую у него по договору. – Потом Стрич улыбнулся, облизнув губы. – Но она, конечно, аппетитная девочка.
   – Это точно. Словно персик. – Похотливая ухмылка Квинта стала шире. – Я видел ее украдкой пару раз, когда она мылась.
   Выпуклые глаза Стрича сверкнули.
   – Да нет же! Я не тронул даже волоска у нее на голове, клянусь вам! – поспешно заговорил Квинт. Всем своим видом он прямо-таки воплощал порядочность. – Но должен сказать, будучи человеком честным, – вам за ней придется хорошенько присматривать, вот что. Девочка добросовестно работает, если за ней наблюдают, но без надзора она будет только сидеть сложа руки и мечтать.
   – Это не страшно, – прервал Стрич. – Я уже имел дело с такими мечтательницами. Дать ей пару раз по заднице – и все дела. Клянусь королем, это так! – Он вынул из кармана какие-то бумаги. – Здесь записаны все статьи нашего договора. Просто поставьте крестик на том месте, где я написал ваше имя.
   Квинт поставил крестик. Потом осушил кружку, стукнул ею о стол и сказал, дружески ухмыльнувшись:
   – Может, теперь выпьем чего-нибудь покрепче, чтобы скрепить сделку?


   Глава 2

   Хотя был только полдень, Квинт заявился домой пьяный. Мэри Квинт это совсем не удивило. Она редко видела мужа трезвым. Он надрался даже в день их свадьбы, рухнул пьяный на брачную постель, и, как казалось Мэри, с тех пор большую часть времени пребывал в таком состоянии.
   Прислонясь к дверному косяку, он уставился на жену красными опухшими глазами.
   – Ну вот, жена, дело сделано. Ханна узнает, что значит зарабатывать себе на жизнь.
   Мэри промолчала, уныло глянув на него.
   – Тебе что, нечего сказать? – со злобой спросил он. – Когда все это затевалось, ты много чего наговорила.
   Мэри провела красными от работы пальцами по своим седеющим волосам.
   – Что ж тут можно добавить, мистер Квинт? Сами же сказали – дело сделано.
   – Это верно, дело сделано. И мы не прогадали. – Он поплелся в спальню. – Я хочу немного соснуть. Тащить эту ленивую суку было нелегко. Девка упряма, как осел. А ты смотри не шуми.
   Мэри, застыв, следила, как Квинт ковыляет в спальню. Она не пошевелилась, пока не услышала протестующий скрип кровати, на которую плюхнулся ее супруг. Тут же раздался громкий храп.
   Очнувшись, она принялась наводить чистоту в хибарке, стараясь не шуметь. Пока Квинт спит, она может подумать о своем и хоть немного успокоиться. Конечно, ее попытки навести чистоту были, в общем, бесполезны – в доме мог бы прибираться целый полк женщин, но грязь, въевшаяся в пол, все равно осталась бы там, – просто у Мэри вошло в привычку непрерывно что-то делать, чтобы занять руки.
   Мэри казалось, что все шесть лет, пока она была замужем за Квинтом, она только и делала, что наводила чистоту и стряпала – когда было что стряпать, – да еще делала все, что было в ее силах, для Ханны. Она вышла за Квинта, чтобы дать отца своей дочери. Он оказался прекрасным отцом – продал свою дочь чуть ли не в рабство!
   Она резко одернула себя. Не свою дочь, Иисусе сладчайший, нет, Ханна не дочь Квинту!
   И тогда мысли Мэри, как это часто случалось в последнее время, устремились в прошлое.
   Ханна была незаконнорожденной. Мэри не состояла в браке с Робертом Маккембриджем, хотя любила его отчаянно, а он – ее, Роберт упорно отказывался сделать ее своей законной супругой. Он был сыном шотландца, владельца плантаций в Южной Каролине, и рабыни. Свободу получил после смерти матери. Вообще-то его мать не являлась чистокровной африканкой, ее отец – белый, поэтому Роберт был квартероном – то есть человеком, в жилах которого текла лишь четверть негритянской крови. Хотя кожа у него была оливкового цвета, он унаследовал от отца аристократические черты лица и вполне мог сойти за испанца, если его не рассматривать слишком внимательно. Но плантаторы хорошо знали друг друга, и многим было известно, кто такой Роберт. Для чернокожего и для мулата женитьба на белой женщине означает вечное изгнание из колоний – то есть из британских колоний, впоследствии образовавших тринадцать штатов, вошедших в Соединенные Штаты Америки. Случалось, что обоих приговаривали к повешению. По этой причине Роберт и отказывался жениться на Мэри.
   Они переехали на север, к самой границе Виргинии, где их никто не знал, и нашли там маленькую заброшенную ферму с полуразвалившимся домишком. Роберт стал обустраивать хозяйство…
   То было трудное время, денег – в обрез, еды не хватало, и все же они чувствовали себя счастливыми. Через год родилась Ханна, и Мэри была на седьмом небе от переполнявших ее чувств. Она была так счастлива, что иногда даже забывала: живет с мужем во грехе, не венчанная.
   Роберт обожал Ханну, отец и дочь не разлучались. Едва начав ходить, девочка повсюду следовала за отцом. Семья жила очень уединенно – соседей поблизости не было, – и Роберт всегда один отправлялся в маленький городок, расположенный в двадцати милях от фермы, когда нужно было что-то купить. И Мэри, и Роберт понимали, что в их положении будет ошибкой заводить друзей, к какой бы расе они ни принадлежали.
   По иронии судьбы Роберта убил негр, а не белый. Однажды поздно ночью на их хижину набрел какой-то беглый раб с плантаций Маккембриджа. Он был серьезно ранен и просто умирал от голода. Они взяли его к себе, выходили, даже спрятали однажды, когда поблизости появились охотники за беглыми рабами. Этот раб по имени Исайя был их гостем в течение нескольких недель; они делили с ним свою скудную пищу и бедный кров.
   Оправившись, Исайя начал поглядывать на Мэри. Это не укрылось от нее, и она стала как можно реже попадаться ему на глаза. Роберт, вероятно, не замечал, что происходит, а Мэри не решалась сказать ему – мягкий по натуре, в гневе Роберт был ужасен.
   И вот однажды под вечер, когда Роберт работал в поло, а восьмилетняя Ханна играла поодаль, беглый раб набросился на Мэри, повалил ее на пол и задрал юбку. Мэри сопротивлялась, и тогда он сильно ударил ее по лицу. Она чуть не потеряла сознание, но, придя в себя, увидела, что он уже спустил штаны, собираясь ее изнасиловать. Отчаянные крики Мэри сотрясали маленькую хижину.
   Потом она увидела, что Исайя отскочил от нее, словно ей на помощь явился ангел-хранитель.
   Она села. В дверях стоял Роберт. Его смуглое лицо было исполнено ярости, глаза метали молнии. Этот молчаливейший из всех людей, этот человек, который ни разу не ударил ее и редко повышал голос, теперь казался воплощением гнева.
   Он заговорил, и голос его был подобен грому. А Мэри, осознав, что происходит, посмотрела в угол, куда Роберт отшвырнул Исайю, словно тот был мешком с зерном.
   – Ты, называющий себя Исайей, пришел к нам почти умирающим. Мы приютили тебя, накормили, лечили твои раны. Мы приняли тебя как брата, а ты отплатил тем, что напал на мою жену!
   Исайя медленно поднялся и натянул штаны.
   – Твою жену! Твою бабу, ты хочешь сказать, твою белую бабу! – Чернокожий ухмыльнулся. – Ты знать, что говорить белые? Если белая баба спать с ниггером, она тоже ниггер. А если в тебе течь белая кровь, сквайр Маккембридж, это тебя не спасать. Ты все равно ниггер. Ниггер, так кто же тогда она?
   Роберт шагнул к нему, дрожа от ярости.
   – Я убью тебя за эти слова, Исайя.
   – Ты никого не убить, ниггер.
   Исайя выхватил нож, нож Мэри для разделки мяса, который зловеще блеснул в его руке.
   «Он, наверное, давно спрятал его где-то на себе», – мелькнула мысль у Мэри, а потом она выкрикнула имя Роберта, потому что Исайя двинулся вперед, угрожающе покачиваясь.
   Роберт стоял в небрежной позе, на изготовку, сжав кулаки. Внезапно оба они устремились друг к другу с быстротой дерущихся котов. Стены хибарки содрогнулись. Роберт своей огромной рукой обхватил руку негра с ножом. Мужчины боролись, натыкаясь на мебель, опрокидывая ее. Мэри стояла, вжавшись в стену, исполненная страха и тревоги за Роберта. Он был крупнее, чем Исайя, но Исайя – моложе и проворнее.
   Все происходило в напряженном молчании. Вдруг Исайя ударил коленом в пах Роберту. Тот вскрикнул от боли, пальцы его, сжимавшие запястье Исайи, разжались.
   С быстротой змеи Исайя вонзил нож в Роберта, потом еще и еще раз. Мэри видела, что он обагрился кровью…
   Роберт начал оседать на пол. Он упал лицом вниз и замер.
   Исайя стоял над ним в ожидании, хрипло дыша, с глазами дикими, как у затравленного зверя. Роберт не шевелился.
   Наконец Исайя с изумлением огляделся. Увидев Мэри, он шагнул к ней. Мэри закричала.
   И тогда он повернулся и выбежал из хижины, все еще сжимая в кулаке нож, с которого капала кровь.
   Мэри подбежала к мужу. С большим трудом она перевернула его на спину. Живот у него был распорот, и кишки вывалились наружу, как клубок червей. Кровь текла потоком.
   Веки его дрогнули, глаза открылись. Он попытался посмотреть в глаза жене и прошептал:
   – Мэри, любовь моя. Мэри… – И его не стало. Мэри в отчаянии опустилась на колени, все в ней словно умерло. Жизнь потеряла для нее смысл в тот момент, когда свершилось это чудовищное убийство. Она стояла на коленях, бормоча молитвы, бесполезные слова, повторяя их снова и снова. По какой-то непонятной причине Бог презрел ее. Потому ли, что она жила во грехе, сойдясь с человеком, с которым не была обвенчана? Если бы Исайя оставил нож рядом с убитым, она в помутнении разума вонзила бы его себе в грудь.
   – Мамочка, мамочка, что с папой?
   Услышав истерические нотки в голосе Ханны, Мэри пришла в себя. Вот ради кого надо жить. Как же она забыла о дочери?
   Она вскочила и поспешила к Ханне, входящей в комнату, загораживая юбками тело Роберта.
   – Папа ранен, да? Здесь везде кровь, везде!
   – Да, детка, он ранен, – сказала Мэри, стараясь говорить как можно спокойнее. – Здесь была… – Она сглотнула, чтобы вновь обрести голос. – Твой папа ушел, ушел от нас навсегда. Тебе придется научиться…
   Ханна вдруг обмякла, выскользнула из материнских рук и упала на пол, потеряв сознание.
   Мэри возблагодарила Господа за то, что он оказал ей это благодеяние. Взяв девочку на руки, она отнесла ее в маленькую спальню. Потом – она никак не предполагала, что в ней столько сил, – выволокла из дома тело Роберта и быстро зарыла его в землю. После чего Мэри вернулась в дом, смыла кровь с пола, не понимая, зачем это делает. Разве чтобы чем-то занять руки, пока голова была занята мыслью: что же ей делать дальше?
   И Мэри решила, что оставаться здесь нельзя. Исайя может вернуться и убить их обеих. Сообщить о преступлении властям она не рискнула. В таком случае пришлось бы признаться, что они укрывали беглого раба. И кроме того, она не сможет одна хозяйствовать на ферме.
   К вечеру они уехали. Мэри побросала пожитки на повозку и стегнула хроменькую лошадку, на которой Роберт пахал землю. Ханна тихо сидела рядом с матерью. С тех пор как девочка пришла в себя после обморока, на нее словно нашло оцепенение.
   Денег у Мэри не было. По дороге она меняла свои скудные пожитки на еду, и наконец они добрались до Уильямсберга, где Мэри продала лошадь и повозку. Ей удалось найти работу – прибираться в богатых домах, расположенных вокруг Рыночной площади.
   А потом она встретила Сайласа Квинта. Конечно, она ни слова не сказала Квинту о том, что в Ханне течет негритянская кровь…
   Что же теперь будет с Ханной? Поскольку Роберт был сыном плантатора, он позаботился, чтобы малышка получила какое-то образование, – начал учить Ханну читать и считать. Но сама Мэри была малограмотной, поэтому учить девочку дальше не могла.
   – Старуха! – раздался голос Квинта из спальни. – Я хочу есть. Быстро накрывай на стол!
   Мэри вздохнула и принялась готовить что-то из скудных припасов.
   Ей еще нет и сорока, а она уже старуха. И Ханне тоже суждено состариться раньше времени.


   Глава 3

   В это время Ханна стояла на коленях и отскребала грязь с грубого дощатого пола бара. Час назад Эймос Стрич отодвинул засов на люке и сказал ей:
   – Ступай вниз, девочка, и принимайся за работу. Пол в баре нужно очистить до того, как начнут появляться вечерние посетители. Работай как следует, иначе тебе хорошенько влетит палкой по заднему месту. Присматривать за тобой ежеминутно я не в силах. Пойду лягу – черт бы побрал эту подагру. Не могу долго быть на ногах – начинаются боли. Но чтоб к моему приходу пол привела в порядок.
   Ханна уже давно придумала трюк, при помощи которого можно было заставить время идти быстрее, когда занимаешься нудной работой, – именно из-за этого Квинт презрительно называл ее мечтательницей.
   Она вспомнила, как несколько раз ходила вместе с матерью работать в красивые дома на Рыночной площади. Вот было бы замечательно жить в таком доме! И еще замечательнее – быть хозяйкой такого дома! Тонкое белое белье, блестящее серебро, высокие канделябры, натертая до блеска – так, что в ней все отражается, точно в зеркале, – мебель. Шелк, бархат, атлас. «Интересно, – думала Ханна, – каково это – кожей чувствовать мягкую ткань?» И еще духи, такие сильные, что у нее кружилась голова, духи, пахнущие как сотня садов в цвету.
   В настоящее время таких домов и Уильямсберге строилось много. В основном на строительстве были заняты умелые мастера, но брали и неквалифицированных рабочих. Однако, когда бы ее мать ни заговорила об этом с Сайласом Квинтом, он немедленно принимался сетовать:
   – Но моя спина, женщина! Ты же знаешь, что я повредил ее несколько лет назад. Я не могу выполнять тяжелую работу.
   Ханна бросила думать о неприятных вещах, то есть об отчиме, и снова погрузилась в мечты. Она никогда не забудет, как много лет назад они вместе с матерью ехали в скрипучей повозке в Уильямсберг. Путешествие продолжалось чуть ли не месяц, и за это время воспоминания о смерти отца несколько стерлись или, точнее, она мысленно перечеркнула их и преградила им доступ в свое сознание.
   Она вспомнила огромную плантацию, мимо которой они проезжали, – красивые дома на холмах, красивые леди и джентльмены, время от времени появлявшиеся среди зелени. Она вспомнила зеленые поля табака, за которым ухаживали рабы; они работали под палящим солнцем, и их кожа цвета черного дерева блестела от пота…
   Многие рабы были нагими. Впервые в жизни увидела Ханна мужчин без одежды. С ужасом и любопытством смотрела она на мужскую плоть, подрагивавшую при каждом движении.
   Мэри увидела, куда она смотрит, и велела дочери отвернуться.
   – Негоже девочке твоих лет видеть такое, – сухо произнесла она.
   – А почему на них нет одежды, мамочка?
   Мать не отвечала очень долго, и Ханна решила, что она и не собирается отвечать. Но вскоре мать жестко проговорила:
   – Потому что очень многие не уважают своих черных рабов. Для них это… вещи, они смотрят на рабов не как на людей, а как на домашних животных. Так зачем же усложнять себе жизнь и давать им одежду?
   Плантаторский дом, лучше всего запомнившийся Ханне, находился всего в четверти дня пути от Уильямсберга. Белый, двухэтажный, затененный огромными деревьями, он стоял на невысоком холме и смотрел на реку Джеймс; со всех сторон дом окружали просторные зеленые лужайки. Неподалеку от хозяйского особняка находились служебные, или надворные, постройки. Вся усадьба показалась Ханне маленьким городком.
   Над воротами в начале извилистой аллеи, которая вела к главному дому, висела вывеска. Состояла она из одного-единственного слова. Ханна, которая умела разбирать не все буквы, спросила у матери, что там написано.
   – Там написано «Малверн», – ответила мать. – Многие богатые джентльмены придумывают названия для своих плантаций. Строят из себя утонченных господ, вот что я тебе скажу.
   Потом Ханна узнала, что эта плантация принадлежит Малкольму Вернеру. И еще она узнала, что он живет там теперь один, если не считать многочисленных слуг и тех, кто работает на плантациях. Его жена умерла от лихорадки, а единственный сын Майкл пропал в море. «Наверное, – думала Ханна, – это самый несчастный человек на свете, несмотря на все его богатство».
   Быть хозяйкой такой огромной плантации – самое замечательное из всего, что Ханна могла представить себе. Конечно, это лишь мечта, и таковой она останется – мечтой. Но даже если бы Ханну отдали по договору в услужение в этот дом, все равно это бесконечно лучше, чем здесь…
   – Ты новенькая?
   Ханна испуганно вскочила. Но от голода и усталости у нее вдруг закружилась голова. Девушка покачнулась и начала опускаться на пол.
   Сильные руки подхватили ее и прижали к широкой мягкой груди, от которой восхитительно пахло свежевыпеченным хлебом и другими вкусными вещами. Низкий голос произнес:
   – Господи, дитя, что с тобой? Ты побледнела, как привидение! – Послышался оглушительный смех. – Видит Бог, я не понимать. – И огромная грудь заколыхалась от смеха. Открыв глаза, Ханна увидела самое черное лицо и самые добрые глаза, какие ей когда-либо встречались. Лицо это было таким темным, что казалось почти синим в тусклом свете бара. На толстых щеках белели два каких-то пятна, как от муки.
   Ханна смущенно отступила.
   – Спасибо, – сказала она робко, – прости меня. Я…
   Черная женщина отмахнулась от ее извинений:
   – Меня звать Бесс, детка. Старый Стрич звать меня «Черная Бесс», когда не злится. А когда злится – а он чаще злится, – звать меня так, что молодой девушке нельзя это слушать. – Бесс серьезно посмотрела на девушку. – Тебя звать Ханна. Так почему же ты падать в обморок? – И вдруг Бесс хлопнула себя по лбу, отчего там появилось еще одно белое пятно. – Да ведь я знать! Ты голодная, верно, детка? Да еще работать в такой духоте. Пойдем со мной.
   – Но мистер Стрич сказал…
   – Да наплевать на этого старого черта Стрича! И потом, он не вставать со своего пуховика до вечера, а может, и тогда не вставать. – Бесс усмехнулась, сверкнув белыми зубами. – Уж куда ему, раз у него в ноге подагра.
   Бесс отвела Ханну на кухню, расположенную в нескольких ярдах от главного здания. Ханна поняла, что кухня помещена поодаль от дома для того, чтобы в случае пожара огонь не перекинулся на постоялый двор.
   Войдя на кухню вслед за Бесс, девушка тут же попала в атмосферу удушливой жары и запаха жарящегося мяса.
   Быстро оглядев помещение, она увидела, что здешняя кухня больше, чем вся хибарка, в которой они жили с матерью. Это открытие вызвало у нее невольное уважение.
   У одной из стен располагался огромный очаг, такой огромный, что в нем мог распрямиться во весь рост взрослый человек; рядом с очагом стояли кочерга, щипцы и прочие приспособления. На вертеле поворачивался большой кусок оленины, и это зрелище так потрясло Ханну, что у нее слюнки потекли. Бесс проследила за ее взглядом и указала жестом на маленький столик у двери:
   – Сядь здесь, детка, тут прохладней, а я пока быстренько собирать тебе поесть.
   Чернокожая женщина направилась к очагу, остановила вертел и принялась срезать полоски мяса с куска оленины. Нарезанное мясо она положила в большую оловянную тарелку, а Ханна удивленно наблюдай за ней, не веря, что эта еда предназначена для нее.
   Бесс опять пустила в ход вертельное устройство, а потом взяла тарелку и поставила на большой стол в середине кухни. Из шкафа она достала большую буханку хлеба. Отрезав толстый кусок, она положила его на тарелку с мясом. Белый хлеб. Дома у них никогда не бывало белого хлеба. От голода все в животе у Ханны сжалось, а Бесс тем временем добавила к хлебу кусок масла и налила целую кружку свежего пенистого молока.
   Жестом подозвав Ханну, Бесс поставила все это перед ней. И девушка, позабыв о своем решении вести себя как подобает леди, набросилась на еду, словно умирающий с голоду дикарь. Бесс с одобрением посмотрела на нее и отвернулась.
   Мясо с одной стороны было покрыто хрустящей корочкой, с другой истекало соком, хлеб был мягкий и ароматный, молоко – прохладное и восхитительное. Когда Ханна стала есть с меньшей жадностью, Бесс поставила перед ней другую тарелку. На ней лежали ароматные, пахнущие пряностями имбирные пряники, кусок индейского пудинга и большой спелый розовый персик.
   Девушка с благодарностью взглянула на Бесс, не в силах вымолвить ни слова. Великанша понимающе улыбнулась, а потом занялась стряпней, чтобы Ханна могла закоптить трапезу без спешки.
   Когда Ханна утолила голод и смогла спокойно оглядеть помещение, ее удивление возросло еще больше. Она еще не видела такого изобилия сковородок и кастрюль. Конечно, эта кухня была оборудована по-современному. Ханна даже не могла понять назначения различных предметов, висящих над очагом и на крюках, вделанных рядом с ним в стену; а устройство, вращающее вертел, было просто чудом.
   Наконец насытившись, девушка откинулась на спинку стула, сонная и отяжелевшая от непривычно обильной еды. Она смотрела, как Бесс медленно движется по кухне, тяжело ступая, не делая при этом ни единого лишнего движения. Речь ее текла безостановочно. Женщина была весьма объемистая, и Ханна удивлялась, как она выносит такую жару.
   – …Этого старого черта Стрича каждые две недели или около того приступ подагры укладывать в постель. Он набивать себе брюхо моей стряпней, слишком набивать. Как-нибудь брюхо его просто лопнуть! – Бесс шумно рассмеялась. – Я надеяться дожить до этого дна! А ты, детка, должна радоваться этой подагре Стрича. Еще несколько дней он не ошиваться здесь.
   Она замолчала, сочувственно посмотрела на Ханну, но девушкой овладела такая сонливость, что она не заметила этого взгляда.
   Бесс снова принялась за работу, продолжая болтать:
   – А ты знать, золотко, в честь кого меня так назвать? Белые люди в Англии иметь такая королева. Королева Елизавета. Они звать ее просто Бесс. – Негритянка раскатисто рассмеялась. – Моя старая мама, она многое находить смешным, хотя мы быть рабы. И вот она думать – как смешно назвать меня в честь королевы белых людей.
   Ханна вдруг резко помотала головой и попыталась выказать какой-то интерес к болтливой поварихе.
   – Бесс, на какой срок заключен твой договор с мистером Стричем?
   – Договор? – Бесс круто повернулась, лицо ее впервые стало серьезным, руки уперлись в бока. – Господи, детка, я вовсе не работать у старого Стрича по договору! Он покупать меня на всю жизнь, с телом и душой! Если он не решить вдруг продавать меня.
   У Ханны перехватило дыхание.
   – Ах, Бесс, прости меня!
   – Ну, золотко, тебе не надо понапрасну жалеть старая Бесс. Я всю жизнь быть рабыня. Тебе на себя-то не хватать жалость…
   В эту минуту в кухню вошел тот самый мальчик, которого Ханна уже видела у входа в трактир.
   Бесс повернулась к нему:
   – Пришел поесть, верно? Ты все сделать?
   – Ага, – закивал мальчик.
   – Этот вот ребенок звать Дикки, Ханна, – сказала Бесс. Ханна улыбнулась мальчику.
   – Здравствуй, Дикки. А как твоя фамилия?
   Мальчик опустил голову и уставился на свои босые ноги. Потом пробурчал:
   – Нет у меня никакой фамилии, м'леди.
   Бесс взъерошила длинные космы мальчугана.
   – Дикки быть сирота, детка. Не знать ни родных, ни близких. Его привозить через большую воду, из Англии, и отдать по договору работать у старого Стрича. – Потом она отошла и сказала, стараясь казаться строгой: – Прежде чем ты получать поесть, мальчик, нужно приносить в котел воды из колодца.
   Дикки кивнул и, взяв из угла деревянное ведро, вышел. Бесс повернулась к Ханне:
   – Тебе, детка, теперь надо хорошо вымыться. Я вскипятить котел воды, а ты мыться здесь, вон в той лохани. И нужно находить тебе другое платье – нельзя ходить в такой рвани.
   Ханна вспомнила, как она одета, и прижала рваный лиф к груди.
   – Это… это порвалось по дороге…
   – Я видеть. Я смотреть, как этот человек тащить тебя на веревке, – мрачно сказала Бесс. – Его надо в тюрьму, вот что. Сотворить такое со своим ребенком!
   – Он мне не отец, а отчим.
   – Ничего не значит. Стыд да и только.
   Вернулся Дикки с ведром воды; он вылил ее в огромный черный котел, висевший над очагом. Бесс развела огонь, а Дикки еще несколько раз сходил за водой, выливая ее в деревянную лохань, стоящую в углу.
   Наконец Бесс сказала:
   – Хватит. Вот… – Она положила еду на тарелку. – Ступай отсюда, Дикки. И не заглядывай в кухню. Сейчас мы хорошенько мыть эту детку.
   Она выставила Дикки за дверь, потом повернулась к Ханне:
   – А теперь ты раздеваться, золотко. Прямо совсем.
   Ханна стояла в нерешительности и смущении. Она никогда ни перед кем не обнажалась, только перед матерью.
   Бесс, почувствовав смущение девушки, повернулась к ней спиной, не переставая болтать:
   – А твои лохмотья мы сжечь. Здесь быть пара платьев, их оставлять предыдущая девушка. Тебе они подходить. А она только что отработать свое…
   Она оглянулась как раз в тот момент, когда Ханна переступила через свое рваное белье. Девушка смутилась.
   – Боже, Боже, детка, на тебя стоит посмотреть! – Бесс беззвучно присвистнула. – Хорошенькая, вроде как те знатные леди.
   Ханна покраснела.
   – Ты так думаешь, Бесс? А Квинт говорит, что я чересчур высокая для женщины. Он говорит, что я – просто корова.
   Бесс фыркнула:
   – А ты никогда не слушать, что говорят такие мужчины, золотко. Это просто сброд, что они понимать в знатных леди? Ты слушать старая Бесс – старая Бесс говорить, ты красавица.
   Черные глаза Бесс оглядели длинные локоны цвета меди, обрамляющие лицо Ханны. Зеленые глаза, похожие на изумруды. Груди высокие, гордые, живот слегка округлый, ноги длинные и стройные. «Все в ней обещает, что она превратится в настоящую красавицу, когда исчезнет детский жирок», – подумала Бесс. И то, что она сказала девушке, было правдой. По красоте Ханна могла сравниться с любой знатной леди. Ее не могла испортить даже грязь на руках и лице. К тому же ей была присуща какая-то особая грация, царственность осанки. Кожа у девушки была нежная, золотисто-розовая и напоминала спелый персик.
   Вдруг Бесс взяла Ханну за руку. Это была рука, привыкшая к работе, но изящная, хорошей формы. Бесс отпустила руку девушки и погладила Ханну по голове. Она огорчилась увиденным. «Среди дальних предков этой девушки была какая-то африканская королева, – подумала Бесс, – но сама она, конечно же, и не подозревает об этом».
   Разглядывая цветущие формы Ханны, Бесс поняла, почему старый черт Стрич уцепился за возможность получить по договору такую работницу! Бедная девочка, если бы она только знала, что ее ждет!
   – Лезь в лохань, детка, – резко махнула рукой Бесс. Ханна подчинилась, ступив в воду сперва одной ногой, потом другой.
   – Ой, Бесс, какая холодная!
   – Конечно, холодная, детка, – ворчливо проговорила та, подходя к девушке с дымящимся котелком. – Говорить, когда достаточно горячо.
   Стряпуха принялась лить кипяток из котелка, а Ханна стояла в лохани и почему-то больше не стыдилась своей наготы. Вскоре вода потеплела, и девушка уселась в лохань, поджав колени.
   – Теперь тепло?
   Ханна кивнула, а Бесс протянула ей кусок простого мыла и мочалку.
   – Смотри, вымыться хорошенько.
   «Об этом можешь не беспокоиться», – блаженно подумала Ханна. Единственное, что она могла позволить себе дома, было обтирание влажной мочалкой. А эта лохань – просто дар Божий! Она неторопливо мылась, рассеянно слушая болтовню Бесс.
   – На постоялых дворах почти везде много прислуги – и рабов, и поступивших по договору. Но старый Стрич – скупердяй. Прислуживать посетителям внизу, прибираться наверху – и на все про все только ты, да я, да Дикки, да еще трое. И Нелл.
   – Кто это – Нелл?
   – Нелл – еще одна девушка в баре. Это подлая тварь, Ханна, золотко, и грубая, просто кошачье дерьмо. Не давай ей наседать на тебя…
   В первую минуту Ханна была шокирована – услышать такие выражения от женщины! Но она уже начала привыкать к речи поварихи и поняла, что ей нравятся и Черная Бесс, и ее грубый язык, и все остальное.
   – Сказать спасибо за одно, детка. Примерно пару недель дела здесь быть немного, и ты успевать освоиться. Вот когда начинаться съезд, когда открываться Дом самоуправления, тогда быть трудно. Богатые джентльмены со всей Виргинии приехать сюда. У всех тогда дел по горло. Все постели наверху заняты, кроме той, где спать старый Стрич, и целый день все есть и пить бесп… Ее слова прервал громкий крик со второго этажа постоялого двора. Бесс подошла к двери.
   – Ага, масса [1 - Масса, маста – простонародное обращение к вышестоящему. – Здесь и далее примеч. пер.]Стрич?
   – Тащи свою черную задницу поскорее сюда и подай мне поесть, чертовка!
   – Ага, масса Стрич. В один момент.
   Повернувшись, Бесс поймала взгляд Ханны, широко ухмыльнулась и подмигнула.
   – Старый Стрич любить, когда я так говорить. Он полагать, что черная мама Бесс говорить только так. От подагры он делаться такой вспыльчивый! И я ему не перечить. Стрич вообще сильно злой человек, а когда выпить – у-у-у! – Она сновала по кухне, накладывая еду на тарелку. – А ты быть здесь, пока я вернуться, золотко. Через одну-две минуты. Я приносить тебе платье. Я накормить его этой жирной утятиной, может, он не вылезать из постели всю ночь. У старого Стрича нет ума понять, что он не может ходить из-за того, что он кушать.
   Бесс подошла к очагу и заглянула в небольшую духовку, чтобы проверить, готова ли утка. И принялась резать мясо.
   Ханна убедилась, что Бесс оказалась права. Стрич не появлялся, бар, хотя там всегда находились посетители, все же не был переполнен, а Нелл, вторая служанка, обладала отвратительным характером и была грубой. Эта девушка была нечистоплотной, от нее всегда неприятно пахло. На несколько лет старше Ханны – у нее заканчивался срок договора, – весьма полногрудая, она носила корсаж с низким вырезом, и всякий раз, когда наклонялась, подавая клиентам напитки – а делала она это очень часто, – ее роскошные груди, казалось, вот-вот вывалятся наружу.
   Платье, которое Бесс раздобыла для Ханны, оказалось великовато девушке, но, повозившись с ним, стряпуха добилась, чтобы оно сидело прилично. Оно было сшито из мягкой ткани светло-зеленого тона, и этот цвет очень шел Ханне. Потом Бесс принялась расчесывать волосы Ханны, пока они не заблестели. После этого девушка с восхищением посмотрела на себя в небольшое зеркало, которое Бесс принесла, сняв с буфета. Никогда Ханна не была такой красивой и нарядной, никогда от нее так хорошо не пахло. После мытья она посвежела, а благоухала потому, что Бесс побрызгала на нее какими-то духами.
   Когда Ханна вошла в бар, чтобы приступить к работе, там было совсем пусто. Тут-то и появилась Нелл. Она оглядела Ханну с головы до ног своими злыми глазами и без всякого стеснения рассмеялась.
   – Вот так изящная леди! Расфуфырилась, точно благородная из богатого дома. Ручаюсь, вечер еще не кончится, как твой вид изменится. И не выставляй так нагло свой зад, иначе он весь будет в синяках.
   Ханна растерялась и ничего не ответила, но даже если бы у нее нашлись подходящие слова, все равно это ни к чему не привело бы: истратив весь заряд сарказма, Нелл выскочила вон.
   Впрочем, долго раздумывать об этой девице Ханне было недосуг: она никогда не бывала раньше в барах, все здесь ей было внове, и какое-то время ее внимание было полностью поглощено тем, что она тут увидела.
   К этому часу на улице уже толпилось множество народу: торговцы со своими товарами, изящные джентльмены в панталонах до колен, тонких чулках, в башмаках с пряжками, в напудренных париках, – эти вели беседы негромкими голосами, – уличный сброд, снующий туда-сюда. Ханна знала, что в таких местах, особенно в поздние часы, жизнь бьет ключом.
   Но самое интересное происходило в самом трактире.
   Бар занимал сравнительно небольшое помещение. В одну стену встроен камин; сейчас, летом, его не топили. По сторонам камина стояли два кресла; кроме того, в баре было несколько столиков со стульями и скамейки вдоль стен. На одном из столиков лежала шахматная доска, и вскоре двое джентльменов принялись за игру. Каждому Ханна подала по кружке пива. За другим столом шумная троица бросала игральные кости. Народу становилось все больше. Джентльмены, как правило, сидели, спокойно разговаривая, но время от времени кто-то возвышал голос. Многие курили глиняные трубки с длинными мундштуками и ароматным табаком.
   В углу бара располагалось небольшое сооружение из красного дерева – крепкая перегородка из деревянных брусков, которые можно было спустить с потолка и полностью отгородиться от остального помещения. Позже Ханна узнала, что позади стеллажа с напитками находилась дверца, а за ней – лестница, ведущая вниз, в винный погреб, где хранилось все спиртное.
   По словам Бесс, Стрич обычно сам стоял за стойкой, не доверяя никому другому, но поскольку сегодня он был не в состоянии сойти вниз, его на время заменил один из чернокожих официантов, обслуживающих клиентов в дневное время. Вскоре Ханна поняла, что для нее это было большим везением, поскольку она совершенно не представляла себе, что должна делать, а официант шепотом терпеливо объяснял девушке ее обязанности, показывал, как выглядит тот или иной напиток. Ханна подумала, что Бесс заранее перекинулась с ним словечком.
   Особый интерес у Ханны вызвал один предмет на стойке. То было небольшое устройство странного вида, в котором находился трубочный табак. На крышке было написано: «Без обмана». Клиент опускал два пенса в прорезь сбоку, поднимал крышку и доставал себе табак – ровно столько, сколько требуется, чтобы набить одну трубку. Считалось, что честный клиент не должен брать больше.
   Бесс сказала Ханне:
   – Старый Стрич беситься, что должен держать эту коробку. Он никому не доверять. Но так делать повсюду. Во многих барах девушки не обслуживать посетителей, они только подавать блюда в столовую. Но старый Стрич считать – хорошенькие девушки привлекать посетителей. В других барах мальчики вроде Дикки, которые работать по договору, подавать напитки; там клиентам доверять – они платить в конце вечера или рассчитываться раз в год. Конечно, Стрич отпускать в долг, иначе нельзя. Так положено. Но он следить за всем, глаз не сводить.
   «Интересно, – подумала Ханна, – неужели Сайласу Квинту тоже доверяют бросить два пенса в коробку с табаком? Хотя, впрочем, Квинт не курит, он предпочитает беречь деньги на выпивку и игру». К счастью, в тот вечер Квинт не появился; Ханне очень не хотелось, чтобы он пришел.
   Выбор напитков был невелик. Посетители спрашивали в основном пиво или вино, иногда – французское бренди, ром, пунш.
   Нелл больше не заговаривала с Ханной в тот вечер, если не считать описанной стычки, но время от времени Ханна ловила на себе ее взгляды. Она заметила, что Нелл ведет себя с вызывающей распущенностью. Та не упускала ни малейшей возможности наклониться пониже и явить взглядам посетителей свою пышную грудь и частенько задевала округлым бедром то одного, то другого. Движения эти, как правило, вызывали громкий смех и поток непристойных замечаний.
   К Ханне, с царственной грацией двигавшейся между столиками, посетители относились настороженно. Может быть, потому что она была новенькой, в ее адрес почти не раздавалось пошлых реплик. Два раза ее ущипнули за ногу, один раз жирная лапища хлопнула ее по ягодицам. Она сделала вид, что ничего не произошло.
   Но когда Ханна снова проходила мимо стола, за которым сидел тот, кто шлепнул ее, человек этот схватил ее за руку, и, прежде чем девушка успела вырваться, она почувствовала, как он что-то сунул ей в руку. Минуту спустя, раскрыв кулак, она обнаружила там целый шиллинг! Играющие в шахматы, уходя, также дали ей денег – по два фартинга каждый. А ведь фартинг – это целая четверть пенса!
   И вот бар опустел. Ханна и Нелл убирали со столов, мыли кружки и стаканы. Пришел Дикки и принялся подметать пол; бармен носил бутылки вниз, в погреб.
   Ханна очень устала, но при этом была в приподнятом настроении, думая, что первый рабочий день на новом месте наконец завершился. К тому же в кармане было несколько монет – первые деньги, которые появились у нее за всю жизнь.
   Но ее хорошее настроение быстро пропало. Когда обе девушки вышли из трактира и направились в кухню, где Бесс припасла для них поесть горяченького, Нелл вдруг схватила Ханну за руку и резко повернула к себе.
   – Ну что же, моя прекрасная леди, – проговорила она шипящим голосом, – я, как ястреб, с тебя глаз не сводила. И видела, что от троих тебе кое-что перепало. Поделим поровну! Давай сюда! – И Нелл протянула руку.
   Ханна, рассердившись, вырвала свою руку.
   – Нет! Это дали мне!
   – Ну и что? Мы делим поровну все, что нам дают. И если Стрич видит, что мы что-то получили, он требует это себе. Не отдашь мою долю – расскажу ему, он отберет у тебя все!
   – Нет! Эти деньги дали мне!
   Нелл фыркнула:
   – Ты, может, пообещала встретиться с ними попозже под кустиками?
   Ни на мгновение не задумываясь, Ханна занесла руку и ударила Нелл с такой силой, что та пошатнулась. Испугавшись содеянного, Ханна отступила назад. Потом сунула руку в карман, где лежали деньги, и для верности сжала их.
   Нелл бросилась на нее с искаженным от злости лицом.
   – Ах ты, сука со скотного двора! Ну, ударь, ударь, давай! Я уж тебе отвечу!
   Скрючив пальцы, она хотела было вцепиться ногтями в лицо Ханне, но та увернулась, и Нелл не успела ее оцарапать.
   Тогда Нелл остановилась, на лице у нее промелькнуло хитрое выражение; внезапно она бросилась вперед, вцепилась в руку Ханны, сжимавшую в кармане деньги. Платье Ханны порвалось, и монеты рассыпались по земле.
   И тут Ханна дала волю ярости и отчаянию, накопившимся в ней за день. Она бросилась на товарку, и они покатились по пыльному двору, колотя и царапая друг друга. Ханна запустила пальцы в длинные волосы Нелл и принялась бить ее головой о землю. Та пронзительно закричала.
   Чей-то голос произнес:
   – Перестать! Хватит!
   Сильные руки подхватили Ханну под мышки и поставили на ноги. Нелл, побелевшая от страха, отползла в сторону, потом вскочила и убежала, взмахнув юбками.
   Бесс хмыкнула.
   – Будь уверена, золотко, больше она к тебе не приставать никогда. Ты ей задать хорошую трепку. – И Бесс отпустила Ханну. – И не бойся, она не жаловаться старому Стричу. Не то ей придется признаться, что она припрятывать, когда посетители давать ей на чай. Если он узнавать, то задать ей жару.
   К ним робко подошел Дикки, протягивая руку.
   – Денежки не потерялись, мисс Ханна. Я подобрал их все до единой монетки.
   Ханна взяла у мальчика деньги. Потом, не раздумывая, дала ему фартинг.
   – Вот, Дикки. Это тебе.
   Тот с изумлением раскрыл рот. Нерешительно протянул руку, словно боясь, что Ханна отберет у него монетку. Потом, зажав ее в кулаке, еле слышно проговорил:
   – Спасибочки, м'леди, – и пустился наутек, топая босыми ногами.
   Ханна задумчиво смотрела ему вслед.
   – А знаешь, Бесс, ведь меня никто еще не называл «м'леди».
   – Бедный мальчик. Он редко слышать доброе слово…
   На втором этаже с шумом распахнулось окно, и кто-то проревел:
   – Какого черта вы там делаете? Что еще за кошачий концерт? – В окне показалась голова Стрича. Его лысину прикрывал фланелевый ночной колпак.
   – Немного веселиться, масса Стрич.
   – Ночь – не время для веселья. Чтоб было тихо, или я испробую на ком-то свою палку!
   – Ага, масса Стрич.
   – Никакого покоя больному человеку… – Голова исчезла, окно с шумом захлопнулось.
   Трясясь от беззвучного смеха, Бесс обняла Ханну за плечи.
   – Пойдем, детка. Я припасать тебе горяченького на ужин. – Но уже в дверях кухни Бесс стала серьезной. Она остановилась и посмотрела на второй этаж. Когда она заговорила, в голосе ее зазвучали странные нотки: – Похоже, старому Стричу полегчать. Он скоро оправиться, да помогать нам Бог!
   Через два дня Ханна поняла, что имела в виду Бесс.
   На следующий вечер Стрич опять не появился в баре, и все было очень хорошо. Нелл всячески избегала ее, а в своих обязанностях Ханна уже разбиралась. Денег от посетителей она больше не получала; но, видно, этого и не могло быть каждый вечер.
   Однако неприятность все-таки случилась. В трактир пришел Сайлас Квинт. Ханна не разговаривала с ним, старалась не смотреть на скамью, где он сидел, и он вынужден был сам подходить к стойке за выпивкой.
   И вот, возвращаясь на свое место, Квинт остановил Ханну, грубо схватив за руку.
   – Что это, мисси, неужто у вас не найдется даже словечка для старенького папочки?
   Ханна вырвала руку.
   – Вы мне не отец. И потом, зачем вам со мной говорить? Вы же меня продали.
   Квинт угрюмо посмотрел на нее.
   – Я слыхал, мистер Стрич не поднимается с постели несколько дней. Подождите, мисси, вот он встанет и сойдет вниз – тогда уж вам не удастся корчить из себя леди!
   Когда на третий вечер Эймос Стрич появился за стойкой, атмосфера в зале резко изменилась. Он следил за всем внимательным взглядом. А когда уходящий посетитель дал Ханне фартинг, Стрич потребовал монету себе, едва девушка подошла к стойке.
   – Все, что здесь оставляют на столах, принадлежит мне, девочка. Смотри, запомни это. Глаз у меня острый – я ничего не пропускаю. Если замечу, что ты прикарманиваешь мое, то угощу тебя палкой!
   Когда трактир закрылся и девушки собирались уходить, Стрич крикнул из-за стойки:
   – Эй, девушка! Ты, Ханна! Поди сюда.
   Ханна с опаской приблизилась к стойке.
   На этот раз Стрич был сплошное радушие, его красное лицо расплылось в ухмылке и стало похоже на морду фантастического зверя, какими иногда украшают рыльца водосточных труб.
   – Ступай быстренько на кухню и скажи Черной Бесс, чтобы приготовила мне ужин. Потом принесешь его мне наверх.
   – Я, сэр?
   – Да, ты. И поторапливайся. Ожидание меня утомляет.
   Ханна пошла на кухню; сердце ее замирало, хотя она не могла понять отчего.
   – Мистер Стрич хочет, чтобы я принесла ужин ему в комнату, – сообщила она Бесс.
   Та напряглась, глаза ее сузились.
   – Вот как? Грязный старый потаскун, вот кто он. – Она отвернулась и пробормотала: – Будь у меня селитра, я бы сделать из него окорок.
   – Что, Бесс?
   – Ничего, золотко мое.
   Пока Бесс накладывала на тарелку еду, Ханна успела перекусить. Бесс совсем закопалась. «Неужели нельзя побыстрее?» – подумала девушка. Она просто с ног валилась от усталости, ей страшно хотелось добраться до своего тюфяка.
   Наконец все было готово. Бесс протянула тарелку Ханне, не проронив ни слова и пряча глаза. Такое поведение Бесс несколько смутило Ханну; ей стало не по себе, и она вышла из кухни.
   Если бы она оглянулась, то заметила бы, что по черному лицу Бесс скатились две крупные слезы. Она заметила бы, что Бесс устремила глаза к небесам, бормоча молитву:
   – Прошу тебя, Боже, помогать этой бедной девочке. Она ведь совсем дитя невинное, как младенчик.
   Если не считать комнаты Стрича справа от лестницы, на втором этаже имелось четыре комнаты, расположенных одна за другой, но дверей между ними не было. Все они были заставлены кроватями и обогревались камином, находившимся посредине. Во время какого-нибудь съезда или просто наплыва приезжих, как узнала Ханна, Стрич иногда сдавал одну и ту же кровать трем клиентам, и им приходилось спать вместе, несмотря на то что они могли быть даже не знакомы. Для леди, конечно, эти комнаты не были приспособлены. Впрочем, мужчины очень редко брали жен с собой. А если кто и приезжал в Уильямсберг с супругой, то заранее договаривался с кем-то из друзей, что леди остановится у них. На постоялых дворах, подобных этому, не было принято сдавать комнаты для леди.
   Ханна робко постучала в дверь Стрича.
   Дверь сразу же распахнулась. Стрич стоял на пороге, одетый во фланелевый колпак и длинную, до полу, ночную рубашку. Выглядел он так смешно, что Ханне захотелось рассмеяться. Но она, конечно, не осмелилась.
   – Ну, девочка, долго же ты копалась! – проревел Стрич. – Заходи, заходи!
   Ханна вошла, стараясь держаться подальше от хозяина.
   – Поставь все у кровати.
   Кровать была огромная, с четырьмя столбиками, на возвышении. Ханна искоса взглянула на нее, ставя тарелку на стол.
   Потом, услышав, что ключ поворачивается в замке, быстро повернулась. Стрич ухмылялся, глядя на нее, и поигрывал длинным латунным ключом.
   – Что это значит, сэр?
   Он подошел к ней, взгляд у него был хитрый, лицо красное, как разваренная свекла.
   – Я собираюсь поиметь тебя, девочка. Хочу осуществить мои права.
   – Какие права, сэр? – воскликнула Ханна; сердце у нее упало. – По договору я должна работать в трактире.
   – Разве Квинт тебе ничего не сказал? Ну, не важно. Для работы внизу я могу найти девчонок в любом количестве. Но мне нужна такая, чтобы согревала мне постель. И при этом девственница. – Лицо его потемнело. – А ты правда девственница? Квинт мне поклялся…
   – Да, мистер Стрич. Я девственница, – ответила Ханна дрожащим голосом. – И таковой я хочу остаться.
   Лицо Стрича посветлело. Он подошел к ней ближе. Глаза Ханны заметались, ища спасения. Сердце гулко забилось. Но спасения не было. В комнате была только одна дверь – тяжелая, деревянная, – через которую можно выйти. Но даже если бы Ханне удалось увильнуть от Стрича, дверь-то все равно заперта. Как только мысль об этом мелькнула в голове у девушки, она увидела, что Стрич опустил ключ в карман своей рубахи.
   Девушка в отчаянии пыталась найти путь к спасению. Можно закричать, но, конечно, никто из слуг не осмелится прийти на помощь, даже Черная Бесс.
   Стрич был совсем близко, так близко, что Ханна ощутила его зловонное дыхание. Его глаза, маслянистые от похоти, казалось, вот-вот вылезут из орбит.
   Он протянул к ней руку, но Ханна проворно проскочила у него под рукой и бросилась к двери, потеряв голову от страха. Она дернула ручку, но та не повернулась. Ничего не соображая, девушка принялась колотить в дверь кулаками, даже не чувствуя боли от ударов о крепкое дерево. Но Стрич был уже рядом: он запустил пальцы ей в волосы. Потом сильно и грубо швырнул ее так, что Ханна отлетела к противоположной стене; ударившись, она задохнулась, и в голове у нее все смешалось. Прежде чем она успела прийти в себя, Стрич оказался рядом. Передвигался он довольно быстро, хотя и берег больную ногу.
   – В одном Квинт оказался прав. Ты действительно с норовом. А теперь мигом в постель, девчонка! Я хочу снять с тебя эти тряпки и посмотреть, какая ты. Я не люблю получать кота в мешке.
   И он резко толкнул Ханну к кровати. Она перелетела через всю комнату и упала так, что оказалась и на полу, и на мягкой пуховой перине. Но Ханна уже достаточно пришла в себя и, прежде чем Стрич добрался до нее, вскочила на ноги.
   Тяжело дыша, Стрич бегал за ней. В колпаке и длинной рубахе у него был просто уморительный вид, но охваченной ужасом Ханне было не до смеха.
   Какое-то время ей удавалось ускользать от него, перебегая с одной стороны комнаты на другую. Он, прихрамывая, пытался догнать ее, причем его противная физиономия делалась все краснее и краснее. «Может, его хватит удар», – подумала Ханна с надеждой. Силы уже покидали ее.
   – Проклятая девка! – проревел Стрич. – С меня хватит!
   И вдруг он загнал ее в угол. Бежать было некуда. Схватив Ханну за руку, Стрич ударил ее об стену, потом, размахнувшись, кулаком в лицо; тьма опустилась на Ханну милосердным покровом.
   Девушка рухнула на пол, и Стрич отступил. Отдышавшись, он перетащил ее к кровати. Потом с большим трудом взвалил на перину. «Черт подери, какая тяжелая», – подумал он. Наконец ему удалось уложить ее на спину.
   Не тратя ни минуты, он принялся срывать с нее одежду. Отступив, Стрич оглядел Ханну с головы до пят. «Красивая девка! Никогда не видел такой прекрасной фигуры!» Он ощутил внизу живота такую тяжесть, что едва удержался, чтобы не наброситься на нее немедленно.
   Но она может очнуться, а раз она такая сильная, то еще, чего доброго, сбросит его на пол. Этого нельзя допустить. Стрич поспешно повернулся и принялся шарить в нижнем ящике комода. Там лежало то, что он припас именно для такого случая.
   Ханна пришла в себя и почувствовала, как кто-то гладит ее тело. В голове гудело, и девушка подумала, что у нее жар, что все тело горит, голова болит, а мать, склонившись над ней, обтирает ее влажной холодной салфеткой.
   Потом она с ужасом вспомнила все и широко раскрыла глаза. Влажная салфетка оказалась липкими руками Эймоса Стрича, а из его слюнявого рта вылетали какие-то неразборчивые звуки.
   Его руки лихорадочно блуждали по ее телу, по всему телу, а она была совершенно нагой!
   Ханна попыталась рвануться с постели, но оказалось, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Подняв голову, она со страхом увидела, что привязана кожаными ремнями к столбикам кровати. Распластана, распростерта, вроде как на картинках, где изображены люди, которых пытают на дыбе.
   – Ха, девочка! Очнулась наконец. Я этого ждал…
   Стрич стал на колени и поднял рубашку, обнажив свой огромный живот.
   Увидев нечто красное и омерзительное под этим брюхом, Ханна отвернулась. А Стрич всей тяжестью навалился на нее. Как ни омерзительно было то, что он хотел с ней сделать, она ничего не могла изменить, ведь у нее не было возможности даже пошевелиться!
   – А вот теперь, красотка, я тебя поимею, – вскричал Сайлас.
   Короткая резкая боль пронзила Ханну, и, что еще хуже, Ханна почувствовала, что плоть Стрича проникла в нее. Она корчилась, пытаясь поглубже вжаться в пуховую перину.
   Боль не стихала, только стала тупой… К счастью, все это продолжалось недолго. Стрич вскрикнул резко, со свистом, – казалось, что визжит поросенок, – и обмяк.
   Ханна лежала не двигаясь под зловонной кучей мяса, именуемой Эймосом Стричем. Он, очевидно, мылся не слишком часто. Мокрая от его пота, Ханна задыхалась под тяжестью дряблой туши. В душе у нее зародилась страшная ненависть к этому человеку и ко всем мужчинам, подобным ему, – ненависть, которая, как чувствовала Ханна, не утихнет до тех пор, пока она не отомстит Эймосу Стричу.
   Спустя несколько минут тот слегка вздохнул и встал на колени; рубашка опустилась, скрыв его отвратительное жирное, волосатое тело.
   Он нагнулся, рассматривая простыню. Потом удовлетворенно, с торжеством фыркнул:
   – На этот раз Квинт меня не обманул. Вот оно, доказательство. Ты и впрямь была девственницей, девочка. Я заключил выгодную сделку!


   Глава 4

   Бесс могла и не видеть запятнанную кровью простыню Стрича, чтобы понять, что Ханна была девственницей. Когда служанка, в чьи обязанности входило прибираться наверху, хихикая, подошла к стряпухе с простыней в руках, Бесс цыкнула на нее:
   – Не твое это дело, девушка! И не лезть куда не надо, не болтать об этом никому!
   Бесс знала, что предупреждение ни к чему не приведет. Пустоголовая девица мигом пойдет нашептывать о случившемся всем и каждому.
   По правде говоря, Бесс никогда не понимала, почему белые с таким трепетом относятся к девственницам. Свою невинность она утратила в двенадцать лет почти при таких же обстоятельствах – попав в руки жестокого белого человека.
   Но Бесс понимала, что у белых людей невинность высоко ценится и молодой девушкой, и мужчиной, который первым овладевает ею.
   На следующий день Бесс всячески избегала Стрича, боясь, что наговорит ему лишнего, но она хорошо себе представляла, как он ходит с самодовольным видом, гордый, точно петух в курятнике.
   А Ханна… Бедная девочка не проронила ни слова о том, что произошло. На щеке у нее синел кровоподтек размером с куриное яйцо; ходила она, опустив глаза, унылая, как в воду опущенная.
   Бесс страшно хотелось сказать что-нибудь утешительное этому несчастному ребенку, но она чувствовала, что делать этого не следует. Она лишь намеком дала понять девушке, что ей известно о происшедшем.
   Когда Ханна появилась внизу, Бесс выставила всех, кроме Дикки, из кухни, и те расположились во дворе, но не возражали, поскольку там было прохладнее.
   В тот вечер, когда Ханна и Дикки сидели за столом, причем девушка просто рассеянно ковырялась в тарелке, Бесс принялась рассказывать какую-то бессвязную, не относящуюся к делу историю.
   – А знаешь, старый черт Стрич – злой человек, по правде злой. На всякое черное дело способен. Когда он купить меня, примерно десять лет назад, меня сперва поставить в судомойки. В то время у него не было устройства вращать вертел. Он использовать для этого такс-вертельщиц. Ты знать, что такое такса-вертельщица, золотко?
   Ханна ответила чуть слышным безжизненным голосом:
   – Нет, Бесс.
   И равнодушно подумала – к чему это стряпуха клонит? Ханне не хотелось ни говорить, ни слушать, ею овладела апатия, странное бесчувствие, она словно опустилась на самое дно унижения и несчастья.
   – Ну так вот, если бы ты увидеть такую собаку, которая долго вертеть вертел, ты бы все понимать. Они длинные, лапы у них кривые, как у кроликов. И таксу-вертельщицу ставить в колесо, колесо прикреплять к вертелу, и пока эта собачонка бегать на месте, вертел поворачиваться. А чтобы собака перебирать лапами, под колесо класть горячий уголь. Если такса-вертельщица останавливаться, она обжигать себе лапы…
   У Ханны хватило сил ужаснуться:
   – Какой кошмар!
   На губах Бесс промелькнула улыбка.
   – Старый Стрич способен на любое зло. Во всяком случае, эта собачонка скоро выучить свой урок. Работа тяжелая, ведь мясо на вертеле иногда весить в два раза больше, чем собака, а жарится оно, бывать, целых три часа. Конечно, нет-нет, а вдруг такая собачонка взять да спрятаться где-то, когда нужно жарить мясо, ее и не найти. Тогда я должна вертеть этот чертов вертел по три часа. Наконец я уговорить старого Стрича поставить машину. Вы знаете, ребятки, как я это сделать?
   На вопрос отозвался Дикки.
   – Как, Бесс?
   – Через его кошелек. Только так можно пронять старого Стрича. Я говорить ему: кормить этих собак дороже, чем купить механический вертел. – Она раскатисто захохотала. – Ясное дело, я малость приврать. Собачки эти обычно получать объедки, но старый Стрич иногда такой глупый, почти такой же глупый, как злой.
   И вдруг Ханна расплакалась. Захлебываясь от рыданий, она вскочила и выбежала из кухни.
   Бесс горестно посмотрела ей вслед. Дикки удивленно разинул рот.
   – Что случилось с мисс Ханной?
   – Тебя не касаться, мальчуган. Ты не понимать, ты ведь мужчина. То есть почти мужчина.
   Ханна пробежала через пустой зал трактира и поднялась наверх, в свою каморку на чердаке. Она ни за что не хотела, чтобы кто-то видел, как она плачет. В чердачной каморке было душно и почти так же грязни, как в тот день, когда девушка впервые вошла сюда. Она и не старалась навести здесь чистоту. Зачем, если сама она живет в грязи? Нет ничего грязнее того, что случилось с ней прошлой ночью. И следующей ночью повторится, а потом еще и еще раз…
   Ей представлялось, что существуют два выхода из этого положения. Можно убежать – но ведь ее, конечно же, поймают и вернут обратно, и в результате ей станет еще хуже. Если она убежит домой и спрячется там, Квинт изобьет ее и опять притащит к Стричу. Стало быть, никакого выхода нет. Нужно оставаться здесь и терпеть. И девушка вытерла слезы тыльной стороной ладони.
   Но, угрюмо решила Ханна, так просто она не сдастся. Старому черту Стричу нравятся девушки с норовом; что ж, она покажет ему свой норов!
   Ночью, когда трактир закрылся, Стрич опять приказал ей принести ужин в его комнату. Заметив, что Нелл наблюдает за ней и понимающе хихикает, Ханна вспыхнула.
   Поднимаясь наверх с тарелкой в руках, Ханна вспоминала о том, что произошло минувшей ночью после того, как Стрич все-таки добился своего. Он выкарабкался из постели и, нарочито не обращая никакого внимания на девушку, навалился на простывающую еду, как истинный обжора. Ханна чувствовала себя ужасно – она ощущала себя тряпкой, которую использовали для какой-то мерзкой цели, а потом отшвырнули за ненадобностью.
   И опять Стрич отпер ей дверь в ночном колпаке и рубашке, и опять запер, когда она вошла. И опять Ханна заставила его побегать по комнате – не для того, чтобы подразнить и разжечь его, а просто чтобы он поистратил силы; она надеялась, вопреки всему, что он устанет и оставит ее в покое, а если нет, то его, может быть, хватит удар.
   Но в конце концов она снова оказалась привязанной к кровати, и ее извивающееся тело открылось его похотливому взгляду. Стрич тяжело дышал от изнеможения.
   – Клянусь, девчонка, – прорычал он, – я выбью из тебя твой норов, непременно выбью. Ей-богу!
   Но даже будучи связанной, Ханна сопротивлялась. Но когда Стрич, как и прошлой ночью, добился своего, она подняла голову и плюнула ему прямо в лицо. Стрич обмяк и скатился с нее.
   – Видит Бог, я в жизни не встречал такой девки. Это просто какое-то дьявольское отродье! Вон отсюда, вон с глаз моих!
   – Не могу, – спокойно проговорила Ханна. – Пока вы меня не отвяжете.
   Стрич отвязал одну ее руку, а потом опять плюхнулся на постель.
   – Остальное сделаешь сама. Не будь я слаб, как хнычущий младенец, я избил бы тебя так, что ты пошевелиться не могла бы, черт возьми! Как пить дать, избил бы!
   Ханна поспешно развязала свои путы, быстро оделась и ушла. За дверью всхрапел Стрич.
   Можно ли надеяться, что на этом все кончится? Что она победила?
   На другой вечер ее надежда окрепла – когда настало время закрывать трактир, Стрич не сказал ей ни слова.
   В эту ночь она спала крепко, без снов. Наутро Бесс удивилась и обрадовалась, заметив, что Ханна принялась за работу, что-то мурлыча себе под нос. Ханну так и подмывало рассказать все Бесс, но она еще чувствовала мучительный стыд от того, что ее подвергли такому унижению. Может, пройдет какое-то время, и она сможет говорить об этом.
   Но на следующую ночь ее надежды рухнули. Когда все посетители ушли, Стрич повернулся к ней, вид у него был угрожающий.
   – Я хочу поужинать наверху, девочка. И поторапливайся. Сегодня будет то, что будет!
   К большому неудовольствию Ханны, она не сумела сдержать дрожь в руках, ставя тарелку на стол возле кровати. Когда хозяин запер дверь и направился к ней, она быстро обошла кровать и стала по другую сторону ложа Стрича.
   Он остановился, растянув толстые губы в жестокой улыбке.
   – О нет, красавица, этого сегодня не будет. Сегодня мы получим кое-какой урок.
   Он неторопливо двинулся к комоду, стоящему у стены; Ханна со страхом следила за ним. Она уже знала, что в комоде Стрич хранит ремни, которыми привязывает ее к столбикам балдахина. Но вынул он из среднего ящика длинную толстую узловатую палку и сжал ее в руках, улыбаясь все той же злобной жестокой улыбкой.
   – А теперь, девочка, мы увидим, кто здесь хозяин, а кто – служанка. Когда я разделаюсь с тобой, ты будешь стоять на четвереньках и умолять о том, чтобы я позволил тебе лечь со мной в постель!
   Он двинулся к Ханне; дрожа от страха, она смотрела на него. На мгновение ее решимость дрогнула – все в ней восстало, призывая ее разум склониться пред его волей. Ну что с того, что еще раз возьмет ее? Он все равно уже нанес ей непоправимый вред. Девушка съежилась в ожидании удара этой чудовищной палки.
   Но тут же Ханна выпрямилась. Лучше уж умереть и гореть в аду вечном, но не подчиниться его мерзким желаниям!
   Когда Стрич подошел, она бросилась в сторону, чтобы проскочить мимо него, но не успела. Палка со свистом рассекла воздух и опустилась на ее плечо. Ханна закричала от боли и споткнулась, а Стрич, подбежав к ней, снова и снова обрушивал удары на ее плечи, спину и ягодицы. Она упала на колени, почти теряя сознание от боли. Он ударил ее еще раза два по спине, заставив опустить голову на пол.
   Стрич, тяжело дыша, отступил и оглядел девушку. Ее платье было разодрано в клочья, спина кровоточила. «Теперь, – удовлетворенно подумал он, – теперь ты моя со всеми потрохами! Больше не будешь царапаться, как кошка, и плеваться!» Избивая Ханну, он возбудился, он был готов.
   – На постель, девка, – резко приказал он. – На постель быстро, на спину!
   Его голос доносился до Ханны сквозь красный туман боли. Инстинктивно она подчинилась его приказу; то был инстинкт животного, избитого с такой жестокостью, что у него не осталось сил на сопротивление, животного, способного только подчиняться.
   Она едва дотащилась до кровати и присела на нее. Стрич даже рукой не пошевелил, чтобы помочь ей. Он ждал, пока она ляжет на спину. Тогда он залез на кровать, подняв ночную рубашку. Раздевать Ханну не стал, слишком торопился. Он просто задрал ей платье, разорвал нижнее белье, а потом взял ее.
   Все это Ханна едва осознавала. Она чувствовала, как ее придавила его тяжелая туша; от каждого движения всю ее пронзала боль. Но в последний момент, когда Стрич издал свистящий звук удовлетворения, она собралась с силами и подняла голову. Накопив побольше слюны в своем пересохшем рту, она плюнула ему в лицо.
   А потом, вспомнив, что руки у нее свободны, Ханна впилась ногтями ему в щеку; они вошли в его плоть, как в густое тесто, и, рванув, Ханна оставила на щеке четыре параллельные царапины. Из каждой брызнула кровь.

   – Иисусе сладчайший! Боже, Боже, – гневно бормотала Бесс, осторожно втирая Ханне в спину какую-то едкую мазь. – Вот свинья, вот змея, ну прямо дьявол из преисподней, этот старый Стрич. Господи, детка. Бедная спинка! Я убить этого человека, и Господь простить меня!
   – Нет, Бесс, – слабо возразила Ханна, – если ты это сделаешь, тебя повесят.
   – Но я все равно сказать ему, что я об этом думаю.
   – И этого не нужно делать. Ты же знаешь, что тебе за это будет. Он изобьет и тебя тоже. А за заботу спасибо, Бесс. – Она погладила стряпуху по руке. – Ты – единственная, кто обо мне заботится, кроме мамы и… и папы. Такая уж у меня доля – как-нибудь выдержу. – Ханна мрачно улыбнулась. – Я еще не покорилась мистеру Стричу.
   Но сможет ли она и дальше выдерживать его издевательства? Сколько еще унижений и жестокости придется ей вынести?
   Она рассказала Бесс об избиении. Другого выхода у нее не было. Всю ночь ее истерзанная спина кровоточила и болела, не давая уснуть. Ханна знала, что может начаться заражение, если раны не обработать, а сама она не могла этого сделать.
   Поэтому она и пришла к Бесс. Та сказала:
   – Но, золотко, нельзя так продолжать! Нет, я не говорить о том, что он с тобой спать. Это ерунда, женщина всегда выдержать, пока мужчина не истощится, пока его штучка не захотеть больше вставать. Но сопротивляться, царапаться, плеваться… тогда он забить тебя до смерти, этот старый черт. – Потом она усмехнулась. – Но Господи Боже, я бы хотеть посмотреть это, правда, хотеть. Я бы так радоваться! Старой Бесс хватить на всю жизнь!
   Тут в кухню вбежал Дикки и вдруг замер на месте, увидев полуобнаженную Ханну. Бесс быстро прикрыла девушку.
   – Чего это ты врываться сюда, мальчишка? – заворчала стряпуха. – Разве я не запретить тебе это? В другой раз сначала предупреждать.
   – А что случилось с мисс Ханной?
   – Не твое дело. Ну, что у тебя за дело?
   Дикки на минуту задумался. Потом его лицо посветлело.
   – Люди Черной Бороды в городе, они идут прямо по улицам.
   – Господи Боже! – прошептала Бесс.
   – Кто это – Черная Борода? – спросила Ханна.
   – А это, детка, Тич, пират. Черная Борода – так его прозвать. Он убивать и грабить людей на всем побережье. Злой как черт, так рассказывать.
   – Как же они могут открыто появляться в городе?
   – Понятия не иметь, да и кто их остановить? Разве губернатор созывать ополчение. А за это время они быть далеко. Ты же быть осторожней сегодня вечером в трактире. Эти пираты, ведь они не боятся ни Бога, ни человека. Напиться здесь, у старого Стрича, и делать что хотеть! – Стряпуха презрительно хмыкнула. – Закон запрещать продавать им и обслужить их. Сегодня почти все заведения закрываться. Но старый Стрич на все готов, лишь бы набивать свою мошну. Он обслужить самого дьявола, если тот ему заплатить!

   Эймос Стрич был озабочен до последней крайности.
   Он постарался приготовить бар к приему посетителей, заставив работать там всех, кроме Черной Бесс. Этой ночью люди Черной Бороды сделают его богачом. Только его трактир будет открыт сегодня для них. Он не боялся того, что могут натворить эти люди; они напьются, будут шуметь, но особого вреда не принесут. В этом он был уверен, и не без основания: ведь им захочется, чтобы в следующий раз их приняли так же хорошо.
   Заметив, что в бар вошла Ханна и что держится она очень прямо, Стрич довольно ухмыльнулся, вспомнив, как избил ее. Потом нащупал пальцами зудящие царапины на щеке, и глаза его грозно сверкнули.
   Это из-за нее он был так раздражен! Из-за этой сучки! За всю свою жизнь он не встречал такой упрямицы. Он-то уверен был, что побоями сломит ее. А потом, в самый разгар страсти, она опять влепила ему в лицо целый сгусток слюны, а в придачу еще и расцарапала лицо!
   Целый день ему задавали двусмысленные вопросы. Он отмахивался, говоря, что кошка прыгнула на него в темноте.
   Проклятие! Должен же быть способ, чтобы сломить ее дух. Никогда еще ему не приходилось столько возиться с бабой. У него даже появилось искушение отослать эту строптивицу домой, но черт бы его побрал, если он позволит себе отступить перед какой-то девчонкой!
   Вдруг он поднял голову, услышав, как на улице два человека поют:

     Это дерево вовек не зацветет,
     Эта птица никогда не упорхнет,
     Это судно никуда не уплывет,
     Эта кружка никогда не подведет. 

   Песня кончилась, и кто-то прокричал грубым голосом:
   – Это здесь, ребята. «Чаща и рог». Старый Стрич хорошо нас примет!
   Люди Черной Бороды! Широкая ухмылка растянула рот Стрича, потому что в его хитрой голове возникла некая идея и теперь он знал, как сломить Ханну! После этой ночи она будет рада быстро, как блоха, запрыгнуть к нему в постель всякий раз, когда он ее захочет. Конечно! Так и будет!
   Он поспешил к ней через бар. Взял за руку и сказал тихим приятным голосом:
   – Пойдем со мной, девочка!
   И, не дав ей опомниться, потащил к лестнице. На полпути наверх она уперлась.
   – Не сейчас, сэр, прошу вас. У меня страшно болит спина…
   – Это не то, дурочка. Я делаю это для твоего же блага. – Он притворился, что встревожен. – Пираты Черной Бороды были в море долгие месяцы совсем без женщин. Когда они как следует выпьют и увидят такую хорошенькую молодую девушку, как ты, то утащат тебя с собой и набросятся на тебя. А я бы этого не хотел.
   Ханна недоверчиво посмотрела на него. Неожиданная забота выглядела неубедительной, но все же Ханна пошла за Стричем. Наверху он втолкнул ее в свою комнату и закрыл дверь.
   – А теперь снимай с себя все.
   Девушка отпрянула.
   – Нет! Вы же сказали…
   – Не ради этого, глупышка, – проговорил Стрич отечески вкрадчиво. – Я должен быть внизу, в баре. А ты с твоим норовом возьмешь и выскочишь из комнаты. – Он улыбнулся так, словно отдавал дань восхищения этому ее норову. – Давай мне свою одежду, а я верну тебе все, когда люди Черной Бороды уйдут. – Он поднял руку: – Клянусь тебе!
   Ханна бросила на него еще один недоверчивый взгляд, но в конце концов повернулась к Стричу спиной и разделась. Схватив ее одежду, Стрич быстро вышел. Он запер дверь и сунул ключ в карман, не обращая внимания на крики девушки. Швырнув ее одежду на подоконник лестничного окна, он улыбнулся. Какой умный план он придумал!
   Довольно потирая руки, Стрич поспешил вниз и занял место за стойкой. Теперь в баре стало оживленно, посетителей набилось много – то были моряки, люди в коротких куртках и расширяющихся книзу штанах, сшитых из обычной парусины, плотно пропитанной дегтем, чтобы защитить от ударов палаша и даже от острия шпаги. Пираты выглядели странно: многие носили бороды и длинные спутанные волосы; на головах надеты колпаки либо треуголки; у некоторых в ушах висели золотые серьги.
   Многие лица были обезображены шрамами; речь перемежалась крепкими ругательствами. Поскольку здесь находились выходцы из всех частей света, говорили они на разных языках; у них были деньги, с которыми пираты обращались весьма свободно. На стойку Стрича ложились золотые и серебряные монеты чеканки самых разных государств. Он принимал все, и делал это с радостью.
   Сегодня в трактир не пришли обычные посетители, но, как подумал Стрич, это и к лучшему: они вернутся, когда Черная Борода со своей бандой уйдет в море.
   Стрич внимательно присматривался в поисках подходящего человека. И наконец, когда в баре уже стоял густой дым и было шумно от голосов, он увидел его. Высокий, крупный, но стройный, вдетый с утонченностью, присущей джентльмену, он время от времени окидывал зал величественным взглядом; ноздри его дрожали, словно он находился в зловонном хлеву. У него была густая борода, черная как ночь, в ухе красовалась золотая серьга, в которой поблескивал какой-то драгоценный камень. Одетый в тонкое сукно, панталоны до колен, в башмаках с пряжками, он был без шпаги, но Стрич не сомневался, что этот человек прячет где-то на себе кинжал.
   Стрич подумал, что это не сам Черная Борода, хотя борода его очень походила на бороду Тича.
   Сейчас этот человек пробирался через толпу к стойке. По уважительным взглядам, которые бросали ему вслед пираты, Стрич понял, что это важная персона, может быть, один из ближайших помощников Черной Бороды. Он двигался с какой-то кошачьей грацией, необычной для столь высокого человека, и держался так надменно и презрительно, словно остальных просто не существовало.
   – Хозяин! У тебя есть французское бренди? – Голос у пирата был глубокий, густой, манеры – образованного человека.
   Стрич знал, что нередко люди из господ становятся пиратами. Когда-то ходили слухи о том, что сам губернатор Спотсвуд составил себе состояние в основном благодаря связи с пиратами…
   – Ты что, оглох, хозяин?
   Стрич опомнился.
   – Прошу прощения, сэр, – проговорил он с раболепным видом. – Французское бренди? Да, конечно, есть!
   – Мне нужно самое лучшее, а не какое-нибудь пойло.
   – О, бренди очень хорошее, недавно привезли из Франции.
   Стрич налил ему. Бородач взял стакан, понюхал, потом кивнул и выпил. Он не ушел, а продолжал стоять, опершись с небрежным видом о стойку и презрительно оглядывая бар.
   Стрич выждал немного, потом пригнулся к нему и прошептал:
   – Не угодно ли джентльмену девушку, сэр?
   Блестящие черные глаза обратились на Стрича.
   – Девушку, говоришь? Что-нибудь вроде уличной девки да еще с французской болезнью?
   – О нет, сэр, – торопливо заверил его Стрич, – девушка молоденькая, ничем не больная, клянусь вам. Сочная, с норовом и свежая, как розовый бутон.
   Бородач долго молчал, тщательно обдумывая предложение. Наконец он произнес:
   – Я не привык получать удовольствие за деньги. Впрочем, я слишком долго не сходил на берег.
   – Вы получите огромное удовольствие, сэр. Клянусь вам.
   – В таком случае я покупаю милости твоей девицы.
   Стрич осторожно заметил:
   – Поскольку она свежа и очень хороша собой, это будет стоить недешево.
   Бородач опустил руку в карман, вынул крупную монету и небрежно швырнул ее на стойку.
   – Хватит за твою девушку, хозяин?
   Стрич схватил монету дрожащей рукой. Испанское золото! Его так и подмывало попробовать деньгу на зуб, но он удержался и сказал:
   – Вы очень щедры, благодарю вас.
   – А за бренди? – Бородач допил свой напиток. – Этого достаточно и за девушку, и за бренди?
   Стрич заколебался, думая, не запросить ли больше. Но суровый взгляд черных глаз остановил его, и он торопливо проговорил:
   – О да, этого достаточно.
   – И где же девушка, чьи прелести ты так восторженно воспеваешь?
   Стрич вынул из кармана латунный ключ и протянул бородачу:
   – Поднимитесь наверх по этой лестнице, первая дверь направо, сэр. Вот ключ.
   Пират с подозрением уставился на него.
   – Что же это за особа, если ее нужно держать под замком, как дикого зверя в клетке?
   – Как я уже сказал, сэр, она с норовом. Но я уверен, что такой человек, как вы, легко с ней справится.
   – Мне нравится, когда девочка с огоньком, и могу заметить, что мне не раз случалось управляться с норовистыми девицами.
   Взяв ключ, бородач направился к лестнице.
   Ханна, сидя в комнате Стрича, слышала шум, доносящийся снизу. Пожалуй, ей даже хотелось быть там, внизу, – она никогда не видела пиратов. Должно быть, это интересно – обслуживать пиратов. Но ведь Стрич сказал, что это опасные люди.
   Заботливость Стрича казалась ей очень странной. Так не похоже на него – тревожится о ее благополучии.
   В замке лязгнул ключ, и Ханна повернулась лицом к распахнувшейся двери.
   В комнату вошел незнакомый высокий человек с черной бородой. При виде обнаженной девушки он остановился. Его черные глаза вспыхнули – он дерзко оглядел ее с головы до пят. Ханна почувствовала, что краснеет.
   – Кто вы, сэр?
   – Меня именуют Танцором, мадам. – Он изящно поклонился, на губах его появилась насмешливая улыбка.
   – Но как вы достали ключ?
   – Ваш хозяин отдал мне его за испанское золото. Он продал мне ваши милости на целый час.
   – Господи, нет, нет! – Ханна закрыла лицо руками и повернулась к бородачу спиной.
   Тут она услышала, как он ахнул.
   – Боже правый, девушка, что с вашей спиной?
   Ханна не отвечала.
   – Это сделал ваш хозяин?
   Ханна молча кивнула.
   – Я сразу же понял, что он негодяй. Так и оказалось – невероятный негодяй!
   Ханна услышала, что он подходит к ней, и напряглась, готовая броситься прочь.
   – Не бойтесь, мадам. – В его низком голосе слышалось сочувствие, и он осторожно прикоснулся к ее плечу. – Я не причиню вам вреда. Не трону вас. Я был бы подлецом, если бы стал принуждать вас, когда вы в таком состоянии. Желаю вам доброй ночи, мадам.
   С огромным облегчением Ханна слушала, как удаляются его шаги и закрывается дверь. Ей и в голову не пришло подивиться, почему какой-то пират отнесся к ней с подобным участием.
   Мысли ее были заняты вероломным Стричем. Она считала, что достигла дна унижения и жестокости. И вот теперь оказывается, что это не все, что ее ждет нечто еще более страшное.
   Теперь Стрич принялся торговать ею прямо за стойкой! Она стала таким же товаром, как… пиво и вино!
   Пират, назвавшийся Танцором, задержался, выйдя в коридор. Он раздумывал, нужно ли запирать дверь или оставить ее открытой, чтобы девушка смогла убежать, если захочет.
   Он был охвачен страшным гневом. Человек, который так жестоко обращается с женщиной, – не важно, шлюха это или нет, – такой человек просто чудовище! Ему хотелось спуститься вниз и проткнуть этого типа шпагой. Тут он вспомнил, что сошел на берег, не взяв никакого оружия, кроме кинжала, спрятанного на поясе. И все же он не станет делать ничего подобного, хотя этот мерзавец вполне заслуживает наказания. Ему нужно стараться не привлекать к себе внимания этой ночью. В скором времени ему предстоит важное свидание, и если он влипнет в какую-нибудь скандальную историю, то не только эта встреча окажется под угрозой, но и он сам может попасть в крайне сложное положение.
   Вздохнув, он повернул ключ в замке.
   – Прошу прощения, мадам, – пробормотал он еле слышно, – но как бы плачевно ни было положение, в котором вы оказались, вы не можете не быть хотя бы отчасти в этом виноваты.
   Он еще немного постоял на площадке, чтобы не вызвать подозрений у хозяина, затем спустился вниз. Там он подошел к стойке, швырнул ключ Стричу и проговорил, не сумев напоследок удержаться от замечания:
   – Ты ошибся, хозяин. Я видывал котят, у которых было больше характера, чем у этой девицы.
   И вышел из бара.
   Стрич глядел ему вслед, остолбенев от изумления. Как это он управился так быстро? Неужели она ему не оказала сопротивления? Или она поддалась ему, потому что он хорош собой и выглядит как джентльмен?
   «Ну ей-богу, ты у меня попляшешь!» – подумал Стрич.
   Зажав ключ в руке, он обвел бар испытующим взглядом, отыскивая среди посетителей того, у кого был самый угрожающий вид.

   Дверь со скрипом отворилась, и Ханна резко повернулась. Поначалу она решила, что человек по прозвищу Танцор передумал.
   Но тут же увидела, как ужасно ошиблась, и сердце у нее почти перестало биться.
   На пороге стоял самый огромный человек, какого Ханна когда-либо видела. Он заполнил собой весь дверной проем, а лицо его было просто ужасно. Шрам от пиратской сабли пересекал лицо извилистой линией, словно зигзаг молнии. Тот же удар сабли срезал часть носа и разрезал верхнюю губу, так что наружу выступали обломки черных зубов.
   И он был здорово пьян. Уставясь на ее обнаженное тело налитыми кровью глазами, пират закричал:
   – Так ты и есть девка, которую продал мне мистер Стрич! А ты хороша, что и говорить!
   Вследствие увечья он слегка шепелявил, но шепелявость вовсе не позабавила Ханну, – из-за нее пират казался еще страшнее.
   Он устремился к ней, так громко хлопнув дверью, что все в комнате задрожало. Ханна, охваченная паническим страхом, попятилась от него.
   – Но где же, девка, твой норов, о котором говорил Стрич? Ты больше похожа на испуганную мышь! Ну да наплевать, ты и так хороша. Сейчас я потешу себя, клянусь Тичем, потешу!
   Пират был так близко, что Ханна ощутила исходивший от него запах. Наверное, он мылся в последний раз не один месяц назад. Вонь от его тела не мог пересилить даже запах спиртного.
   Ханна старалась увильнуть от его жадных рук, но пират оказался проворен, хоть и пьян. Он схватил своей ручищей ее за плечо и толкнул к кровати, а сам бросился за ней, гогоча и показывая целый рот гнилых сломанных зубов.
   Ноги Ханны подломились у края кровати, и девушка упала на спину. Пират тут же навалился на нее, придавив как огромное дерево; она задыхалась под его тяжестью и от его зловонного запаха.
   Сопротивление было бесполезно. Словно железным обручем стиснул он одной рукой ее горло, не давая дышать, другой возился со своими штанами. Ханна потеряла сознание.
   Когда она пришла в себя, рука насильника уже не лежала у нее на шее, но тяжелое тело все еще вдавливало ее в пуховик. Он спал и храпел, а храп напоминал ослиный крик.
   Собрав все силы, Ханна попыталась выбраться из-под этой гадкой туши. В отчаянии она подумала, что ни когда не сможет сдвинуть великана с места, но все же ей удалось столкнуть его с себя. Он перекатился на спину и оказался на другом краю кровати. Храп не прекращался ни на минуту.
   Измученная, охваченная отвращением к вонючему мужлану, Ханна немного полежала в ожидании, когда силы вернутся к ней.
   И вдруг вспомнила: дверь! Он же не запер ее на ключ! Мгновенно вскочив, она подбежала к двери. И в самом деле – ручка повернулась! Приоткрыв щелку, Ханна выглянула в коридор. На площадке никого не было. Она заколебалась, взглянув на свое обнаженное тело, потом осторожно вышла из комнаты, тихо закрыв за. собой створку.
   И – ну не чудо ли! На подоконнике валялось ее платье. Она стала торопливо одеваться, и руки ее задрожали. Бар внизу все еще гудел от пьяного веселья. Сколько времени будет выжидать Стрич, прежде чем отправится в свою комнату посмотреть, куда делся пират?
   Ханна на цыпочках спустилась по узкой лестнице, неся башмаки в руках. Внизу повернула направо. Она не хотела выходить через центральную дверь, иначе ей пришлось бы пройти мимо открытой двери бара. Поэтому юркнула через пустой зал, где посетителей обслуживали днем, а потом через черный ход на улицу. Там она некоторое время постояла в нерешительности, глядя на кухню. Не поговорить ли с Бесс?
   Нет, Бесс только попытается разубедить ее, а она решилась окончательно.
   Она убежит отсюда. Ужас от того, что пришлось пережить этой ночью, был сильнее того, что она могла вынести; оставаться здесь она больше не в состоянии. Да, она убежит. Сюда ее вернут только в цепях! Но даже если ее действительно воротят, она найдет способ расстаться с жизнью.
   Ночь была теплая, но Ханна обливалась холодным потом. Инстинктивно беглянка направилась на юг, по той дороге, по которой они с матерью приехали в Уильямсберг. Она все еще несла башмаки в руках – привыкла ходить босиком, и подошвы ее загрубели. Без башмаков шаг был быстрый и почти бесшумный. Держалась она подальше от Глочестер-стрит, на которой все еще прохаживались пираты, и не боялась, что ее заметят. Все дома в округе стояли темными и были наглухо заперты. Очевидно, люди спали либо в испуге сидели впотьмах.
   Ханне показалось, что она вышла из города очень быстро; она двинулась по большаку, ведущему на юг, сквозь темную, безлунную ночь, опасаясь идти под густыми деревьями, которые росли вдоль дороги.
   Один раз она бросилась в сторону в траву и лежала там, дрожа, пока не проехала карета, запряженная четверкой лошадей. Час спустя она опять услышала стук копыт и пряталась в высокой траве, пока лошадь и всадник не исчезли вдали.
   К этому времени она просто валилась с ног от усталости. Не имея ни малейшего представления о том, как далеко ей удалось уйти, – может, на несколько миль от города, – она стремилась вперед, спотыкаясь на каждом шагу. Ноги онемели, и только неистовое желание стать свободной заставляло ее продолжать путь. Иногда Ханна падала, но всякий раз поднималась и брела дальше.
   Потом она споткнулась о какой-то камень и осела в дорожную пыль почти в полуобморочном состоянии. На этот раз она сдалась – свернулась калачиком и уснула.
   Она не слышала ни приближения красивой коляски, ни цокота копыт впряженных в нее двух гарцующих лошадей. Коляска была обшита древесиной кофейного дерева с живописной росписью и резьбой, а перед у нее был застеклен. Единственное сиденье внутри, рассчитанное на двух персон, расшито серебряной нитью и украшено бахромой. На нем сидел человек; он опирался на набалдашник трости.
   На высоко поднятом сиденье, отделенном от кузова коляски, расположился кучер-негр. На передних углах коляски помещались два стеклянных шара, в каждом, мерцая, горела огромная свеча.
   Внезапно кучер что-то тихо пробормотал и, натянув поводья, остановил захрапевших лошадей.
   Человека, сидевшего в коляске, бросило вперед, и он громко спросил:
   – Что, черт подери, случилось, Джон?
   – На дороге тело, масса. Вроде бы женщина.
   Это неожиданное приключение оживило того, кто сидел в коляске.
   – Ну так спустись и посмотри, жива ли она. Если жива, перенеси ее сюда.
   Ханна проснулась от легкого покачивания. Она осторожно открыла глаза и поняла, что находится в каком-то экипаже, который вовсю мчится куда-то. Неужели ее уже поймали?
   Взглянув влево, она увидела, что рядом с ней сидит какой-то человек. Одет он был прекрасно – дорогой камзол с прямыми полами, атласный жилет поверх батистовой рубашки с гофрированным воротником и манжетами, узкие панталоны до колен. В синих чулках со стрелками. Чуть ниже колен – бархатные подвязки, застегнутые на маленькие серебряные пуговицы; пряжки на башмаках, судя по всему, тоже серебряные. На джентльмене был напудренный парик с пышными длинными локонами по бокам и длинной косицей сзади.
   Услышав, что Ханна пошевелилась, джентльмен обратил к ней лицо; она увидела, что он немолод, что лицо его испещрено морщинами и очень печально. И еще она заметила, что он очень худ, почти истощен.
   Слабое подобие улыбки тронуло его губы.
   – Я очень рад видеть, моя дорогая юная леди, что вы вернулись в наш мир.
   – Кто вы, сэр?
   – Малкольм Вернер, мадам. К вашим услугам.
   Ханна испуганно оглядела коляску.
   – Куда вы меня везете?
   – Ну конечно, в «Малверн», дорогая. На свою плантацию.


   Глава 5

   Вскоре коляска остановилась перед господским домом поместья Вернера Малкольма, но Ханна была слишком измучена, слишком пала духом, чтобы обратить внимание на красоты «Малверна».
   Она только смутно сознавала, что Вернер кликнул слуг, потом ей помогли подняться и, чуть ли не неся на руках по широкой лестнице, провели в спальню. Она стояла безучастная, а осторожные руки раздели ее, омыли избитое и истерзанное тело теплой водой, вытерли мягким полотенцем. Люди с черными лицами, толпившиеся вокруг, вскрикивали при виде шрамов и рваных ран на ее спине. Спину ей намазали каким-то душистым веществом, и Ханна на мгновение вспомнила Бесс. Потом ее, почти засыпающую, подвели к большой кровати с четырьмя столбиками и осторожно уложили на пуховую перину, мягко обнявшую ее усталое тело. Последнее, что она почувствовала перед тем, как сон опустился на нее, был запах чистого белья и аромат лаванды.
   Ханна проснулась потому, что солнечный свет потоками вливался в комнату. Через москитную сетку ей было видно, как на открытых окнах слегка колышутся от легкого ветерка кружевные занавески. Где-то засмеялся ребенок. Ханна совсем растерялась и никак не могла понять, где находится; о минувшей ночи она почти ничего не помнила. И, не успев собраться с мыслями, опять уснула.
   Когда Ханна проснулась во второй раз, то увидела, что с каждой стороны кровати на нее с любопытством смотрит черное лицо. Москитную сетку убрали. Ханна просыпалась долго; она приподнялась, чтобы получше разглядеть своих сиделок, которые, едва увидев, что девушка проснулась, принялись тихонько хихикать. Когда Ханна села, в дверь постучали, и она тут же распахнулась. Вошел Малкольм Вернер. И Ханна сразу же с полной ясностью вспомнила все, что произошло накануне; вместе с воспоминаниями к ней вернулись опасения и страх.
   Внезапно она поняла, что лежит под одеялом совершенно голая, и натянула его до плеч.
   Лицо Вернера было сурово, и опасения Ханны укрепились. Она ожидала самого худшего, даже не зная, каково оно, это худшее.
   – Мадам, служанки сказали мне, что у вас на спине следы от побоев, – решительно проговорил Вернер. – Это правда?
   Ханна молча кивнула.
   – Кто же так чудовищно обошелся с вами? – Голос Вернера был сдержан, но девушка поняла, что этот человек охвачен гневом.
   Она прекрасно слышала его, но ответила не сразу; щурилась, притворяясь, что еще не совсем проснулась. Мысли ее тревожно заметались. Что именно можно рассказать этому человеку? Если он узнает, что она служанка, работающая по договору и сбежавшая от хозяина, не вернет ли он ее Эймосу Стричу?
   Впервые в жизни Ханна должна была сделать выбор, от которого зависела ее судьба. Не прибегнуть ли к хитрости, не солгать ли? Что для нее полезнее и выгоднее?
   Размышляя об этом, Ханна из-под полуприкрытых век изучала Малкольма Вернера. Вчера ночью, даже будучи в смятении, она ощутила, что в этом человеке таится какая-то непонятная печаль. Теперь она ощутила в нем мягкость, доброту, способность к пониманию. И сразу же решила рискнуть и рассказать ему правду.
   – Меня отдали в служанки по договору, сэр, – просто ответила она. – Я бежала оттуда, когда вы нашли меня на дороге.
   На мгновение Вернер растерялся.
   – Мне не очень нравится договорная система, – сказал он наконец. – Но договор нужно соблюдать. Мне также не нравится рабовладельческая система, но у меня самого довольно много рабов. – Он взглянул в упор на двух чернокожих девушек, сидящих по сторонам кровати, и его губы жестко изогнулись. – Дженни, Филомни, вы можете идти. Оставьте нас. – После того как девушки ушли, Вернер обратился к Ханне: – И кто же отдал вас работать по договору, девушка?
   – Отчим, сэр.
   Вернер, казалось, был поражен.
   – Отчим! Почему же, осмелюсь спросить?
   Ханна опустила глаза.
   – Он бедный человек, сэр, у него много долгов и большая тяга к спиртному. И потом, он жестокий человек, и сам со мной плохо обращался бы, не будь мамы, которая меня защищала…
   И вдруг она выложила ему все, начиная с замужества матери и заканчивая описанием того, что ей пришлось пережить у Эймоса Стрича.
   – Он бил меня не хлыстом, а суковатой палкой, которую иногда носит с собой. Он очень страдает от подагры…
   Малкольм Вернер слушал, совершенно ошеломленный, и ярость охватывала его все сильнее. Не прерывая ее рассказа, он сел на скамейку для ног, стоявшую у кровати. И вскоре, сам того не сознавая, взял руку Ханны и время от времени поглаживал ее, словно отец, успокаивавший плачущего ребенка.
   Ханна и в самом деле расплакалась под конец.
   Вернер, внимательно слушавший ее и наблюдавший за ней, действительно почувствовал отеческое участие к девушке. В то же время он не мог не восхищаться ее красотой. Даже несмотря на спутанные волосы и покрасневшие от слез глаза, Ханна была необычайно привлекательна. Она, разволновавшись от собственного рассказа, не замечала, когда одеяло немного сползало с ее прекрасных грудей, и Вернер ощутил возбуждение, которого не знал уже несколько лет. «Страсть, – думал он, – спустя столько времени, да еще в моем возрасте? – Но потом ответил самому себе: – Мне шестьдесят лет, но это еще не значит, что все чувства во мне умерли!» И тут же, устыдившись себя, направил свои мысли в другое русло.
   История Ханны его ужаснула.
   – Этот Эймос Стрич – мерзавец! Настоящий негодяй! – с силой проговорил он. – Его нужно заставить заплатить за все, что он сделал с вами. Его нужно как следует выпороть кнутом, и будь у меня не такое слабое здоровье, я сам проследил бы за этим. Участь людей, отданных в слуги по договору, плачевна, я это знаю, но существуют законы, ограждающие их от жестокого обращения, и наказывают за это очень строго. Как правило, самим слугам это неизвестно. Но я пользуюсь кое-каким влиянием в Уильямсберге и постараюсь, чтобы Эймос Стрич хорошенько за все заплатил!
   Первым побуждением Ханны было согласиться с Вернером. Ей очень хотелось видеть, как наказывают Эймоса Стрича. Сама мысль о том, что он будет страдать, наполняла ее свирепой радостью. Но все же…
   Интерес, который она вызвала у Вернера, не остался для нее незамеченным. Заметила она и блеск его карих глаз, и чувственный изгиб губ. Как ни скуден был ее опыт общения с мужчинами, она уже поняла – они очень легко воспламеняются при виде красивого женского тела. И она быстро прикинула, что может ей дать Вернер в обмен на возможность любоваться ее красотой.
   Потом Ханна проговорила осторожно:
   – И каковы же эти наказания, сэр?
   – Ну… обычно это штраф. Иногда суд может наложить на виновного очень большой штраф. Судья наделен такой властью. И я позабочусь, чтобы он полностью использовал данные ему права.
   Ханна вспомнила, какие крепкие кулаки у Эймоса Стрича. Конечно, штраф сильно огорчит его. Но…
   – А что будет потом со мной, мистер Вернер? Меня вернут ему, и я должна буду работать по договору и дальше?
   Вернер как будто удивился.
   – А как же, разумеется… Я полагаю, что именно так решит суд, дорогая. Но вы можете быть уверены, хозяин больше не станет обращаться с вами столь жестоко.
   – Не это, только не это! Вы не знаете этого человека! Если меня возвратят ему, я опять убегу. Или убью себя! – И она села, выпрямившись в постели. Действуя по велению импульса, которого сама не смогла бы объяснить, она не стала придерживать одеяло, и оно соскользнуло с ее груди. В глазах Ханны стояли слезы, и она ничего не могла с этим поделать. – Прошу вас, мистер Вернер, неужели нет другого выхода?
   – Ну, дорогая моя, не стоит так сокрушаться.
   Вернер прикоснулся к ее плечу, и тотчас отдернул руку, словно обжегся о горячие угли. Лицо его вспыхнуло, и он отвел глаза.
   – Я постараюсь что-нибудь придумать.
   – Мистер Вернер, а вы не могли бы устроить так, чтобы я отработала свой договор здесь? – пылко спросила Ханна. – Работница я надежная и хорошая. Я понимаю, что у вас в доме прислуживают только рабы. Может быть, я смогла бы стать домоправительницей, присматривать за ними? А если вы считаете, что этого мне нельзя доверить, я могла бы работать на кухне. – Схватив руку Вернера, Ханна крепко сжала ее. – Я согласна на все, лишь бы не возвращаться к Стричу!
   Покраснев еще сильнее, Вернер мягко высвободил руку.
   – Я подумаю, дорогая. Обещаю вам. – Он опять отвел взгляд. – Э-э-э… может быть, вам стоило бы… э-э… прикрыться.
   – Простите, сэр. Я не хотела вас смущать. Просто мысль о возвращении в это ужасное место, к этому страшному человеку… – Ханна потянула одеяло кверху; она делала это не торопясь, чтобы Вернер мог вволю насмотреться на нее. Ей уже нравилась эта игра, нравилось ощущение своей власти. Вернер тяжело задышал. На этот раз он не стал отводить глаза, и на лбу его выступили капельки пота.
   – Мистер Вернер?
   Малкольм Вернер вздрогнул.
   – Да, дорогая?
   – Кажется, я придумала, что делать. Вы говорите, что Стрича могут сурово наказать, если вы обратитесь в суд. Эймос Стрич – тварь скупая. Если вы придете к нему и скажете, что вам известно о его плохом обращении со мной, тогда, может быть, вы смогли бы пригрозить ему, что его отведут в магистрат и там ему придется заплатить крупный штраф. Это испугает его куда больше, чем кнут, я уверена. И тогда, если вы… – Она в нерешительности опустила глаза. – Если вы пообещаете, что будете молчать обо всем, а взамен он подпишет бумагу о передаче моего договора вам…
   Вернер был шокирован.
   – Но, мадам, это же вымогательство! Джентльмены не прибегают к таким методам.
   Ханна широко улыбнулась:
   – Я помню, мама сказала как-то, что с негодяями и мерзавцами можно иметь дело, только став на один уровень с ними.
   Но негодование Вернера не утихло.
   – То, что вы предлагаете, мадам… об этом не может быть и речи! Я бы предпочел покончить с обсуждением этой темы. Возможно, вы будете более… разумны, когда ваша… э-э-э… лихорадка пройдет. – Он встал и поклонился. – С вашего разрешения, мадам. Может быть, вы голодны? Я велю подать вам сюда. – И он поспешно вышел.
   Ханна не огорчилась. Она заметила, что Малкольм Вернер на самом деле отнюдь не так рассержен, как делает вид. Девушка откинулась на мягкие подушки, весьма довольная таким началом.
   Через открытую дверь она слышала, как Вернер дает указания служанкам. Голос его не был ни резким, ни властным, каким обычно бывает голос рабовладельцев, отдающих приказания рабам, – Ханне случаюсь слышать, как они это делают.
   Потом в комнату торопливо вошли две молодые чернокожие девушки; они не были испуганы, а хихикали, переглядываясь. «Наверное, – подумала Ханна, – они предполагают, что я разделю ложе с их хозяином».
   В голове у нее зародилась некая идея; точнее, это было продолжение того плана, который она высказала Вернеру. Пока девушки подавали ей еду, Ханна принялась их расспрашивать. Очень ли строг Малкольм Вернер? Тяжка ли их участь?
   – Ой, мисси, наш маста добрый, да, – сказала старшая, Дженни. – Он никогда не бить нас, даже если мы украсть что-либо или солгать.
   – Он гораздо лучше, чем другие маста, – добавила Филомни. Судя по виду, ей было не больше шестнадцати лет. – Он никогда не заставлять нас спать с ним. Он…
   – Глупая ты! Конечно, нет! – вмешалась Дженни; она хотела дать товарке шлепка, но та ловко увернулась. – Но он хороший, наш маста. Я слышать, он если покупать кого-то, то никогда уже не продавать. Другие негры говорить, что так никогда не бывать. Он не бить ни мужчин, ни женщин, не продавать дети, не давать напрокат лучшие лошади улучшить породу.
   Девушки продолжали болтать, но Ханна уже не слушала, ибо и так узнала все, что нужно. Она погрузилась в свои мысли, раздумывая, как добиться своего…
   Тем временем Малкольм Вернер пребывал в великом смущении. Он отпер дверь помещения, находившегося внизу, маленькой душной комнаты, которую именовал своей конторой. Там стояли стул и письменный стол, книжные полки, а на столе – коробка с манильскими сигарами и, чтобы всегда была под рукой, бутылка бренди. Здесь он работал над конторскими книгами «Малверна».
   Взяв сигару и налив бренди в стакан, он опустился в мягкое кресло с подставкой для ног – единственный предмет роскоши в этой комнате. Кресло было повернуто к большому окну. Хозяйство плантации практически не требовало его вмешательства, и у Вернера оставалось много свободного времени. Только в пору сбора урожая и сушки табака он считал необходимым хорошенько наблюдать за всем – и кроме того, он сам, разумеется, присутствовал на табачных торгах. Но до сбора урожая остается еще больше месяца…
   Вернер хорошо обращался со своими рабами и знал, что они сделают все, что положено сделать за день, без его присмотра и подстегиваний. А Генри, надсмотрщику, было известно о выращивании табака не меньше самого Вернера, если не больше. Малкольм Вернер был единственным плантатором в Виргинии, сделавшим надсмотрщиком негра, и все считали, что это глупый поступок. Но Генри ни разу не заставил Вернера пожалеть о своем решении.
   Одно было плохо – у Вернера оставалось слишком много свободного времени. Его можно было бы потратить на размышления, на чтение – либо на выпивку. И поначалу Вернер, будучи хорошо образованным человеком, намеревался перечитать все те многочисленные книги, которые были собраны в библиотеке. Но теперь книги пылились, никто их не читал, а большую часть времени он проводил в этой комнате за размышлениями и бренди. Он пил стакан за стаканом и зачастую не мог добраться до кровати без посторонней помощи.
   Конечно, так было не всегда. Двадцать три года назад Вернер купил первые пятьдесят пять акров земли, построил небольшой домик, в котором поселился с Мартой. Вскоре в этом домике у них родился Майкл.
   Тогда Вернер был в расцвете сил – ему только исполнилось сорок, он был здоров, энергичен, хотел и мог работать хоть сутки напролет.
   В Англии он принадлежал к джентри – нетитулованному мелкопоместному дворянству, хотя и обедневшему. Он не знал, что такое тяжелый труд, и совсем не имел представления о том, что такое жизнь на плантации. Однако, получив маленькое наследство, Вернер приехал в колонию, будучи твердо убежден, что можно разбогатеть, если исполниться решимости работать не покладая рук. Решимости у него хватало, и он направил ее себе на пользу.
   Он был одним из первых, кто оценил возможности табака и выращивал на своей земле исключительно табак. Был также одним из первых, кто понял, что посадки табака на одном и том же месте приводят к быстрому истощению почвы. В Англии со средневековья севооборот был основой землепользования, но здесь, в этой далекой и полудикой стране, о нем почти никто не знал.
   Вскоре Вернер выяснил, что одна и та же культура хорошо родится на одном месте в течение семи лет, после чего почва истощается и землю нужно оставить в покое лет на пятнадцать. А это означает необходимость постоянно покупать новую землю. Первоначальные пятьдесят пять акров превратились в сотню, потом в несколько сотен, и наконец плантация Вернера стала одной из самых крупных в Виргинии. Эта предусмотрительность и проницательность принесла свои плоды.
   Шли годы, наконец Вернер смог построить «Малверн» – дом, который должен был стать достопримечательностью в окрестностях Уильямсберга.
   Вернер собирался дать бал, чтобы отпраздновать завершение строительства «Малверна», бал столь грандиозный, чтобы о нем говорили многие годы спустя. Но не успели они как следует устроиться в новом доме, как Марта заболела болотной лихорадкой и умерла…
   Трагическая, совершенно неожиданная смерть жены погрузила Вернера в глубокую меланхолию, от которой, как он думал, ему никогда уже не оправиться. И конечно. «Малверн» не мог принести ему той радости, какой он ожидал, хотя Вернер и гордился своим домом.
   Майклу было почти семнадцать лет, когда умерла его мать. Это был высокий, сильный, привлекательный юноша. Сын был для Малкольма Вернера тем, ради чего стоит жить; позже Вернер пришел к выводу, что именно благодаря Майклу он тогда не сошел с ума…
   Но в характере юноши были некая непокорность, буйство, что одновременно и смущало, и сердило Вернера. Мальчик был безрассуден, импульсивен и почти не проявлял интереса к жизни плантации. Для отца естественно полагать, что единственный сын возьмет в руки бразды правления отцовским имением. В Англии это общепринято.
   Майкл противоречил отцу на каждом шагу. Если Вернер заставлял его делать объезд плантаций, юноша становился молчаливым и угрюмым и почти ничего не усваивал из того, что ему нужно было узнать.
   Гораздо охотнее он проводил время в Уильямсберге, играя в карты и, как подозревал Вернер, приударяя за женщинами. К двадцати годам он часто отсутствовал по нескольку дней. Вернер знал, что такое молодая горячая кровь, и пытался проявить терпение, уверенный, что со временем Майкл угомонится.
   Однако этого не произошло. Молодой человек швырялся деньгами – глупо, щедро, и Вернер узнал, что в Уильямсберге за ним установилась репутация беспутного малого. Деньги Вернера не заботили, он был богат и далеко не скуп. Грязное пятно на имени Вернеров – вот с чем он не мог смириться.
   Их противостояние достигло критической стадии в тот день, когда Майклу исполнился двадцать один год. Вернер собирался дать пышный бал, пригласив плантаторов-соседей. Он затеял празднество, какого «Малверн» еще не видывал; именно теперь должен был состояться тот бал, который отменили из-за безвременной кончины Марты. Рабы, прислуживавшие в доме, а также те, кто работал в поле, – все были в веселом настроении, и Вернер разрешил им устроить свой собственный праздник.
   За ужином вино лилось рекой, равно как и после ужина, когда в зале начались танцы. Даже несмотря на свою репутацию, Майкл считался завидной партией, и в этот вечер он много танцевал. Но мало-помалу парень отяжелел от вина, впал в мрачное настроение, стал заносчив и груб с гостями.
   Поскольку то был день рождения сына, Вернер предпочел до определенного момента смотреть сквозь пальцы; на его неуместное поведение. Но когда кое-кто из гостей, разобидевшись, уехал, когда одна дама, чей огромный бюст плыл перед ней наподобие носа корабля, подошла к Малкольму с жалобой, что Майкл позволил себе вольности по отношению к ее дочери на темной веранде, старший Вернер понял: ему пора вмешаться.
   Он нашел Майкла, подкрепляющегося бренди у стола с напитками в бальной зале. Ему хотелось сделать сыну выговор за поведение, выходящее за всякие рамки приличий. Но он сдержался, хотя и с трудом; обняв сына за плечи, Вернер сказал:
   – Майкл, мне кажется, пора тебе получить мой подарок на день рождения.
   Тот что-то пробормотал.
   – Что, сын?
   – Не важно… отец. – Он вздернул голову, на лоб ему упала темная прядь. – Вы говорите, подарок на день рождения?
   – Да. Но для этого придется выйти из дому.
   Они направились к конюшням.
   Майкл любил лошадей – пожалуй, это единственное, что он признавал в жизни их плантации, – и был отличным наездником. Незадолго до бала их пригласили на ужин соседи-плантаторы. У владельца одной из плантаций было увлечение – он выводил и выращивал хороших верховых лошадей. Майклу сразу же понравилась одна из них – горячий черный жеребец, только вошедший в пору зрелости. Огромное животное было черно, как сама тьма, за исключением маленькой белой звездочки на лбу. Звали его Черная Звезда.
   Майкл вспыхнул от восторга при виде этого огромного коня, и на мгновение Вернер вспомнил, каким славным мальчуганом был когда-то его сын.
   Майкл подошел к деннику, где стоял Черная Звезда, бормоча:
   – Что за черный красавец! Милый ты мой!
   – Осторожнее, парень, – сказал Барт Мэйерс, хозяин плантации. – Он с норовом, и я боюсь, что у него злобный характер. Двух недель не прошло, как он прокусил мне руку почти до кости.
   Майкл, не обращая ни на кого внимания и что-то бормоча, протянул вперед руку и вошел в денник. Конь ржал, всхрапывая, раздувая ноздри, а потом встал на дыбы, колотя копытами по воздуху.
   Но не прошло и нескольких секунд после того, как Майкл толкнул дверь денника, а конь уже принялся обнюхивать его протянутую ладонь.
   – Провалиться мне на этом месте! – восторженно воскликнул Барт Мэйерс. – Любого другого он начал бы топтать. Видно, ваш сынок колдун, Вернер!
   – Он действительно умеет обращаться с лошадьми, – не без гордости отозвался тот, подумав при этом: «Нечасто мне приходится испытывать гордость за сына» – и тут же устыдился такой предательской мысли.
   Через некоторое время он договорился с Мэйерсом, что покупает Черную Звезду. Он понял, что Мэйерсу очень хочется избавиться от этого животного, но тем не менее Вернер заплатил за коня хорошие деньги – ему не хотелось торговаться.
   И вот теперь он распахнул дверь в малвернскую конюшню. Свеча в фонаре замигала. Джон и еще один раб тревожно ожидали их приближения.
   Конь заржал и поднял огромную черную голову, развевая гордую черную гриву.
   – Черная Звезда! – Майкл кинулся вперед.
   Вернер вошел вслед за ним, ласково улыбаясь. Он представил, как его сын, Майкл Вернер, объезжает плантацию верхом на этом мощном жеребце!
   Может быть, этот подарок станет тем звеном, которое крепче привяжет его сына к домашнему очагу и плантации, подумал Малкольм.
   Вернер подошел к деннику. Майкл гладил шею Черной Звезды, что-то шепча ему на ухо.
   Он оглянулся.
   – Спасибо, отец, – просто сказал Майкл. В тусклом свете глаза его сверкали, будто в них были слезы. Потом он сделал властный жест, и мгновение близости кануло в вечность.
   – Джон, седло и уздечку! – крикнул молодой человек. – Я должен проехаться на нем! Немедленно!
   – Как, сынок? Сейчас, ночью? – растерянно проговорил Вернер. – Ведь гости еще не разошлись!
   Глаза Майкла сверкнули. Он презрительно вскинул голову.
   – Гости! Стадо хихикающих баб, в головах у которых сидит одна-единственная мысль – как бы выскочить за сына хозяина «Малверна»! А мужчины… они только и знают, что говорить об урожае да ценах на табак. Неужели вы не понимаете, отец, что с меня хватит всего этого? Существует еще целый мир! – он широко повел рукой. – Я должен увидеть хоть какую-то его часть! Должен!
   Вернер молчал. Не запретить ли Майклу ехать? Но он колебался слишком долго, и Джон, приняв его молчание за согласие, накинул на Черную Звезду уздечку и вывел его из денника. С помощью второго раба Джон положил на спину жеребца седло и затянул подпругу под животом коня. Тот стоял на удивление послушно, устремив влажные глаза на Майкла, словно предвкушал, как помчится сейчас через ночной мрак с Майклом на спине.
   Усмехнувшись, Майкл принял у Джона поводья. Сильный прыжок – и вот он уже в седле. Вся одежда Майкла была черного цвета, если не считать белой рубашки с кружевным воротником, поэтому юноша казался одним целым с конем. Он натянул поводья, конь встал на дыбы. У Вернера мелькнула мысль о кентавре, но он отогнал ее – слишком уж она была фантастичной.
   Конь опустил копыта, и земля дрогнула. Молодой человек легко сжал каблуками черные сверкающие бока.
   Вернер шагнул вперед.
   – Сынок, подожди! Куда ты?..
   Но поздно. Черная Звезда уже мчался к открытой двери конюшни; Майкл управлялся с ним с легкостью опытного наездника.
   Он повернул голову к Вернеру, ярко сверкнули белые зубы. Молодой человек что-то прокричал, но слова заглушил грохот копыт, а потом и конь, и наездник исчезли в ночной тьме.
   Подойдя к дверям, Вернер еще долго вслушивался в затихающий стук копыт.
   Наконец он направился к дому, тяжело ступая, пытаясь придумать объяснения неожиданному исчезновению сына, – ведь кое-кто из гостей еще оставался.
   Майкл и раньше, бывало, не ночевал дома иногда по две-три ночи. Но прошла неделя, как от него не было никаких вестей, и Вернер забеспокоился. Он отправился в Уильямсберг. Большинство из тех, кого он спрашивал о сыне, отворачивались. Через некоторое время Вернер отыскал Майкла – за игрой в карты в одном из самых низкопробных заведений на Глочестер-стрит, в том ее конце, который пользовался дурной славой. Молодого человека окружали жуткие личности – настоящий уличный сброд, лицо Майкла опухло от спиртного, заросло щетиной, одежда была мятой и грязной.
   Войдя, Вернер заметил, что перед Майклом возвышается горка выигранных денег.
   Он постоял немного, не замеченный игроками. Вернер знал, что избаловал сына. Так ли уж это противоестественно, если речь идет о твоем единственном ребенке? Но Вернер всегда твердил себе, что с возрастом мальчик изменится к лучшему. Оказалось, он ошибся.
   Темная ярость охватила Вернера – ярость, дотоле ему не известная. Он шагнул к столу.
   Увидев отца, молодой человек отпрянул. Он улыбнулся язвительной и даже жестокой улыбкой.
   – В чем дело, отец?
   Вернер был охвачен таким гневом, что не решался заговорить. Обретя дар речи, он сказал:
   – Майкл, могу я поговорить с тобой?
   Тот беспечно махнул рукой:
   – Валяйте, отец.
   – Наедине, если возможно.
   На мгновение их взгляды скрестились. И Майкл отодвинул свой стул от стола.
   – С вашего позволения, джентльмены. Я скоро вернусь.
   Резко повернувшись на каблуках, Вернер вышел. Он не посмотрел, поднялся ли Майкл, но слышал его шаги у себя за спиной.
   Выйдя на улицу, Вернер обратился к сыну:
   – Когда ты собираешься домой, мальчик?
   – Мальчик? Мне уже стукнул двадцать один год, отец. Забыли? – Майкл вздернул подбородок. От него разило вином. Он проговорил с нарочитой дерзостью: – Я раздумываю, возвращаться ли мне домой или нет. Я еще не решил.
   – Стало быть, ты намерен остаться здесь и предаться беспутству? – Голос Вернера задрожал.
   – В этом занятии есть много привлекательного. В конце концов, отец, я уже взрослый человек. И намерен жить так, как хочу.
   – На что же ты будешь жить? От меня ты денег не получишь!
   – Я могу отлично прожить и картами. Оказывается, я неплохой игрок.
   – Мой сын – картежник, пропащий человек! Я не допущу этого! Какой позор!
   Майкл улыбнулся еще шире.
   – Вы что, отец, боитесь опозорить доброе имя Вернеров?
   – Твое место в «Малверне»!
   – Вы считаете, я должен пребывать там, работать, как раб, на плантации и уморить себя тяжелым трудом, как это сделала моя мать?
   Вернер был так изумлен этим обвинением, что потерял дар речи.
   – Твоя мать умерла от лихорадки! Если она много работала, таково было ее желание.
   – В «Малверне», отец, вы – хозяин. – Теперь Майкл не скрывал насмешки. – Там ничто не делается вопреки вашему желанию.
   – Это неправда! – Малкольм Вернер уже не просто гневался – он был потрясен и оскорблен до глубины души. Что побудило Майкла сказать такое? Вино ли затуманило ему голову? Или он вынашивал подобные мысли все эти годы? Вернер с мольбой протянул руку. – Не может быть, чтобы ты так думал, сынок! Прошу тебя, скажи, что ты пошутил!
   Майкл с равнодушным видом отвернулся. Он достал толстую сигару и повертел ее в пальцах.
   – Никаких шуток, отец. Я говорю то, что думаю.
   Вернер смутно сознавал, что поблизости толпятся какие-то люди, без сомнения, внимательно прислушиваясь к их разговору. Призвав на помощь всю свою гордость, он выпрямился.
   – Коль скоро ты упорствуешь в своих заблуждениях, мне ничего другого не остается, как отречься от тебя!
   – Вы опоздали, отец. – Майкл жестом остановил отца. – Я сам ныне и на этом самом месте отказываюсь носить имя Вернеров.
   Малкольм, не задумываясь, ударил сына по лицу ладонью, выбив у него изо рта сигару. Удар был достаточно силен, и Майкл пошатнулся, отступил на несколько шагов. В его черных глазах сверкнул огонь, кулаки невольно сжались. Он шагнул вперед, и на мгновение Вернеру показалось, что Майкл ответит ему ударом. Но молодой человек, сделав презрительный жест, повернулся и, не говоря ни слова, направился обратно в трактир.
   Какое-то время Малкольм Вернер стоял, опустив плечи. Отчаяние переполняло его. Ему казалось, что он постарел за эти несколько минут лет на десять. Наконец он поднял голову. Поодаль по-прежнему толпились люди и смотрели на него. Он тоже посмотрел на них, и многие отвели взгляд. Но Вернер знал, что весть о ссоре между Вернерами, между отцом и сыном, разнесется по всему Уильямсбергу еще до полуночи.
   Он устало добрел до своего экипажа и вернулся в «Малверн».
   А через три дня на плантацию привели Черную Звезду. Человек, который был нанят, чтобы доставить коня, передал Вернеру записку, которая гласила:
   «Сэр, поскольку я больше не считаюсь вашим сыном, я счел своим долгом вернуть ваш подарок. В ближайшее время я уезжаю из Уильямсберга.
   Майкл».
   Еще через несколько дней до Малкольма Вернера дошел слух о том, что Майкл действительно уехал из Уильямсберга. А через год ему сообщили, что его единственный сын погиб в море.
   Теперь у него не было сына, который продолжил бы род Вернеров. Он подумывал, не жениться ли ему еще раз, чтобы произвести на свет сына, – видит Бог, множество женщин страстно желали выйти за хозяина «Малверна». Он так и не решился на женитьбу. И вот теперь он сидел здесь и напивался до потери рассудка…
   Его горькие размышления нарушил робкий стук в дверь. Он поднял голову.
   – Да? Кто там… кто там? – Вернер понял, что сильно пьян.
   – Мистер Вернер, – прозвучал нерешительный женский голос, – могу я поговорить с вами, сэр?
   Это та девушка… как бишь ее имя? Ханна Маккембридж.
   – Нет! – крикнул он. – Уходите! Оставьте меня в покое!
   Через мгновение он услышал ее удаляющиеся шаги и шумно вздохнул.
   Что он будет с ней делать? Оставить ее здесь, у себя, не сообщив в суд или Эймосу Стричу, – значит нарушить закон. Но Вернер знал, что он ничего никому не сообщит. Не сейчас. Одна мысль об отметинах на спине девушки вызывала у него содрогание.
   Ее предложение шантажировать Эймоса Стрича казалось Вернеру гадким. И в то же время он, с его чувством юмора, не мог не заметить иронии такого вымогательства.
   Потом он вспомнил, какое впечатление произвели на него ее обнаженные груди, и его охватил стыд. Зачем эта девушка вдруг появилась в его жизни, нарушив ее размеренный уклад, каким бы он ни был бесцветным?
   Он на мгновение закрыл глаза. Перед ним замелькали картины – он сам, сплетенный в объятиях с Ханной. А какого сына она могла бы ему подарить…
   Нет!
   К черту девчонку!
   Тихонько выругавшись, он швырнул стакан об стену. Стакан разбился, осколки посыпались на пол, на стене осталось коричневое пятно.
   Вернер тут же поднялся, чтобы взять новый стакан и наполнить его до краев бренди.


   Глава 6

   «Малверн» очаровал Ханну.
   Когда-то в далеком прошлом они с матерью проезжали мимо этой плантации, и она размечталась о том, как бы ей побывать в этом прекрасном доме. Теперь она волей судьбы попала сюда, и действительность превзошла все ее ожидания.
   Вспомнив о матери, Ханна почувствовала себя виноватой. Она знала, что, услышав о ее исчезновении, мать будет беспокоиться и горевать; но девушка также понимала, что, попытайся она как-то связаться с матерью, Сайлас Квинт узнает об этом и немедленно все сообщит Стричу. Оставалось только надеяться, что ее мать, уже столько вынесшая, сможет вынести и это горе.
   Подобные мысли причиняли Ханне боль, и поэтому она тала их прочь. «Лучше обследовать плантаторский дом», – решила она.
   Хотя ей и доводилось бывать в красивых домах богачей Уильямсберга, где они работали с матерью, ничего подобного она никогда не видела. Дом Вернера был поистине великолепен.
   «Малверн» был построен относительно недавно по сравнению с другими плантаторскими домами. Те дома зачастую возводились по частям – комнату пристраивали к комнате по мере надобности. Однако «Малверн» спроектировал человек, изучавший архитектуру, и дом был поставлен с соблюдением всех правил зодчества. Высокие белые колонны у входных дверей были необычны для своего времени, а широкая парадная лестница, ведущая на второй этаж, не имела ничего общего с узкими витыми лестницами, до сих пор сохранившимися в домах более ранней постройки.
   Коридор проходил через центральную часть нижнего этажа, разделяясь надвое у лестницы, подобно тому как поток обтекает скалу, и когда обе двери, передняя и задняя, бывали открыты, дом наполнялся освежающим ветерком даже в летний зной. А огромные дубы, обступающие дом с трех сторон, создавали прохладную тень.
   Ханна и не пыталась обследовать все множество комнат, обставленных мебелью, назначения которой она не всегда понимала. Ей нравилась ее комната, то есть комната, в которой ей позволили жить. Она нежилась в большой кровати с четырьмя столбиками и бархатным балдахином, тонкими льняными простынями и шелковым покрывалом. Неподалеку от большого камина на полу лежал красивый зеленый ковер, стоял там и украшенный прекрасной резьбой шкаф для платья – только вот платьев у нее не было.
   Пожалуй, больше всего ей понравилась музыкальная комната, обставленная довольно строго. Тут находились клавесин, две скрипки, ручная арфа, флейта и еще одна флейта старинной работы. Хотя Ханне все эти инструменты, кроме скрипки, оказались незнакомы, ей нравилось брать их в руки, когда поблизости никого не было; а как-то она даже попыталась подобрать на клавесине простенькую мелодию.
   Ханна обследовала всю усадьбу. Кроме чудесного английского, то есть строго распланированного, сада, там были надворные постройки, где располагались кухня, коптильня, оранжерея, отхожее место. Большая часть построек была связана с жилым домом посредством крытых переходов, так что в любую погоду можно было без всяких неудобств передвигаться туда и обратно. Все это говорило о жизни столь роскошной, какую Ханна прежде и представить себе не могла. Хотя широкие лужайки и сады, простиравшиеся до самой реки Джеймс на двести ярдов, отвечали врожденному чувству красоты, присущему Ханне, больше всего ее очаровал дом. Он вызывал у нее множество вопросов. Однако Ханна чувствовала, что, несмотря на всю роскошь и изящество обстановки, в этом доме нет радости. В пустых комнатах сохранился еле заметный отпечаток горя, подобно тому как после похорон в помещениях еще долго остается запах увядших цветов. Ибо комнаты эти были действительно пусты, если не считать присутствия Ханны и рабынь – прислуги, которая не очень тщательно прибиралась там.
   Просторная гостиная была полна пыли, мебель затянута чехлами. Ханне все время казалось, что дом спит в ожидании, пока кто-то или что-то снова не вернет его к жизни.
   Кроме комнаты для приемов, или гостиной, внизу находилась библиотека, уставленная полками с книгами, с мебелью, обитой кожей; эта комната имела вид весьма официальный. Был там и маленький кабинет, где Малкольм Вернер ежедневно запирался в одиночестве; имелась большая столовая по одну сторону коридора и лестницы. По другую же сторону, как вскоре узнала Ханна, находилась замечательная бальная зала.
   Когда Ханна впервые увидела дверь в эту комнату, ей показалось, что петли заржавели, но девушка, преисполненная решимости, все же открыла ее и ахнула от удивления и восторга.
   Огромная бальная зала!
   Ханна слышала о бальных залах, но никогда ни одной не видела. Хотя воздух в зале был спертым, повсюду лежала пыль, все же запустение не могло скрыть красоты этого помещения. Вдоль длинных стен рядами выстроились стулья в муслиновых чехлах. В одном конце залы стояли клавесин, украшенный искусным орнаментом, большая арфа и несколько пюпитров для нот. Не требовалось особых усилий, чтобы представить себе музыкантов, играющих на этих инструментах, в то время как танцующие грациозно скользят по натертому полу. С потолка на железной цепи свисала огромная люстра с хрустальными подвесками, игра света в которых померкла от пыли; люстру можно было опускать вниз, чтобы зажигать свечи. С двух сторон, ближе к концам залы, висели еще две люстры меньшего размера, но столь же красивые.
   «Какая жалость, – подумала Ханна, – что такая прекрасная комната, созданная, чтобы приносить радость, должна пустовать».
   При первой же возможности она спросила у Дженни, когда в последний раз пользовались бальной залой.
   Лицо Дженни выразило испуг, она бросила взгляд на закрытую дверь, ведущую в кабинет Вернера.
   – Ни разу с тех пор, как уехать Майкл, мисси.
   – Сын мистера Вернера?
   Дженни кивнула.
   – Этой комнатой пользоваться только один раз. Я слыхать, что хозяин хотеть дать большой бал и приглашать всех соседей, когда этот дом построить. Но хозяйка помирать, и бала никогда не быть. А потом, – продолжила девушка, – когда маста Майклу исполняться двадцать один год, хозяин открывать эту комнату и давать большой бал. О, я слыхать, это надо повидать, этот бал. Ну вот, значит, маста Майкл, он уезжать, а хозяин, он закрывать комнату и говорить, что ею никогда больше не пользоваться, – закончила Дженни и, кивнув, быстро убежала.
   Ханна смотрела ей вслед. Потом прошла по коридору и открыла дверь в бальную залу.
   Она представила себе музыкантов с инструментами. Они играли менуэт – эту мелодию Ханна знала с тех пор, как помнила себя. Она знала, что мелодии этой ее научил Роберт Маккембридж, – так ей сказала мать.
   За свою коротенькую жизнь Ханна ни разу не танцевала с мужчиной, но мать обучила ее нескольким па, а врожденный музыкальный слух и природное изящество помогли ей грациозно двигаться по паркету.
   Закрыв глаза и представив себе, что рядом с ней партнер, обнимающий ее за талию сильными руками, Ханна скользила, кружась по огромной пустой зале. Пыль, поднятая ею, взлетала вверх, и казалось, что Ханна движется в мягкой золотой дымке, такой же легкой, как ее мечты.
   Внезапно эти грезы были разрушены резким голосом:
   – Преисподняя и тысяча чертей, девушка, что это вы делаете?
   Ханна открыла глаза. В дверях стоял Малкольм Вернер; он тоже слегка покачивался, словно слышал музыку, звучавшую в ее голове. Его башмаки с пряжками были в пыли, панталоны и рубашка грязны и измяты. Волосы нечесаны, лицо покрыто серой щетиной, блестящие глаза в кровяных прожилках слезились. После своего появления в «Малверне» Ханна видела его в первый раз.
   – Я… – запинаясь начала было Ханна. Но тут же гордо выпрямилась. Она поклялась себе, что больше никогда в жизни не даст себя запугать ни единому мужчине. – Я танцую, сэр. Это ведь бальная зала, разве не так?
   – Проклятие! – пробормотал Вернер. – Я же распорядился, чтобы эту комнату закрыли. – Потом он вгляделся в нее повнимательнее. – А что это за одеяние на вас?
   Ханна откинула голову. Хотя Дженни выстирала ее платье, выгладила и починила, оно все равно выглядело ужасно.
   – Это мое единственное платье, сэр.
   – Вы выглядите в нем отвратительно. У Марты, моей жены, была примерно такая же фигура, как у вас. Я велю Дженни посмотреть, что тут можно сделать. Я никогда не давал ее платьев… – Он сглотнул и отвел глаза. Потом продолжил более твердым голосом: – Одежда моей жены убрана в сундук. А теперь выйдите отсюда. Эта зала должна быть закрыта.
   Ханна прошла мимо него, все еще высоко держа голову. Он плотно притворил за ней дверь и, не сказав больше ни слова, отправился в свой кабинет.
   Вскоре Ханна на цыпочках подошла к входу в залу и попробовала открыть дверь. Вернер не запер ее, и в глубине души девушка знала, что он этого не сделает. Теперь она может входить в залу, когда ей заблагорассудится, – с его молчаливого согласия.
   Вещи, принадлежавшие Марте Вернер, пахли затхлостью, и их целый день проветривали. Платья оказались Ханне маловаты, но швы были с запасом, и платья подогнали по ее фигуре. Красивых платьев было множество, и когда девушка получила возможность носить их, она почувствовала себя просто королевой. Дженни была хорошей швеей, но ей никогда не приходилось прислуживать леди, и потому она понятия не имела о том, как подкрашиваются, пудрятся и причесываются. В результате внешность Ханны в этом смысле не претерпела никаких изменений. Впрочем, пока было достаточно и платьев.
   Ханна по-прежнему не знала, как Вернер решит ее судьбу. С его губ не сорвалось ни слова относительно ее будущего, но, поскольку ей было разрешено остаться в «Малверне», Ханна была уверена, что все будет хорошо.
   Однако прошло еще несколько дней, и она забеспокоилась. Девушка уже хорошо изучила дом и надворные службы, и больше изучать было нечего. Она чувствовала себя ненужной, ей необходимо было дать выход своей энергии, ведь она не привыкла целыми днями бездельничать. Ханна попыталась помочь Дженни и другим служанкам, но быстро поняла, что только смущает их.
   Наконец она решила встретиться с Малкольмом Вернером. У него было достаточно времени, чтобы принять какое-нибудь решение относительно ее судьбы.
   Она должна знать. Даже если ей придется покинуть «Малверн» – это будет лучше, чем неопределенность, хотя мысль о возможном отъезде она всячески отгоняла.
   Вымывшись с головы до ног, она расчесывала волосы до тех пор, пока они не заблестели. Потом надела одно из перешитых платьев миссис Вернер, которое, как ей казалось, шло ей больше всего. Платье было цвета меда, как и волосы Ханны, с низким вырезом спереди, открывающим холмики грудей. В сундуке миссис Вернер Ханна отыскала саше, пахнущее лавандой. Саше было очень старое, и запах почти выветрился, но Ханна обильно посыпала ароматным порошком свою грудь.
   Так, в полной боевой готовности, она спустилась вниз и подошла к дверям кабинета. Глубоко вздохнув, она постучала. Это была единственная комната в доме, куда Ханна еще не входила. Она понятия не имела, в каком состоянии находится Вернер и примет ли он ее вообще.
   С самого первого дня у Ханны зародилось подозрение насчет того, чем занимается Вернер в этой комнате. Выбрав подходящий момент, она напрямик спросила об этом у Дженни.
   – У хозяина бывать мрачное настроение, – шепотом ответила служанка. Глаза ее были полны страха. – Он напиваться. С тех пор как маста Майкл умереть, хозяин иногда страшно пить. А в этот раз… – Дженни вздохнула, – в этот раз хуже, чем раньше.
   Ханна постучала еще раз.
   – Войдите, – отчетливо проговорил Вернер. – Не заперто.
   Ханна открыла дверь и вошла. В комнате стоял густой сигарный дым, было жарко и душно, потому что окна были закрыты.
   Кашляя от дыма и со слезящимися глазами, она, не дожидаясь разрешения, прошла мимо Вернера к окну и широко распахнула его, впустив свежий воздух. Потом повернулась к Вернеру и посмотрела на него. Как ни странно, судя по всему, в этот день он был во вполне нормальном состоянии. Одежда чистая и выглаженная, башмаки блестели, глаза ясные. Лицо посвежело, хотя еще носило следы длительного запоя.
   – Вы слишком многое себе позволяете, девушка. Являетесь в мою комнату, распахиваете окно. – При этом в голосе его не слышалось озлобления. – Чего вы хотите от меня?
   – Дело не столько в том, чего я хочу от вас, – твердо ответила Ханна, – сколько в том, чего вы хотите от меня. Я имею в виду – что станется со мной?
   Вернер вздохнул и потер свежевыбритый подбородок.
   – Я много размышлял над вашим положением. Говоря по правде, именно об этом я сейчас думал.
   – И что вы решили?
   – Кажется, у меня не остается иного выхода, как только последовать вашему совету. – Он пожал плечами и криво усмехнулся. – Оставив вас в своем доме на целые две недели, я поставил себя под угрозу. Существует закон против тех, кто дает приют беглым слугам, работающим по договору. Это такое же нарушение закона, как укрывательство беглых рабов. Поэтому, как ни претит мне ваше предложение, делать нечего. Я сегодня же поеду в Уильямсберг и встречусь с вашим Эймосом Стричем…
   – Я решаюсь просить вас о большем. – Ханна помолчала, собираясь с духом, потом дерзко выпалила: – В «Чаше и роге» есть два человека, одна из них – рабыня, другой работает по договору, как и я, это всего лишь маленький мальчик. Я прошу вас взять их к себе вместе со мной. Если Эймоса Стрича припугнуть как следует, я уверена, что он расстанется с ними за очень небольшую…
   Малкольм Вернер выпрямился, в глазах его появился гнев.
   – Вы и впрямь слишком много на себя берете, мадам, предъявляя мне подобные требования! Не забывайте, кто ты такая. Вы все еще служанка, работающая по договору!
   Но Ханна продолжала, не собираясь отступать:
   – Здесь нужна кухарка, хорошая стряпуха. То, что вам подают к столу, немногим лучше, чем помои для поросят. Возможно, вы этого не замечаете в вашем состоянии… – Она осекалась, поняв, что перешла границу дозволенного.
   Вернер пошевелился, взгляд его потяжелел. Однако он взял себя в руки, давая Ханне возможность высказаться.
   – Рабыня, о которой я вам говорю, Черная Бесс, – замечательная стряпуха. Она готовит чудесные блюда. За нее стоит отдать любую цену. А мальчишка… Дикки – славный мальчуган, умеет работать упорно и охотно. – Ее глаза сверкнули. – Эймос Стрич жестоко избивает его палкой пи за что, просто когда в плохом настроении. Мальчика сломают еще до того, как закончится срок его договора. Он станет похож на забитую дворняжку, вот и все.
   Какое-то время Вернер спокойно смотрел на нее.
   – И это все? Вы уверены, что у вас не осталось больше никаких требований ко мне? – В его голосе звучали саркастические нотки.
   – Они вернут вам вдвое больше того, во что обойдутся вам, сэр. Клянусь! А если правильно повести дело, старый Стрич, конечно, отдаст их вам за гроши…
   – Хватит, девушка! – воскликнул Вернер, рубанув воздух рукой. И опять принялся рассматривать Ханну – ее красивую фигуру, ее цветущие формы, обтянутые чересчур плотно облегающим платьем. Он вспомнил тот момент в спальне, когда в нем шевельнулось желание. В этой девушке были огонь и энергия. Вернер понял, что хочет с ней спать. И проговорил голосом более резким, чем намеревался: – И каких же услуг могу я ожидать от вас, мадам, если выполню вашу просьбу?
   Ханна заметила, что его поведение изменилось. В его глазах появилось что-то сонное, потаенное, и на мгновение она растерялась, не зная, что ответить, и немного испугалась того, что ей почудилось за его словами. Потом она глубоко вздохнула, отчего ее груди высоко поднялись над корсажем платья. Заметив, что Вернер уставился на них, Ханна сказала:
   – Вам нужна домоправительница. Кто-то же должен следить за слугами. Дженни и остальные девушки – хорошие, надежные работницы, по им требуется твердая рука.
   – И вы, шестнадцатилетняя девчонка из трактира, имеете такую твердую руку?
   – Я быстро всему учусь, сэр. У меня получится, вот увидите.
   – И это все, что я обрету, если пойду на эту не слишком выгодную сделку, заключить которую вы меня побуждаете?
   – Но что же еще, сэр? – спросила Ханна с невинным видом. – Я – всего лишь бедная служанка, работающая по договору, как вы изволили заметить, не знающая никакой другой работы.
   Вернер резко откинул голову.
   – Вы смеетесь надо мной, мадам?
   Ханна широко раскрыла глаза:
   – Не понимаю, о чем вы, сэр.
   Вернер проницательно смотрел на нее, сузив глаза и размышляя. Потом махнул рукой:
   – Ступайте. Оставьте меня.
   – Но вы так и не сказали, каковы ваши намерения относительно меня.
   – Я подумаю. Идите же!
   Ханна слегка присела и выплыла из кабинета.
   Малкольм Вернер сидел неподвижно до тех пор, пока за ней не закрылась дверь. Потом встал и задвинул щеколду. Достал бутылку и принялся было лить бренди в стакан, но, тихонько выругавшись, передумал. Он зажег сигару от свечи, которая горела именно для этого, встал у окна, распахнутого Ханной. Он простоял там долго, куря и глядя вдаль невидящими глазами. На душе у него было неспокойно. Он понимал, что должен сделать. Он должен – вернуть Ханну Маккембридж ее хозяину. Само пребывание девушки в этом доме чертовски тревожило его.
   Обнаружив, что Ханна сбежала. Эймос Стрич чуть не спятил от ярости. Он узнал о ее побеге, только когда трактир закрылся и он, хромая, поднялся в свою комнату, хваля себя за хитроумие, уверенный, что найдет там девчонку, дрожащую от страха, опозоренную, сломленную, готовую отныне неукоснительно исполнять все его желания.
   Он почуял неладное, увидев, что дверь в его комнату не заперта. Распахнув ее, Стрич узрел в своей постели вместо Ханны огромную тушу пьяного, громко храпящего пирата. Ханны нигде не было видно.
   Стрич дубасил палкой пирата до тех пор, пока бедняга не проснулся. С воплем вскочив с кровати, тот подобрал одежду и выбежал из комнаты.
   Стрич раскрыл окно и, выглянув во двор, заревел.
   Первой появилась Черная Бесс.
   – Да, масса?
   – Эта девка, Ханна, – ее нет в моей комнате. Подними свой старый зад на чердак и приведи ее! Да поживее!
   Вскоре Бесс постучала к нему в дверь. Стрич распахнул ее.
   – Ну?
   – Мисс Ханна там нету, масса. – Бесс стояла с безмятежным видом, сложив руки на огромном животе.
   Стрич был уверен, что заметил на ее лице злорадную улыбку.
   – Что ты хочешь этим сказать – «там нету»?
   – Что я уже говорить, масса, ее там нету. Просто нету, и все тут.
   Стрич поднял палку, вознамерясь ударить Бесс. Потом опустил ее. Он уже давно убедился, что бить Бесс – попусту тратить силы. Бесс выносила побои стоически, без жалоб, а потом удалялась с таким видом, словно ничего не случилось. И Стричу почему-то казалось, что из их столкновений проигравшим выходил он.
   – Тогда переверните все вверх дном. Обыщите каждый уголок. Если она сбежала, я пущу по следу собак!
   – Ага, масса Стрич.
   В скором времени со всей очевидностью стало ясно, что Ханны нигде пет. Стукнув Дикки палкой по плечу, Стрич сказал:
   – Беги и приведи ко мне Сайласа Квинта. Он, конечно, уже спит, но скажи ему, что я сам приду за ним, если он не явится сюда в два счета.
   Когда Сайлас Квинт торопливо вошел в трактир, Стрич сидел у стола, на котором горела одна-единственная свеча. В мятой одежде, небритый, с налитыми кровью глазами, дышащий перегаром, он напомнил Стричу крысу, которую только что выгнали из норы.
   Стрич стукнул палкой об пол и взревел:
   – Эта девчонка ваша… она сбежала! Она была дома?
   – Я ее не видел, сквайр. – Квинт, задыхаясь, опустился на стул. – Клянусь, домой она не приходила. Если бы пришла, я приволок бы ее сюда, можете быть уверены. А не прячется ли она где-нибудь здесь?
   – Нет, черт побери! Вы что, за дурака меня держите? Я обыскал все!
   – Мне бы глотнуть чего-нибудь, – ноющим голосом проговорил Квинт, обводя взглядом бар. – Хоть капельку. Если человека будят под утро, когда он крепко спит, в голове у него образуется сплошная неразбериха.
   – У тебя в голове и без того вечная неразбериха, дерьмо ты этакое! – Палка Стрича застучала по полу. – И пока девчонку не отыщут, ты у меня ни капли спиртного не получишь!
   Квинт испуганно отпрянул.
   – Я тут вовсе ни при чем, клянусь вам. Никакого отношения к ее побегу я…
   – Она твоя дочь, верно ведь? – прорычал Стрич.
   – Падчерица. Это не мое отродье, в ней нет ни капли моей крови!
   Стрич хрюкнул.
   – Это и слепому ясно. Будь в ней твоя кровь, я никогда не стал бы покупать ее.
   – Маста Стрич, один глоточек…
   – Нет! – Палка грохнула об пол. – Может, твоя жена, ее мать, знает о побеге?
   – Мэри? – Квинт широко раскрыл глаза. – Уверен, что нет, но я сию минуту сбегаю домой и спрошу у нее. – Однако он не сдвинулся с места, глядя на Стрича вопрошающими глазами. – А что вы будете делать, если ее не найдут? Пошлете по следу охотников за беглыми рабами с собаками?
   Стрич опять хрюкнул, но не ответил ничего. Такая мысль уже приходила ему в голову; но это будет дорого стоить, независимо от того, найдут девку или нет, – все равно придется раскошелиться. А ведь он помнит, как она сопротивлялась, как больно поцарапала его. Хочет ли он на самом деле вернуть ее, мелькнуло у него в голове.
   – Тысяча чертей, да! Она моя собственность, она принадлежит мне! – На этот раз он ударил палкой по столу.
   Квинт испуганно вскочил на ноги.
   – Сквайр Стрич! Что?..
   Стрич глянул на него.
   – Я думал, что ты уже ушел домой, расспрашивать свою супругу!
   – Уже иду, сквайр. Все разузнаю. – Квинт сжал руку и кулак. – И если потребуется, я выбью из нее правду!
   И Сайлас Квинт выскочил на улицу. Стрич сидел, глядя ему вслед, и его одолевали мрачные мысли. Он вовсе не думал, что Ханна убежала домой. Квинт узнал бы об этом и сообщил бы ему. Квинт был счастлив, как свинья, валяющаяся в луже, что может напиваться у него, Стрича, бесплатно. Стрич издал звук, напоминающий полустон-полувздох. Теперь Квинт будет околачиваться вокруг, клянча выпивку. Но решение Стрича было твердо: если девчонку ему не вернут, Сайлас Квинт может околачиваться где-нибудь в другом месте.
   Наконец Стрич поднялся по узкой лестнице наверх и лег спать. После бурной ночи подагра его разошлась вовсю. Нога болела просто ужасно.
   Он не послал за Ханной охотников и собак. Единственное, что он сделал, это повесил на площади объявление о том, что всякий, кто сообщит ему что-либо о местонахождении Ханны Маккембридж, беглой служанки, работающей у него по договору, получит небольшое вознаграждение. Он расспрашивал о ней всех, кто заходил в трактир. Никто ничего не знал.
   По прошествии почти двух недель Стрич был готов сдаться. Он пребывал в полном недоумении. Как, черт побери, смогла такая деваха, как Ханна, не имея ни гроша, пробраться через сельскую местность незамеченной? Он смутно подозревал, что ее кто-то укрывает. Если только он узнает, кто это делает, то притащит нарушителя закона в суд, и тому придется как следует раскошелиться…
   Как-то днем он сидел после полудня за стойкой бара. Теплый воздух нагонял сон. Двое посетителей тянули из кружек пиво. Стрич дремал, опершись локтем о стойку. Он очнулся, вздрогнув, когда к нему внезапно подбежал Дикки.
   – У дверей экипаж, маста Стрич. – задыхаясь, проговорил мальчик, – у седока к вам дело. Малкольм Вернер, так его зовут, он сказал.
   – Вернер? Малкольм? – Стрич разинул рот. – Малкольм Вернер из «Малверна»?
   – Так он сказал.
   – Он хочет поговорить со мной? – Стрич не верил своим ушам.
   И, окончательно придя в себя, хозяин постоялого двора взревел, обращаясь к двум любителям пива за столом:
   – Вон отсюда, деревенщина! Вон отсюда! У меня дело с самим Малкольмом Вернером, а этот господин не станет говорить о деле в присутствии таких, как вы!
   Посетители торопливо допили пиво и вышли. Протянув руку поверх стойки, Стрич сгреб пятерней рубашку Дикки и грубо притянул его к стойке – так резко, что вполне мог бы выбить дух из мальчика.
   – Ты проведешь маста Вернера сюда, так как он важный господин, а потом будешь стоять на страже у дверей. И не впускай никого, пока мы не покончим с нашим делом. Не впускай никого, даже если это будет стоить тебе жизни. Ты понял, мальчишка?
   – Да… – выдохнул Дикки. – Я не впущу никого, даже если это будет стоить мне жизни, сэр.
   Стрич отпустил его, и Дикки выбежал на улицу. Поставив на стойку бутылку лучшего французского бренди, Стрич вдруг осознал, как он выглядит. Парик его остался наверху, рубашка и штаны в винных пятнах, и к тому же утром он не стал утруждать себя бритьем. Можно ли в таком виде принимать владельца «Малверна»! В ужасе Стрич сделал, прихрамывая, два шага к лестнице, но остановился, поняв, что уже слишком поздно. И тут он впервые задал себе вопрос: что нужно Малкольму Вернеру от него? Конечно, Стрич знал, как и все в Уильямсберге, что Малкольм Вернер – самый процветающий плантатор во всей Виргинии, но Стрич ни разу в жизни не обмолвился с ним ни словечком.
   Однако он не успел как следует задуматься над этим вопросом – Малкольм Вернер уже вошел и остановился на пороге. Он-то выглядел превосходно – камзол с широкими плечами, атласный жилет, рубашка с кружевным воротником и манжетами, панталоны до колен. В серых чулках с вышитыми стрелками, в башмаках с красивыми медными пряжками. На нем был роскошный пудреный парик. Стрич не помнил, чтобы его заведение когда-либо посетил столь прекрасно одетый человек.
   Он поспешил к Вернеру, угодливо улыбаясь.
   – Добро пожаловать в «Чашу и рог», сквайр Вернер, – сказал он, кланяясь. – Вот уж поистине честь для меня.
   Вернер не без отвращения огляделся. Он нечасто посещал бары, предпочитая пить у себя в «Малверне». Но те немногие заведения, в которых он побывал, хотя бы были чистыми. Здесь же воняло разлитым вином и пивом, и Вернеру показалось, что он ощущает едкий запах блевотины. Он с трудом подавил желание зажать нос носовым платком.
   А чего стоил образец рода человеческого, стоящий перед ним! Страдающий ожирением, в грязном платье, с подобострастной ухмылкой на багровом лице! При мысли о том, что этот человек спал с Ханной, совокуплялся с ней, избивал ее, заставлял работать в этом отвратительном месте, гнев охватил Вернера. Он с трудом удержался от того, чтобы не пустить в ход свою трость.
   – У меня к вам важное дело, хозяйчик, – проговорил он ледяным голосом.
   – Конечно, сэр. Я к вашим услугам. – Стрич указал на стол, стоящий перед камином. – Капельку бренди, пока мы беседуем? У меня есть самое настоящее бренди из Франции…
   Вернер сделал гримасу, подкрепив ее движением трости.
   – Полагаю, будет лучше, если мы поговорим, не прибегая к помощи бренди. Должен вас предупредить, что это не дружеский визит. – Он обвел взглядом бар. – Разве у вас нет кабинета, где можно было бы поговорить без помех?
   Кабинета у Стрича не было. С кабинета не получишь дохода. В его доме каждый квадратный сантиметр площади должен приносить деньги.
   – Мой кабинет… э-э-э… его красят, маста Вернер, – солгал он. – Но здесь нам никто не помешает. Клянусь вам. Я поставил у дверей мальчика и велел ему никого не пускать.
   – Мальчик, да. Приятный паренек, – сказал Вернер, похлопывая себя по башмаку прогулочной тростью. – Как же его имя?
   – Ну, как, сэр, Дикки, – смущенно ответил Стрич.
   – Дикки? А фамилия?
   – Я ее не знаю. И он тоже, – засмеялся Стрич. – Незаконный ребенок, имени отца не знает. Прислали его сюда из Англии. Женщина, которая родила его, отдала мальчишку мне по договору.
   – У вас, как мне известно, также работает по договору некая Ханна Маккембридж.
   – Ханна? – изумился Стрич. – Что вы знаете о Ханне? – с нетерпением спросил он. – Может быть, вам известно, где она, – я назначил за эти сведения вознаграждение. Она сбежала, эта неблагодарная девка!
   – Неблагодарная? А за что же, скажите, она должна быть благодарна? За побои, от которых ее спина превратилась в сплошную рану? Благодарить за то, что вы взяли ее силой и обращались с ней самым отвратительным образом? Благодарить за то, что вы продали ее пиратам, как продажную девку, против ее согласия?
   Стрич попятился, разинув рот, и опустился на скамью у камина.
   – Не знаю, где вы все это услышали, сэр. Но это ложь – от начала до конца грязная ложь!
   – Неужели? – холодно проговорил Вернер. – А что вы скажете, хозяйчик, если я предъявлю доказательства?
   Стрич опять раскрыл рот, потом закрыл. В голове у него промелькнуло страшное подозрение. И он злобно проговорил:
   – Стало быть, это вы! Вы прячете эту суку Маккембридж!
   Вернер небрежно махнул рукой.
   – Это вас не касается.
   – Не касается? Не касается? – взвизгнул Стрич. Праведный гнев вскипел в нем. Больную ногу пронзила резкая боль. – Она принадлежит мне. У меня заключен договор с ее отчимом! Укрывать беглых противозаконно!
   – Не считайте меня глупцом, Эймос Стрич. Существуют также законы, защищающие договорных слуг. Вы полагаете, я этого не знаю? Если я вызову вас в суд и сообщу там обо всех надругательствах, которым вы подвергли бедную девушку, вас приговорят к крупному штрафу. Такому крупному, что вам придется… – Вернер обвел тростью бар, – придется, очевидно, продать ваше заведение, чтобы уплатить его.
   «И как вам нравится такое вымогательство, моя дорогая Ханна?» – подумал Вернер. Но как ни странно, от этой мысли его настроение поднялось. Хотя джентльмену не пристало заниматься подобными делами, все же он впервые за долгие годы совершил решительный поступок.
   Что до Стрича, то в голове у него был полный сумбур. Он смотрел на разодетого джентльмена, угрожающего самому его существованию, на этого бледного, изможденного человека, который, казалось, недавно перенес болезнь. Охваченный мгновенным безумием, Стрич подумал: а не выгнать ли этого типа палкой из бара? Но вовремя вспомнил, кто такой Малкольм Вернер, и понял, что это невозможно.
   А Вернер, словно прочитав его мысли, сказал:
   – Если вы сейчас размышляете о том, кому поверят в суде, то не забывайте, кто я. Можете быть уверены – поверят мне. У меня безупречная репутация, и у меня есть кое-какое влияние в Уильямсберге.
   Это была правда. Стрич знал, что это истинная правда. Кто поверит хозяйчику, а не этому изящному джентльмену?
   И он спросил угрюмо:
   – И что же вам угодно от меня?
   – Во-первых, вы отдадите мне документ – договор на девушку. Взамен я – хотя это и претит мне – буду молчать о том, как жестоко вы с ней обращались.
   Стрич сделал вид, будто серьезно обдумывает это предложение, но уже знал, что согласится на все, что предложит Вернер.
   – Согласен, – выговорил он наконец.
   Может, оно и к лучшему – избавиться от этой суки. Если он ее вернет, она, чего доброго, прокрадется в его комнату, когда он будет спать, и оттяпает его мужской отросток.
   – Затем, у вас здесь есть еще двое в услужении, – бодро проговорил Вернер. – Мальчик, работающий по до говору, Дикки, и рабыня по имени Черная Бесс…
   Стрич негодующе взревел:
   – Вы слишком многого требуете, сэр! Эти двое дорого обошлись мне!
   – Выслушайте меня, пожалуйста. Я не прошу, чтобы вы отдали их. Я охотно куплю их за приличную цену. Но ваше согласие продать их – это как погашение штрафа, который вам придется выплатить мне за мое молчание.
   – Приличную цену? Что вы считаете приличной ценой? – Стрич выпрямился, приготовясь торговаться, но только для вида. От этой бабы, Черной Бесс, одно только беспокойство, и, пожалуй, неплохо будет избавиться от нее тоже. Что же до Дикки – это ведь всего-навсего мальчишка. Он обошелся ему, Стричу, в чисто символическую сумму. Если за него дадут приличные деньги…
   – Женщина эта давно миновала пору расцвета, а мальчик слишком мал и годится только для мелких поручений. Но, несмотря на это, я готов дать за этих людей их рыночную цену. Только не пытайтесь обмануть меня, хозяйчик. Я хорошо знаю, сколько они стоят!
   Стрич немного поторговался, пытаясь извлечь наибольшую выгоду из этой неприятной встречи. Остановились они в конце концов на такой цене, которая, по мнению Стрича, была более чем приличной.
   Он с трудом поднял со скамьи свою тушу и, поморщившись от боли, перенес вес на больную ногу.
   – Я принесу вам документы… – И он, хромая, направился к стойке. Все ценные бумаги, равно как и накопленные деньги, он хранил в винном погребе, в углублении в стене, заложенном камнем.
   – Стрич… еще кое-что!
   Стрич, остановившись, обернулся.
   – Да, маста Вернер?
   – Я не стану позорить вас, рассказывая о подробностях нашей сделки. В свою очередь, я надеюсь, что вы также будете хранить молчание. Если вас кто-нибудь спросит, можете похвалиться, что продали мне всех троих с большой для себя выгодой. Я не буду утверждать обратное.
   Стрич с радостью согласился, поскольку у него не было ни малейшего намерения излагать кому-либо подробности происшедшего.
   Вернер зажег сигару, достав уголек из камина, и курил стоя, пока тучный хозяин протискивался в узкий люк погреба, пыхтя и стеная. Вернер чувствовал себя очень утомленным. Отвращение, которое он испытывал к тому, в чем ему пришлось участвовать, только усиливало усталость. Даже если бы обстоятельства были несколько иными, он все равно не мог бы не презирать себя. Продавать и покупать человека, как скотину, – это всегда действовало на него удручающе. Он понимал, что экономика Виргинии в ее теперешнем виде рухнула бы без применения рабского труда и труда тех, кто работал по договорам, но от этого ему было не легче.
   Он не хотел больше сидеть в этом затхлом баре, он устал и пал духом. Он ждал, тяжело опираясь на трость.
   Сзади раздался робкий голосок:
   – Сэр! Маста Вернер!
   Вернер обернулся. Неподалеку от него стоял мальчуган – Дикки. Он весь дрожал – то ли от страха, то ли от ожидания. «А может, и от того, и от другого», – подумал Вернер. Он улыбнулся.
   – Да, мальчуган?
   – Простите, сэр. Я не хотел, но случайно слышал, о чем вы говорили, – я стоял на посту у двери. Это правда, сэр? Вы купили Черную Бесс и меня? Мы будем жить с вами и с мисс Ханной?
   – Да, мальчуган, это так, – ответил Вернер, продолжая улыбаться. Потом заставил себя произнести строгим тоном; – Но ни слова Ханне о том, что ты слышал. Можешь дать мне торжественное обещание?
   – Ну конечно, сэр. Ни словечка не вымолвлю!
   И тут, к великому смущению Вернера, мальчик схватил нового хозяина за руку, наклонил голову и поцеловал его руку.
   Потом, отпустив руку Вернера, Дикки отступил на шаг и поднял глаза, омытые слезами.
   – Спасибочки. сэр. Я теперь каждую ночь перед сном буду молить за вас нашего Боженьку.
   – Ну-ну, мальчуган. – Вернер, поддавшись порыву, наклонился и погладил Дикки по спутанным волосам. Потом убрал руку и бодро проговорил: – А почему бы тебе не побежать к Черной Бесс и не сообщить ей новость? Вы оба собирайте вещи, и мы сразу же поедем в моем экипаже в «Малверн».
   Дикки кивнул и выбежал из комнаты, поскальзываясь и чуть не падая.
   Вернер, широко улыбаясь, энергично затянулся сигарой.
   Все произошедшее теперь виделось ему в более радужном свете. Возможно, усилия, которые он затратил в этот день, не напрасны, хотя способы, конечно, – черт бы их побрал! – оставляли желать лучшего.


   Глава 7

   Миновали почти две недели, и Ханне казалось, что в «Малверне» многое изменилось. Теперь это был счастливый дом. Перемены начались с того момента, когда в комнатах раздался грохочущий смех Черной Бесс.
   Даже в Малкольме Вернере была заметна какая-то перемена. Он больше не запирался в своей комнатушке, пытаясь алкоголем заполнить пустоту и горечь одинокой жизни. Он с утра выходил из дому, объезжал плантацию, вновь приобщившись к делам в поместье и к людям, которые обеспечивали его, Вернера, благосостояние.
   По вечерам теперь ужинали в столовой, ярко освещенной пламенем свечей и блеском серебра: пламя это и блеск отражались в хрустале и в тонком фарфоре.
   В начале своего пребывания в «Малверне» Ханна частенько спрашивала себя, ест ли Вернер вообще что-нибудь, поскольку никогда этого не видела. С появлением Бесс он с удовольствием поглощал то, что с любовью в изобилии готовила пышная негритянка, и лицо его и тело уже не казались такими изможденными. Ханна думала: «С каждым фунтом веса, на который прибавляет Вернер, он даже кажется на год моложе».
   Такой поворот событий привел Ханну в восторг. Впервые она была довольна жизнью…
   Дикки и Бесс были более чем благодарны Ханне за то, что она о них позаботилась. В тот вечер, когда Бесс вылезла из хозяйского экипажа, Ханна сбежала по ступенькам «Малверна», и Бесс заключила девушку в крепкие объятия.
   – Боже милостивый, детка, я-то думать, мои старые глаза никогда больше не видеть тебя!
   На глазах Бесс Ханна заметила слезы. Осознав, что никогда еще не видела стряпуху плачущей, Ханна растрогалась.
   – Золотко мое, как хорошо ты делать! Освобождать нас от старого черта Стрича!
   Ханна с удивлением почувствовала, что тоже плачет. Она взяла Бесс за руку.
   – Добро пожаловать в «Малверн», Бесс.
   Отступив, та вытаращила глаза и всплеснула руками.
   – А как здесь красиво! Вот уж никогда старая Бесс не думать работать в таком доме! Ну прямо будто я умереть и попадать на небо! А ты смотреть на меня прямо как ангелочек! – И Бесс разразилась озорным смехом.
   И тут Ханна заметила Дикки, стоящего поодаль; мальчик был серьезен, он явно о чем-то задумался. Она обняла его, поцеловала, и все трое от всей души рассмеялись.
   Малкольм Вернер наблюдал за ними, стоя подле экипажа, и его обычно грустное лицо осветилось улыбкой. Теперь он убедился, что совершил сегодня хороший поступок.
   Бесс немедленно отправилась на кухню и принялась командовать. В тот день на ужин подали седло оленя, внушительных размеров блюдо баранины и бекона, овощи, крем из саго и яблочный пирог.
   Вернер обедал один, Ханна, как обычно, ела с остальными слугами в буфетной, рядом со столовой.
   После еды Вернер курил сигару, сидя за стаканом бренди. Когда вошла Ханна, чтобы убрать грязную посуду, он сказал:
   – Вы были правы, дорогая. Ваша Бесс – дивная стряпуха. Не помню, когда я в последний раз так славно ужинал. Я уже забыл, что такое хорошая еда.
   Раскрасневшаяся от волнения, Ханна отбросила прядку волос, упавшую на глаза, и сказала не без самодовольства:
   – Я говорила, что вы не пожалеете.
   – Да, – отозвался Вернер, внимательно глядя на нее. Ханна, несколько смущенная его вниманием, взяла тарелки и хотела уйти.
   – Ради Бога, девушка! – раздраженно проговорил Вернер. – Не суетитесь так. Это дело служанок. Присядьте на минутку. Я хочу поговорить с вами.
   Ханна робко примостилась на краешке стула, боясь услышать то, что задумал Вернер.
   Он долго смотрел на нее, из сигары его колечками исходил дым. Наконец он бесцеремонно заявил:
   – Начиная с сего дня я хочу, чтобы вы обедали вместе со мной каждый вечер. Обедать в одиночестве не так-то приятно, какой бы вкусной ни была еда. Кроме того… – Его полные губы искривила довольная улыбка. – Моей домоправительнице ведь полагается обедать вместе со мной. Разве не так?
   – Если вам угодно, сэр, – прошептала Ханна.
   – Мне угодно.
   Ханна хотела встать. Вернер жестом велел ей остаться на месте. Опустив руку в карман, он достал оттуда какие-то сложенные бумаги.
   – Это ваши, делайте с ними что хотите.
   Ханна взяла бумаги, не понимая, в чем дело. Развернула их. Ее договор о найме! Потеряв дар речи, смотрела она на Вернера, сидевшего по другую сторону стола. Потом ей удалось пробормотать:
   – Б-б-благодарю вас, сэр.
   – Да, – кивнул Вернер. – Теперь вы свободная женщина. – Он внимательно посмотрел на нее. – Вы можете покинуть «Малверн». Или остаться. Выбирайте.
   Ханна не думала ни минуты.
   – Куда я пойду? Что буду делать? – Она беспомощно пожала плечами. – Я предпочитаю остаться в «Малверне». Мне здесь нравится, сэр.
   – Как пожелаете. – Теперь он смотрел, в сторону, словно ему было безразлично ее решение. – Но я позволю себе высказать некоторые соображения. Я не стану повторять то и дело, что теперь вы свободная женщина. Но если вы останетесь здесь и будете служить домоправительницей, о вас пойдет нехорошая слава. Одинокий мужчина… люди подумают… – Рассердившись, он поднял на нее глаза. – Я беспокоюсь не о себе, как вы понимаете. Меня почти никогда не интересовало доброе мнение соседей обо мне. Меня волнует ваша репутация.
   Девушка затрясла головой.
   – Меня тоже вовсе не интересует, что подумают люди.
   – Сейчас, возможно, это и так, – сухо проговорил Вернер. – Но придет время, когда вы очень пожалеете об этом.
   – Малкольм…
   Он поднял голову, услышав, что она дерзко обратилась к нему по имени. Но Ханна выпалила:
   – Я хочу поблагодарить вас от всей души за то, что вы сделали.
   Он не ответил, но взгляд его стал мягче, карие глаза полузакрылись.
   Осмелев, Ханна продолжила:
   – А нет ли у вас желания освободить также и Дикки?
   Вернер выпрямился, на его бледных щеках появился румянец.
   – Не злоупотребляйте моей добротой, мадам! Вы заходите слишком далеко! – Он покачал головой. – Для мальчика будет лучше, если он останется работать по договору. Если я сделаю то, о чем вы просите, ему в голову может прийти мысль о побеге. Мальчишки – народ отчаянный, они никогда не задумываются о последствиях своих поступков. Если Дикки останется здесь и будет стараться, он сможет научиться какому-нибудь ремеслу – такому, которое будет ему полезно, когда он вырастет и срок его договора истечет. – Внезапно вид у Вернера стал очень усталым. Он властно взмахнул рукой. – А теперь оставьте меня. Я пойду к себе. Сегодня у меня был утомительный день.
   Ханна поспешно вышла из столовой.
   В последующие дни Ханна обедала в столовой вместе с Вернером и казалась себе почти хозяйкой поместья. Но когда она серьезно задумывалась об этом, то понимала, что ее мечты очень далеки от истинного положения вещей. Она по-прежнему была кем-то вроде служанки, пусть и свободной; даму и хозяйку она только разыгрывала по вечерам, рядом с Вернером.
   Теперь Ханну совсем не удовлетворяли ее туалеты. Предполагалось, что она должна переодеваться к вечеру, и она старалась, как только могла. Но она знала, что эти платья, как бы они ни были хороши когда-то, достались ей от покойницы и, конечно, не шли ей. Все это она поведала Бесс!
   – Господи, золотко. Я знать очень мало о нарядах изящных леди. Я не уметь ни шить, ничего такого. Я ведь заниматься стряпней. – Наклонив голову и уперев руки в бока, она окинула Ханну критическим взглядом. – Но одну вещь и все-таки знать. Все изящные леди носить корсет, или шнуровку. Вот почему они такие стянутые посередке. И всегда то падать в обморок, то бледнеть – ведь так нельзя как следует дышать. Но все-таки я считать, что маста Вернер, он любить вас так, как вы есть.
   – Я даже не уверена, что он смотрит на меня, – пробормотала Ханна. Она окинула себя взглядом. – Корсет, ты говоришь?
   – Шнуровка и обручи, – сказала Бесс, смеясь. – Ты же не думать, что эти широченные юбки стоять колоколом сами по себе? Я всегда удивляться, как белые леди обзаводиться детьми. И как мужчине добраться до нее, когда она во всех этих штуках! Я знать белых леди, они даже спать в обручах.
   Ханна не могла удержаться от смеха. Перед глазами у нее возникли женщины с тонюсенькими талиями, в пышных юбках – такие леди иногда появлялись в лавках Уильямсберга. Она мысленно сравнила свою, более полную фигуру с их фигурами и погрустнела. Да, придется обзавестись шнуровкой.
   Потом она вспомнила о сундуке, набитом платьями миссис Вернер. Конечно, там найдется то, что ей надо. Она даже смутно припомнила, как, роясь в платьях, отбросила в сторону нечто странное, какое-то сооружение из косточек и белой ткани.
   – Бесс, пошли наверх. К сундуку. Кажется, там есть корсеты. Помоги мне, Бесс!
   Ханна, в одних нижних юбках, стояла перед большим трюмо в своей комнате. Бесс после долгой суеты и озабоченных вздохов, удалось надеть на Ханну эту сложную конструкцию, и теперь она начала затягивать шнуровку.
   Ханна с шумом выдохнула.
   – Ужасно туго, Бесс!
   – Так должно быть, золотко, так должно быть. Уж я-то знать. Ты упираться в этот столбик у кровати. Быть легче.
   Пыхтя от усердия, Бесс так туго стянула шнуровку на талии Ханны, что той стало дурно – ей не хватало воздуха. Наконец Бесс отступила и обошла вокруг Ханны.
   – Вроде так должно быть. Уж теперь-то у тебя талия тоненькая, совсем как у изящной леди. А надо посмотреть, нет ли здесь еще и обручей.
   Ханна стояла не шевелясь, все еще держась за столбик, и пыталась хоть как-то дышать, а Бесс порылась в сундуке и вскоре подошла к девушке, держа в руках странную штуковину из планок, соединенных полосками белой ткани. Негритянка закрепила это на талии Ханны.
   Ханна опустила глаза и оглядела себя. Ей показалось, что на талии у нее висит большая миска, доходящая до полу.
   – А теперь, золотко, надеть платье.
   Ханна едва могла шевельнуться, чувствуя себя скованной; она с трудом, при помощи Бесс, влезла в платье. По том опять взглянула на себя в зеркало. Платье, которое совсем недавно она выпустила в талии и которое все равно было ей тесновато, теперь стало свободно. Ее пышные груди, поднятые кверху шнуровкой, казалось, вот-вот выскочат из выреза лифа.
   Критически взглянув на свое отражение, Ханна пыталась понять, изменилась ли ее внешность к лучшему. Тоненькая талия действительно выглядела красиво, а пышная юбка, раздутая обручами, придавала фигуре изящество. Ханна попробовала пройтись по комнате, но юбка ударялась и цеплялась за мебель, а от тугой шнуровки Ханна испытывала дурноту.
   Бесс смотрела на нее, качая головой.
   – Ой-ой-ой, детка, ты в груди сильно полней, чем была, верно, миссис Вернер. В этом корсете ты выглядеть просто неприлично.
   – Господи, Бесс, – отозвалась Ханна, – я уверена, что эти штуковины придумал тот, кто ненавидит женщин. Это просто пытка. Мне кажется, будто меня засунули в печку!
   Бесс затряслась от смеха.
   – Это цена, которую ты платить, чтоб быть изящной леди, детка. Нам лучше – мы не должны носить такие подпорки. Хозяйки ходить, и от них пыхать жаром, как от костра в жаркий день. Мы хоть от этого свободны!
   Ханна еще раз взглянула на себя в зеркало.
   – Проклятие! – выпалила она. – Я тоже не стану это надевать. Талия у меня и так тонкая. И я не намерена выносить эту пытку каждый день. Видно, мне никогда не стать изящной леди! – Потом, бросив взгляд в сторону, добавила: – Вряд ли Малкольм вообще заметит, что на мне надето…
   «Малкольм, вот оно как, – подумала Бесс. – Интересно, спит ли хозяин „Малверна“ с Ханной?» Стряпуха была уверена, что этого еще не произошло. Но теперь она засомневалась…
   – Бесс! – Ханна топнула ногой. – Перестань ухмыляться с дурацким видом и помоги мне выбраться из этого адского сооружения!
   Малкольм Вернер действительно не замечал и не интересовался, как одеваются женщины. Если бы кто-то попросил его описать туалеты, в которых Ханна появляется по вечерам, он растерялся бы. Зато он очень хорошо представлял себе, что находится под ее одеждой. Платье так облегало Ханну, что при каждом движении обрисовывались формы ее цветущего тела. Вернер никогда не был похотлив, он даже не любил ухаживать за женщинами. Женившись на Марте много лет назад, он не знал близости с другими женщинами. Но теперь его посещали лихорадочные, похотливые мечты, и от присутствия Ханны ему все чаще становилось не по себе.
   Возможно, именно поэтому он очень много говорил за ужином. Рассказывал Ханне о далеких годах, когда жил в Англии, о том, как женился на Марте, как превратил плантацию в доходное поместье. Он рассказал Ханне, как оплакивал безвременную смерть жены, о том, как сильно тосковал по ней.
   Но ни единое слово о сыне не сорвалось с его губ, и Ханна это заметила. Из отрывочных сведений, полученных от прислуги, она поняла, что между хозяином и сыном произошел разрыв. Ей очень хотелось расспросить Малкольма о нем, но она не осмеливалась. Она знала достаточно, чтобы понимать: эта тема запретна.
   В течение половины месяца после приезда Бесс и Дикки в «Малверн», а также после своего вступления в должность домоправительницы Ханна была очень занята. Она попросила у Малкольма разрешения использовать еще двух девушек для работы по дому, и теперь в ее распоряжении было четверо. Все окна и двери пооткрывали, чтобы дать доступ в комнаты свежему воздуху. Сняли все пыльные чехлы с мебели. Выбили пыль из самой мебели и натерли все деревянные детали; рамы, полы, стены – все вымыли и натерли, почистили люстры. Сняли портьеры, выстирали и отгладили.
   Ханна сновала взад-вперед, присматривая за ходом работ. Она обнаружила, что с ролью хозяйки господского дома справляется весьма неплохо. Она инстинктивно понимала, в какой последовательности нужно делать те или иные вещи. С прислугой не была резкой, почти не бранила, зато не скупилась на похвалы и сама нередко приходила на помощь, всем четырем девушкам часто разрешала передохнуть. Вскоре они уже с удовольствием выполняли ее поручения. Однажды, занимаясь уборкой бальной залы, Ханна почувствовала, что кто-то стоит у нее за спиной. Испугавшись, что это Малкольм Вернер, девушка медленно повернулась. В дверях была Бесс, принявшая свою излюбленную позу – уперев руки в широкие бедра.
   – Господи, золотко, у тебя такой вид, и ты так со всем управляться, прямо будто ты родиться для этого!
   Ханна вспыхнула от удовольствия. Но в глубине души она все же понимала, что это не так. Все это – игра, равно как и ужины с Малкольмом. Она находится здесь из милости. Ханна с трудом удержалась, чтобы не побежать наверх, в свою комнату, достать договор о найме к Эймосу Стричу и взглянуть на этот документ. Ей еще раз захотелось убедиться, что она свободна; она делала это по меньшей мере раз в день. Вернер полагал, что она сожгла эти бумаги, но Ханна не могла заставить себя сделать это. Пока не могла. Ей казалось, что в этих документах заключена основа ее жизни.
   Всякий раз, когда она смотрела на эти бумаги, она думала о матери и чувствовала угрызения совести. Наверное, теперь пришло время известить мать, что дочь жива, ведь она тревожится о ней. Конечно, нужно навестить ее и убедить, что с дочерью все в порядке.
   Ханна выбросила эту мысль из головы и снова взялась за работу.
   Однако в конце концов, когда весь дом был прибран и блестел чистотой, оказалось, что заняться Ханне нечем, и мысли ее то и дело стали возвращаться к Мэри Квинт.
   Малкольм Вернер не мог не заметить, что делается в доме. Но он ничего не говорил по этому поводу – просто приезжал и уезжал, большую часть дня проводя на плантации.
   Однажды вечером за ужином он сделал одно-единственное замечание, давая понять, что оценил усилия Ханны.
   – Дом выглядит прекрасно, Ханна. – Глаза его сверкнули. – Кажется, я заключил неплохую сделку.
   – Благодарю вас, сэр, – отозвалась Ханна, опустив глаза. Потом взглянула на Вернера. – Малкольм, мне хотелось бы повидать свою мать. Она, наверное, беспокоится.
   Вернер вертел в руках стакан с бренди. Потом кивнул и сказал серьезно:
   – Конечно, вы должны это сделать. Я понимаю, почему она беспокоится. Я велю Джону отвезти вас завтра утром в Уильямсберг.
   На мгновение Ханну охватили дурные предчувствия. Заметив ее сомнения, Вернер сказал:
   – Может быть, вы боитесь вашего отчима?
   Ханна махнула рукой и проговорила с показной храбростью:
   – Сайлас Квинт меня не тревожит. С ним я управлюсь.
   – Этот негодяй, наверное, рассержен тем, что произошло. А он, судя по вашим рассказам, человек злой. Однако… – Вернер раздраженно пожал плечами. – Я думаю, было бы неблагоразумно с моей стороны поехать вместе с вами. Но вы не беспокойтесь, дорогая. Джон позаботится, чтобы с вами не случилось ничего плохого.
   Ханна хотела уже встать из-за стола, когда Вернер тихо добавил:
   – Ханна… если ваша матушка пожелает поселиться в «Малверне», я буду очень рад.
   Девушке захотелось расплакаться. С трудом сдержав слезы, она проговорила:
   – Я спрошу у нее. Спасибо, Малкольм. Вы такой хороший, такой заботливый человек.
   Вернер молча отмахнулся, вынул из кармана сигару и сделал вид, что полностью поглощен ею. Сперва он окунул кончик сигары в бренди, потом сунул в рот и закурил.
   Ханна не покидала плантации с тех пор, как появилась здесь, и теперь, перед отъездом, ее охватили сомнения и страхи. На следующий день она тщательно оделась с помощью Бесс, чтобы выглядеть наилучшим образом.
   – Лучше надеть шляпку, золотко, – сказала Бесс. – Ты ехать в открытой коляске. Солнце печь просто жутко.
   – В открытой коляске! – повторила Ханна. – Я думала, это будет карета!
   – Так сказать Джон. Карету чинить, колесо отвалиться. Будет открытая коляска.
   Открытый экипаж! Еще хуже! В этой коляске ей не укрыться от любопытных взглядов прохожих! Конечно, по Уильямсбергу сразу пойдут слухи о Малкольме Вернере и молодой красивой служанке, живущей у него в доме.
   К счастью, путников на дороге попадалось немного, но те, кто сидел во встречных экипажах, пялились во все глаза. Ханна смотрела вперед, делая вид, что не замечает их взглядов. Подковы зацокали по булыжной мостовой, и Ханна гордо выпрямилась, не глядя ни влево, ни вправо.
   В той части города, где стоял дом Квинта, улицы не были вымощены булыжником. На рытвинах экипаж раскачивался, вздымая за собой пыль. Из домишек выходили поглазеть – не на нее, конечно. В этом бедном районе люди не поддерживали дружеских отношений; Ханна знала своих соседей в лицо – и только. Вряд ли кто-то из них сейчас догадался, что она – дочь Мэри Квинт. Они глазели на прекрасный экипаж, потому что скорее всего впервые видели такой на своей улице.
   Наконец Ханна подалась вперед и прикоснулась к плечу кучера.
   – Здесь, Джон. Второй дом справа.
   Кучер натянул поводья, и пара лошадей серой масти остановилась. Он спрыгнул со своего сиденья и помог Ханне выйти из коляски.
   Джон был не молод, но высок, ростом более шести футов, широк в плечах, с большими руками, и для такого крупного человека очень легко двигался. В ливрее он выглядел великолепно. Ханна знала, почему Малкольм послал Джона: с ним она действительно чувствовала себя в безопасности. Он производил впечатление спокойной уверенности и говорил как человек, получивший какое-то образование. Ханна, заинтересовавшись, однажды спросила о нем у Вернера.
   – Я нанимал учителя – он жил в «Малверне» и учил Майкла. Джон попросил у меня разрешения присутствовать на уроках. Я не увидел в этом ничего плохого. – Впервые Малкольм Вернер в разговоре с Ханной упомянул о своем сыне Майкле.
   Ханна немного постояла, глядя на дом, где она провела столько несчастливых лет. Этот дом, в отличие от всех остальных, стоящих на этой улице, выглядел необитаемым. Ханне показалось очень странным, что мать не выбежала ей навстречу.
   Она вздохнула.
   – Я думаю, мне лучше пойти туда и побыстрее со всем покончить.
   – Да, мэм, – тихо отозвался Джон. – Если я вам понадоблюсь, я здесь.
   – Спасибо, Джон, – улыбнулась Ханна.
   По короткой грязной дорожке она подошла к дому, высоко приподняв подбородок, – она знала, что так делают нее благородные леди.
   Ханна, не постучав, распахнула дверь и, войдя, позвала:
   – Мама! Это я, Ханна!
   В доме было грязно, и Ханна удивилась. Даже в такой жалкой лачуге ее мать обычно поддерживала чистоту и порядок. Теперь же дом походил на свинарник. Дурные предчувствия охватили девушку.
   Она сделала еще несколько шагов и еще раз окликнула, уже громче:
   – Мама, это Ханна! Где ты?
   Услышав, что в спальне кто-то пошевелился, она остановилась, устремив глаза на дверь. Дверь открылась, и появился Сайлас Квинт. Он спал не раздеваясь, одежда его была измята, вся в пятнах от еды и вина. Воняло от него просто ужасно.
   Он увидел Хапну, и глаза его расширились. Они были в красных прожилках, а нос, похожий на свиной пятачок, был краснее, чем всегда.
   – Вот это да! Изящная леди приехали навестить своего старенького папашу!
   – Я приехала не для того, чтобы повидаться с вами. Где мама?
   – Слыхал я, как ты высоко залетела. Думал заехать в «Малверн». Для старого Квинта настали тяжелые времена. – Тут в его голосе послышалось знакомое нытье. – Думал: не выделишь ли мне монетку-другую?
   – Вы ничего от меня не получите, ясно? Ничего! А если только сунете нос в «Малверн», мистер Вернер выставит вас вон!
   – И ты позволишь так поступить со своим стареньким папашей?
   – Вы не отец мне! – вспыхнула Ханна, охваченная гневом. – Так все же где моя мать?
   – Мэри Квинт умерла, ее похоронили месяц назад.
   – Умерла? Этого не может быть! – Ханна опешила. Неверным шагом она подошла к стене и прислонилась к ней. На мгновение ей показалось, что она упадет в обморок.
   Потом она услышала вкрадчивый голос Квинта, доносившийся словно через тонкую стену:
   – Грустно, но это правда. Моя бедная Мэри умерла и покоится теперь в могиле для бедных.
   Собравшись с мыслями, Ханна спросила, глядя в ненавистное лицо отчима:
   – Почему мне ничего не сообщили?
   – Да ведь ты убежала, бросила свою бедную маму. Я думал, тебе до нее нет дела. – Теперь он уже открыто насмехался над ней, не притворяясь опечаленным.
   – Я убежала не от нее… Как она умерла? В последний раз, когда я видела ее, она была здорова.
   Квинт отвел глаза.
   – Несчастный случай. Вышла поздно ночью в отхожее место, оступилась на лестнице и упала. Сломала шею, словно хворостинку. Умерла еще до того, как я подоспел.
   Что-то в его уклончивых речах насторожило Ханну. Она выпрямилась, и в голосе ее зазвенел металл:
   – Я вам не верю! Это вы убили ее, я знаю, вы убили ее! Вы всегда избивали мою бедную мать. Вы ударили ее – вы сломали ей шею!
   – Не говори так, девочка! – Взгляд Квинта блуждал по комнате, как у безумца. – Вдруг кто услышит? Клянусь, все было не так! Это был несчастный случай. Честное слово, несчастный случай!
   – Честное слово! – презрительно бросила Ханна. – Ваше честное слово – пустой звук. Вы всегда предпочитали правде вранье. Вы убили мою мать, я знаю, что это так. Подлый убийца! – Она понимала, что голос ее становится все громче и что она вот-вот потеряет контроль над собой. – И вы заплатите за это. Я добьюсь, чтобы вы заплатили за это, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни!
   – Не кричи о таких вещах, девочка! Тише, ради Бога, тише! – Он двинулся к ней, жестами призывая замолчать.
   – Убийца, убийца! – восклицала Ханна, не обращая внимания на его знаки.
   Лицо. Квинта потемнело, и, подойдя к Ханне, он протянул руки к ее горлу; губы у него задрожали.
   – Заткнись, грязная сука, кончай орать!
   Трезво оценив положение, Ханна поняла, что ей угрожает опасность. У нее мелькнула мысль позвать на помощь Джона, но тут она заметила, что у стены стоит метла. Схватив ее, девушка сильно ударила Квинта по голове. Тот взвыл, схватился за голову обеими руками, а Ханна, крепко обхватив древко метлы, принялась орудовать ею, как мечом, снова и снова тыча тупым концом в обвислое брюхо Квинта. Разинув рот, Квинт пытался прикрыть свой живот, но в то же время старался поближе подобраться к Ханне.
   Это ее немного испугало, и, на ощупь найдя за своей спиной дверь, девушка попятилась. Квинт, не отставая, вышел из комнаты следом за ней, но вдруг остановился, уставясь на что-то позади Ханны.
   Она обернулась и увидела Джона.
   – Эта белая шваль обеспокоила вас, мисс Ханна? – спросил он; лицо его было неподвижно, словно вырезано из темного камня.
   – Все в порядке, Джон. Ничего страшного. Мы возвращаемся в «Малверн».
   Она пошла к экипажу, но потом обернулась:
   – Ты пожалеешь о том дне, когда убил мою мать, Сайлас Квинт! Уж я постараюсь, чтобы это было так. Даю слово!
   Только тут Ханна заметила, что у нее есть слушатели. По обеим сторонам улицы стояли жители соседних домишек. Ханна ускорила шаг и уселась в экипаж так быстро, что Джон не успел подсадить ее. Джон занял свое место, натянул поводья, и экипаж тронулся.
   Ханна ехала с высоко поднятой головой, глядя прямо перед собой. Она не давала волю горю, пока они не выехали за пределы Уильямсберга. Там она не выдержала, и слезы потоком хлынули у нее из глаз. Она сжалась на сиденье, стараясь сдержать слезы. Бедная мама! Всю свою жизнь она только и знала, что работу да страдания – если не считать немногих лет счастья с Робертом Маккембриджем. И теперь, когда у Ханны появилась возможность забрать ее из этой лачуги, избавить от Квинта, дать ей прожить оставшиеся годы спокойно и обеспеченно, – теперь оказалось, что она опоздала. Мать умерла.
   Ханна рыдала и рыдала. Но в глубине души, под спудом слез и горя, зарождались новые чувства – ярость и жажда мести. Постепенно эта жажда овладела всей ее душой. Когда-нибудь она добьется, чтобы Сайлас Квинт ответил за все. Равно как и Эймос Стрич. Каким-то образом, пусть совершенно нелогично, Ханна связывала Эймоса Стрича со смертью матери.
   Она, Ханна, никогда не видела от мужчин ничего, кроме грубого обращения. Исключением был только Малкольм Вернер. Но с какой стати он должен быть другим? Просто он, наверное, лучше умеет скрыть это – ведь он джентльмен.
   И Ханна решила быть очень осторожной. Любые посягательства на нее дорого ему обойдутся!
   Сайлас Квинт долго стоял, глядя вслед экипажу, пока он не исчез из виду. Наконец Квинт повернул к дому. И только тогда заметил соседей, молча смотревших на него, И молчание это, казалось, в чем-то обвиняло Квинта. Что именно они услышали? Чему именно поверили из того, что сказала эта глупая девка?
   Он вздрогнул от страха, потом оскалил зубы и рявкнул:
   – Чего уставились, а? Ступайте-ка лучше по домам да не суйте нос в дела соседей!
   Люди стали расходиться, и Квинт направился домой. В голове у него стучало, сердце бешено колотилось. Ему страшно хотелось глотнуть хоть каплю спиртного. Было очень неосмотрительно напиться вчера перед сном, и теперь он никак не мог вспомнить, осталось ли у него что-нибудь выпить.
   Он, как безумный, шарил повсюду в поисках спиртного и все-таки нашел кувшин, на дне которого оставалось немного сидра. Квинт жадно выпил сидр, кислый, точно уксус. Желудок его взбунтовался, и с минуту Квинту казалось, что сейчас его вырвет.
   Добравшись до спальни, он рухнул на кровать. Мало-помалу сидр начал действовать, и Квинту немного полегчало, к нему вернулась способность мыслить.
   Он ведь не собирался убивать эту глупую бабу, не собирался! Это действительно был несчастный случай.
   В тот вечер, узнав от Стрича, что Ханна сбежала, он пришел домой и заставил Мэри встать с постели.
   – Твоя глупая девка дала деру!
   Мэри долго терла глаза, пытаясь проснуться, и наконец выказала тревогу:
   – Ханна? Ханна сбежала?
   – Ханна! Да, Ханна! – передразнил ее Квинт. – Ведь так зовут твое отродье, а? В хорошенькое же положение она меня поставила, дав стрекача…
   – Поставила тебя? – простонала Мэри. – Неужели ты совсем не беспокоишься за нее? Ее могут поймать и убить дикари!
   – Что за чушь ты несешь? Краснокожих в нашей округе нет уже давным-давно. Сквайр Стрич подумал, что мы, может быть, знаем, где она. Чем больше я размышляю об этом, тем больше убеждаюсь, что он прав. Так где она? Где эта неблагодарная тварь?
   Теперь Мэри плакала, и по лицу ее струились слезы.
   – Я не знаю!
   – Врешь, женщина! Это твое отродье. Ты с самого начала была против того, чтобы она пошла работать по договору. Говори, где ты ее прячешь? – И он ударил жену по лицу.
   От удара Мэри покачнулась, но поскольку она стояла между Квинтом и дверью, ей удалось выбежать в соседнюю комнату. Квинт бросился за ней.
   Длинные распущенные волосы Мэри Квинт развевались у нее за спиной. Квинт прыгнул и ухватился за них. Мэри остановилась, словно строптивая лошадь, когда натягивают поводья. Квинт повернул ее лицом к себе и занес кулак. Мэри вскрикнула.
   – Кончай вопить и говори, где эта сука, или я тебе так задам, что ты обревешься! Изобью до смерти!
   – Я не знаю, Сайлас. Клянусь, не знаю!
   – Врешь, женщина. Уверен, что врешь.
   Тогда-то он и ударил ее, не задумываясь, кулаком прямо в подбородок. Она перелетела через всю комнату, голова ее ударилась об стену с глухим звуком, и Мэри рухнула на пол.
   – Женщина!
   Мэри не шевелилась. Квинт постоял, потом сделал несколько шагов и дотронулся до нее носком башмака. Она по-прежнему не двигалась. Квинт стал на колени, оттащил ее от стены. Голова Мэри бессильно болталась. Квинт пощупал пульс. Пульса не было.
   Его охватил панический страх. Он поднялся и попятился. Затем повернулся, чтобы убежать из этой комнаты, из этого дома, но, выйдя за дверь, остановился. Если он попытается скрыться, оставив ее в таком виде, он обречен. К нему отчасти вернулась способность соображать, и его изворотливый ум принялся обдумывать положение.
   Квинт вернулся в комнату, поставил Мэри на ноги и выволок из дома на ступеньки черного хода. Там он положил ее – голова на ступеньках, тело на земле.
   Потом побежал в соседний дом будить соседей.
   С властями никаких осложнений не было. Рассказ Квинта о том, что Мэри в темноте оступилась на лестнице по дороге в отхожее место, был принят за чистую монету. В этой части города люди умирали от болезней или несчастных случаев каждый день. Никому и в голову не пришло расспрашивать, что да как…
   Теперь, лежа на кровати, Квинт плакал. Не о своей покойной жене – она ведь давно пережила тот возраст, когда от нее была какая-то польза. Последнее время она с трудом находила работу в богатых домах и приносила очень мало денег. Единственное, что у нее оставалось ценного, – эта сучка Ханна, а с тех пор как он отдал ее в работницы Стричу, Мэри хныкала с утра до ночи.
   Нет, Квинт плакал от жалости к себе.
   Откуда он будет теперь брать деньги на еду и выпивку?
   Недели, прошедшие со дня смерти Мэри, были трудными. Эймос Стрич отказался отпускать ему в долг и даже запретил показываться в «Чаше и роге». Что еще хуже, Стрич отказался объяснить, почему Ханна все еще в «Малверне». Когда Сайлас узнал, где она, он понял, что Стрич продал девчонку Малкольму Вернеру. Если так, то и ему, Квинту, должно что-то перепасть. Стрич же твердо отказался обсуждать это и, заорав, выгнал Квинта из кабака.
   «Так что же мне делать?» – думал Квинт.
   Работы ему не найти. Жители Уильямсберга уже не верили, что он может добросовестно проработать целый день. Никто его не жалел, никто не верил его жалобам на то, что спина у него в ужасном состоянии.
   А Ханна… неужели кто-нибудь поверит ее обвинениям?
   Покачав головой, Квинт сел на кровати; внезапно настроение у него улучшилось. Кто же поверит обвинениям девушки, работающей по договору, если ее даже не было дома, когда произошел несчастный случай? Даже если в настоящее время она проживает в таком прекрасном поместье.
   Тут-то и зарыта собака. Раз Ханна живет там, у нее не может не быть доступа хоть к каким-то деньгам. Когда немного утихнут ее горе и гнев, она, конечно же, отнесется к его мольбам благосклоннее. Конечно же, она не позволит умереть с голоду своему бедному старому отчиму!
   И, вытянувшись на кровати, Квинт принялся составлять хитроумные планы, как выудить у Ханны денежки.


   Глава 8

   – Жил-был на Юге человек, которого звать Великий Джон-Победитель, – рассказывала Бесс. – Это быть, как вы говорить, реальный человек. Он быть раб на одной из ихних плохих плантаций. Белые в тех краях быть такие злые, что их даже змеи не кусать. Они кусать только ниггеров. Белые в тех краях быть такие злые, что убивать ниггера на спор – упасть его тело вперед или назад. Если упасть не туда, куда надо, они идти и бить старую мать мертвого ниггера…
   Продолжая свой рассказ, Бесс украдкой посмотрела на Ханну. Перед Бесс полукругом расположились все дети, жившие в поместье, и еще слишком маленькие, чтобы работать на плантации. Сама Бесс сидела на ступеньках кухни. Ханна, увлеченная рассказом не меньше, чем дети, сидела, обняв за шею Дикки.
   Бесс порадовалась. С тех пор как девушка съездила в Уильямсберг и узнала, что мать ее умерла и похоронена, а ей об этом ничего не сообщили, – с тех пор Ханна хандрила и могла расплакаться в любой миг.
   По мнению Бесс, смерть матери была благом для Ханны. Скорее всего тайна негритянского происхождения Ханны умерла вместе с ее матерью – теперь никто не проведает, что в девушке течет кровь чернокожих. Конечно, это ничтожество, эта белая шваль Сайлас Квинт ничего об этом не знал, иначе ни за что не женился бы на матери Ханны.
   Поняв по недоумевающим взглядам своих слушателей, что она молчит, Бесс откашлялась.
   Один из детей спросил:
   – А почему его звать Великий Джон, Бесс?
   – Потому что, детка, как я уже говорить, этот человек и вправду жил на свете. Иногда в рассказах его называть большим человеком, самым большим в округе. Те, кто видеть его, иногда говорить, что Джон не больше обычного мужчины. Но все равно – он быть очень высокий. Я очень хорошо помнить одну историю, которую рассказывать о Великом Джоне, – продолжала Бесс. – Вроде бы хозяин плантации, где Великий Джон быть раб, он был азартный человек, и он всегда втягивать Великий Джон в такие дела, где мог заключить на него пари. А Джон всегда выигрывать для старого маста, но делать все по-своему. Ну вот, однажды старый маста говорить с другим белым человеком, и они похваляться рабами. Тот, другой белый человек говорить: «У меня есть такой ниггер, он может побить всякого ниггера!» А хозяин Джона говорить: «Моего Джона не побить. Ставить пятьдесят фунтов за него против вашего».
   Ну вот, тот, другой белый, он соглашаться, и они решить, что бой быть в субботу после полудня в городке, через месяц ровно. В тот день люди приходить и приходить отовсюду, прямо как на ярмарку. Даже губернатор, его хозяйка, его дочка – все приходить. И много-много крупных сделок заключать в тот день.
   Хозяин той, другой плантации привозить своего ниггера рано, часа за два до начала боя. Люди рассказывать, что это быть очень большой ниггер! Такой большой, что ночью ему нужно пригибаться, а то удариться головой об звезды. Полдюжины белых леди только увидеть его – и сразу падать замертво. Когда хозяин Джона видеть этот ниггер, он понимать, что проиграть свои пари. Этого ниггера никто не осилить!
   А Джон, он не показываться, пока до начала боя не оставаться несколько минут.
   И этот, другой ниггер быть совсем голый и готов к бою, а Джон выходить разодетый, будто он король всех колоний. На нем быть черные сапоги, ярко-красные штаны, белая рубаха с кружевным воротником и чудная шляпа, а в руках – трость с золотым набалдашником. Он насвистывать и улыбаться, прикасаться пальцами к шляпе и тянуть время.
   А потом он сделать такое, что у всех дух захватить. Подходить прямо туда, где сидеть губернатор с женой и дочкой, размахнуться и ударить эту девочку прямо по лицу. Один раз, потом еще. И все белые приходить совсем в ужас, и наверняка Джон повесить бы на самом большом дереве. Но тут случиться кое-что еще.
   Этот, другой ниггер, – ну, тот, с кем Джон должен драться, – увидеть, что делать Джон, и пускаться наутек. Он убежать совсем из нашей страны, и никто никогда его больше не видеть.
   Бесс замолчала, ожидая обычных вопросов. Вопрос задал кто-то из детей:
   – А почему убежал другой ниггер, Бесс?
   – Как же, детка, – ответила она и расплылась в улыбке, – когда он увидеть, что случиться, он понимать: раз Великий Джон такой плохой, что может ударить дитя белой леди, значит, он такой плохой, что может побить его в любой день недели. А когда белые, значит, разобраться, что Великий Джон перехитрить всех, особенно того, другого ниггера, они переставать злиться. Они все много смеяться. Особенно радоваться, кто ставить на Великого Джона. Хозяин Джона радоваться, ведь он выиграть свои пятьдесят фунтов, и он отдавать губернатору половину своего выигрыша, и губернатор не так сердиться, что Великий Джон ударить его ребенка. Да, именно так, сэр, маста радоваться на своего Великого Джона – так радоваться, что даже не бить его целых несколько дней!
   Когда дети разошлись, Ханна подошла к Бесс и, наклонившись, прошептала ей на ухо:
   – Большего вранья, чем твой рассказ, я в жизни не слышала!
   – Господи, золотко, я говорить правду – это такая же правда, как то, что днем светло, – ответила Бесс серьезно. – Ты обижать старую Бесс, когда говорить такое!
   Ханна засмеялась, покачала головой и пошла прочь. Она направилась к конюшням. Прежде чем девушка успела сделать несколько шагов, она услышала раскатистый смех Бесс. Ханна устремилась дальше, не переставая улыбаться.
   В тот день у нее было не так горько на сердце, как все время с тех пор, когда она узнала о смерти матери. Горе не оставило ее, но ей удалось спрятать его в тайниках души. Однако гнев на Сайласа Квинта по-прежнему пылал в сердце, не ослабевая. Ханна был убеждена, что ее мать убил Квинт. Но поскольку не было доказательств и никто ей не поверил бы, она никого не посвящала в свои мысли, а хранила это, просто дала себе клятву, что в один прекрасный день отыщет способ отомстить этому презренному человеку за убийство Мэри Маккембридж!
   Ханна вошла в полумрак конюшни. Она часто проводила здесь свободное время, когда Вернера не было, а Черная Звезда находился не на пастбище, а в деннике. Девушка просто влюбилась в это животное. Когда она вошла в конюшню впервые и приблизилась к Черной Звезде, конь отпрянул, дико вращая глазами, потом заржал, поднялся на задние ноги и забил передними о дверь. Ханна испуганно попятилась.
   – Нельзя подходить к этому зверю слишком близко, мисс Ханна. Он злой.
   Ханна повернулась и увидела Джона. В обязанности его входило не только править коляской и каретой, но и ухаживать за лошадьми и присматривать за конюшней.
   – Какое красивое животное! – воскликнула она.
   Джон кивнул с серьезным видом:
   – Это точно. Но никто не решается ездить на нем. Даже хозяин. Маста Вернер пытался несколько раз, но не смог с ним управиться.
   – Тогда почему он здесь? Кому принадлежит?
   Несколько секунд Джон задумчиво смотрел на нее, очевидно, тщательно взвешивая свой ответ. Наконец сказал:
   – Много лет назад хозяин купил его в подарок сыну на день рождения. Единственный, кто на нем ездил, – молодой хозяин. После его ухода усидеть на Черной Звезде не мог никто. Этот конь такой злой, что я не рискую выпускать его на пастбище с другими лошадьми. Он уже убил одну. Хозяин поговаривал, что его нужно пристрелить, но вряд ли когда сделает это.
   – Надеюсь, что нет. Это было бы очень жестоко!
   – Держитесь от него подальше. Он может разбить вам голову одним ударом копыта.
   Но Ханна не могла держаться подальше от этого коня. Она то и дело проскальзывала в конюшню, когда там никого не было, чтобы взглянуть на Черную Звезду. Постепенно животное привыкло к ней, и теперь Ханна могла войти в денник и погладить его глянцевую шею. Поначалу Черная Звезда закидывал голову, но мало-помалу стал относиться к этому спокойнее. Ханна стала приносить для него сахар. И он начинал ржать, завидев, как она входит в денник, тянулся к ней, тыкался в руку, где лежал сахар. Любовь к этому коню во многом способствовала тому, что горе Ханны несколько утихло.
   Ханна никогда в жизни не ездила верхом. Теперь ей страшно хотелось научиться. Однако у нее хватило здравого смысла понять, что учиться на Черной Звезде нельзя, даже если бы Вернер разрешил ей. Впрочем, она понимала, что и это маловероятно. Однажды вечером за ужином она сказала:
   – Малкольм, мне бы хотелось научиться ездить верхом. Домашнее хозяйство теперь налажено. Было бы хорошо, если бы я могла объезжать плантацию.
   Вернер ласково посмотрел на нее. С тех пор как она вернулась, привезя печальную весть о смерти матери, он был очень внимателен к ней и почти всегда позволял делать то, что ей хочется.
   – Я думаю, это пойдет вам на пользу, Ханна. – Они уже привыкли называть друг друга по имени. – Вы когда-нибудь ездили верхом?
   Ханна покачала головой.
   – Тогда для начала мы дадим вам смирную лошадь. Я поручу Джону найти подходящую и руководить вами, пока вы не поймете, что нужно делать. Однако есть одно затруднение. У нас нет дамского седла. Марта никогда не ездила верхом – она не могла находиться даже поблизости от лошади.
   – Ха! – сказала Ханна, пожав плечами. – Мне не нужно дамское седло. Я могу ездить и в мужском.
   В глазах Вернера промелькнуло веселье.
   – Когда леди ездит верхом, не пользуясь удобствами дамского седла, это считается шокирующим.
   – А вы не думаете, что вся округа и так шокирована моим пребыванием здесь? – спокойно спросила она. – Кроме того, вы как-то сказали, что вас мало заботит мнение соседей.
   – Я сказал это, вот как? – Вернер отодвинул тарелку, достал сигару и принялся катать ее в пальцах. Занимался он этим с очень серьезным видом. – Все будет, как вы хотите, дорогая. – В его глазах опять промелькнули искорки смеха. – Полагаю, вы во всех случаях будете поступать по-своему.
   Однако Ханне пришлось пойти на компромисс. На другой день Джон оседлал для нее лошадь – смирную старую кобылу.
   Ханна с отвращением посмотрела на кобылу.
   – Господи, да у нее такой вид, будто она сломается пополам, как только я сяду на нее!
   – Моя мама говорила мне, мисс Ханна: прежде чем ребенок научится стоять, он должен научиться ползать.
   Джон подал ей руку и подсадил. Когда Ханна уселась в седло, стало ясно: нужно что-то делать с платьем и нижними юбками. Многочисленные юбки опадали по бокам кобылы и сбивались в огромную складку перед седлом. Эти волны ткани безостановочно двигались, и кобыла косила глазом, сверкая белками, а подрагивание ее ушей свидетельствовало о том, что бедному животному страшно и неприятно оттого, что на спине у него сидит такое странное существо.
   Также стало ясно, что при движении вперед юбки будут отбрасываться назад, обнажая ноги Ханны. Конечно, ездить по плантации в таком виде невозможно, даже если бы ей удалось заставить кобылу тронуться с места.
   От дверей конюшни раздался раскатистый смех.
   – Черт возьми, Бесс, нечего стоять там и хохотать! Придумай что-нибудь!.. Нет, я сама придумала – буду надевать мужские штаны!
   – Нет, золотко, – Бесс покачала головой, все еще продолжая смеяться. – Это еще хуже. Все пялить глаза на твои ножки. Ты спустить свой зад с лошади, а я думать.
   С помощью Джона Ханна слезла с кобылы. Джон, неизменно серьезный, чуть заметно улыбался. Ханна хотела было наброситься на него с упреками, но передумала. Это действительно было смешно.
   В конце концов Бесс сообразила, что нужно сделать. Она подогнула платье и обернула юбки вокруг ног Ханны, подколов их сзади. Потом так же подколола сзади верхнюю часть юбки. Отступив, стряпуха оглядела свою работу и засмеялась.
   – Ну, и что здесь смешного?
   – Я однажды видеть картинку в книжке – леди из гарема плавать в море. Ты очень походить на такую леди в этом виде.
   Но когда Джон помог Ханне сесть в седло, оказалось, что Бесс придумала не так уж плохо.
   Может быть, Ханна и выглядела несколько комично, но это ее не тревожило.
   Джон взял поводья и вывел кобылу из конюшни на ближний выгон. Седло казалось Ханне очень неудобным, оно было твердым, как камень, и, как девушка ни пыталась, она не могла приспособиться к неровному шагу лошади. Каждый раз, когда Ханна опускалась, седло поднималось. Она поняла, что вся нижняя часть ее тела будет болеть. Но твердо решила добиться своего.
   – Вы привыкнете к ее шагу, мисс Ханна. Нужно научиться переносить свой вес на стремена и как бы приподымать себя, чтобы не столь сильно биться о седло. Делайте так, и верховая езда покажется вам такой же удобной, как сидение в старом кресле-качалке. – Джон отдал ей поводья. – Эту старую кобылу нельзя торопить – она пойдет своим шагом. Если вы захотите свернуть направо, натяните посильнее правый повод. Таким же способом можно повернуть налево.
   В тот день и на следующий Джон не отходил от Ханны, а та познавала основы верховой езды. Обучалась она быстро, хотя ее раздражал медленный шаг старой кобылы. Больших усилий стоило заставить ее идти рысью. И конечно, в первые дни у Ханны все болело внизу.
   Однако верховая езда давала ей возможность уходить из дома на два часа в день и отвлекала от мыслей о матери. Находясь в доме, Ханна разражалась слезами в самые неожиданные моменты.
   На третий день Джон сказал:
   – Я думаю, теперь вполне можно разрешить вам ездить самой, мисс Ханна. – Он улыбнулся. – При такой скорости даже если вы упадете, то не очень ушибетесь.
   И Ханна начала исследовать поместье. Несколько раз она видела Малкольма Вернера, но он был слишком занят и не обращал на нее внимания. Было время уборки урожая и сушки табака. Ханну все это увлекало, она частенько спешивалась и наблюдала за работами, стоя на краю поля.
   Она узнала, что желтоватый оттенок, в который окрашиваются табачные листья, говорит о том, что табак созрел. Этот оттенок появляется сначала на нижних листьях. Еще она узнала, что по мере созревания листья становятся толще и на ощупь напоминают кожу. Вернер и Генри, надсмотрщик, все время были на полях. Они обходили посадки ряд за рядом, переворачивая листья, скручивая их в пальцах. Готовые листья складываются с треском и больше не распрямляются. Кое-где табак созревал неравномерно, и Вернер либо Генри указывали сборщикам, на каких участках лист нужно срезать, а на каких – оставить еще на несколько дней. Заодно с листьев осторожно снимали гусениц и прочих паразитов.
   Генри, как и другие рабы, работал по пояс голым, и его сильные плечи блестели под солнцем, точно натертое маслом эбеновое дерево. Он носил широкополую шляпу – символ власти.
   Сборщики ножами срезали табачные листья с черенков. Кое-кто пел за работой; ножи сверкали под ярким солнцем.
   Табаку дают слегка подвянуть, после чего листья развешивают на жердях, раскладывают на настилах и оставляют на несколько дней под солнцем. Затем пожелтевшие табачные листья развешивают на шестах в коптильне.
   Коптильня находилась в длинном высоком – строении из бревен, все щели между которыми были тщательно заделаны. Листья развешиваются очень плотно и сохнут еще несколько дней, потом начинается процесс копчения. На земле прямо под листьями разводится огонь. Первые два-три дня поддерживается малый огонь; огонь посильнее поддерживают до тех пор, пока табак не дойдет до готовности, – обычно это занимает неделю. Для копчения табака используют древесину дуба и гикори.
   После этого табаку дают несколько дней «попотеть», пока листья и стебли не станут гибкими, так что они могут сгибаться, не ломаясь. И наконец табак упаковывают в бочонки, по тысяче фунтов в каждый, чтоб потом скатить их к речной пристани. Отсюда табак доставляется в Уильямсберг или в Англию на кораблях.
   Ханна узнала, что Малкольм Вернер, далеко опередив свое время, изобрел копчение табака при открытом огне. Начал он это дело два года назад. Большинство плантаторов презрительно отнеслись к новому способу и по-прежнему сушили табак либо на солнце, либо на ветру. Но все же кое-кто понял, что высокое качество табака, производимого Вернером, объясняется именно сушкой на открытом огне, и подумывал, не перенять ли этот метод.
   Табак – это деньги. Табаком платят налоги и жалованье, а главное – он идет для получения кредита у купцов Уильямсберга. И весь последующий год все покупки делаются в счет этого кредита. На продажу в Англию идут только излишки; плантатор в итоге получает в уплату сообщение о кредите.
   Много дней над «Малверном» висел одуряющий запах коптящегося табака. Поначалу Ханне этот запах казался отвратительным. Даже когда она была в доме, то продолжала ощущать его. Однако вскоре она не только привыкла к этому запаху – мало-помалу он перестал казаться ей неприятным.
   В тот день Ханна поняла, что сбор урожая и заготовка табака закончены. Накануне за ужином Вернер заговорил о том, что урожай в этом году хороший. А наутро он поехал в коляске в Уильямсберг, чтобы договориться с торговцами о продаже табака. Значит, и Вернер, и Джон в отъезде, а когда они вернутся, никому не известно.
   Лучшей возможности поездить на Черной Звезде ей не предоставится. Ханна знала, что теперь на всей плантации не найдется никого, кто остановил бы ее. Ей страшно надоело ездить на медлительной, неповоротливой кобыле.
   Последние дни она внимательно наблюдала, как Джон седлает кобылу, и убедилась, что может справиться с этим сама. Подколов платье, как делала Бесс, Ханна подошла к деннику. Черная Звезда заржал и потянулся головой к ее руке.
   – Нет, красавец мой, сегодня сахара не будет, – прошептала Ханна. – Сегодня мы погуляем!
   Она без всяких затруднений надела на него уздечку, затем отворила дверь и вывела коня из денника. Там она привязала поводья к коновязи и пошла за седлом. Оно оказалось тяжелее, чем она думала, и, поскольку спина лошади находилась почти на той же высоте, что и голова девушки, она с большим трудом подняла и водрузила его на спину Черной Звезды. К счастью, конь стоял спокойно, словно чувствовал, что сейчас произойдет, и радовался этому. Когда Ханна крепко затянула подпругу у него под брюхом, он тихонько фыркнул и стал рыть землю копытом.
   Теперь все было готово. Ханна даже вспотела. Она откинула взмокшие волосы с глаз и постояла с минуту. Перед ней возникла новая проблема. Прежде рядом всегда находился Джон. Он подсаживал ее в седло. Глубоко вздохнув, Ханна уцепилась за седло и попыталась сесть в него. Это ей не удалось, и она упала рядом с конем. Черная Звезда отпрянул и заржал.
   – Ничего, ничего, красавец мой, – шептала Ханна, гладя его по шее. – Все в порядке.
   У стены стояла небольшая низкая скамейка, Ханна легко смогла ее придвинуть. Она подтащила скамью к Черной Звезде с левой стороны. Став на скамью, смогла взобраться в седло, с удовлетворенным возгласом сунула ноги в стремена. Движением коленей Ханна направила лошадь к коновязи и отвязала поводья.
   Черная Звезда не нуждался в понукании. Высоко поднимая ноги, почти танцуя, он направился к двери конюшни. И они оказались на воле. Натянув поводья, Ханна огляделась. Поблизости никого не было.
   Глубоко вздохнув, Ханна ослабила поводья и слегка тронула пятками бока лошади.
   – Теперь вперед! Вперед, мой красавец!
   Черная Звезда устремился вперед и сразу же пошел полным галопом. Он мчался, как ветер. Восторг, который испытывала Ханна, был не сравним ни с чем из того, что она когда-либо испытывала. Копыта гремели словно гром. Волосы Ханны развевались от ветра. Девушку не пугала скорость, с которой они мчались, и она решила, что на Черной Звезде ездить куда удобнее, чем на старой кобыле.
   Тем временем они приблизились к изгороди, окружающей выгон. Ханна натянула поводья. Но было уже слишком поздно. Черная Звезда подобрался и перемахнул через изгородь мощным прыжком, не сбавляя шага. Выгон находился на спокойной холмистой луговине, совершенно открытой, если не считать огромных раскидистых дубов. Черная Звезда благополучно миновал их. Остальные лошади, пасшиеся на лугу, собрались в тени деревьев и дремали от полуденного зноя.
   Ханна отпустила поводья, и Черная Звезда помчался дальше. Ханна не останавливала коня до тех пор, пока шаг его не замедлился и в лицо ей не полетели клочки пены.
   – Прекрасно, мой красавец, на сегодня достаточно. – Она осторожно потянула поводья. – Тпру, мальчик, тпру!
   Черная Звезда легко и плавно остановился. Бока у него ходили, как огромные кузнечные мехи. Но Ханна понимала, что он вовсе не устал, – ему просто было необходимо отдышаться, чтобы вновь помчаться вперед.
   Она потрепала его по шее, скользкой от пота, будто ее смазали жиром.
   – Ах, какой ты красавец!
   Только одно досаждало Ханне. В своем подоткнутом, заколотом булавками платье она чувствовала себя неудобно, скованно. Ей хотелось ездить свободно, без всяких помех. Черт побери всякого, кто увидит ее ноги!
   «Если спешиться, будет легче вынуть из платья булавки», – подумала она. Потом смерила расстояние до земли и засомневалась, вспомнив, с каким трудом удалось ей сесть в седло там, в конюшне.
   Ханна привстала в стременах; оказалось, что высвободить ту часть юбки, которая проходила у нее между ног и была заколота сзади, не так уж трудно. Потом она наклонилась, чтобы вынуть булавки из той части юбки, которая обернута вокруг правой ноги. Но сразу же поняла, что это будет потруднее. Ухватившись одной рукой за седло, она сумела вытащить одну булавку. И тут рука ее соскользнула с седла. Ханна напряглась, стараясь сесть обратно в седло. При этом булавка воткнулась в бок Черной Звезде.
   Животное, фыркнув, попятилось, затем бросилось вперед. Ханна отчаянно пыталась удержаться, но все-таки начала падать. Все закружилось у нее перед глазами. На мгновение юбка за что-то зацепилась. Потом раздался звук рвущейся ткани, и земля рванулась ей навстречу.
   Сначала Ханна ударилась головой. Боль была сильной, оглушающей, потом на девушку снизошла благословенная тьма.
   Закончив дела в Уильямсберге, Малкольм Вернер вернулся домой раньше, чем намеревался. Он обрадовался, когда Джон остановил коляску на подъездной дорожке. Все сделки в Уильямсберге были успешно заключены. На следующий год он получил хороший кредит у городских купцов; излишек табака, который будет отправлен в Англию, оказался весьма большим. С тех пор как Вернер поселился в Виргинии, этот год стал самым прибыльным в его поместье. Малкольму стало очень грустно, потому что не с кем было поделиться хорошими новостями – у него больше не было семьи.
   Выбравшись из коляски, Вернер ненадолго остановился перед домом, жуя сигару, а Джон поехал дальше, к конюшням. Вернер смотрел, как Джон выпряг лошадей, ввел их в конюшню.
   И Вернер не без удовольствия вспомнил о Ханне. За последнее время она стала так много значить для него. Когда он обсуждал с ней дела в поместье, она выказывала искренний интерес. Она порадуется хорошим новостям вместе с ним, в этом он уверен.
   Он хотел было повернуться, но замер на месте, услышав крик, раздавшийся в конюшне, и увидел, что к нему бежит Джон.
   – Черная Звезда! Его нет!
   – Нет? – нахмурился Вернер. – Что ты хочешь сказать? Как это – нет? Он вырвался на волю?
   – Нет, сэр, дверь его денника открыта.
   – Ты хочешь сказать, его украли?
   – Нет, сэр. Я думаю… – И Джон отвел взгляд.
   – Что ты думаешь? – подстегнул его вопросом Вернер. – Что случилось?
   По-прежнему глядя в сторону, Джон проговорил тихим голосом:
   – Мисс Ханна… она все крутилась возле него.
   – И ты ей позволил? – Вернер схватил кучера за руку и принялся трясти его, но быстро одумался. – Нет, я не виню тебя. Я должен был это предвидеть. Эта женщина чертовски упряма. Если она заберет себе в голову… Ты думаешь, она поехала на нем?
   Джон посмотрел на хозяина и кивнул. Вернер выругался.
   – Она может разбиться! Седлай мою лошадь, Джон, да побыстрее!
   Вернер не стал тратить время на переодевание в костюм для верховой езды и сапоги. Вслед за Джоном он прошел в конюшню.
   Через несколько минут он выехал из конюшни и пустил лошадь в полный галоп. Теперь, когда гнев поостыл, его охватила тревога за Ханну. Эта упрямая чертовка убьется! Ведь животное совершенно неуправляемо! Вернер вспомнил о своих недавних размышлениях и понял, сколько перемен произошло в «Малверне» с появлением Ханны. Впервые за долгие годы здесь поселилась радость, и Вернер не без особой охоты приписал это девушке.
   Он подгонял своего жеребца. Поиски лучше всего начать, по-видимому, с выгона, где пасутся лошади.
   Вернер спрыгнул на землю, чтобы открыть ворота. Вывел лошадь и, закрыв ворота, опять вскочил в седло, ударил кобылу каблуками по бокам. С бьющимся сердцем Вернер оглядывал выгон. Неподалеку на склоне он заметил Черную Звезду, под седлом, с болтающимися поводьями, спокойно пощипывающего травку. Но где же Ханна?
   Потом он увидел что-то яркое на земле и направил лошадь туда. Подъехав, увидел, что это действительно она, – Ханна лежала неподвижно.
   С бешено бьющимся сердцем Вернер натянул поводья и соскочил. Не слишком ли он волнуется из-за этой женщины, промелькнуло у него в голове. Она еще почти ребенок, но… Если она умрет, его жизнь действительно будет кончена, потому что Ханна не только вернула в «Малверн» жизнь и смех – она вернула к жизни самого Вернера.
   Подбежав к ней; он мысленно произнес коротенькую молитву:
   «Боже милостивый, не дай ей умереть!» Вернер опустился на колено подле нее. Ханна лежала в несколько вызывающей позе, все юбки были задраны кверху. Ноги у нее были длинные и красивые – потрясающе красивые.
   Он отвел глаза и нерешительно протянул к девушке руку.
   – Ханна! Дорогая моя Ханна!
   При звуке его голоса она пошевелилась. Немного приподняла голову, ресницы ее дрогнули, глаза открылись.
   – Малкольм? – Ханна смотрела вокруг себя затуманенным взором; сознание медленно возвращалось к ней. – А Черная Звезда? – Тут она заметила коня, пасущегося неподалеку, и лицо ее посветлело.
   Когда Ханна села, лиф ее платья упал, обнажив пышную грудь. Очевидно, когда она падала с лошади, нелепое одеяние, в котором она ездила верхом последние две недели, разорвалось. И теперь Вернер не знал, куда смотреть. К стыду своему, он почувствовал, что его охватывает возбуждение. Он быстро спросил:
   – Ханна, с вами все в порядке?
   – Думаю, да. Я ударилась обо что-то головой, – медленно проговорила она. Ощупав тело и затылок, она слегка поморщилась.
   Внезапно Вернер рассердился и закричал:
   – Вы могли убиться! Ад и преисподняя! Упрямство упрямством, но сесть на Черную Звезду – это просто глупость!
   – Черная Звезда ни в чем не виноват, – быстро возразила Ханна. – Я попыталась вытащить булавки из этого чертова платья и случайно уколола его.
   – Как бы то ни было, я запрещаю вам ездить на нем.
   Вернер встал, потом наклонился, чтобы помочь подняться Ханне.
   – Но, Малкольм, ведь все хорошо. Мы с Черной Звездой прекрасно понимаем друг друга. Он никогда не сбросит меня нарочно.
   – Вы все еще не поняли. Вы могли разбиться насмерть!
   Она улыбнулась, глядя ему в глаза.
   – Вас это огорчило бы, Малкольм?
   – Конечно, огорчило бы!
   – Правда? – прошептала Ханна.
   Вдруг она пошатнулась, словно теряя сознание, и он, обняв, удержал ее.
   – Ханна!
   – Ничего страшного, просто немного закружилась голова.
   Она закинула голову, и Вернер с подавленным стоном сжал Ханну сильнее и принялся целовать. От него довольно приятно пахло потом, табаком и мужчиной. Поначалу его поцелуи были нежными, но потом стали более пылкими – он впился в ее губы. Неожиданно для себя Ханна почувствовала, что в ней растет ответное желание.
   Она понимала, что Вернер сильно возбужден. Не думая ни о чем, она расслабилась и стала податливой. Вернер же возбуждался все больше и издавал гортанные стоны.
   Оторвавшись от ее губ, он пробормотал:
   – Я хочу вас, Ханна. – Он огляделся. Они стояли подле большого дуба. Все еще обнимая Ханну, он начал подталкивать ее к дереву, в тень. – Здесь нас никто не увидит. Вы нужны мне, Ханна, дорогая.
   Ах, как это было бы просто – позволить ему увлечь себя под сень этого дуба! Так хорошо было бы лечь подле него! Малкольм – человек добрый. Может быть, с ним все было бы по-другому, может быть, он показал бы ей, что такое любовь мужчины и женщины. Но тут перед ней внезапно возник образ Эймоса Стрича, и Ханна вспомнила о своем решении – стать хозяйкой собственной судьбы.
   Высвободившись из объятий Вернера, она отступила и отряхнулась.
   – В этом я не сомневаюсь, сэр, – сказала она с милой улыбкой. – И вы можете получить меня. Но сначала вам придется жениться на мне.
   – Жениться на вас?! – Он уставился на нее и заморгал, не веря своим ушам. – Вы что, с ума сошли? – Лицо его покраснело, в глазах показался гнев. – Девчонка с постоялого двора, служанка, станет хозяйкой «Малверна»? Ребенок, шестнадцатилетний ребенок?
   – Мне исполнится семнадцать меньше чем через месяц.
   Ее уточнение не изменило его мнения.
   – Все равно вы ребенок. И при этом вам никуда не деться от вашего прошлого! Шлюха с постоялого двора! Вы же сами все мне рассказали!
   – Вы прекрасно знаете, что меня к этому принудили. – Она не переставала улыбаться. – А вы что, надеетесь заполучить девственницу, Малкольм Вернер? В вашем-то возрасте? Кроме того… – улыбка ее стала еще шире, – вы хотите сына. Думаете, я об этом не знаю? Хотелось бы вам, чтобы ваш сын считался ублюдком?
   – Я только успел подумать об этом, а вы уже меня женили и подарили мне сына!
   – А разве это не то, чего вам хочется, Малкольм? Спросите у своего сердца. Во всяком случае… – Она стала серьезной. – Брачное ложе – единственный способ для вас заполучить меня.
   Он задумчиво рассматривал ее, возбуждение его все еще не прошло.
   – Я могу взять вас силой, и никто меня за это не осудит. Я – хозяин «Малверна» и всего живого, что есть в моем поместье!
   – Можете, хотя это и не так-то легко. Но это не в вашем характере, Малкольм Вернер. Вы – настоящий джентльмен, что и делает вам честь.
   – Вы полагаете, что так хорошо меня знаете? – спросил он с грустной задумчивостью.
   – Я начинаю вас узнавать.
   – Вы можете тешить себя этим, но я не намерен особенно считаться с вашим мнением, дорогая. – Вернер произнес это официальным отчужденным топом.
   На мгновение Ханна испугалась, что зашла слишком далеко и сделала свое дерзкое предложение слишком рано. «Нет, – сказала она самой себе, – я права, я знаю, что права! В противном случае мне придется стать его любовницей, и скоро я ему надоем – вот тогда-то и впрямь я кончу как шлюха».
   – Вы можете сесть позади меня. – Вернер указал на свою лошадь. – Я пошлю Джона, и он приведет Черную Звезду.
   – Нет, – гордо возразила Ханна. – Я поеду на Черной Звезде. Во всем виноват не он, а я. Я вернусь на нем.
   Вернер обернулся. Глаза его были холодны и совершенно бесстрастны.
   – Поступайте, как вам угодно, мадам. Но запомните: если этот зверь еще раз сбросит вас, я снимаю с себя всякую ответственность.
   – Не сбросит.
   Вернер коротко кивнул ей, пошел к своей лошади и вскочил в седло. Ханна смотрела ему вслед. Она все еще не была уверена, что поступила правильно. И пожала плечами. Ну что же – плохо ли, хорошо ли, но что сделано, то сделано. Она заколола булавками порванное платье, насколько это было возможно, и подошла к Черной Звезде.
   Он поднял голову, Ханна погладила его по шее, потом подобрала болтающиеся поводья. Став на камень, она уселась в седло. Тронула поводья, Черная Звезда повернул, и они неспешным шагом вернулись в «Малверн».
   Малкольм на два дня заперся в своем кабинете; он не желал ни с кем разговаривать, почти ничего не ел из того, что ему подавали, – но то и дело требовал бренди. Когда одна из служанок робко подошла к двери и постучала, он яростно заорал.
   В доме было тихо-тихо, как после похорон, слуги разговаривали шепотом.
   Даже Бесс не выходила из кухни. Ханна рассказала ей, что произошло.
   Стряпуха нахмурилась и затрясла головой.
   – Я думать, детка, ты понимать, что тебя ждать. Маста Вернер – джентльмен, это верно, но он с норовом – почти так же, как тот старый черт Стрич.
   Ханна не подходила к кабинету Вернера. Пока было светло, она ездила на Черной Звезде, добираясь до самых отдаленных уголков поместья. Теперь она хорошо держалась в седле и больше не падала.
   На третий день к вечеру, когда она вошла в дом после верховой прогулки, дверь кабинета распахнулась, прежде чем девушка успела подняться наверх, и оттуда вышел Малкольм Вернер.
   – Ханна!
   Она остановилась в ожидании. Хозяин поместья два дня не брился, вид у него был усталый и диковатый. Он нетвердо держался на ногах.
   Вернер подошел к ней, глядя в пол.
   – Я видел, как вы ездите верхом. Вам нужно надевать сапоги для верховой езды. В этих тонких туфлях, – он указал на них рукой, – ездить опасно.
   – У меня нет сапог.
   – Тогда закажите их себе в городе, ради Бога! – Он поднял на нее глаза. Внезапно на него снизошел покой. – Я думал долго и серьезно, Ханна. Ваше желание исполнится, дорогая. Я женюсь на вас.
   Восторг охватил Ханну. Она выиграла! Осторожно, чтобы не показать своего торжества, она протянула руку и коснулась его заросшей щетиной щеки.
   – Вам не придется жалеть об этом, сэр. Обещаю. Я буду вам хорошей женой.
   Он привычно скривил губы в усмешке.
   – Вопрос в том, каким мужем вам буду я?
   – Прекрасным мужем, я уверена. – Потом, отступив на шаг, она произнесла твердым голосом: – Когда? Когда состоится свадьба?


   Глава 9

   Свадьбу назначили на следующий месяц – она должна была состояться через неделю после семнадцатилетия Ханны; к этому времени завершатся и табачные торги.
   Ханна полагала, что это будет простая, почти примитивная церемония, поскольку ей казалось, что Малкольм стыдится ее.
   Но вскоре, к ее величайшему восторгу, выяснилось, что все будет совсем не так.
   – Мы, виргинцы, – сказал Вернер со своей кривой улыбкой, – не упускаем ни малейшей возможности устроить грандиозный праздник. А есть ли лучший повод для этого, чем свадьба? И… – он поцеловал ее в щеку, – я хочу, чтобы вся округа знала, как я горжусь и всегда буду гордиться вами, моя красавица.
   Он был добрым человеком, которого она могла уважать, и с каждым днем Ханна все больше привязывалась к нему. Временами ее охватывало чувство вины, когда она вспоминала, как подвела его к решению сделать ей предложение, но это чувство быстро проходило. Она была слишком счастлива.
   Все эти дни Ханна была очень занята. Времени у нее не хватало.
   Поначалу ее испугало, что свадебные торжества будут длиться два или три дня и что приглашены все плантаторы, живущие по берегам реки Джеймс, равно как и множество важных особ из Уильямсберга.
   – Многие гости приедут с дальних плантаций, Ханна, кое у кого дорога займет не один день, – объяснил ей Вернер. – Нельзя же, чтобы они проделали такой путь ради праздника, который продлится всего полдня. – Он улыбнулся, лицо его просветлело. – Это будет важное событие, дорогая. Большой бал, оркестр, танцы, джентльмены будут играть в карты. Приготовления на кухне начнем заранее. Я закажу в городе побольше напитков.
   Вскоре Ханна обнаружила, что все это очень увлекательно. Она будет хозяйкой великолепного бала, который продлится три дня! «Малверн» оживет, наполнится разговорами, музыкой, танцами.
   Но потом она огорчилась – по другому поводу. И опять пошла к Вернеру.
   – Малкольм, кто-нибудь должен мне помочь. Я ведь ничего не понимаю в туалетах и прочих необходимых вещах. И мне нужны мои собственные платья.
   Вернер наклонил голову набок.
   – Вы прекрасно выглядите, дорогая.
   – Ничего подобного! Вы ничего не смыслите в дамских туалетах! На мне может быть надет мешок, а вы этого не заметите!
   – Верно. Я плохо разбираюсь в таких вещах. – Теперь он стал серьезным. – И разумеется, вам нужно иметь свой гардероб, а не ходить в обносках Марты. Я должен был подумать об этом. Мы сегодня же поедем в Уильямсберг, и вы будете обеспечены новыми платьями.
   – Однако это еще не все, – настойчиво продолжала Ханна. – Я не умею танцевать, и мне нужен кто-то, кто научил бы, как мне себя вести. Лучше пока не ездить в Уильямсберг, Малкольм. До тех пор, пока я… нельзя ли привезти сюда человека, который все это сделает? Мне было бы стыдно ходить по лавкам. Лавочники решат, что я – невежественная деревенская девчонка!
   – Дорогая моя, вы хотите, чтобы я привез в «Малверн» целый полк женщин! Они наводнят весь дом. – Говоря это, Вернер не переставал улыбаться. Потом махнул рукой. – Я съезду в город и посмотрю, что можно предпринять.
   Весь остаток дня Ханна в волнении от ожидания то и дело подбегала к двери взглянуть на подъездную дорожку. Но когда она наконец увидела приближающуюся коляску, храбрость изменила ей, и она убежала наверх. Там она спряталась так, чтобы ее не было видно снизу, и стала внимательно прислушиваться. Она услышала, как открывается парадная дверь. Раздались женские голоса. Как же может она предстать перед группой женщин, прекрасно знающих, как должна выглядеть и держаться настоящая леди? А если они решат, что она безнадежна?
   Потом до нее донесся голос Малкольма:
   – Ханна! Где вы?
   Она робко вышла на площадку лестницы.
   – Я наверху, Малкольм.
   – Сойдите вниз, дорогая. Я хочу познакомить вас кое с кем.
   Ханна посмотрела вниз. Вместо нескольких женщин там стоял только один человек, кроме Малкольма. Это был мужчина.
   И какой мужчина!
   Никогда она не видела столь превосходно одетого джентльмена. Она медленно спускалась по лестнице и, не скрываясь, рассматривала его. Невысокого роста, стройный, одетый в дорогой камзол, рукава которого заканчивались кружевными манжетами, синий жилет, украшенный изящным узором. Панталоны из блестящего плюша оливкового цвета. Чулки шелковые, синие, а начищенные до блеска красные башмаки украшены изящными серебряными пряжками. На шее повязан платок тончайшего голландского полотна, а в правой руке кружевной носовой платок.
   На голове у гостя была треугольная касторовая шляпа, и, когда Ханна спустилась вниз, человек снял шляпу и поклонился ей; при этом взорам присутствующих открылся желто-пегий парик с косичкой, завязанной ярко-синей лентой.
   Ну просто попугай, а не мужчина! Ханна слышала о тех, кого называют денди или щеголями, но никогда еще не видела их.
   – Ханна, дорогая, – сказал Вернер. – Я хочу представить вам Андре Леклэра. Месье Леклэр, это моя невеста, Ханна Маккембридж.
   – Очень рад, миледи, – проговорил тот, снова кланяясь. Рукой, в которой был носовой платок, он взял руку Ханны и поднес к губам.
   «Господи Боже, – подумала Ханна, – платок-то надушен! Мужчина душит носовой платок!»
   Она могла только смотреть во все глаза, как он отпустил ее руку и отступил назад. Лицо его было длинным, нос довольно крупным, губы чувственными и такими красными, что Ханна подумала, не накрашены ли они. Глаза ярко-голубого цвета, и ему удавалось в одно и то же время выглядеть циничным, умудренным жизненным опытом и веселым. Возраст его определить было невозможно. Ханне показалось, что у него должно быть проказливое чувство юмора. Говорил он томным голосом, растягивая слова, что показалось Ханне нарочитым.
   – Месье Леклэр – мастер на все руки, дорогая. – В глазах Малкольма промелькнуло веселье, смутившее Ханну. – Он – учитель танцев, обучает языку, а в последнее время в Уильямсберге он сделался владельцем «Лавки париков Леклэра».
   Андре Леклэр развел руками:
   – Увы, мадам, я не очень-то деловой человек.
   – А у себя на родине, во Франции, месье Леклэр был кутюрье.
   Ханна нахмурилась.
   – Кутя… Кутю – что?
   – Я придумывал дамские туалеты, мадам, – галантно объяснил Андре. И жестом изящной руки нарисовал в воздухе женскую фигуру.
   – А я думала, портнихами бывают только женщины.
   – Здесь, в колониях, это так. На мужчин, занимающихся подобным ремеслом, у вас смотрят с ужасом. – Он грустно улыбнулся. – Но в моей стране все обстоит по-другому.
   – Я думаю, Ханна, – вмешался в разговор Вернер, – что месье Леклэр может выполнить все, что вы потребуете от него, и вполне успешно. – Он кивнул Андре: – А теперь вам, быть может, хотелось бы пройти к себе и привести себя в порядок?
   – С вашего разрешения, сэр. – Андре сокрушенно взглянул на свои руки. – Когда путешествуешь по Виргинии, дорожная пыль просто въедается в кожу.
   Вернер позвал Дженни и велел ей проводить Андре наверх, в его комнату, принести горячей воды для мытья. Совершив поклон, тот еще раз поцеловал Ханне руку и пошел следом за Дженни.
   Все это время Ханна с трудом сдерживала смех. Теперь, когда Андре уже не мог ее слышать, она рассмеялась:
   – Он всего-навсего проделал дорогу сюда из Уильямсберга – и уже чувствует, что ему необходимо помыться?
   – Боюсь, месье Леклэр несколько привередлив, – сухо ответил Вернер.
   – Но вы уверены, что он сможет сделать все то, о чем вы говорили?
   – О да. Андре обладает множеством талантов, за исключением, как он сам сказал, деловой хватки. Как вам известно, денег в обращении мало, поэтому владельцы лавок торгуют, записывая покупки своих клиентов от одного сбора урожая до другого в долговые книги. Бедный Андре не смог дотянуть до конца года. Несколько месяцев назад ему пришлось закрыть свою торговлю париками. С тех пор он перебивается кое-как, давая уроки и берясь за все, за что ему могут заплатить.
   – Но как он одет! Малкольм, его наряд, наверное, страшно дорого стоит!
   – Если бы вы рассмотрели его поближе, то увидели бы, что все это очень тщательно латано-перелатано.
   – Но такой человек, который привык к парижским чудесам, – почему ему пришлось покинуть Францию, приехать сюда, в Виргинию? Здесь он кажется таким… таким неуместным.
   – Полагаю, он бежал из Франции, – ответил Вернер с кривой улыбкой. – Человек с таким… э-э-э… характером легко может попасть в неприятное положение.

   – Но вы должны раздеться донага, дорогая Ханна. Совершенно донага, – сказал Андре, непрерывно жестикулируя. – Иначе как же я смогу снять с вас мерку? Нам нужно узнать ваши размеры, тогда я смогу заказать все, что необходимо, для шитья ваших платьев. Если бы вы пришли в Уильямсберге в мастерскую, где шьют платья, вы не стали бы упираться, я уверен.
   Ханна почувствовала, что краснеет.
   – Но ведь вы мужчина, Андре!
   – Ах да. Мужчина. – Он вздохнул. – Возможно, к несчастью, но это так. Ну что же, будем заниматься делом?
   – Будь по-вашему, если вы настаиваете!
   Ханна быстро разделась и оказалась перед Андре в костюме Евы; но, как ни странно, вопреки ожиданиям, она не почувствовала смущения.
   Подперев подбородок рукой, Андре несколько раз обошел вокруг нее, бормоча:
   – Прекрасная фигура, дорогая леди. Вы должны ею гордиться, равно как и месье Вернер.
   – Он еще не видел меня без одежды, – вырвалось у Ханны. – Мы не обвенчаны.
   – Вот как? – Андре выгнул бровь. – Весьма необычно, должен заметить. Хотя, полагаю, здесь такое считается восхитительным. Но в моей стране… – Он пожал плечами, а потом пощелкал языком. – Какая жалость! Какая потеря!
   – Жалость? – спросила Ханна.
   – Вы обвенчаетесь с каким-то плантатором, будете вынашивать детей и много работать, уродуя свое прекрасное тело. А в моей стране вы могли бы стать известной куртизанкой.
   – А что такое куртизанка? – с любопытством спросила Ханна.
   – Ну как же, дорогая леди, это блудница. О… – Он поднял руки. – Разумеется, высшего сорта. Избалованная, изнеженная, хорошо обеспеченная.
   – Что вы говорите! – изумилась Ханна.
   – А что такое, дорогая леди? В моей стране любая дама сочла бы это за комплимент. Впрочем, ладно. – Он улыбнулся. – Мы здесь находимся не для того, не так ли?
   Затем Андре еще раз обошел вокруг Ханны.
   – Сначала, конечно, основа всего… начнем с корсета и шнуровки…
   – Нет! – Ханна топнула босой ногой. – Я ни за что не стану надевать эти дурацкие сооружения для пыток.
   – То есть как? – Андре в изумлении уставился на Ханну. – Вы отказываетесь носить то, что любая женщина в Виргинии считает самым главным, основу, на которой зиждется представление о благородной леди?
   – Отказываюсь. Ребра стиснуты так, что дышать невозможно, и к тому же при этом потеешь, как лошадь. Я ни за что не стану это надевать!
   Андре поджал губы.
   – Mon dieu! [2 - Боже мой! (фр.)] Вот женщина с характером, независимо мыслящая! – Он хлопнул в ладоши. – Я аплодирую вам. Найти здесь, в этой некультурной стране, женщину, у которой хватает духу отрицать условности! Тогда… – Он опять пожал плечами. – Тогда забудем о том, на чем держится платье, и будем танцевать, исходя из того, чем одарила вас природа, дорогая леди.
   Он стал снимать с нее мерку, то тут, то там прикасаясь к ее обнаженному телу. Она не испытывала ни малейшего смущения оттого, что он видит ее нагой, ни даже оттого, что он к ней прикасается. Он делал все это со столь безразличным видом, словно она была не женщина из живой плоти и крови, а всего лишь манекен. И пока Андре занимался своим делом, она размышляла над этим странным явлением.
   И постепенно истина открылась ей. Ханна уже слышала обрывки разговоров о мужчинах, получающих удовольствие от близости с другими мужчинами, о мужчинах, которые не интересуются женщинами с точки зрения пола. Сама она таких не встречала и даже не очень верила в их существование. Она предполагала, что, увидев такого человека, почувствует к нему отвращение. Но этого не случилось. Андре все больше нравился ей. Она никогда не сталкивалась с подобной утонченностью; к тому же он обладал острым умом, который забавлял ее.
   Вдруг ей в голову пришла еще одна мысль. Значит, это и было причиной странной веселости, которую она подметила во взгляде Малкольма. Он знал о склонностях Андре. Не потому ли он доверил ее рукам этого человека? А стал бы ее жених ревновать, будь Андре другим? Мысль о том, что Малкольм может ревновать, увлекла ее и развеселила; теплая радость охватила ее.
   Теперь Андре драпировал на ней какую-то старую ткань, найденную в сундуке миссис Вернер.
   – Это, видите ли, только чтобы сделать выкройку. Мы купим новую ткань и сошьем платье из нее. – Он втыкал булавки в ткань – то там, то тут. И вдруг сердито воскликнул: – Merde! – и отступил, хмуро глядя на свой палец, на котором выступила капелька крови.
   – Merde? – повторила Ханна. – А что это значит?
   – На вашем языке это значит «дерьмо», – ответил Андре, не поднимая головы.
   Сначала Ханна почувствовала себя шокированной, но тут же, откинув голову, от всей души рассмеялась.
   Капризным жестом Андре вынул из кармана платок и вытер кровь. Потом взглянул на Ханну и улыбнулся.
   – Я вас шокировал? Приношу извинения, дорогая леди. Иногда я говорю прежде, чем успеваю подумать.
   – Я не шокирована, – ответила Ханна, все еще смеясь. – Я и раньше слышала это слово. Я выросла на ферме.
   Андре продолжал скалывать ткань булавками и снимать мерки.
   – Андре… а вы не могли бы придумать для меня штаны для верховой езды?
   – Штаны для верховой езды? – Теперь шокированным казался он. – Даже в моей стране леди не надевают мужских штанов!
   – Мне это безразлично. – Ханна гордо вздернула подбородок. – Я люблю ездить верхом, а в платье это трудно.
   Андре покачал головой и снова щелкнул языком.
   – Вы продолжаете удивлять меня. Кажется, я буду иметь удовольствие…
   Раздался стук в дверь.
   – Кто там? – спросила Ханна.
   – Дикки, м'леди.
   – Погоди минуточку. – Ханна проверила, вся ли она задрапирована тканью, а потом сказала: – Входи, Дикки.
   Дверь отворилась, и вошел Дикки. Подойдя к ним, он сказал:
   – Мисс Ханна, Бесс говорит, что пора подумать об ужине, ей нужно поговорить с вами – что подавать.
   Ханна бросила взгляд в открытое окно. Вечерние тени удлинились; она и не думала, что уже так поздно.
   – Проклятие! Бесс вовсе не нуждается в моей помощи, чтобы…
   Она вдруг осеклась. Неужели Бесс интересует, что происходит наверху, и она послала Дикки прервать то, что могло бы происходить? Ханна едва не задохнулась от смеха. Она еще расскажет Бесс об Андре!
   Украдкой глянув на француза, она заметила, что тот внимательно смотрит на Дикки.
   – Дикки, ступай обратно и скажи Бесс, что не нужно меня…
   Но Дикки не слушал ее. Он уставился на Андре восторженным взглядом; казалось, он ослеплен блеском этой чудесной фигуры.
   Андре подошел к мальчику.
   – Дикки, да? – И, положив руку на голову Дикки, проговорил мечтательно: – Какой хорошенький мальчик. Настоящий Адонис…
   – Дикки! – резко проговорила Ханна. – Оставь нас! Я же сказала тебе, что делать!
   – Да, мисс Ханна, – вздрогнув, опомнился Дикки. – Я мигом. – И он выбежал из комнаты.
   Едва за ним закрылась дверь, как Ханна в ярости напустилась на француза.
   – Не смейте прикасаться к Дикки! – зло сказала она. Он взглянул на нее; лицо его затуманилось.
   – Так вы знаете, да? Как правило, мне везет. Немногим в этой глухомани случается узнать обо мне правду.
   – Пусть вас это не беспокоит. – Ханна махнула рукой. – Просто оставьте в покое Дикки! Это невинное дитя.
   – Вы глубоко ранили меня, мадам.
   Теперь в нем были заметны грусть, затаенная печаль, и Ханна почувствовала это. Уже потом она узнала, что Андре Леклэр способен продемонстрировать целую гамму чувств всего за несколько минут разговора. Позже она пришла к выводу, что из него мог бы получиться хороший актер. Но в этот момент она подумала, что ей удалось проникнуть в душу Андре Леклэра.
   – Неужели вы считаете меня столь невоспитанным человеком, – говорил он, – который может злоупотребить гостеприимством – вашим и месье Вернера? – Он развел руками. Лицо его по-прежнему было меланхолично. – Полагаю, теперь вы пожелаете, чтобы я уехал?
   – Я этого не говорила. – Ханна повернулась к нему спиной. – Может быть, мы продолжим наши занятия? Времени у нас мало.
   Какое-то время Андре не двигался и не проронил ни звука. Когда же он опять заговорил, в его голосе звучала уже знакомая насмешливая нотка.
   – Не только красота и ум. но и чуткое сердце. Редкое сочетание, дорогая леди.
   Ханне было приятно слышать этот комплимент, но она я виду не подала.
   Андре снова занялся делом, втыкал в ткань булавки, что-то измеряя и болтая. Ханна никогда не встречала таких болтливых мужчин. Француз уже пробыл в «Малверне» четыре дня, ужинал, конечно, с Ханной и Вернером. Он смешил их своими остротами; руки его никогда не оставались без движения. Его ум сверкал подобно клинку рапиры.
   Ханну особенно увлекали его рассказы о Франции, об интригах, которые происходили в высшем свете этой страны, при дворе короля. Казалось, что некогда Андре Леклэр вращался среди знати. Если же это не так, то он, значит, был еще более искусным выдумщиком, чем Бесс.
   – Женщина, в особенности замужняя, – говорил он за работой, – это немногим больше, чем рабыня, дорогая леди, и прав у нее едва ли больше, чем у рабов, которыми владеет месье Вернер. Я удивляюсь, что почти никто из женщин не выказывает решительности – той, которой, кажется, обладаете вы. Я вспоминаю довольно забавный случай, имевший место в Уильямсберге в прошлом месяце. Я был на свадьбе. Во время церемонии, когда священник добрался до первой фразы насчет того, что жена должна во всем слушаться своего мужа, невеста прервала его, заявив: «Не должна». Священник продолжал, словно бедная женщина ничего не сказала. Еще два раза во время церемонии священник произносил ту же фразу, и каждый раз женщина отвечала одно и то же: «Не должна». Но он так и не обратил на это внимания. Знаете ли вы, что по английским законам, которые действуют и здесь, жена наследует только треть состояния супруга? Знаете ли вы также, что муж имеет законное право бить жену, если она не исполняет все его желания?
   – Малкольм не станет так обращаться со мной.
   – А почему бы и нет?
   – Потому что он любит меня!
   – Ах, любит! – Андре поднялся с колен. – А вы его любите?
   – Я… – Ханна заколебалась. – Я чувствую к нему привязанность.
   – Привязанность можно чувствовать к брату, дорогая леди.
   Ханна повернулась к нему.
   – А как еще могла бы я получить все это, – она широко развела руками, – не имея кого-нибудь вроде Малкольма Вернера? Вы говорите о куртизанках, о шлюхах в вашей стране… а знаете ли вы, что такое шлюха здесь? Шлюха работает на постоялом дворе. И именно этим я занималась, пока Малкольм не выкупил меня у Эймоса Стрича! А кем же еще могла я стать? Я малограмотная, знаю только то, чему меня научил отец. Если бы мне удалось выйти замуж, так это был бы какой-нибудь пьяница мужлан, который, разумеется, бил бы меня и замучил бы работой до смерти. Именно это произошло с моей матерью.
   – Ах, Ханна, простите меня. Я не знал этого, – проговорил Андре смущенно. Вдруг глаза его засмеялись – очаровательно и проказливо. – Теперь я вижу, что был не прав. Теперь понимаю.
   – В самом деле?
   – Ах да. Примите мои поздравления, мадам. – Он схватил Ханну за руку и склонился в поцелуе. – Вы – дама моего сердца.

   Как-то, проходя мимо дверей музыкальной комнаты, Ханна услышала звуки музыки. Она вошла.
   За клавесином сидел Андре, его гибкие пальцы двигались по клавиатуре с совершенным артистизмом. Музыка показалась ей необычной. Легкая, воздушная, она вместе с тем отличалась четким ритмом. Ханна замерла, захваченная прекрасной мелодией, и стояла неподвижно до тех пор, пока Андре не закончил.
   Подойдя к клавесину, Ханна спросила:
   – Что это за музыка?
   – Это французская танцевальная сюита, – ответил он, взглянув на нее. – Когда я уезжал, в Париже только ее и слушали.
   – Мне она кажется странной. Но играете вы очень хорошо.
   – Naturellement [3 - Естественно (фр.).]. – Он пожал плечами. – Андре также еще и музыкант.
   – А вы не знаете такую песенку? Ее мне часто пел отец. – И она спела один куплет.
   Андре внимательно слушал ее, склонив голову набок, что-то тихонько мурлыкая.
   – Повторите, пожалуйста.
   И Ханна вновь запела:

     Любовь моя мила, скромна,
     С фиалкой я сравню ее —
     Один я знаю, где она
     Цветет, сокровище мое.
     Пусть роза дерзкая в саду
     Доступна всем – моя любовь
     Лишь мне верна, я к ней иду
     Один, любуюсь ею вновь.

   Когда Ханна повторила куплет, Андре принялся тихонько наигрывать мелодию – как ее запомнила Ханна. Она спела куплет еще, на этот раз увереннее.
   Когда Ханна закончила, Андре слегка похлопал ей.
   – У вас хороший голос, дорогая леди. Не поставленный, но точно воспроизводящий мелодию, приятный и чистый. Если с вами позаниматься…
   – Вы меня научите? – пылко спросила она. – И играть на клавесине?
   – Если хотите. – Он внимательно посмотрел на нее. – Но на это потребуется время, больше времени, чем остается до вашей свадьбы.
   – Но разве вы не можете остаться здесь и после свадьбы? Есть столько разных вещей, которым я хотела бы у вас научиться. Петь, играть, а еще – как правильно говорить и писать. Как стать взаправдашней леди!
   – Вы родились леди, – сказал он, – дорогая Ханна. Как всегда, от неожиданного комплимента Ханна покраснела.
   – Малкольм сказал, – вырвалось у нее, – что вы были учителем. А мне нужно многому научиться!
   – Я был бы счастлив остаться. Но что на это скажет ваш будущий муж?
   Ханна покачала головой:
   – Он согласится, если я попрошу.
   Андре улыбнулся:
   – Да, думаю, он согласится.
   Ханна схватила его за руку и сжала ее.
   – Пойдемте в бальную залу. Я должна научиться танцевать до свадьбы!
   Андре встал из-за клавесина.
   – Здесь есть кто-то, кто умеет играть на каком-нибудь музыкальном инструменте?
   – Насколько мне известно, никто.
   – Было бы гораздо удобнее обучать вас танцам, имея аккомпаниатора. Но Андре сможет обойтись и без этого.
   – Не беспокойтесь. – Ханна улыбнулась. – Мне музыка не нужна. Я буду танцевать под музыку, которая звучит у меня в голове.
   Андре остановился и удивленно взглянул на девушку.
   – У вас в голове?
   – Конечно, – просто ответила она, – когда я танцую, музыка звучит у меня в голове.
   – Mon Dieu! – Андре хлопнул себя по лбу. – Эта леди не только пылкая, решительная и красивая – она еще и немного безумная. – И он повертел пальцем у виска.
   Потом с насмешливым полупоклоном показал Ханне на дверь:
   – После вас, мадам.



   Часть вторая
   Ханна Вернер


   Глава 10

   За день до бракосочетания начали прибывать гости – верхом, в каретах, в колясках и даже пешком.
   Утром накануне свадьбы никто не пришел разбудить Ханну, и пробуждение ее было внезапным – вдруг заиграла скрипка, раздались какие-то голоса. Подбежав к окну, она выглянула во двор. Там, на лужайке позади дома, небольшая группа людей собралась вокруг какого-то человека, играющего на скрипке. Тут же танцевало несколько пар.
   Ханна с изумлением смотрела на все это, и тут раздался стук в дверь.
   – Ханна! Могу я войти, дорогая? – Это был голос Малкольма.
   – Минутку! – Быстро схватив пеньюар, лежавший в изножье кровати, Ханна оделась. – Теперь можно.
   Вошел ее жених. В руках он держал маленькую украшенную резьбой шкатулочку.
   – Кто эти люди? – спросила Ханна, указывая на лужайку.
   – Это же наши гости, Ханна. – Они вместе подошли к окну. – Первые ласточки. Можете не сомневаться – еще до наступления темноты здесь их будет множество. – Он взглянул ей в лицо. – Ханна… Я принес одну вещь, которую мне хотелось бы вам подарить. – Он приподнял крышку ларца. – Если хотите, можете считать это свадебным подарком. Куплено это было для Марты. – Тень грусти пробежала по его лицу. – Большую часть вещей она так и не успела надеть. К тому же драгоценности ее никогда особенно не интересовали.
   Он откинул крышечку шкатулки, и Ханна ахнула. Раскрыв рот, она в восторге уставилась на сверкающие украшения.
   Она почти ничего не знала о драгоценностях; показывать же свою неосведомленность, задавая вопросы, ей не хотелось. Со временем она узнала; как называется то, что лежало в ларце. Там были два жемчужных ожерелья, бриллиантовое ожерелье и ожерелье из янтаря. Там были золотые и серебряные серьги – и тех и других по полдюжины – и множество колец: просто золотые кольца, золотое кольцо с огромным рубином, сверкающим как огонь; еще одно кольцо было украшено тремя камнями – синим, зеленым и желтым; а еще одно – с бриллиантами разной величины. В шкатулке также было множество золотых и серебряных шпилек – закалывать и украшать прическу.
   Но даже тогда, почти ничего не понимая в драгоценностях, Ханна поняла, что ларец с этими украшениями стоит очень больших денег.
   – Господи Боже, Малкольм, здесь, должно быть, целое состояние!
   – Это не имеет значения. – Он небрежно махнул рукой. – Все это ваше. Выберите, в чем вы будете завтра на свадьбе. Все остальное – тоже ваше, делайте с этим что нам угодно.
   Ханну охватил такой порыв нежности, что она бросилась Малкольму на шею и обняла его.
   – Какой вы славный, милый человек, Малкольм! Спасибо! Спасибо!
   – Это всего лишь слабая попытка показать, как много им значите для меня, дорогая Ханна. Я люблю вас. Я думал… – Он откашлялся. – Я думал, что уже никогда не смогу полюбить.
   Ханна поцеловала Малкольма, припав к нему с такой страстью, какой не выказывала до сих пор. Руки Вернера обвились вокруг нее, поцелуй его стал требовательным, настойчивым. Она почувствовала его возбуждение и отдалась его пылким объятиям. Какой-то частью своего сознания она понимала: если он захочет, она позволит ему овладеть ею прямо здесь, сейчас.
   Но он внезапно отпрянул от нее и смущенно засмеялся:
   – Я слышал, что поцеловать невесту перед самой свадьбой предвещает несчастье мужчине. – И он поклонился с официальным видом. – С вашего разрешения, мадам.
   И быстро вышел.
   Ханна, все еще охваченная страстью, стояла и смотрела ему вслед. Потом повернулась к кровати, где стоял ларец с драгоценностями. С детским восторгом она погрузила пальцы в груду сверкающих камней, а потом стала ронять их медленно, словно то были блестящие водяные капли.
   Как неузнаваемо изменилась ее жизнь всего за несколько недель! Настоящее превзошло все ее самые смелые мечты.
   Одевшись, Ханна сошла вниз. Дом уже наполнялся гостями. В бальной зале джентльмены играли в карты, дамы собирались маленькими группками, болтали, и веера веселых расцветок двигались столь же непрестанно, как и их языки. Все дамы были в корсетах и кринолинах, а также в причудливых париках. У Ханны были серьезные разногласия с Андре – она наотрез отказалась надевать парик.
   – Проклятие, Андре! Если я наклонюсь, это сооружение еще свалится у меня с головы!
   – Но, дорогая леди, на балах и во время брачной церемонии обязательно нужно быть в парике! Я могу понять и симпатизирую вашему нежеланию надевать корсет и кринолин, но парик совершенно необходим!
   – Ха! Вы говорите это только потому, что сами изготовляете парики! Вы парикмахер, и вам хочется похвастаться вашими изделиями. Но я ни за что не надену корсет и кринолин! И ни за что не надену парик! Мои собственные волосы достаточно хороши. Разговор окончен!
   Ни одна из дам не удостоила Ханну ничем, кроме беглого взгляда, и она решила, что все принимают ее за служанку, – судя по ее виду. «Наверное, они недалеки от истины, – подумала она, – но как же они будут потрясены завтра!» И Ханна подавила усмешку.
   Она вышла из дома. Гости все прибывали. Для них устанавливали палатки. Сколько народу! На мгновение ей стало страшно. Сможет ли она держаться так, чтобы не опозорить Малкольма?
   Чувствуя себя растерянной и немного одинокой, она побрела на кухню – и увидела, что огромная кухня превратилась в сумасшедший дом. Там царила суматоха. Бесс руководила полудюжиной девушек. В большом очаге ревел огонь, и вся кухня походила на один огромный очаг. Бесс, не обращая внимания на пот, струившийся с нее в три ручья, тяжело ходила туда-сюда, внимательно присматривая за всем и всеми.
   А еда… Никогда еще Ханна не видела такого количества еды! Копченые окорока, дичь, баранина, домашняя птица – индейки, гуси и голуби. Разного рода рыба, устрицы и раки. Ханна знала, что последние две недели Малкольм и рабы с плантации ездили несколько раз на охоту и рыбалку, и результат этих поездок теперь предстал перед ней.
   Повсюду красовались всевозможные торты, пироги, кексы и пудинги. В горшках варились овощи – ирландский картофель, батат, всевозможные сорта фасоли. На углях жарились початки кукурузы, кукурузные лепешки пеклись в изобилии.
   Ханна знала также, что родниковая колода до отказа заполнена сосудами с молоком, маслом, сырами и разными фруктами – они хранились в этом холодном месте, пока не придет время подать их гостям.
   Малкольм рассказал ей, что обычно гости привозят с собой корзины с едой, как бы отправляясь на пикник; этой еды хватает на один день, но начиная с завтрашнего дня кормить их будут запасами поместья.
   Заметив Ханну, стряпуха поспешила к ней навстречу, вытирая передником пот со лба.
   – Золотко, что это ты тут делать?
   – Я немного растерялась, Бесс. Все так заняты, а я… – Ханна всплеснула руками. – А мне нечего делать.
   – Глупая девочка! Ты невеста – тебе и не нужно ничего делать, – пожурила ее Бесс. – Господи, да тебе даже не положено показываться на людях, пока не приходить время стоять перед священником. Ты здесь мешать. Теперь ты ступать в свою комнату и любоваться всеми красивыми платьями, которые ты надевать. Быстренько!
   Ханна ушла, но в дом не вернулась. Она бродила среди гостей. И не знала здесь никого.
   Малкольм Вернер наткнулся на нее, когда она слушала игру скрипача на лужайке позади дома.
   – Ханна, Бога ради, что вы здесь делаете? – с неподдельным ужасом спросил он.
   – Мне одиноко, Малкольм. Я никого, не знаю здесь, совсем никого! Разве вы не представите меня гостям?
   – Представить вас? Дорогая моя, так не делают. Невеста не должна встречаться с гостями до того, как завершится церемония бракосочетания. Вы же знаете, как это обычно происходит, – если у невесты есть родители, свадьбу справляют у нее дома, в том случае, если это возможно. Если же родителей нет, если торжество устраивают в доме жениха, невесту привозят к началу церемонии. А в вашем случае… ну да ладно.
   – Но что же мне делать до завтрашнего дня? – жалобно спросила она.
   – Вы должны оставаться в своей комнате до тех пор, пока не настанет момент сойти вниз для брачной церемонии. Я велю подавать вам еду наверх.
   – Малкольм, это жестоко! Я там с ума сойду.
   – Я очень сожалею, – ласково, но твердо проговорил он. – Но так полагается. А теперь поспешите к себе.
   И Ханна вернулась в свою комнату. До конца дня она злилась и даже накричала на служанку, принесшую ей ужин. Ханна надеялась, что хотя бы Андре навестит ее. Но, придвинув стул к окну, она увидела, что Андре прохаживается среди гостей на лужайке, непрестанно жестикулируя. Он переходил от одной дамы к другой, останавливаясь, чтобы что-то сказать, шел дальше, а они заливались смехом.
   А когда стемнело, Ханна услышала, что из бальной залы доносится музыка, и различила звуки клавесина. Она узнала игру Андре.
   Они там танцуют, а она должна сидеть здесь одна!
   Ханна слушала, как играют менуэт, джигу, виргинскую кадриль, слушала с завистью звуки музыки и веселый смех. Веселье продолжалось далеко за полночь. Малкольм сказал ей, что большинство гостей вообще не лягут спать, за исключением дам, которые удалятся на несколько часов. После того как они, устав от танцев, уйдут к себе, мужчины сядут пить и играть в карты до утра.
   Музыка врывалась в окно. Ханна встала и, закрыв глаза, принялась танцевать. Андре как-то сказал ей: «Вы быстро всему обучаетесь, дорогая леди. Вы уже хорошо танцуете, а ведь взяли всего несколько коротких уроков. – Затем последовала проказливая улыбка. – Конечно, Андре – хороший учитель танцев».
   Ханна была уверена, что вообще не уснет, – снизу доносится музыка, а завтра ей предстоит такой волнующий день.
   Но в конце концов она повалилась поперек кровати и почти сразу уснула. Ей снилось, что она скачет на Черной Звезде, одетая в подвенечный наряд. Черная Звезда мчится, ветер свистит у нее в ушах, и в шуме ветра слышны звуки музыки…
   На следующее утро Ханна – в последний раз ее можно было называть Ханной Маккембридж – сошла вниз по широким ступеням, опираясь на руку Андре. Поскольку ни у Малкольма Вернера, ни у Ханны не осталось никакой родни, она настояла на том, чтобы именно Андре выступил в роли того, кто вручит ее жениху.
   Увидев толпу любопытных гостей у подножия лестницы, Ханна напряглась, и по ее телу пробежала нервная дрожь.
   – Спокойнее, дорогая леди, – прошептал ей Андре. – Вы, без сомнения, самая красивая из всех присутствующих дам. Но не забывайте… по большей части вы обязаны этим Андре. Я чувствую почти то же, что чувствовал Пигмалион. А Пигмалион, дорогая Ханна, это мифическая личность, царь Кипра. Он выточил из слоновой кости женскую статую и оживил ее… Правда, ему в этом немного помогла Афродита, богиня любви.
   Ханна засмеялась, сжав его руку, и ответила тоже шепотом:
   – Вам всегда удается рассмешить меня, Андре. Спасибо.
   Подвенечное платье, сшитое для нее французом из синего бархата, было с глубоко вырезанным лифом. Очень простое платье, но благодаря искусству Андре оно прекрасно сидело на Ханне, так что ее от природы тонкая талия казалась еще тоньше. Из того ларца, который подарил Малкольм, Ханна надела только одно украшение – бриллиантовое ожерелье. В качестве обручального кольца она выбрала простое золотое колечко; сейчас оно лежало в кармане у Андре.
   Они спустились по лестнице, и гости расступились, образовав проход в бальную залу, где должна была состояться брачная церемония.
   Ханна не могла не услышать, замечания, которые отпускали дамы, стоявшие по обе стороны прохода, хотя говорили они шепотом, прикрываясь веерами.
   – Неприлично, просто неприлично! Ни корсета, ни кринолина!
   – А посмотрите, какой низкий вырез спереди. Вульгарно, воистину вульгарно!
   – А чего же еще можно было ожидать, скажите? Разве вы не знаете? Она же была шлюхой и служанкой на постоялом дворе. Не понимаю, что это нашло на Малкольма Вернера!
   Какой-то мужчина отозвался на это замечание:
   – А я понимаю, что на него нашло. Ей-богу, понимаю!
   В тихом смехе, последовавшем за этими словами, слышались похотливые нотки.
   Андре крепче сжал руку Ханны и склонился к ее уху.
   – Не обращайте внимания, дорогая Ханна. Те, у кого уродлива душа, всегда завидуют красоте.
   Они вошли в бальную залу, и Ханна увидела, что Малкольм уже стоит на своем месте перед священником. Все грустные мысли тут же покинули ее. Сейчас она станет его женой, хозяйкой «Малверна». Какой вред могут принести ей злобные шепотки?
   Малкольм Вернер стоял, стройный и прямой, изящно облаченный в белые бархатные панталоны до колен, в парчовый жилет и башмаки с серебряными пряжками. На голове у него был белый парик, сделанный Андре специально для такого случая. Когда Ханна подошла к нему, он повернулся к своей невесте и улыбнулся. Сердце ее рванулось к нему. Это удивительный человек! Вряд ли она действительно полюбит его, но она сильно к нему привязалась. Она будет ему доброй женой и никогда никоим образом не причинит ему боли.
   Она стала рядом с ним. Андре все еще держал ее за руку. Церемония началась. Когда священник, высокий суровый человек со звучным голосом, добрался до слов, повелевающих ей во всем слушаться Малкольма Вернера, Ханна тут же вспомнила историю, рассказанную ей французом. С губ ее сорвался нервный смешок. Священник тут же замолк и нахмурился, а Вернер бросил на нее удивленный взгляд. Андре легонько сжал ее руку, и, даже не глядя на него, Ханна поняла, что на лице его появилась проказливая улыбка.
   Наконец обряд завершился, и Ханна повернулась к Вернеру, подняв лицо для поцелуя. Андре же, прежде чем гости успели столпиться вокруг с поздравлениями, коснулся губами ее уха:
   – Желаю вам счастья, дорогая леди.
   Ханна заметила, что к ней подошли всего несколько женщин, но, отметила она, скрывая торжество, большинство мужчин сделали это. Вскоре заиграли музыканты. Середину бальной залы освободили. Вернер подал Ханне руку и вывел ее в центр. Звучал менуэт. Вернер повел Ханну, он был напряжен.
   – Боюсь, что я разучился танцевать, дорогая. Я не танцую уже несколько лет.
   – Вы все вспомните, дорогой. – Она нежно улыбнулась. – И я прослежу, чтобы отныне вы танцевали чаще.
   Для первого танца зала была предоставлена им одним; гости, проявляя тактичность, терпеливо стояли вдоль стен. Когда музыка кончилась, послышались аплодисменты.
   Улыбаясь, Вернер поклонился. Потом, когда музыка вновь заиграла, он обнял Ханну. Теперь остальные присоединились к ним, и свадебный бал был официально открыт.
   На следующий танец ее пригласил Андре Леклэр. Конечно, он был превосходный танцор.
   – Первый – Малкольм, – сказала Ханна, – второй – вы. Интересно, кто-нибудь из мужчин захочет танцевать со мной?
   – Предсказываю, что вы будете нарасхват, дорогая леди. Можете быть уверены: все холостые мужчины будут ухаживать за вами, равно как и многие – если не все! – женатые тоже. Даже рискуя потом пораниться об острые язычки своих супруг.
   Все вышло так, как он сказал. Нехватки в партнерах Ханна не испытывала. Мужчины подходили к ней один за другим, многие не по одному разу. Ханна танцевала, пока у нее не закружилась голова – и от танцев, и от вина.
   У одной из стен стоял длинный стол, уставленный разнообразными напитками, и Ханна то и дело посылала своих партнеров за бокалом вина.
   Вернер больше не приглашал ее. Казалось, он находился одновременно всюду, присматривая за тем, как обслуживают гостей. Столы с угощением были поставлены в вестибюле, стол в столовой ломился от снеди. Официального обеда решили не устраивать, поскольку за стол не могла бы сесть даже малая часть гостей; каждый угощался там, где ему больше нравилось.
   Бал продолжался, веселье не утихало. Ханна танцевала, не обращая внимания на убийственные взгляды большинства женщин. Она выпила много вина. То и дело выходила подышать свежим воздухом и взять что-нибудь со стола. Обычно при этом ее сопровождал молодой галантный кавалер, осыпающий ее комплиментами, а также не жалеющий острот, по его мнению, отменных. Большинство этих мужчин казались ей скучными. Выходили подышать воздухом вместе с ней только одинокие мужчины; женатые, как она поняла, не осмеливались на это. Вернер заметил, что она довольно часто выходит из залы, но ничего не сказал, только ласково улыбнулся.
   В какой-то момент они встретились в холле, и он спросил:
   – Вам весело, дорогая?
   – Мне все очень нравится. Я чувствую себя принцессой. – Она медленно и ласково провела пальцами по его щеке. – Бал чудесный. Благодарю вас за все.
   – Уже поздно, – сказал он и на этот раз серьезно и испытующе посмотрел ей в глаза. – Бал продлится всю ночь. Но гости ожидают, что мы уйдем раньше. Мы стали мужем и женой. Им покажется странным, если мы этого переделаем.
   – Как скажете, дорогой, – прошептала она. – Теперь я ваша.
   Он подошел к ней, когда пробило полночь. Глаза его потускнели, и он не очень твердо стоял на ногах. Судя по тому, что поначалу Малкольм не прикасался к вину, он много выпил за последний час.
   Ханна не понимала причины этого. Может быть, он боится того, что должно произойти в спальне? Помня Стрича и пьяного пирата, она развеселилась при мысли о человеке, который робеет оттого, что должен уложить ее в свою постель. И в то же время она ощутила нежность к Вернеру.
   – Пора нам удалиться, дорогая, – проговорил он невнятно.
   – Я готова, Малкольм.
   Проходя сквозь толпу гостей к лестнице, Ханна ожидала услышать какие-либо игривые замечания. Однако гости хранили странное молчание. Ханна знала, о чем они думают. О том, что этот человек кладет в свою постель девушку, которая годится ему во внучки. Она обернулась и взяла Вернера за руку, не обращая внимания на уставившихся на них гостей. Даже музыканты на какое-то время прекратили игру, и при полном молчании тишина показалась почти жуткой.
   Но едва они вошли в комнату Вернера, Ханна услышала, что музыка вновь грянула. Одеяло на постели было откинуто, на маленьком столике стояли бутылка вина, два стакана и две зажженные свечи.
   Вернер, который по-прежнему пребывал в странно нервном состоянии, сразу же подошел к столику.
   – Стакан вина, дорогая? Чтобы завершить вечер?
   – Нет, я не буду, милый. Я слишком много выпила – голова и так кружится.
   Он уже держал бутылку в руках и готовился налить вино. Но, услышав слова Ханны, остановился и посмотрел на нее.
   – Возможно, вы правы. – Он поставил бутылку на прежнее место и наклонился, чтобы задуть свечи.
   Это немного удивило Ханну. Возможно, Вернер считает неприличным, чтобы муж и жена раздевались друг перед другом при свете? Пожав плечами, она быстро разделась, бросив одежду у ног. Потом пробралась к кровати и улеглась.
   Она лежала в полудреме и прислушивалась к шороху одежды, сбрасываемой Малкольмом. Ей казалось, что он раздевается необычно долго.
   Наконец она услышала, как он приближается. Он лег, и кровать заскрипела под его тяжестью.
   Он протянул к Ханне руки. Но едва его пальцы прикоснулись к ее нагому телу, он резко отдернул их, словно ошпарился.
   – Как, Ханна, вы голая?
   – А разве это неправильно? – спросила она смущенно.
   – Но я… видите ли. Марта… она всегда была в ночной рубашке. – И тут же добавил поспешно: – Не поймите, что я не одобряю этого. Не существует на свете причин, по которым вы не должны быть…
   Ханна протянула руку и коснулась его.
   – Малкольм, а вы в рубашке?
   – Да, в рубашке, – неуверенно отозвался Вернер. – Вы хотите, чтобы я снял ее?
   – Да!
   Вдруг он засмеялся; никогда еще она не слышала такого веселого смеха.
   – Ей-богу, вы правы!
   Он принялся стягивать с себя рубашку, и кровать затряслась. Потом он подкатился к ней, уже обнаженный. Ханна напряглась, ожидая, что теперь он ляжет на нее.
   Но вместо этого Малкольм принялся ласкать Ханну, с нежностью изучая тело легкими, как перышко, прикосновениями. Он нежно целовал груди, соски, и Ханна чувствовала, что ее тело отвечает на его поцелуи, – соски набухали, расцветали, затвердевали. Вернер продолжал гладить и целовать ее, и некая теплота медленно охватывала Ханну. Тепло превратилось в сладкую боль. И желание…
   Ханна сама не знала, чего желала.
   Малкольм поцеловал ее в губы. Уста раскрылись ему навстречу, их дыхание смешалось. Тело ее само отвечало ему, а плоть трепетала там, где он к ней прикасался.
   В голове у нее шумело, снизу доносилась музыка, слегка приглушенная этим шумом и казавшаяся восхитительным дополнением к его ласкам.
   Она никогда еще не испытывала ничего подобного. Неужели это должно происходить вот так? Неужели после того ужаса, который она пережила со Стричем, теперь все будет хорошо?
   Этот вопрос недолго занимал ее. Все мысли потонули в ощущениях, которые вызвал в ней Малкольм.
   Его нежные ласки продолжались долго. Ханна раскинулась в вызывающей позе, охваченная розовой дымкой наслаждения, которое накатывало на нее, как волны. Ей казалось, что ее тело теперь живет своей собственной жизнью, что оно ждет, когда наслаждение достигнет пика.
   Потом она почувствовала, что Малкольм зашевелился, склоняясь над ней. Он овладел ею осторожно, медленно, и наслаждение Ханны стало еще сильнее.
   Вдруг Вернер задышал хрипло, часто и неглубоко; он задвигался быстрее; потом, издав гортанный звук, содрогнулся и обмяк.
   Через мгновение он прикоснулся губами к ее губам.
   – Я люблю вас, дорогая Ханна. Теперь я знаю, что никогда не пожалею, что женился на вас.
   Он лег на спину и вскоре уже крепко спал, тихонько похрапывая.
   Ханна лежала неподвижно, несколько разочарованная. Так это – оно? И всегда будет так? Тело ее лихорадило. Сладкая боль не унималась, она только ослабела, но Ханна чувствовала какое-то смутное неудовлетворение, какую-то тоску, и ее не покидало ощущение неполноты.
   Теперь она окончательно пришла в себя и поняла, что не сможет уснуть. Она тихонько встала, нащупала в темноте пеньюар и подошла к стулу, стоящему у окна. Оттуда было слышно музыку и голоса веселящихся гостей.
   Вдруг ей отчаянно захотелось одеться и сойти вниз, на бал. Однако рассудок взял верх. Этого делать нельзя. Гости решат, что она нарушила приличия, а Малкольм будет опозорен.
   Мысли ее блуждали, и она в какой-то момент с удивлением поняла, что думает о другом мужчине – о высоком, изящном человеке с большой черной бородой и свирепым, но насмешливым взглядом черных глаз. О пирате по прозвищу Танцор.
   Ханна одернула себя: чего ради она размечталась о мужчине, которого видела всего один раз, и то не более минуты и при самых позорных для нее обстоятельствах?
   И Ханна осознала, что тихонько плачет – плачет, сама не зная о чем.


   Глава 11

   У Сайласа Квинта хватило сообразительности не приближаться к господскому дому напрямую. Он бродил вокруг да около, как лисица, высматривающая кур, прячась в кустах и на полях.
   В четвертый раз он пробирался в «Малверн». Узнав, что Ханна стала женой Малкольма Вернера и хозяйкой поместья, Квинт ощутил самые противоречивые чувства – зависть, злобу, но и какое-то приятное ожидание. Он завидовал удачливости падчерицы и злился, что неблагодарная девка может быть настолько везучей.
   Больше всего его уязвило, что она не пригласила его на свадьбу, его, бедного старенького отчима, единственного родственника, который у нее остался! О, он слышал, какая это была славная свадьба! Там была любая еда, любая выпивка, какую только можно пожелать. Целый месяц в Уильямсберге судачили о свадебных торжествах, продолжавшихся три дня.
   Но сильнее всех чувств, снедавших Квинта, было предвкушение наживы. Теперь, став женой богатого человека, девчонка получила доступ к деньгам. Ясное дело, она не откажет ссудить своему бедному старенькому отчиму несколько монет. Если уж не из дочерней благодарности, не из сострадания, то по крайней мере – здесь он хитро ухмылялся – в качестве платы за то, что он будет держаться подальше от «Малверна»!
   Ему удалось разведать, что почти каждый день после обеда Ханна ездит по поместью верхом на огромном черном жеребце. Квинт заметил также, что ее прогулка всегда начинается с обширного пастбища, расположенного к югу от господского дома.
   И вот однажды прохладным и облачным осенним днем, когда в воздухе висела туманная дымка, он перелез через изгородь и направился туда, где обычно проезжала Ханна. В руках Квинт нес початую бутылку рома. Он с опаской оглядел лошадей, пасущихся на выгоне. Этих сильных животных он всегда боялся. Никогда не знаешь, что они выкинут. Он осторожно подкрался к огромному развесистому дубу посередине выгона, устроился за его мощным стволом и отхлебнул немного для храбрости. Посасывая ром, пока бутылка не опустела, он время от времени выглядывал из-за дерева.
   А что, если эта девка не поедет сегодня кататься? А вдруг он проворонил ее? Из Уильямсберга его подвез на повозке какой-то фермер; ехал он со скоростью черепахи, так что Квинт вполне мог опоздать.
   Он уже задремал, как вдруг услышал шум копыт. Выглянув из-за дерева, Квинт увидел черное чудовище, мчащееся по лугу; верхом на нем сидела Ханна. Всадница, казалось, направляется прямиком к дубу.
   Выждав, пока расстояние между ними не сократится до нескольких ярдов, Квинт вышел из-за дерева. Он осмелел от рома и стал прямо на пути коня, хлопнув в ладоши.
   Завидев его, лошадь заржала, встала на дыбы, пытаясь остановиться. Ханна с трудом удержалась в седле.
   В ужасе Квинт отпрянул и снова спрятался за деревом.
   Тут же раздался голос Ханны:
   – Теперь можете выйти, Сайлас Квинт.
   Он с опаской выглянул из-за ствола. Черная лошадь стояла совершенно спокойно. Ханна сидела в седле уверенно и изящно, словно была прирожденной наездницей. Увидев это, Квинт разозлился и забыл, какой ужас испытал минуту назад. Снова обретя все свое ехидство, он сделал два шага к Ханне.
   – Ах, да неужто это хозяйка «Малверна» едет на таком большом замечательном коне? Прямо взаправдашняя леди, а?
   В глазах Ханны блеснул огонь.
   – Что вы делаете в «Малверне»? Разве я не запретила вам появляться здесь?
   – Да вот пришел узнать, почему ты не пригласила меня на свадьбу. Подумал, уж не забыла ли ты старого Квинта?
   – Забыла вас? Никогда! Никогда я вас не забуду, – ответила она, бросив на него испепеляющий взгляд. – Что же до приглашения на свадьбу – мы не пускаем в поместье всякую белую шваль!
   – «Мы», вот как? А я, значит, белая шваль? – Бешеная злоба охватила его, и он сделал к Ханне еще шаг.
   Конь попятился, вращая глазами. Квинт отступил. Ханна натянула поводья.
   – Берегитесь, Квинт! Если я отпущу его, он может вас затоптать! – Конь ржал, бил копытом землю; через некоторое время он опять замер. – А теперь говорите, зачем явились сюда?
   – Я подумал, раз ты теперь богатая, знатная леди, так, может, дашь пару монет своему бедному старому отчиму, – заскулил Квинт. – Мне нужно несколько шиллингов. Очень нужно.
   – Я уже сказала – вы никогда не получите от меня ни фартинга.
   – Мне хватит на еду и выпивку, мисси. Сквайр Вернер и не заметит ничего. Дай их мне, и я не стану надоедать тебе, – заискивающим тоном проговорил Квинт. – А может, ты бы посылала мне каждый месяц несколько фунтов? Тогда бы я никогда не появлялся больше.
   – Я сказала – нет, ни пенни. Ни теперь, ни в будущем, никогда!
   – Ах ты, неблагодарная потаскуха! Да знает ли маста Вернер, на какой девке женился? – Он злобно оскалил зубы. – Да знает ли твой муженек, что ты не только мыла полы на постоялом дворе, когда была там служанкой, но и ложилась на спину, когда Стричу этого хотелось? Что будет, если я расскажу ему все это?
   Только тут Квинт заметил, что Ханна держит в руках кожаный хлыст. И прежде чем его мозги, отуманенные ромом, успели разгадать ее намерения, она натянула поводья, вонзила каблуки в бока лошади и двинулась на Квинта. Тот точно прирос к месту и стоял разинув рот. В последний миг она направила лошадь чуть в сторону, но находилась так близко от Квинта, что тот ощутил терпкий конский запах. А Ханна, проезжая мимо, чуть наклонилась, и хлыст рассек воздух. Бахрома на кончике хлыста на волосок не достала до лица Квинта, произведя звук, подобный тому, который издает рой рассерженных пчел.
   Если бы Ханна не промахнулась, все его лицо было бы исполосовано!
   Ханна повернула жеребца и вновь направилась к отчиму, но в этот момент он обернулся. Женщина и лошадь, приближаясь, казались Сайласу все огромнее и огромнее; но тут до него дошло, что Ханна уже не собирается в последний миг повернуть коня. Она хочет сбить его с ног! А если он упадет и эта зверюга пройдет по нему копытами, он превратится в фарш для колбас!
   Квинт в отчаянии бросился в сторону. С такой силой грохнувшись оземь, что у него дух занялся, он пополз на четвереньках под защиту дерева. Лошадь промчалась мимо, копыта жутко ударили в то место, где только что стоял Квинт. Добравшись до дерева, Квинт спрятался за ним. Дрожа от страха, он выглянул. Черный конь умчался прочь.
   Выждав, пока не стало ясно, что Ханна не намерена возвращаться, Квинт, хватаясь за ствол, поднялся на дрожащих ногах. Злоба душила его. Эта сбесившаяся сука пыталась его убить! И он совершенно беспомощен! Ничего не может поделать! Кто поверит его обвинениям по адресу хозяйки «Малверна»? Ханне достаточно будет спокойно отрицать, что она пыталась его убить, и он прослывет лжецом и негодяем, пытающимся опорочить ее имя.
   Несколько успокоившись, Квинт принялся соображать, что ему делать дальше. И вдруг догадался. Из своих наблюдений он знал, что Ханна не вернется раньше чем через час. А маста Вернер находится скорее всего в господском доме.
   С хитрой улыбкой Квинт подобрал бутылку из-под рома и потряс ее. Пусто. Выругавшись, он отшвырнул посудину.
   Ничего, скоро у него будут деньги на ром! Хитро улыбаясь, он направился к господскому дому.
   Узнав, что Малкольм дал Квинту пригоршню монет, Ханна пришла в ярость.
   – Я же просила вас никогда не давать ему денег!
   – Он сказал, что голоден и что деньги нужны ему, чтобы купить поесть. Ведь он ваш отчим, дорогая.
   – Поесть! Да он все потратит на выпивку!
   – По крайней мере мы избавились от него.
   За месяц, прошедший со дня свадьбы, Малкольм Вернер явно изменился. Первые несколько дней он казался счастливым своей новой жизнью с молодой женой, но в последнее время Ханна замечала в его поведении какую-то перемену. Казалось, силы его убывают; теперь он редко улыбался. Когда она заставала его врасплох, он иногда выглядел на десять лет старше; на лице его появилась прежняя печаль.
   – Мы отнюдь не избавились от него, Малкольм! – решительно возразила молодая женщина. – Вы дали ему денег и тем самым поощрили клянчить и дальше.
   – Это не имеет значения, – равнодушно махнул рукой Вернер. – Несколькими монетами больше, несколькими меньше – ну и что? И не важно, на что он их потратит.
   – Нет, важно. Для меня! Я убеждена, что он убил мою мать.
   – Убил? – Взгляд Вернера стал внимательнее. – Что вам известно об этом? Если это правда, тогда необходимо что-нибудь предпринять.
   – Доказать этого я не могу, если вы имеете в виду факты. Но в глубине души я в этом уверена.
   – Вряд ли сгодится в суде то, что обретается в глубине женской души, дорогая. – Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от его былой веселости.
   – Я это прекрасно понимаю. Потому-то и заговорила об этом. Малкольм! – Она схватила его за рукав. – Милый, обещайте мне кое что. Если он опять явится сюда, выгоните его. Ради меня!
   – Я обещаю вам, Ханна, поступить именно так. Если это так для вас важно. Для меня же это не имеет никакого значения. А теперь я оставлю вас, мадам, с вашего разрешения.
   Махнув рукой, Вернер повернулся и ушел в свой кабинет. Ханна услышала, как он закрылся на задвижку. Теперь еще и это. После двух недель он опять вернулся к своей привычке запираться в кабинете…
   – Такое впечатление, что хозяина «Малверна» что-то угнетает, леди?
   Услышав голос Андре, Ханна обернулась.
   – Что вы имеете в виду? Малкольма ничто не гнетет!
   – Может быть, и нет, дорогая леди. – Андре пожал плечами. – Мне просто вдруг показалось, что в последнее время ваш супруг ведет себя довольно странно. Он держится несколько отчужденно, если можно так выразиться.
   – Почему «странно»? Потому что он не болтает без умолку, как сорока, в отличие от того, кого я не стану называть?
   – Touche [4 - Задет (фехтовальный термин) (фр.).], мадам, – Андре слегка поднял бровь. – Но кажется, мы немного отвлеклись, не так ли? Ваш супруг, дорогая леди, – это ваша забота. А у нас сейчас должен быть урок музыки…
   – Сначала мне надо умыться. От меня пахнет лошадью.
   – Вы действительно не перестаете удивлять меня, дорогая Ханна. Большая часть жителей колоний, которых я встречал, моются не чаще чем раз в месяц – в лучшем случае. Очень немногие моются раз в неделю. Но никто не делает это так часто, как вы. Даже во Франции, самой цивилизованной стране мира, мы не моемся так часто. Для чего же, по-вашему, существуют духи?
   – Можно искупать в духах свинью, а от нее все равно будет разить свиньей, – сухо ответила Ханна и отправилась наверх.
   Андре смотрел ей вслед с довольной и несколько задумчивой улыбкой. При всем своем огромном опыте он никогда не встречал женщину, обладающую такими талантами, обаянием и красотой, какими обладала Ханна Маккембридж. Меньше чем за месяц она научилась прекрасно танцевать, и, если бы он не спохватился вовремя, она превзошла бы его в игре на клавесине. Воистину, какая потеря! Во Франции эта женщина была бы прославленной красавицей, вызывающей всеобщее восхищение.
   Андре вздохнул. В такие минуты ему даже хотелось быть другим. Это было бы интересно – хотя, конечно, лишь в какой-то степени.
   – Merde, Андре, – проговорил он вслух, иронически усмехнувшись, – человек не в силах изменить того, что предопределено богами.
   И, повернувшись, он направился в музыкальную комнату.
   Ханна раздевалась у себя наверху и думала о Малкольме. Кажется, она знает, что его гнетет. Минула неделя с небольшим, и его любовная энергия пошла на спад. Он по-прежнему ложился вместе с ней, ласкал ее медленно и нежно; казалось, он любил ее больше, чем когда-либо, но все же случалось, что мужская сила покидала его, и он не мог исполнить того, чего хотел.
   И несмотря на удовольствие, которое получала от его ласк, Ханна так и не испытала наслаждения во всей его полноте и неизменно оставалась со смутным ощущением неудовлетворенности.
   Однако Ханна была уверена, что на самом деле для Малкольма было важно одно: что она еще не зачала. Ему страстно хотелось иметь сына и наследника; он, видимо, решил признаться ей в этом. Но ее время в этом месяце пришло и миновало, а она так и не понесла. Может быть, он винил в этом также и себя?
   В конце концов Ханна решила довериться Бесс.
   – Он не молодой, наш маста, детка, – сказала старуха. – С возрастом сила у мужчины ослабевать.
   – Но я слышала, есть какие-то средства – любовные зелья, которые придают мужчине силы.
   Бесс рассмеялась рокочущим смехом.
   – Все это бабушкины сказки, детка! Неужто ты думать, я не испробовать все это? И все одно, детей я не иметь. Господи, как я хотеть, чтобы вокруг меня копошиться ребятишки! – И на лице Бесс – чуть ли не впервые с тех пор, как Ханна узнала ее, – появилось грустное выражение. Но она тут же опять рассмеялась. – Но ты не думать, что я не стараться насчет этого. Я спать со многими мужчинами и с большим удовольствием. А потом почти все эти кобели дарить ребятишек другим девушкам.
   – А что же мне делать, Бесс? Малкольму так хочется сына!
   – Он спать с тобой?
   Ханна почувствовала, как кровь прилила к ее лицу. – Ну… да. Почти… – она с трудом сглотнула, – почти каждую ночь.
   – Время, золотко, только время все показать. – Бесс погладила молодую женщину по плечу. Лицо стряпухи было серьезным. – Не хочется мне говорить такое, золотко, но дело, может, и в тебе. Часто Господь почему-то сотворяет нас, женщин, бесплодными…. вроде как меня.
   В тот вечер за ужином Малкольм Вернер проговорил с довольно мрачным видом:
   – Завтра мне придется съездить в Уильямсберг. Там будут продавать с аукциона рабов, а мне нужно прикупить нескольких человек. Я давно уже не покупал рабов, и мне не хватает рабочих рук на плантации. Этой зимой нужно расчистить под посадки двадцать акров земли, и мне необходимы работники.
   – Рабовладение – это общественное зло, сэр, – проговорил Андре, скорчив гримасу.
   Бледное лицо Вернера вспыхнуло.
   – Вы думаете, я этого не знаю? Но это зло, которого нельзя избежать, если мы хотим, чтобы экономика Виргинии продолжала существовать в ее теперешнем виде.
   – Обращать человека – любого человека – в рабство нехорошо.
   – Поправьте меня, если я не прав, мой дорогой Леклэр, но я слышал кое-какие рассказы об условиях, в которых живут крестьяне в вашей цивилизованной стране. Если то, что я слышал, правда, они живут ничуть не лучше, чем рабы. Я полагаю, что многие рабы здесь, в Виргинии, живут лучше большинства ваших земледельцев. И кроме того, ваши соотечественники…
   Ханна перестала прислушиваться к спору и занялась ужином, слегка улыбаясь. Малкольм и Андре пускались в горячие споры по тому или иному поводу чуть ли не каждый вечер. И иногда эти споры продолжались допоздна, уже в кабинете ее мужа.
   Андре теперь практически обосновался в «Малверне»; Ханна видела, что Малкольм не возражает против того, чтобы француз остался у них на какое угодно время. Конечно, Ханна понимала причину этого: разговоры с Андре действовали на Вернера самым живительным образом и доставляли ему большое удовольствие, даже если собеседники не соглашались друг с другом, а по большей части именно так и происходило!
   На следующее утро Малкольм Вернер отправился по своим неприятным делам. Казалось, из «Малверна» в Уильямсберг движется целый караван. Впереди ехала коляска, в которой поместился Вернер; правил ею Джон. Рядом с Джоном ехал верхом Генри, надсмотрщик. Позади двигались две повозки, которыми правили рабы с плантации; повозки предназначались для доставки в поместье новых рабов.
   Тягостную обязанность выбирать невольников на аукционе Вернер возложил – в отличие от остальных плантаторов – на Генри. Заниматься этим было выше его сил. Всякий раз, когда он посещал аукцион и видел, как плантатор осматривает раба, щупает его мускулы, изучает зубы, словно это не человек, а лошадь, все внутри у него сжималось. Даже видеть такое было унизительно, и Вернер мог только воображать себе, какое унижение и стыд охватывает раба, стоящего на помосте. Господи, какой-то плантатор дошел до того, что обследовал детородный орган невольника, – он хотел убедиться, насколько хороший из него выйдет производитель!
   Чтобы отвлечься от того, что его ждет впереди, Вернер задумался о своих собственных огорчениях. Много дней он с грустью размышлял о Ханне и своих неудавшихся попытках зачать ребенка. Когда настроение у него становилось особенно мрачным, он думал о том, что совершил ошибку, женившись на этой женщине. Нет, он, конечно, любил ее; с каждым днем он любил ее все сильнее и сильнее. Он знал, что на свадьбе – и не только – на свадьбе – немало позубоскалили насчет того, что человек его возраста женится на семнадцатилетней девчонке. В том, что мужчина женится на женщине гораздо моложе себя, не было ничего необычного здесь, в этих краях, где мужчин было гораздо больше, чем женщин. Однако разница между ним и Ханной была чрезмерной… Но его огорчали не сальные смешки и грубоватые шуточки. Его огорчала личная неудача, которую он потерпел в постели. Поначалу он с радостью отметил, что мужская сила, которой он некогда обладал, вернулась к нему. Прошло не так уж много времени, и Вернер осознал, что ошибается.
   Теперь он понял, что все это – иллюзия, мгновенное ослепление. Выполнять супружеские обязанности становилось для него все труднее и труднее, а это было унизительно. А после ночи любви он чувствовал полное изнеможение, сильное сердцебиение, иногда сопровождаемое болезненными ощущениями; дыхание становилось прерывистым, и требовалось время, чтобы оно пришло в норму. Он все чаще вспоминал о том, что люди смертны, и испытывал страх перед будущим.
   Утешало лишь то, что женщинам совокупление не приносит наслаждения – это общеизвестный факт; они просто терпят, чтобы доставить удовольствие мужчине. Но вот если бы он мог зачать с Ханной ребенка! Видит Бог, как страстно хочет он иметь сына, который после его смерти унаследует «Малверн»!
   Потом вдруг появилась еще одна мысль. Что, если он внезапно умрет? Сегодня, будучи в Уильямсберге, он непременно должен встретиться с адвокатом и составить завещание, согласно которому «Малверн» остается Ханне либо его сыну – в том случае, если такое чудо произойдет прежде либо вскоре после его, Вернера, смерти. Уж это он обязан сделать для Ханны. Если он умрет, не оставив завещания, суд, конечно, обойдется с Ханной сурово. Закон лишает женщин почти всех прав. При наличии же завещания у Ханны будут какие-то права на поместье. Что станется при этом с «Малверном», одному Богу ведомо. Конечно, молодая женщина не сможет самостоятельно управлять им. Но она хотя бы сможет продать его, если у нее будет законное право на владение.
   Тихонько пробормотав ругательство, Вернер потряс головой. Говорят, если человек начинает серьезно размышлять о своей смерти, он скоро умрет. Скорее всего это бабушкины сказки, но все же…
   Они подъехали к Уильямсбергу. Вернер увидел, что его коляска приближается к месту, где будет происходить аукцион. Кругом царила атмосфера праздника, словно собравшиеся съехались на карнавал. Повсюду стояли разносчики, торгующие едой и напитками. Мужчины и женщины были одеты по-праздничному; вокруг шумно резвилась ребятня.
   Эта обстановка тоже вызывала у Вернера отвращение. Для такого события гораздо уместнее была бы скорбная атмосфера, как на похоронах.
   Однако он знал, что с его мнением согласятся лишь очень немногие, и уже давно научился держать свои взгляды при себе. И без того многие считали, что он обращается со своими рабами чересчур либерально. Уже то, что он сделал надсмотрщиком чернокожего, произвело скандальнее впечатление. Но прибегнуть к помощи того же чернокожего надсмотрщика, чтобы решить, каких рабов покупать, – это уже выходило за рамки здравого смысла!
   И только одному Вернер был рад: рабы, которых выставляли один или два раза в год на аукционе в Уильямсберге, не были, как правило, только что привезены работорговцами из Африки; они не были закованы в цепи, не умирали с голоду, не были охвачены ужасом, не понимая, где они и зачем здесь находятся.
   Большая часть работорговых судов разгружали свой чудовищный груз далеко отсюда, на Юге, на побережье Каролины. Рабы, выставляемые на продажу в Уильямсберге, чаще всего принадлежали плантаторам, у коих оказывались лишние рабочие руки, либо рабовладельцам, у коих дела шли плохо и кто продавал невольников по чисто экономическим соображениям. Таким образом, большинство рабов были из этих же мест. Правда, работорговцы из колоний, расположенных в Каролине и других южных территориях, иногда появлялись на здешнем аукционе со своими рабами, но Вернер давно велел Генри выбирать только местных невольников.
   Вернер сидел в своей коляске, остановившейся на краю площади. Ни малейшего желания смешиваться с другими покупателями у него не было. Возможно, им это и казалось необычным. Однако поскольку они, как ему было известно, считали его человеком странным, непохожим на прочих плантаторов, это его мало волновало.
   Генри был занят тем, что курсировал между коляской и помостом, на котором стояли рабы. Когда он советовал кого-то купить, Вернер приподнимался со своего места и громко называл свою цену. Он приехал с намерением купить восемь человек; это должны быть мужчины в расцвете лет. Поскольку он неизменно давал хорошую цену, купить тех рабов, которых выбрал Генри, не составляло труда.
   К полудню Вернер приобрел семерых из намеченных восьми человек. Он радовался, что дело идет к концу. Скоро уже повозки отправятся в «Малверн». Вернер зажег сигару от горящей свечи, вставленной в подсвечник на дверце коляски, откинулся на спинку сиденья покурить и расслабиться. Спустя какое-то время он вытянул шею, чтобы выглянуть в окно, и увидел, что Генри разговаривает с одним из немногих оставшихся рабов, стоявших в очереди и ожидавших, когда их выведут на помост.
   Человек, с которым разговаривал Генри, был среднего роста, но широкоплеч и очень силен. Вся его одежда состояла из рваных штанов. На его широкой груди мускулы переплетались, точно змеи. Он выглядел человеком в самом расцвете сил. Но тут Вернер заметил нечто такое, от чего содрогнулся.
   Этот невольник был в цепях – цепи сковывали его лодыжки и запястья. Значит, это либо беглый, либо смутьян. Других объяснений быть не могло.
   В это время Генри отошел от раба и направился к коляске. Вернер сошел ему навстречу.
   – Маста, – сказал Генри, – я говорить с сильным парнем. Его звать Леон. Я думать, это хорошая покупка.
   Вернер затянулся сигарой.
   – Но этот человек закован в цепи, Генри. Что это значит?
   – Он быть в бегах, маста Вернер, – ответил Генри, немного смутившись, – он убегать несколько раз, но я думать…
   – Я всегда доверял твоему суждению, Генри, ты это знаешь. Но беглый? С ним хлопот не оберешься.
   – В том-то и дело, – тихо проговорил Генри. – Он говорить, ему надоедать убегать, всегда быть в бегах. Я говорить ему, что вы хороший маста, лучше всех здесь. Он клясться, что хорошо себя вести. Ему надоедать, что за ним всегда охотиться с собаками, надоедать, что его пороть кнутом и держать в цепях. Он говорить, что, если вы хороший маста, он работать хорошо и не убегать. А раз он в цепях, – нерешительно добавил Генри, – его отдавать дешево, вы знать.
   – Генри, я просто не знаю, что делать. Беглый раб…
   – Его привозить сюда с Юга. Его маста надоедать, что он все время убегать, и он думать – никто его там не купить. Беглые, которых я знать, они по большей части с норовом, они не любить, когда с ними обращаться жестоко. Обращаться с ними хорошо – они хорошо работать. Купить его – я обещать, он быть самый лучший работник на плантации.
   Вернер внимательно смотрел на закованного в цепи раба; вид у того был удрученный, он стоял, свесив голову. Если его и купит кто-нибудь, то первое, что наверняка сделает покупатель, – выпорет его, чтобы сломать непокорный нрав. И Вернера охватила жалость. Мгновенно приняв решение, он кивнул:
   – Ладно, Генри. Прежде ты ни разу не ошибался. Но отвечать за него будешь ты. Ясно?
   Генри улыбнулся и поспешно направился к помосту. Продавец принялся расхваливать товар, упирая на цветущий возраст невольника и на его силу, тщательно избегая упоминания о цепях.
   Он назвал первоначальную цену, и Вернер первым воскликнул:
   – Пять фунтов!
   В толпе раздался ропот, на Вернера оборачивались. К нему подошел Барт Мэйерс.
   – Малкольм, вы спятили? Хотите купить ниггера в цепях? Это же беглый оттуда, с Юга.
   – Генри посоветовал мне купить его.
   – Генри! – фыркнул Мэйерс. – Какой вы чудак, Малкольм Вернер! Доверяете суждению одного ниггера о другом ниггере!
   Кто-то из толпы назвал другую цену, и Вернер повысил свою.
   – Ну, смотрите, дело ваше. Однако, по-моему, это глупо. – И Мэйерс отправился восвояси.
   Кончилось тем, что Вернер купил невольника за пятнадцать фунтов – смехотворно низкую цену.
   – Ладно, Генри, – бодро сказал он, – сажайте людей в повозки и поезжайте в «Малверн». Я еще побуду в городе. У меня здесь дело.
   Когда новые рабы сошли с повозок в «Малверне». Генри велел им не расходиться и обратился к ним с небольшой речью. Тот, кого звали Леоном, уже освобожденный от цепей, слушал со спокойным и скептическим видом.
   – А теперь, ниггеры, вы слушать хорошенько, что я говорить. Эта плантация – не плохая плантация. Маста Вернер – лучший маста в округе. Здесь мы не спать на земле, и когда холодно, маста давать нам дрова. Нас не кормить объедками. Еда хорошая. Нам давать хорошая одежда. На Рождество дарить хорошие подарки. И мы не работать с рассвета до заката каждый день недели – разве только когда собирать урожай и сушить табак. От вас требовать только одно: усердно делать, что вам говорить. И нас никогда не пороть кнутом. Маста Вернер употреблять свою плеть, только если мы врать и воровать. Если кто находить себе жену, он получать свое жилище. – Генри понимающе улыбнулся. – Вам не нужно прятаться, чтобы взять девчонку, которая вам нравится. Если находить себе по душе – приходить и сказать мне…
   И Генри продолжал еще некоторое время в том же духе. Леон вздыхал, слушая все это. Его одолевали сомнения, однако он надеялся, что Генри говорит правду. Видит Бог, ему, Леону, надоело убегать, надоело, что за ним охотятся, как за диким зверем, заковывают в цепи, морят голодом, бьют до полусмерти. Такое происходило с ним не раз. Не один раз он пытался бежать во всю мочь, чтобы добраться до спасительного Севера, где, как он слышал, с людьми его расы обращаются чуточку получше. Но его всегда успевали поймать. Помогать же беглому люди боятся – даже сами ниггеры.
   Да, ему надоело быть в бегах. Он уже не так молод, теперь в нем меньше огня и упорства. Да, конечно, его расцвет еще не миновал, и выполнять дневную норму он сможет не хуже кого другого, но время, проведенное в бегах, и побои сильно ослабили его.
   Если то, что говорит этот Генри, правда, он, Леон, пожалуй, не станет больше убегать. Он не смирится – никогда не смирится с тем, что он раб белого человека, но если нашел место, где можно работать, постоянно получать еду и где его не будут бить каждый Божий день, – он будет вести себя смирно, насколько это возможно.
   Кое-что показалось Леону весьма обнадеживающим. На этой плантации – единственной из всех, о которых он слышал, – надсмотрщиком был негр. Может быть, этот белый, Малкольм Вернер, и впрямь не такой, как другие рабовладельцы…
   Леон поднял голову – поток его мыслей прервался, потому что Генри кончил свою речь. И тут он услышал громкий стук копыт и увидел, что все уставились на огромного жеребца, мчащегося к конюшне. В седле сидела белая женщина. У нее были длинные волосы цвета меди; она держалась в седле легко и прямо.
   – Это хозяйка поместья, – пояснил Генри, – миссис Ханна. Она тоже хорошая хозяйка, как и маста…
   Леон смотрел на длинные распущенные волосы, и в голове его зашевелилось какое-то смутное воспоминание. Что-то в облике этой женщины было странно знакомым. Но он не стал об этом думать, решив, что это игра воображения. Он никогда не бывал в этих краях.
   И все же он смотрел ей вслед, хмурясь и напрягая память, – раб, который теперь называл себя Леоном, беглый раб, которого когда-то знали под именем Исайя.


   Глава 12

   – Расскажи сказку о Великом Джоне-Победителе, – попросили дети, собравшиеся на кухне вокруг Бесс.
   Зимний холод всех загнал в помещение. Час был поздний, уже перевалило за девять, и обычно все дети в это время лежали в постели. До Рождества оставалось совсем немного, и все работы в поместье приостановились. Единственное дело, которым сейчас занимались в «Малверне», – это расчистка участка площадью в двадцать акров под новые посадки. Бесс напекла печенья из кукурузной муки, и теперь все жались к теплу огромного очага и грызли лакомство.
   – Ну-ка, дайте мне подумать минутку, – с торжественным видом проговорила Бесс. – Вроде бы я рассказать все истории про Великого Джона. Больше я вроде, и не знать, малыши мои.
   Раздались вздохи и несколько протестующих голосов.
   – Тихо, тихо, дайте мне подумать.
   Взгляд стряпухи устремился над детскими головами на дверь, которая открылась и закрылась. Вошел один из новых обитателей «Малверна» – тот, кого звали Леон. Бесс нахмурилась. Не велеть ли ему выйти вон? Не очень-то он ей нравится, этот Леон. Генри говорит, что работник он хороший. Но у Бесс он вызывал настороженность. Она нутром чуяла, что это дурной человек. И все же решила не прогонять его. Пусть остается.
   Она не проронила ни слова, когда Леон сгреб с подноса целую горсть печенья и, прислонясь к стене, принялся с хрустом грызть его. Может, он голодный. Стряпуха вздохнула. Видит Бог, почти все рабы голодали, прежде чем попали сюда, и теперь никак не могут поверить своему счастью, оказавшись в поместье, где их хорошо кормят. Конечно, еда их простая, не такая изысканная, как та, что подают в господском доме, но сытная и изобильная. А Бесс просто не могла отказать голодному, какие бы неприязненные чувства к нему ни питала.
   И она начала рассказывать:
   – Я уже говорить вам, что Великий Джон всегда зарабатывать деньги для своего масса, когда тот заключать на Джона пари. И вот однажды масса велеть Великому Джону бежать наперегонки с одним ниггером с другой плантации. Великий Джон бежать полдня, бежать, пока другой ниггер не упасть наземь, и Джон выиграть для своего масса пятьдесят фунтов. И тогда Великий Джон решить, что, раз он выиграть столько денег, он не ходить в поле работать в тот день. А масса все одно посылать его работать. Великий Джон сильно обидеться на масса. И вот ночью он взять и пролезть в сарай. И поломать там все мотыги, и лопаты, и все-все. Наутро старый масса заподозрить, что это дело рук Джона. И стал виноватить его. А Джон ухмыляться во все лицо и говорить: «Ясное дело, это я». А масса говорить: «Я тебя за это убивать, Джон». А Великий Джон знай себе смеяться: «Ясное дело, масса, а я держать пари, что ты убивать, а я добывать деньги».
   – Ну, – продолжала Бесс, – конечно, старый масса, он этому не поверить. И вот он совать Джона в мешок и тащить к реке. Притащить, значит, и вспомнить, что забыть привязать груз к мешку. И пойти за грузом в сарай. А у Джона-то быть нож, он и прорезать этот мешок. Насовать туда камней и завязать обратно. Масса приходить с грузом и бросать мешок в воду. Он-то не знать, что там, в мешке, камни. А Джон об эту пору уже крепко спать.
   Утром Джон вставать спозаранку, брать шкуру мула и уходить в город. Там он гадать за деньги. Великий Джон уметь это при помощи шкуры мула. Он уметь предсказать, когда человек умирать и когда дитю родиться. Он уметь наводить всякие чары. Он уметь даже заставить птиц петь и полночь, если ему так захотеться!
   Ну, стало быть, ходить Джон в город и возвращаться к вечеру, а в карманах у него звенеть монеты. Масса как увидеть его, так чуть не грохнуться без памяти. И как закричать: «Джон, это ты? Быть не может такого!»
   А Джон, он засмеяться и позвенеть монетами. «Я же, – сказать он, – говорить: ты меня убивать, а я добывать деньги!» Масса глазами хлопать и спрашивать: «А как ты думать, если ты убивать меня, я тоже добывать деньги?» А Джон хохотать, а сам хотеть убивать масса. И говорить ему: «Конечно, добывать, масса, уж я-то знать!»
   И масса залезать в мешок и велеть Джону завязать его. Джон привязать к мешку груз, да и скатить его в речку. А перед этим масса еще успевать спросить: «Джон, а ты уверен, что я добывать деньги?» Ну, Джон громко смеяться и отвечать: «Конечно, добывать, уж я-то знать!»
   Скатить Джон мешок в речку, тут масса и конец!
   Бесс рассмеялась рокочущим смехом и шуганула детей из кухни, велев им идти спать. Леон медлил. Когда в кухне никого не осталось, кроме него и Бесс, он подошел к стряпухе.
   Та встала.
   – Чего тебе надо, Леон? Еще печенья? Ты и без того нажраться, как свинья!
   Леон отрицательно покачал головой:
   – Нет, старуха. Я вот стоять, слушать и удивляться. Ты забивать детям головы всякими россказнями, а?
   Бесс пожала плечами:
   – Рассказывать сказки, чтобы детишки не скучать, вот и все.
   – Нет, не все. Ты сама знать, что ты смутьянка и хотеть, чтобы они стать смутьянами. Для того ты рассказывать, как этот Великий Джон бороться с белыми, убивать своего масса, и все у него получаться!
   – Это просто сказка, чтобы детишки не скучать, – упрямо возразила Бесс. – И ничего не хотеть другого.
   – Черт побери, если я не прав, старуха, – тихо проговорил Леон.
   – А ты не очень-то ругаться!
   – Да я просто сильно удивляться, как ты осмеливаться на такое, вот и все.
   – А миссис Ханна, она сама слушать мои сказки и смеяться. – Бесс затрясла головой.
   – Стало быть, правда, что я слыхать об этом поместье. Эта миссис Ханна… что ты знать о ней?
   – Что я знать, не твоего ума дело, ниггер! – сверкнула глазами Бесс. – Теперь она хозяйка поместья. А ты знать, что с тобой сделать масса, если узнавать, что ты задавать вопросы насчет хозяйки?
   – Если он узнавать, так только от тебя. – Внезапно в Леоне появилось что-то угрожающее, и Бесс стало страшно. Он шагнул к ней. – А ты лучше не болтать. Слышать, стряпуха? Ты старая, и совсем не трудно…
   Из господского дома раздался громкий крик, прервавший Леона. Бесс поняла, что кричит Ханна, и бросилась к двери, ведущей в крытый переход к господскому дому. Леон уже исчез – незаметно, как привидение, через заднюю дверь.
   Опять раздался голос Ханны:
   – Бесс!
   Бесс выбежала из кухни.
   – Господи, золотко, что с тобой приключиться?
   – Пойдем, Бесс, пойдем скорее! – воскликнула молодая женщина.
   В этот вечер Ханна и Малкольм рано ушли к себе. Ханна взяла с собой книгу из библиотеки. Прежде чем подняться наверх, молодая женщина сделала крюк и подошла к кабинету Вернера.
   – Малкольм, я ложусь, – сказала она, постучавшись в дверь.
   Вернер ответил не сразу.
   – Я скоро приду, дорогая.
   Поднявшись наверх, Ханна в нерешительности постояла у двери в спальню мужа. Вот уже целый месяц она спала по большей части в своей прежней комнате. Так предложил Малкольм.
   – Тебе там будет, без сомнения, спокойнее, Ханна. Я часто просиживаю за книгами допоздна и только бужу тебя своим приходом.
   Ханна понимала, что это верно только отчасти. Малкольм опять запил – хотя и не так сильно, как было до их свадьбы, но, когда он поднимался наверх, от него почти всегда пахло бренди. Он приходил к ней один или два раза в неделю, но, как правило, эти посещения оканчивались полным разочарованием для них обоих, а для Малкольма – Ханна была в этом уверена – еще и унижением.
   И, тяжело вздохнув, Ханна пошла по коридору в свою комнату.
   Она готовилась ко сну при свече, горящей в подсвечнике, укрепленном на столбике кровати. Потом, подложив подушки под спину, принялась за чтение. Это стало у нее привычным занятием перед сном.
   Наряду со многими вещами Андре занимался также ее образованием. Он ввел ее в мир книг, которых в библиотеке Малкольма было очень много. Андре сам отбирал для нее книги; среди них были романы, но по большей части то были книги, обучающие общественным добродетелям и предназначенные для того, чтобы воспитывать образцовых благородных леди. Ханна даже могла уже разобрать несколько фраз по-французски – на этом языке было издано много романов. Слова и предложения, которые она не понимала, молодая женщина подчеркивала, а на другой день просила Андре перевести их.
   В определенной степени романы обескураживали Ханну. Действие их, как правило, происходило в высшем свете, рассказывали они о бессмертной любви отважных героев и прекрасных молодых дам. Ханна читала и вздыхала. Сколько бы она ни училась, каким бы хорошим преподавателем ни был Андре, ей никогда не стать похожей на тех дам, о которых пишутся подобные книги.
   Почитав около часа, Ханна захотела спать. Она скользнула под одеяло, задула свечу и погрузилась в дремоту. Погода стояла холодная, и Ханна знала, что в течение ночи служанка будет потихоньку заходить в комнату, чтобы поддерживать в камине огонь, и утром, когда Ханна проснется, у нее будет тепло.
   Она проснулась внезапно, потому что кровать кто-то толкнул. Первое, что она почувствовала, был крепкий запах бренди.
   – Малкольм?
   – Д-д-а-а, дорогая моя Ханна. Твой преданный муз… муж.
   Он был пьян, пьян в стельку. На мгновение Ханну охватило отвращение, и ей захотелось прогнать его. Неужели она кажется ему настолько отталкивающей, что нужно как следует накачаться, чтобы прийти к ней? Однако она не стала сопротивляться и лежала неподвижно. Ей было понятно, что на самом деле причина совсем в другом, и ее охватила жалость.
   Немолодое тело Малкольма было обнажено, и Ханна едва удержалась, чтобы не отпрянуть. На этот раз он ласкал ее недолго, неловко, причиняя боль. В его поведении была пьяная назойливость.
   Ханне захотелось, чтобы все поскорее закончилось. Она протянула руку вниз и обнаружила, что Малкольм еще совсем не готов.
   – Сэр, вы уверены, что это необходимо? Вы слишком много выпили…
   – Вы моя жена. – Он уже лег на нее. – Вы обещали перед Богом и людьми подчиняться моим требованиям.
   Она вспомнила пьяного пирата, и ей стало противно.
   Малкольм пытался овладеть ею, но у него ничего не получалось. Однако нижняя часть его тела двигалась так, словно он совокуплялся с ней.
   Вдруг он издал хриплый стон, напрягся, пальцы его больно впились в ее плечи. Потом он обмяк.
   Ханна какое-то время лежала неподвижно, полагая, что он, наверное, все же испытал какое-то удовольствие. Она ждала, когда он пошевелится. Но Малкольм так и не шелохнулся. Может, он уснул? В последнее время так бывало часто. Правда, в таких случаях он почти сразу же начинал храпеть.
   Охваченная смутной тревогой, Ханна позвала его:
   – Малкольм!
   Ответа не было, не было и намека на какое-либо движение. Ханне пришлось сталкивать его с себя. Ей всегда казалось, что ее муж очень легок, но теперь он стал необыкновенно тяжел. Ее охватил панический страх. Собравшись с силами, она одним толчком сбросила его с себя.
   Ханна встала, вынула свечу из подсвечника, дрожащими руками зажгла ее от огня в камине. Вставила свечу обратно в подсвечник; только после этого она повернулась к Малкольму и внимательно рассмотрела его. Он лежал на спине, руки его были раскинуты, широко раскрытые глаза смотрели не мигая.
   Молодая женщина опустилась перед ним на колени и схватила его за плечи.
   – Малкольм, проснитесь!
   Он не пошевелился, не издал ни звука, и Ханна в ужасе отпрянула. Вскочив с пола, она схватила пеньюар, набросила на себя и, босая, выбежала из комнаты, громко крича.
   Она сбежала вниз по лестнице, промчалась через буфетную. Ханна смутно видела служанок, в изумлении смотревших на нее. Но в голове у нее была только одна мысль – Бесс. Она была уже на середине крытого прохода, когда увидела стряпуху, выходящую из кухни.
   – Господи, золотко, что с тобой приключиться?
   – Пойдем, Бесс, пойдем скорее! Что-то случилось с Малкольмом!
   – Успокойся, детка, – Бесс погладила ее по плечу. – Сейчас посмотреть.
   Ханна быстро пошла в дом, останавливаясь то и дело, чтобы подождать Бесс, которая поспешала за ней, тяжело дыша. На лестнице ей пришлось останавливаться несколько раз и торопить стряпуху.
   Когда Бесс подошла к кровати и бросила взгляд на обнаженное тело Малкольма, она произнесла лишь:
   – Господи Боже! – Затем быстро повернулась к Ханне. – Дать мне зеркало, детка. Мигом!
   Ханна подбежала к туалетному столику и подала Бесс ручное зеркальце. Та приложила его к открытому рту Малкольма, подержала с минуту, потом внимательно посмотрела на его поверхность.
   – Похоже, это удар, – тяжело вздохнула Бесс.
   – Может, послать в Уильямсберг за кем-нибудь? – в отчаянии спросила Ханна. – А разве ты, Бесс, ничего не можешь сделать?
   – А тут нечего делать, золотко, – ласково ответила Бесс. – Он уже на небесах.
   Ханна не сразу осознала, что это значит. Она стояла, похолодев, не сводя глаз с неподвижного тела на кровати. И только когда Бесс, осторожно потянув одеяло, закрыла тело и лицо Малкольма, Ханна поняла все. И заплакала, всем телом сотрясаясь от рыданий.
   Бесс обняла ее и погладила по волосам.
   – Давай, детка, плакать, плакать. Тебе нужно хорошенько выплакать себя.
   Малкольм Вернер был похоронен в «Малверне», в ста ярдах от господского дома, рядом с могилой Марты Вернер, на небольшом холме, откуда открывался вид на реку Джеймс.
   Ханна отказывалась принимать соседей. Она знала, что в Виргинии поминки зачастую превращаются чуть ли не в празднество вроде свадебного. Здесь срабатывал все тот же принцип: поскольку люди съезжаются со всей округи, предполагается, что они останутся ночевать и что их будут кормить и поить вдоволь.
   Андре неодобрительно отнесся к ее решению.
   – Дорогая Ханна, отрицание общепринятых условностей хорошо в меру. Но если вы не пригласите соседей на похороны человека, занимавшего такое положение, как Малкольм Вернер, вы навлечете на себя их гнев. Лично я смотрю на похороны, как на варварский обряд, но все же…
   – И все же нужно делать из этого балаган? – в ярости бросила ему Ханна. – Нет! Я знаю, что Малкольм этого не захотел бы.
   Андре проницательно взглянул на нее.
   – Но ведь это не истинная причина, не так ли?
   Ханна отвела взгляд.
   – Это не единственная причина, да. Неужели вы думаете, будто я не знаю, что они будут говорить, что они уже говорят? Человек в таком возрасте берет в жены семнадцатилетнюю девчонку и находит смерть в ее постели! – Теперь она смотрела прямо в глаза Андре, гордо откинув голову. – Неужели вы думаете, что я хочу видеть их здесь – видеть, как мужчины ухмыляются, а женщины смеются и перешептываются, прикрывшись веерами?
   Андре пожал плечами, давая понять, что сдается, и все произошло так, как хотела Ханна.
   Столяру заказали простой сосновый гроб, сделали небольшое мраморное надгробие, на котором были высечены только имя Малкольма и даты его рождения и смерти.
   Ханна даже отказалась пригласить священника из города.
   – Вы скажете несколько слов, Андре. Вы образованный человек.
   – Я? Mon Dieu! – в ужасе воскликнул тот. – Дорогая леди, меня никогда не водили в церковь. Я ничего не смыслю в таких вещах!
   – Придумайте несколько слов, подходящих для данного случая.
   В поместье прекратились все работы; у могилы собрались рабы. Ханна стояла между Бесс и Андре, долго смотрела на заколоченный сосновый гроб у свежевырытой могилы. Потом, взглянув на Андре, она жестом велела ему начинать. Андре сделал два шага вперед и откашлялся.
   Случись это при других обстоятельствах, Ханна позлорадствовала бы. Ведь впервые она видела Андре растерянным, не знающим, что сказать.
   Наконец он начал; говорил он. запинаясь, приглушенным голосом.
   – Великий Шекспир писал: «Что живо – то умрет и вслед за жизнью в вечность отойдет». А другой поэт, Джон Донн, сказал: «Сон минет, мы проснемся в вечный свет; ты, смерть, умрешь – там смерти больше нет». – Андре кашлянул, прикрыв рот рукой. – Я ничего не понимаю в таких вещах, я не знаю, проснемся ли мы в вечный свет! Но за тот короткий отрезок времени, что я знал Малкольма Вернера, я понял, что это добрый человек, человек, сделавший много добра в рамках своих возможностей. Смерть его преждевременна, и те, кто знал его, охвачены горем, однако, если есть жизнь вечная, он теперь пребывает там. Adieu [5 - Прощайте (фр.).], месье Малкольм Вернер. – Немного поколебавшись, Андре еще раз кашлянул и неловко закончил: – Аминь.
   Он стал подле Ханны. Взяв его за руку, молодая женщина прошептала:
   – Все очень хорошо, Андре. Благодарю вас.
   Повинуясь ее приказу, несколько рабов выступили вперед, чтобы опустить гроб в могилу. Но прежде чем первые комья земли упали на него, рядом с Ханной раздался странный звук. Она удивленно взглянула на Бесс. Та что-то напевала. А потом громко запела какой-то гимн – запела мощным сочным голосом. Рабы присоединились к ней один за другим. И вот уже пели они все, и их голоса, слившись в один голос, катились вниз с холма к реке.
   Жгучие слезы полились из глаз Ханны, и она разрыдалась, не стыдясь их; она плакала впервые с тех пор, как позволила Бесс обнять себя у смертного ложа Малкольма.
   Допев гимн, рабы принялись засыпать могилу. Ханна повернулась и пошла к господскому дому, опираясь на руку Андре. Говорить у нее не было никакого желания, и Андре на этот раз был молчалив.
   Молодая женщина хотела разобраться в своих чувствах. Хотя она и не любила Малкольма, но была глубоко к нему привязана, и его смерть стала для нее настоящим ударом. В то же время ее тревожила еще одна мысль, и эта мысль теперь, когда похороны позади, настоятельно требовала ее внимания.
   Теперь она действительно стала хозяйкой «Малверна»! Все здесь принадлежит ей. Меньше чем за полгода она проделала путь от служанки, работающей по договору на постоялом дворе, до хозяйки лучшей плантации во всей Виргинии.
   Мысль эта взбодрила Ханну, и с немалым усилием удалось ей скрыть торжествующую улыбку. С большим трудом она сохранила опечаленный вид.
   Ханна работала в кабинете Малкольма, пытаясь разобрать его бумаги и счетные книги. Задача была не из легких, и Ханна поняла, что потребуется немало времени, прежде чем она поймет, что к чему. Поэтому она слегка рассердилась, услышав осторожный стук в дверь.
   – Войдите!
   Дверь отворилась, и вошел Генри, надсмотрщик. Он держал в руках широкополую шляпу.
   – Миссис…
   – Да, Генри, что такое? Я занята, как видишь.
   – Миссис, я насчет… – Он вертел шляпу в руках, но по его крупному лицу было видно, с каким трудом ему удается выговорить то, что он хочет сказать: – Я бы хотел знать, раз маста умереть, я все одно быть надсмотрщиком?
   Ханна удивленно посмотрела на него.
   – Но я не понимаю, с какой стати не оставить все как есть. Тебе ведь нравится эта работа?
   – Ну конечно, миссис. Очень нравится.
   – Кажется, Малкольм освободил тебя?
   – Да, миссис, – пылко проговорил Генри. – Он, когда делать меня надсмотрщиком, дать мне свободу. – И добавил с гордостью: – Я получать жалованье.
   Ханна решительно кивнула.
   – В таком случае все остается по-прежнему. Малкольм сам говорил мне, что полностью тебе доверяет и что никогда не встречал белых надсмотрщиков, равных тебе.
   – Спасибо, миссис Вернер, – с благодарностью сказал Генри. Он наклонил голову и хотел было выйти.
   – Постой, Генри! Есть еще кое-что. Наверное, тебе не очень понравится то, что я сейчас скажу. Но поскольку хозяйка «Малверна» теперь я, то хочу, чтобы ты научил меня всему, что знаешь о выращивании табака.
   Генри только рот от удивления раскрыл.
   – Ты согласен? – спросила Ханна.
   – Да, миссис, если вы так хотите, – промямлил он. – Хотя я не знать, что подумать белые люди…
   – Если согласен, то ступай. – И Ханна, решительно кивнув, жестом отпустила Генри.
   Она вернулась к книгам и бумагам, лежавшим на столе Малкольма. Вскоре ей кое-что стало понятно, и она обрадовалась. Она знала, что Малкольм Вернер богат, но размеры его богатства далеко превосходили ее ожидания. Он владел не только плантацией, у него были обширные владения в Уильямсберге, различные торговые компании…
   И снова стук в дверь прервал ее занятия.
   – Проклятие! – Ханна стукнула рукой по столу. – Войдите!
   На этот раз это был Андре Леклэр. Вид у него был крайне нерешительный, что само по себе удивляло.
   – Миссис Вернер…
   – Миссис? – Ханна удивленно взглянула на него. – Почему вдруг так официально?
   – Ну, я… я вдруг подумал… – Он обвел комнату рассеянным взглядом. Потом выпрямился и пристально посмотрел на Ханну. – Желаете ли вы, чтобы я остался в «Малверне» теперь, когда ваш супруг скончался?
   – И вы тоже, – пробормотала Ханна, не обращая внимания на его настойчивый взгляд. – Андре, вам здесь хорошо?
   – Дорогая леди, раз уж я вынужден отбывать ссылку в этой нецивилизованной стране, лучшего места для себя я не представляю!
   – Тогда почему же, ради всего святого, вы являетесь сюда и задаете мне такие вопросы? Ведь вы же знаете, что я хочу, чтобы вы остались!
   – Ваши соседи, дорогая Ханна. Пойдут сплетни. Здесь, v вас, живет мужчина… – Его полуозорная, полугрустная улыбка вернулась. – Ведь они почти ничего не знают обо мне.
   – Фу! – нетерпеливо вздохнула Ханна. – Вам же известно, что я думаю о мнении соседей. Перестаньте дурачиться и найдите себе какое-нибудь занятие.
   – С удовольствием, дорогая леди, с удовольствием.
   Спустя несколько минут, до Ханны донеслись звуки клавесина из музыкальной комнаты. Прислушавшись, она улыбнулась. Эта была песенка, которую когда-то пел ее отец.
   Она снова сосредоточила свое внимание на письменном столе. Вскоре ей попалась бумага, которую она прочла жадностью. То было завещание Малкольма, написанное почти месяц назад, – простой, короткий документ.
   «Я, Малкольм Вернер, находясь в здравом уме и твердой памяти, настоящим завещаю все мое имущество и собственность моей дорогой супруге Ханне Вернер. В случае если до или после моей смерти появится отпрыск мужского пола, вышеозначенный отпрыск мужского пола по достижении им совершеннолетия получит две трети моего состояния, и моя дорогая супруга унаследует оставшуюся треть.
   Составлено и подписано 12 ноября 1717 года от Рождества Господа нашего, Уильямсберг, Виргиния».
   Внизу стояли подпись Малкольма, а также подписи двух свидетелей.
   «Значит, теперь все совершенно законно, – подумала Ханна. – Почему Малкольм не сообщил мне о том, что составил завещание?» – мелькнула у нее мысль. Сама тональность этого официального документа говорила о том, что Малкольм уже предчувствовал близость смерти. В глазах Ханны стояли слезы. Ей так хотелось носить дитя, его сына. Но этому не суждено сбыться.
   Сердитым жестом она отерла слезы и принялась разбирать бумаги.
   Через час она сделала еще одно открытие, потрясшее ее, пожалуй, даже сильнее, чем завещание. В самом нижнем ящике стола лежала металлическая шкатулка. Больше там ничего не было. Шкатулка была тяжелая, и Ханна с трудом вынула ее и поставила на стол. Шкатулка оказалась запертой.
   Несколько минут молодая женщина смотрела на нее в полном отчаянии. Потом кое-что вспомнила. Накануне Дженни принесла ей одежду, которую Малкольм снял у себя в спальне, прежде чем прийти к ней в ту роковую ночь. Ханна обшарила карманы и нашла там несколько ключей.
   Она побежала за этими ключами. Вернулась в кабинет, принялась подбирать ключи к шкатулке. Третий ключ подошел. Откинув крышку, Ханна в изумлении отпрянула. Шкатулка до краев была наполнена деньгами – английскими монетами различного достоинства, а также бумагами, которые оказались кредитными документами из Англии. Ханна попыталась подсчитать, сколько же денег в этой шкатулке, но скоро опустилась в кресло, потому что ноги у нее подкосились. Общая сумма в деньгах и кредитных письмах доходила до нескольких тысяч фунтов!
   Плантация, собственность в Уильямсберге и эти живые деньги – да ведь она действительно богатая женщина!
   И вдруг ее осенило.
   Ханна вышла из кабинета. Бесс она нашла на кухне, где та занималась приготовлением ужина. Ханна увела ее с собой, с трудом скрывая возбуждение.
   – Бесс, ты не знаешь, постоялый двор, где я работала, принадлежит Эймосу Стричу?
   – Я не уверена, золотко. – Бесс взглянула на нее с любопытством. – Но вроде бы нет. Он всегда говорить, что бояться пожара. Говорить, что он не хотеть иметь собственность, с тех пор как Джеймстаун сгореть дотла. Много людей думать такое.
   – А ты знаешь, кто в таком случае владеет постоялым дворам?
   Стряпуха пожала плечами:
   – Нет, миссис Ханна. Я не знать. Навряд ли старый Стрич говорить со мной о своих делах, верно? – сухо добавила она.
   – Спасибо, Бесс. – И Ханна неожиданно обняла ее.
   – За что ж спасибо? Я тебе ничего не сказать. – Бесс отодвинулась и посмотрела на Ханну с явным подозрением. – Что это ты забрать в свою бедовую головку, золотко?
   – Я еще сама не знаю, Бесс. Нужно хорошенько все обдумать. Но если получится то, что я задумала, мы с тобой порадуемся. Мы отплатим старому черту Стричу за все! Ты ведь будешь этим довольна, да?
   – Конечно, детка! – засмеялась Бесс. – Это уж точно. Весь день и вечер Ханна обдумывала свою идею; она сильно разволновалась, и у нее появились серьезные опасения. От тревоги она почти не спала ночью.
   За ужином она была настолько поглощена своими мыслями, что не реагировала на вспышки остроумия Андре. Тот наконец не смог удержаться от замечания:
   – Дорогая Ханна, я понимаю, что вы пережили, но все же… – Он прищелкнул языком. – Ведь вы не очень любили этого человека. Мы с вами никогда не испытывали потребности притворяться друг перед другом. В таком случае откуда эта мрачность, эта подавленность?
   Ханна вдруг опомнилась.
   – Что? О, простите меня, Андре. – Она приподнялась через стол, погладила француза по руке. – Дело совсем не в этом, уверяю вас. Завтра я скажу вам, о чем думаю.
   – В вашей хитрой головке опять возник какой-то план. – Андре вертел в пальцах стакан с вином, поглядывая на молодую женщину. – Я угадал?
   Она рассмеялась звенящим смехом.
   – Андре, вы так хорошо меня понимаете! – А мысленно добавила: «Или думаете, что понимаете».
   Когда утром Ханна обрисовала Андре стоящую перед ним задачу, он пришел в ужас.
   – Дорогая леди, я все готов сделать для вас… то есть почти все. Но это лежит за пределами моих возможностей. В деловом отношении я ни на что не гожусь!
   – Андре, вы должны помочь мне. Сама я это сделать не могу. Если я займусь этим, надо мной посмеются и не станут даже разговаривать. И потом, вовсе не нужно быть деловым человеком, чтобы выполнить мою просьбу. На самом же деле чем меньше у вас деловой хватки, тем, наверное, лучше. Я не ожидаю какой-либо выгоды от этой сделки. Все, что вы должны сделать, – это разузнать, кому принадлежит «Чаша и рог», земля, на которой стоит постоялый двор, и дом, в котором он находится. А потом предложить владельцу такую сумму, что он не сможет устоять. Деньги у меня есть, Андре, можете не беспокоиться.
   Француз вздохнул. На лице его появилась тревога.
   – Дорогая леди, я понимаю, как вам хочется отомстить этому мерзавцу. Судя по тому, что вы мне рассказали, это самый отъявленный негодяй, какого только можно вообразить. Но, Mon Dieu, пойти на такую крайность!
   – Я пойду на любую крайность, чтобы разорить его! – пылко возразила Ханна. – Я так ненавижу Эймоса Стрича, что у меня сердце от ярости разрывается, когда я думаю о нем!
   – Ну что ж, коль скоро вы настроены столь решительно, я сыграю свою роль. – Андре со вздохом встал. – Я понимаю, что вас одолевает жажда мести, нужно отвести душу. Но я умоляю вас, дорогая леди, не дайте вашей ненависти сделаться всеобъемлющей. Так вы возненавидите вообще всех мужчин. А среди них есть и хорошие люди, даже в этой стране. Хотя я и циник, но знаю, что это так. Вы молоды, красивы. Если вы посвятите свою жизнь ненависти, а не любви, это будет так печально! Вы ведь созданы для любви.
   Ханна гордо приподняла подбородок и проговорила ледяным тоном:
   – Вы позволяете себе слишком многое, сэр! Моя личная жизнь никого не касается!
   Прошел месяц, и вот настал тот день, которого Ханна ждала с большим нетерпением. Эймоса Стрича вызвали в «Малверн» для решающего разговора с ней.
   Рождество прошло, день был очень холодный. Рождественские праздники, которые наступили вскоре после смерти Малкольма, не очень-то весело прошли на этот раз. А сегодня, подумала Ханна, погода такая же холодная, как и ее сердце.
   Она стояла у окна, выходившего на подъездную дорогу, и увидела, как перед домом остановилась коляска. Эймос Стрич неуклюже вывалился из коляски, кучер помог ему. Ханна со злорадством смотрела, как этот тучный человек ковыляет к дому, тяжело опираясь на палку.
   Хозяйка «Малверна» мрачно улыбнулась. Значит, у него разыгралась подагра. Вот хорошо-то! Она слышала, что его подагра обостряется, когда с ним случается что-то неприятное.
   Она позвала Дженни.
   – Я буду в кабинете, Дженни. Проводи сквайра Стрича туда.
   – Что-нибудь подать, миссис?
   – Нет, ничего! – решительно ответила Ханна. – Это визит не светский, а деловой.
   И она отправилась в кабинет. По случаю посещения Стрича она постаралась одеться как можно тщательнее, словно собиралась на бал. На ней было платье довольно смелого покроя, приоткрывающее плечи и холмики грудей, и множество драгоценностей. Ей хотелось ослепить Эймоса Стрича своим великолепием.
   Ханна расположилась в мягком кресле, в котором обычно сидел Малкольм, а стул с жесткой спинкой, стоявший поодаль, оставила для Стрича. На коленях у нее лежал один-единственный документ – купчая на «Чашу и рог». Вскоре из коридора донесся стук палки Стрича.
   Она ответила на робкий стук прислуги.
   – Пусть он войдет, Дженни.
   Эймос Стрич вошел хромая, на его жирном лице была услужливая улыбка. Он неловко поклонился.
   – Миссис Вернер. Рад вас видеть.
   – Неужели? Посмотрим, что вы скажете, сквайр Стрич, когда узнаете, зачем я вызвала вас в «Малверн». Обстоятельства совершенно изменились с тех пор, как вы в последний раз видели меня, не так ли?
   – Когда маста Вернер приехал ко мне и попросил ваши документы о найме, – торопливо заговорил Стрич, – я с великой радостью пошел навстречу его желаниям.
   – Вот как? – сухо отозвалась Ханна. – Я слышала, что дело обстояло иначе.
   – Что бы ни рассказывал вам маста Вернер, он ведь был джентльменом…
   Ханна жестом остановила его.
   – Я вызвала вас сюда не для того, чтобы побеседовать о моем муже. Полагаю, вам стоит присесть, а я объясню, в чем дело.
   На лице Стрича отразилась тревога. Он с трудом уселся на стул, не сводя с Ханны настороженного взгляда.
   Ханна взяла в руки документ, лежавший у нее на коленях.
   – Вы знаете, что это такое?
   Маленькие глазки Стрича со страхом впились в бумагу.
   – Нет, мадам, не знаю…
   – Это купчая на «Чашу и рог», а также на землю, на которой построен постоялый двор. Теперь это все стало моей собственностью, сэр.
   Стрич подскочил, потом неловко сел, и его обычно красное лицо приобрело сероватый оттенок. Ханна же продолжала, не останавливаясь:
   – И в конце месяца я намереваюсь повысить арендную плату.
   – Но я и так выплачиваю ее с большим трудом! – Стрич сглотнул. Ему стало так жалко себя, что он уже не говорил, а скулил. – И какую же сумму вы хотите? – спросил он осторожно.
   Ханна назвала цифру.
   – Это в три раза больше того, что я плачу сейчас!
   – Сэр, я уже не безграмотная служанка, работающая по договору. Я прекрасно умею считать. К тому же я изменяю условия выплаты. Вы должны будете вносить арендную плату первого числа каждого месяца.
   – Но так не принято! Деньги выплачиваются раз в году, после сбора урожая, когда мои клиенты расплачиваются с долгами!
   – Не существует закона, сэр, обязывающего меня придерживаться обычая. Таковы мои условия, мистер Стрич.
   – Я только что выплатил годовую ренту хозяину земельного участка, еще и трех месяцев не прошло. Мне не на что будет купить продукты и напитки. – Он застонал. – Мне придется уйти из дела. Мне придется закрыть заведение!
   Ханна равнодушно пожала плечами. Он посмотрел на нее, прищурившись; лицо его вновь стало красным.
   – Этого вы и хотите, верно? Ах ты, неблагодарная девчонка! Я взял тебя в лохмотьях, дал тебе работу и…
   – И уложили меня в свою постель. – Ханна подалась вперед. – И избивали меня палкой до тех пор, пока я уже не могла сопротивляться вашим домогательствам. И что еще хуже – вы превратили меня в шлюху!
   Стрич отчаянно пытался не дать волю обуревавшей его ярости.
   – Я сожалею, миссис Вернер, если оскорбил вас. Я просто потерял голову из-за вашей красоты…
   И при этом он пожирал глазами ее бело-розовые плечи и груди, выступающие над низким вырезом платья. Ханна содрогнулась, как если бы Стрич на самом деле прикоснулся к ней.
   – Избавьте меня от вашей лести, сэр. Вы считаете, я настолько глупа, что поверю в вашу искренность? Вы злой человек, Эймос Стрич, и теперь я в состоянии отплатить вам за ваши злодеяния. – Она встала. – Я считаю, что мы покончили с нашим делом.
   Стрич с трудом поднялся на ноги; с губ его посыпались ругательства:
   – Вот проклятая сука! Думаешь, если тебе, распутнице, удалось залезть в постель богатого джентльмена и заставить его жениться на себе, так ты уже стала кем-то другим? – Он презрительно фыркнул. – Корчишь из себя знатную леди! Кто ты есть-то? Уличная девка, и ничего больше!
   И, подняв палку, Стрич заковылял к Ханне; лицо его исказилось от злобы. Палка со свистом разрезала воздух. Ханна успела отступить в сторону. Стрич споткнулся и чуть не упал, а молодая женщина схватила со стола колокольчик и позвонила.
   Дверь открылась почти сразу же, и в кабинет вошел Джон.
   – Да, миссис Вернер?
   – Выбрось этого мерзавца вон и проследи, чтобы он немедленно убрался из «Малверна»! – И Ханна жестом указала на Стрича.
   Джон подошел к Стричу. Тот отпрянул.
   – Держи подальше свои черные лапы! Сам уйду. – И он свирепо глянул на Ханну. – Вы еще услышите обо мне, мисси! Даю слово!
   Добравшись до коляски, нанятой в городе, Эймос Стрич со стоном рухнул на сиденье.
   Он – конченый человек!
   Он не видел никакой возможности выплачивать возросшую арендную плату Ханне Вернер и продолжать свое дело. Все, что ему удалось скопить, будет истрачено через месяц, самое большее – через два: придется закупить спиртное.
   Спиртное Стрич, как правило, покупал по сходной цене на пиратских кораблях. Пираты нападали на торговые суда из Англии, Франции и Вест-Индии, а на этих судах находились вина, бренди, ром и прочие напитки. То, что пираты не могли выпить сами, они продавали по сходной цене. Отнюдь не все хозяева трактиров имели с ними дело, но Стрич был не столь щепетилен. Трудность же состояла в том, что пираты не отпускали в долг, требуя деньги сразу же при доставке товара, и преимущественно испанским золотом.
   Конечно, ему придется немедленно закрыть заведение. Что толку держаться за постоялый двор? Ему нужно на что-то жить, пока он не найдет другой способ зарабатывать.
   Стрич снова застонал, и стон этот весьма походил на рыдания. Он почти ничего не знал, кроме питейного дела, – ведь всю жизнь он провел за стойкой в трактирах. Только случайно он услышал, что пираты торгуют награбленным спиртным. Стричу удалось снискать благосклонность Черной Бороды и других пиратов, и он предложил стать их торговым посредником. Он ловко обманывал и владельцев постоялых дворов, и пиратов, плохо представлявших себе цены на спиртное, которое они ему сбывали. Таким способом он и накопил деньги, на которые открыл «Чашу и рог».
   Эймос Стрич вздохнул. Наверное, придется вернуться к этому рискованному занятию – рискованному потому, что пирату никогда нельзя доверять, ибо тот всегда готов перерезать человеку глотку по пьяной прихоти; рискованное потому, что сделки с пиратами с каждым днем становятся все более непопулярными в Виргинии. Но нужно же на что-то жить. И если ему придется отказаться от «Чаши и рога», не может же он, Стрич, опять стать слугой в трактире, ведь его здоровье в весьма плачевном состоянии.
   Вскипая ненавистью к этой медноволосой суке, он размышлял о том, как несправедливо с ним обошлись, и его подагрическую ногу пронзала резкая боль. Когда-нибудь и как-нибудь он найдет способ расквитаться с ней, и она еще пожалеет о том дне, когда разорила Эймоса Стрича. Он поклялся в этом самому себе.
   Вдруг у него промелькнула неожиданная мысль, и он выпрямился. Если он восстановит связи с пиратами, ему, может, удастся убедить их сделать набег на «Малверн». В поместье много всяких ценностей. Только сегодня на этой шлюхе было целое состояние. И денег там много, это Стрич чуял нутром.
   А Тич, когда наберется как следует, становится безрассудным и пойдет на все, если можно разжиться добычей и женщинами. Он очень любит баб, этот Черная Борода. «Конечно же, – думал Стрич, – его необходимо убедить, что в „Малверне“ хватает всякого добра, ради которого стоит пойти на риск, да еще есть и аппетитная девка!»
   Они, наверное, смогут пройти на парусах по реке Джеймс и подойдут прямиком к задней двери господского дома. А кто сможет остановить их? Одинокая женщина и горстка пугливых рабов. Всем известно, что драться эти ниггеры не способны.
   Порядком приободрившись, Стрич откинулся на спинку сиденья. Закрыв глаза, он представил себе, как эту сучку снова и снова имеют Тич и его люди. А он, Стрич, непременно будет стоять рядом, будет смотреть и злорадно улыбаться. А она будет умолять его спасти ее, будет обещать ему все что угодно, лишь бы он остановил пиратов.
   И Стрич задремал, грезя о том прекрасном дне, когда отомстит этой могущественной и надменной Ханне Вернер.


   Глава 13

   – Это будет ошибкой, дорогая Ханна, – сказал Андре Леклэр.
   – Но почему же? – пылко возразила Ханна. – С тех пор как умер Малкольм, в «Малверне» только и знают, что упорно работать и предаваться мрачным настроениям…
   – Именно из-за смерти месье Вернера. С того дня не прошло еще и года. По обычаю, вдова должна носить траур не менее года.
   – По обычаю! Подумаешь! Вечно мне твердят об обычаях! Я немало потрудилась, следя, как сажают и убирают табак нового урожая. Я была на ногах с утра до ночи. – Она говорила это, гордо подняв голову. – И я полагаю, что моя работа сделана хорошо. Даже Генри не может это отрицать.
   – Работа! – Андре скорчил гримасу. – Пахнущая потом работа, подходящая для мужчины, а не для леди, каковой вы стали. Вы еще больше шокировали соседей – женщина управляет огромной плантацией!
   – Кто-то же должен этим заниматься. Вы что, хотите, чтобы я пустила все на самотек? Мы собрали отличный урожай, и я справилась с продажей табака не хуже любого мужчины.
   – Вам нужно было бы нанять кого-то, кто управлял бы плантацией. Это было бы вполне пристойно.
   – Пристойно? – Молодая женщина язвительно улыбнулась. – С каких это пор Андре Леклэр стал заботиться о пристойности?
   – Это разные вещи, – возразил француз, защищаясь, – есть дела, которыми леди просто не может заниматься.
   – Я намерена сама управлять своей плантацией, и хватит об этом. Неужели вы считаете, что я могу доверить это какому-то наемному мужчине?
   – Это меня и тревожит, дорогая леди. Вы, кажется, не поверяете вообще ни одному мужчине на свете, а ведь еще не достигли совершеннолетия. Ваше сердце ожесточилось против всего мужского пола…
   – Неправда! Только против тех мужчин… – Она осеклась и отвернулась от Андре. – Как бы то ни было, вас не касается, что у меня на сердце.
   – Нет, касается. Меня это огорчает. Вы должны знать, как сильно я привязан к вам, Ханна.
   Ее раздражение тут же исчезло. Она не могла долго сердиться на Андре.
   – Дорогой друг. Я знаю. – Она взяла его за руку. – Так вы поможете мне с приготовлениями к балу?
   – Mon Dieu, ваш покойный супруг был прав, когда однажды назвал вас упрямой девицей! – Андре вздохнул, пожал плечами и взмахнул руками. – Ведь я всегда вам уступаю, не так ли? Но вы пожалеете, что задумали это, я уверен, – мрачно добавил он.
   – Почему? Потому что несколько благочестивых лицемеров откажутся от приглашения? Обойдемся и без них. Мне хочется видеть молодежь – людей веселых и приятных. Кроме того, я уверена, другие тоже приедут. Мой дорогой Малкольм сам сказал как-то, что виргинцы больше всего на свете любят балы и веселье. Был бы повод! А вы сами не раз отмечали, что теперь я стала настоящей леди.
   – Иногда… – Андре подавленно вздохнул. – Иногда, дорогая Ханна, этого недостаточно.
   Даже Бесс была против.
   – Я понимаю, что это означает для тебя лишнюю работу, Бесс, но…
   – Не в работе дело, золотко. Бог видеть, мне нравиться большие балы, как и тебе. А плохо быть тебе, детка. Эти благородные белые господа косо смотреть, что ты давать бал так скоро после смерти маста Вернера.
   – Но, Бесс, ведь прошел уже почти год! – жалобно сказала Ханна. – Ты говоришь совсем, как Андре!
   – А ты слушать внимательно этот Андре. Такой изящный джентльмен, уж он-то все знать о таких делах. Сперва этот человек мне не очень-то нравиться, но он умный. И он принимать близко к сердцу твои интересы. Ты слушать его, если не хотеть слушать старую Бесс.
   Но Ханну нельзя было переубедить.
   – На этой неделе я разошлю приглашения, Бесс, и хватит об этом.
   Бесс покачала головой:
   – Господи, золотко, в тебе словно черт сидеть и заставлять все время показывать язык людям!
   Бесс и Андре оказались правы. Бал потерпел полную неудачу.
   Ханна старательно готовилась к нему – обильное угощение и выпивка, музыканты, приглашенные из Уильямсберга. По рисунку Андре ей сделали новое платье, на этот раз из белого шелка. Вся она сверкала драгоценностями, покрывавшими ее шею и руки. Андре сказал, что она красива, как никогда, и она знала, что это правда.
   Но гостей собралось обескураживающе мало. Женщин почти не было, а те немногие, что приехали, явились, как поняла Ханна, только для того, чтобы поглазеть и пошептаться на ее счет; они запретили своим мужьям, ослепленным красотой Ханны, танцевать с ней. Мужчин было гораздо больше, чем женщин, и в основном это были люди холостые.
   – Не понимаю, чему вы так удивляетесь, дорогая леди, – прошептал ей Андре. – Вы – завидная партия для молодого человека, желанная награда.
   – Это почему?
   – Потому что вы красавица и потому что вы вдова. В основном же потому, что вы богатая вдова.
   – Вы имеете в виду, что они хотят жениться на мне? – испуганно спросила Ханна.
   – Naturellement. – Лицо его озарила проказливая улыбка. – Теперь они начнут преследовать вас, поскольку, дав бал, вы показали им, что ваш дом открыт.
   – Но я затеяла бал не для этого!
   – А они уверены, что именно для этого. О, можете не сомневаться, дорогая Ханна, что начиная с этого вечера они будут ходить за вами по пятам!
   – Я вам не верю.
   – Моя дорогая Ханна, какими бы качествами вы ни обладали, глупость не входит в их число. – Андре многозначительно вздохнул. – Скоро вы сами увидите, что я прав.
   Вскоре, однако, уныние покинуло Ханну. В положении единственной незамужней дамы были свои преимущества. Она была нарасхват. Рядом с ней постоянно оказывался какой-нибудь молодой человек, ждущий своей очереди. Она танцевала, танцевала и иногда случалось, что в огромном зале танцует только хозяйка со своим партнером. Андре тоже часто танцевал, галантно ухаживая за замужними дамами. Но все же супружеские пары редко появлялись в бальной зале.
   Тем не менее, как отметила Ханна, все они отдавали должное угощению и напиткам. Это ее возмутило, и она принялась отчаянно кокетничать со всеми мужчинами – и женатыми, и неженатыми. Дамы бросали на нее убийственные взгляды, но Ханна, высоко держа голову, веселилась напропалую и то и дело посылала очередного партнера принести ей стакан вина.
   Андре внимательно наблюдал за ней, и его охватила жалость. Но вскоре он понял, что ошибся. Возможно, Ханна увидела, что бал не удался, – поэтому и держалась столь вызывающе, – но все же ясно, что она в кои-то веки почувствовала себя красивой молодой женщиной. Галантные кавалеры не отставали от нее, оспаривая друг у друга ее милости. Глядя, как Ханна кружится по залу, как волосы ее блестят, словно золото, в свете свечей, как губы ее алеют, словно только что распустившаяся роза, как глаза ее сверкают, словно драгоценные камни, как ее пышные груди, кажется, вот-вот вырвутся на волю из тесных пределов открытого лифа, Андре думал о том, сколько молодых людей обратятся в бегство, прежде чем их возбужденное состояние станет очевидным до неприличия. О чем же тут жалеть! И француз засмеялся, закинув голову.
   Неуклюжая толстуха, которую он обнимал, спросила, надув губы:
   – Неужели я так плохо танцую, что кажусь вам смешной, месье Леклэр?
   Особое ударение, которое она сделала на слове «месье», заставило Андре поморщиться. Чтобы скрыть свои чувства, он быстро ответил:
   – Non, non, мадам, я смеюсь вовсе не над вами. Просто вспомнил одну шутку. – Он высвободил руку и повертел пальцем у виска. – Как я заметил в свое время одному человеку, я, наверное, немного не в себе.
   От танцев и вина голова у Ханны пошла кругом. И она сказала, обращаясь к очередному партнеру:
   – Я хочу подышать свежим воздухом. Вы проводите меня, Джейми?
   – С удовольствием, миледи, – ответил Джейми Фолкерк. Он отступил, поклонился и предложил ей руку.
   Из присутствующих молодых людей Джейми Фолкерк понравился Ханне больше всех. Высокий, худощавый, с серьезными зелеными глазами и огненно-рыжими волосами – то были его собственные волосы, а не парик. Хотя ему исполнилось двадцать три года, он показался ей совсем неопытным юнцом. Она чувствовала себя гораздо старше его. Но в нем была искренность. Он говорил мало, в то время как все остальные, крутившиеся вокруг нее в этот вечер, не скупились на лесть; но когда Джейми говорил, его слова звучали совершенно искренне. Будучи хорошо одет, он не был фатом, как многие из гостей. Плантация Фолкерка граничила с «Малверном» на севере, до нее был всего час езды верхом.
   Воздух во дворе был холодным, дул пронизывающий ветер. Ханна два раза глубоко вздохнула и вдруг заметила, что многие гости тоже вышли подышать. Они оживленно болтали, но при виде Ханны тут же смолкли. Ханна легко коснулась руки Джейми.
   – Вы любите лошадей?
   Он удивленно взглянул на нее.
   – Конечно, мадам. Большую часть рабочего дня я провожу в седле.
   – В таком случае давайте прогуляемся до конюшен. Я хочу вам показать кое-что.
   За спиной у них послышался тихий разговор, и Ханна улыбнулась, представив себе, о чем говорят эти мужчины.
   В конюшне горела одна-единственная свеча в фонаре. Ханна подвела своего спутника к деннику Черной Звезды. Тот заржал при виде хозяйки, выгнув шею, но, увидев Джейми, отпрянул.
   – Не бойся, красавец, – проворковала Ханна, – Джейми – друг. – И она просунула руку между досками и погладила коня по шее. Шея подрагивала. Но постепенно дрожь ослабла, и животное снова приблизилось к ним.
   – Какая прекрасная лошадь! – воскликнул Джейми.
   – Вам нравится, не правда ли? В последнее время я была так занята уборкой урожая, что мне почти не удавалось поездить на нем просто так, для удовольствия. – Вдруг она неожиданно повернулась к Джейми. – Не хотите ли как-нибудь во второй половине дня приехать сюда? Мы вместе прогуляемся верхом.
   – С радостью! – пылко ответил молодой человек.
   – А что скажут ваши родители? Одобрят ли они?
   – А что они могут сказать? Я – совершеннолетний и могу не спрашивать их согласия. – Он выпрямился с упрямым видом. – Они ведь не хотели, чтобы я ехал… – Он вдруг осекся и отвел взгляд.
   – Они не хотели, чтобы вы ехали сюда сегодня? – тихо проговорила Ханна. – Чтобы вы посетили бал, который дает распутная женщина, бывшая некогда служанкой в трактире? Они сказали, что вы опозорите их, если поедете?
   – Вы совсем не такая, как они говорят. Я знаю, что вы не такая, – уверенно проговорил Джейми. – Вы – леди, самая красивая леди, какую я когда-либо видел!
   – Благодарю вас. Вы очень милы. – И Ханна легко и ласково коснулась кончиками пальцев его щеки.
   И вдруг он с подавленным стоном схватил ее в объятия, ища губами ее губы. Поначалу Ханна не сопротивлялась, она ощутила, что ее тоже охватила страсть. Несмотря на юный вид Джейми, от него исходила какая-то энергия, в нем чувствовалось сильное мужское начало. Ханна была уверена, что он мог бы стать превосходным любовником.
   Однако скоро она осторожно высвободилась из его рук и прошептала:
   – Наверное, нам нужно вернуться в дом.
   – Простите, мадам, – проговорил Джейми, охваченный мучительным смущением. – Не знаю, что на меня нашло.
   – Ничего страшного, Джейми. Ничего страшного. – Она отошла от него на два шага, потом обернулась. – Завтра я поеду кататься. В два часа. Если вы захотите присоединиться ко мне, я буду очень рада.
   Хотя была уже середина ноября, в Виргинии стояла теплая погода – запоздалое бабье лето, и Ханна с Джейми Фолкерком сидели под тенистым дубом на берегу реки Джеймс. Между ними стояла корзина с провизией для пикника.
   После бала прошло полмесяца, и Джейми теперь дважды в неделю приезжал в «Малверн», чтобы отправиться на верховую прогулку с Ханной. А сегодня, поскольку погода была прекрасная, Ханна попросила Бесс собрать им корзину для пикника и положить туда бутылку вина.
   Джейми был хорошим наездником, лучшим, чем Ханна, но его крупная гнедая не шла ни в какое сравнение с Черной Звездой в том, что касалось скорости, умения брать препятствия и выносливости.
   Поняв это и щадя мужское достоинство Джейми, Ханна после их первой совместной прогулки стала придерживать Черную Звезду, давая возможность Джейми быть первым. Черной Звезде не очень нравилось уступать лошади, которая была по всем статьям хуже его, но он повиновался поводьям, которые натягивала всадница.
   Теперь оба они – лошадь Джейми и Черная Звезда – паслись недалеко от дуба, под которым устроились их хозяева.
   В этот день Джейми был необычно задумчив. Ханна, с аппетитом жующая куриную ножку, помахала ею перед его носом.
   – Не сообщите ли мне, о чем вы думаете?
   Джейми вздрогнул и перевел взгляд с речной глади на молодую женщину.
   – Извините, мадам. Я веду себя непростительно невежливо.
   – Это не имеет большого значения. Просто вы полностью погрузились в свои мысли, и я испугалась: что бы это могло так обеспокоить вас?
   – Вы, Ханна. Вы необычайно беспокоите меня.
   – В каком смысле, сэр? – лукаво спросила она.
   – Мысли о вас не выходят у меня из головы. А по ночам вы мне снитесь.
   – Надеюсь, сны приятные?
   – И приятные, и неприятные. Мне снится, что я держу вас в объятиях и ласкаю. А потом я просыпаюсь, и вы исчезаете.
   Красноречие молодого человека удивило и растрогало Ханну. И вдруг он пересел к ней поближе.
   – Ханна, дорогая Ханна! – страстно воскликнул он. – Вы так прекрасны! Сама мысль о вас воспламеняет меня до такой степени, что я, кажется, сойду с ума!
   Обвив свою собеседницу руками, Джейми поцеловал ее. Рубашка его была расстегнута, от возбужденного дыхания его широкая грудь тяжело вздымалась.
   На мгновение Ханна рассердилась и уперлась руками в эту обнаженную грудь, намереваясь оттолкнуть его. Она почувствовала, как напряглись его мышцы. И тут вдруг его неукротимая страсть пробудила ответное желание в ее теле, и она подумала: а почему бы и нет? Они здесь одни, их никто не увидит. Все еще не отрывая губ от ее губ, Джейми поднял ее юбки и стал ласкать ее бедра. Тело Ханны охватила сладкая истома. Легко вздохнув, она откинулась на одеяло.
   Джейми вытянулся рядом. У Ханны слегка кружилась голова – и от вина, которым она запивала снедь, и от того, что его руки ласкали ее бедра, и от того, что она по-прежнему чувствовала решительное и вместе с тем приятное прикосновение его губ к своим губам. Но самое главное – ей было любопытно. Впервые в жизни лежала она с человеком почти ее возраста, человеком мужественным, в расцвете лет, человеком, не устоявшим перед ее чарами. На что это будет похоже? Может быть, его любовь уничтожит неудовлетворенность, живущую в ней?
   Джейми не был таким искусным любовником, как Малкольм, но он более чем возмещал это молодостью и силой своего мускулистого тела. При этом он не был зверски груб, как Стрич и пьяный пират.
   Джейми расшнуровал лиф платья и высвободил ее груди. Он целовал ее набухающие соски, а она вся трепетала и гладила его по волосам. И когда Джейми наконец овладел ею, Ханна застонала от наслаждения и выгнулась навстречу ему.
   Он был нежен и нетороплив, а ее страсть все возрастала, и вот она уже забыла обо всем на свете. Только под конец он стал груб. Гортанным голосом он выкрикнул ее имя. В последний момент ее охватило ощущение горячего наслаждения; она содрогнулась, вскрикнула и замерла.
   Но все же, когда она неподвижно лежала под ним, продолжая ощущать удивительное наслаждение, в глубине ее души зародилось сомнение. Ей опять показалось, что ее чего-то лишили. Она не чувствовала всепоглощающего восторга, которого так ожидала.
   Ханна вздохнула. Наверное, она хочет чересчур многого. Бесс рассказывала ей, какое наслаждение приносят ласки, когда мужчина и женщина любят друг друга. Вероятно, вина коренится в ней самой. Она испытывала к Джейми нежность, но конечно, она его не любила. Невольно Ханна вспомнила предостережение Андре: «Если вы посвятите свою жизнь ненависти, а не любви, это будет так печально! Вы ведь созданы для любви».
   Неужели она позволила ненависти к Эймосу Стричу и Сайласу Квинту изуродовать себя, выжечь из сердца любовь? Неужели она никогда не сможет полюбить никакого мужчину?
   Джейми прервал ее размышления:
   – Вы невеселы, Ханна? Вы словно бы… Я вам не понравился?
   – Нет, Джейми, дорогой. – Протянув руку, Ханна погладила его по щеке. – Вы мне страшно понравились.
   – Я так хотел вас, Ханна. Но я не намеревался набрасываться на вас подобным образом.
   – Ничего страшного, Джейми, не волнуйтесь, – отозвалась она несколько рассеянно. Потом она улыбнулась и сказала легкомысленно: – В конце концов, Джейми, вы же не лишили меня девственности. Как вам известно, я была замужем.
   На щеках его вспыхнул легкий румянец, и Ханне пришлось прикусить язычок. И она бодро проговорила:
   – Уже поздно. Мне нужно возвращаться домой.
   Джейми с готовностью согласился – почти с облегчением, как показалось Ханне.
   Подобрав одеяло и прочие вещи, они направились назад, в «Малверн». Джейми спешился, чтобы открыть ворота выгона, затем, когда лошади прошли, закрыл их. На мгновение он задержался у стремени Ханны, глядя на нее.
   – Мне трудно выразить словами, что для меня значит сегодняшний день, Ханна.
   – Ну и не пытайтесь, – ответила она довольно дерзко, словно в нее вдруг вселился дух противоречия.
   – А мы поедем кататься в конце недели?
   – Если хотите. – Ханна пожала плечами. – Я езжу каждый, день в одно и то же время. – И она направила Черную Звезду к конюшне. Прежде чем въехать в дверь, Ханна оглянулась. Джейми все еще находился там, где она его оставила, и смотрел ей вслед.
   В конюшне стояли бок о бок Джон и Дикки. Мальчик что-то оживленно рассказывал. Джон подошел и помог хозяйке сойти с седла, потом отвел коня в сторону, чтобы расседлать.
   А Дикки сказал:
   – Джон только что вернулся из Уильямсберга, м'леди. Там все только и говорят об этой новости. – О какой новости, Дикки? – рассеянно спросила Ханна.
   – Тич, пират, и его шайка – их всех изловили или убили. Самого Черную Бороду убили! Это было на той неделе. Войска под командованием губернатора взяли на абордаж корабль Черной Бороды «Приключение». Когда Черную Бороду убили, его голову отделили от тела и повесили на бушприте губернаторского корабля!
   – Какой ужас! – Ханна вздрогнула.
   А из денника Черной Звезды донесся голос Джона:
   – Вот и хорошо, что с этим пиратом наконец покончили. Это был не человек, а дьявольское отродье!
   Не особенно заинтересованная новостями о смерти Черной Бороды, Ханна ушла. На полпути к дому шаги ее замедлились – она вспомнила свою последнюю ночь в «Чаше и роге» и огромную тушу пьяного пирата, взявшего ее насильно. Она смутно помнила, что это был один из людей Черной Бороды. «Будем надеяться, – подумала Ханна, – что это один из тех, кто был убит». Но поскольку имени его не знала, она, наверное, никогда не узнает и этого. Не ехать же ей рассматривать тела всех мертвых пиратов, чтобы увидеть именно того злодея, хотя она и ненавидит его всем своим существом.
   Она опять вздрогнула и продолжила путь к дому.
   – Я люблю вас, Ханна! – сказал Джейми после того, как немного утих восторг страсти.
   Ханна в ответ пробормотала что-то невразумительное.
   Через несколько минут, приведя свою одежду в порядок, он сел подле нее на одеяле. Ханна прислонилась к стволу дерева и мечтательно смотрела на реку.
   – Ханна!
   – Да, Джейми?
   – Я хочу вас в жены.
   Она обратила к нему лицо, поскольку не была уверена, что правильно расслышала его слова.
   – Что вы сказали?
   – Я хочу, чтобы вы стали моей женой! – Он внимательно смотрел на нее. – Я люблю вас.
   – Очень мило, дорогой. – Ханна не знала, смеяться ей или сердиться. – И я не сомневаюсь, что вы полагаете, будто любите меня…
   – Я не полагаю – я знаю!
   – А может быть, вы влюблены в «Малверн»? – спросила она, поддразнивая его.
   На лице его появилось оскорбленное выражение.
   – Это нехорошо, Ханна. Вы знаете, что это не так!
   – Правда? – Она выпрямилась. – Джейми, я польщена вашим предложением, но, видите ли, выйти за нас я не могу.
   – Почему же? – спросил он почти угрожающе.
   – Потому что я не люблю вас, – вздохнув, ответила Ханна.
   – Со временем вы полюбите меня!
   Ханна покачала головой:
   – Нет, Джейми. Я не выйду за вас. Если то, что произошло между нами, обнадежило вас в этом отношении, мне очень жаль.
   – Вы же не любили Малкольма Вернера, но все-таки стали его женой!
   – Что дает вам основание полагать, будто я его не любила?
   – Да как вы могли любить его? – Джейми презрительно махнул рукой. – Человека настолько старого, что он годился вам в дедушки!
   Ханна, не задумываясь, ударила его по щеке.
   – Как вы смеете, сэр! Говорить такое о человеке, которого уже нет!
   Лицо Джейми побагровело.
   – Значит, вы играли мной, валяясь со мной, как… шлюха! То, что о вас говорили, – правда!
   – Возможно, и так. – Ханна встала, охваченная холодной яростью. – Но если это так, вы же не захотите взять в жены девку, не правда ли?
   Джейми вскочил и схватил ее за руку.
   – Простите меня, Ханна, – произнес он с несчастным видом, – я не то хотел сказать…
   Но Ханна вырвала свою руку.
   – Я больше не желаю видеть вас в «Малверне», сэр.
   И она направилась к Черной Звезде.
   – Ханна, подождите! Выслушайте меня! Я люблю вас. Клянусь, это правда!
   Ханна, не обращая на него внимания, поднялась в седло. Она была в таком гневе, что впервые с тех пор, как стала ездить верхом, пустила в ход хлыст, который всегда брала с собой. Она хлестнула Черную Звезду по боку. Конь, испугавшись, понес, почти сразу же взяв полный галоп.
   Так Ханна и проделала весь путь до поместья. Не желая возиться с воротами, она направила Черную Звезду прямо на изгородь, и конь перемахнул через нее мощным прыжком. Она немного остыла и начала придерживать лошадь по мере приближения к конюшне.
   И только подъехав к дверям, она заметила незнакомца, прислонившегося к стене. Он наблюдал за ней, щурясь от дыма сигары, зажатой в зубах. Это был молодой высокий человек, темноглазый и темноволосый, хорошо одетый.
   Лицо незнакомца было омрачено явным неодобрением.
   – Вы слишком гнали его, не так ли, мадам?
   – Какое вам до этого дело, сэр? Это моя лошадь!
   Услышав голос незнакомца, Черная Звезда заржал и двинулся к нему, вырвав поводья из рук Ханны. Тот, отступив от стены, погладил коня по гриве.
   В этом человеке было что-то неуловимо знакомое, но все же Ханна была уверена, что никогда не встречала его прежде.
   – Кто вы такой, сэр? – спросила она.
   Он внимательно посмотрел на нее, полуприкрыв глаза.
   – Как это кто? Майкл Вернер.
   Ханна ахнула.
   – Этого не может быть! Майкл Вернер умер!
   – Очевидно, это не так, мадам, поскольку вот он я. – Он насмешливо улыбнулся. – А я не призрак, уверяю вас.



   Часть третья
   Майкл Вернер


   Глава 14

   В тот вечер, когда Майкл Вернер с отцом наговорили друг другу много резких слов, стоя у трактира в Уильямсберге, Майкл старательно разыгрывал ссору. Это было сделано напоказ. Он играл роль, чтобы сторонние наблюдатели поверили, будто он навсегда порывает с отцом и отказывается от имени Вернеров, и чтобы весть об этом в конце концов достигла слуха Эдварда Тича.
   Впрочем, он действительно испытывал – хотя только отчасти – то, что высказал отцу. И Майкл знал, что от этого теперь никуда не денешься. Ему смертельно надоела скучная жизнь на плантации. Он жаждал приключений, чего-то такого, чего он и сам не мог определить.
   Но в глубине души он любил отца.
   В те минуты в конюшне, когда Малкольм Вернер подарил ему на день рождения Черную Звезду, сердце Майкла преисполнилось любовью к отцу, и он чуть было не открыл ему свою тайну.
   Однако в последний момент вспомнил предупреждение губернатора Спотсвуда:
   – Не говорите об этом никому, Майкл. И уж конечно, ни слова отцу. Если он узнает, что ваш разрыв – когда дело дойдет до расставания – совсем не то, за что он его принимает, он может по неосторожности выдать вас. Мы не знаем, кому можно доверять. Вы рискуете подвергнуть вашу жизнь серьезной опасности, а возможно, и жизнь нашего отца. Черная Борода дьявольски проницателен и очень подозрителен. Он должен быть полностью уверен в том, что вы хотите стать пиратом. Поэтому не говорите ничего никому, совершенно никому. Знать обо всем будем только мы с вами. Не волнуйтесь, мальчик мой, – когда все будет кончено и миссия ваша завершится, отец простит вас и будет вами гордиться.
   Когда полковник Александр Спотсвуд, королевский губернатор Виргинии, однажды поздно вечером вызвал Майкла Вернера к себе в губернаторский дворец для тайной аудиенции, молодой человек был очень удивлен. А вспомнив историю строительства дома, именуемого губернаторским дворцом, он постарался скрыть улыбку. Работы начались в 1706 году, когда должность губернатора исполнял Нотт. На строительство особняка было ассигновано три тысячи фунтов, но вскоре расходы значительно превысили смету. Горожане постоянно жаловались на то, что губернатор Нотт тратит на строительство общественные средства. Вскоре возводимый особняк стали называть не иначе как дворцом, и это название, к несчастью, прижилось.
   В тот вечер после торопливого приветствия губернатор Спотсвуд сразу же приступил к делу.
   – Что-то необходимо сделать с этим дьяволом, Черной Бородой, – сказал он. – И видит Бог, я добьюсь этого! Ко мне явились уважаемые граждане со всей Виргинии и даже из Северной Каролины. Они просили меня что-нибудь предпринять. И это притом, что Черной Бороде предоставляется прибежище в Северной Каролине – он практически почетный гость губернатора Идена!
   И губернатор Спотсвуд взволнованно зашагал по комнате.
   – А между тем, – продолжал он, – проклятый головорез плавает, подстерегает и грабит торговые суда и испанские галеоны, везущие золото, зачастую поджигая корабли и убивая команду. А потом спокойно возвращается в Северную Каролину. – Он повернулся к Майклу. – Известно ли вам, что ходят отвратительные слухи, будто я, королевский губернатор Виргинии, являюсь соучастником его преступлений? Будто я позволяю ему грабить и убивать жителей побережья Виргинии и за это получаю долю от награбленного?
   Майкл ответил осторожно:
   – Я слышал об этом, сэр, но ведь это только досужие домыслы – им никто не верит.
   – Однако в конце концов поверят, поверят! – Губернатор Спотсвуд махнул рукой. – Вот почему я обязан немедленно приступить к действиям!
   – Губернатор, я, признаться, сбит с толку. Почему вы вызвали к себе меня?
   – Вы, молодой Вернер, скоро станете пиратом, членом мерзкой шайки Тича!
   Майкл опешил.
   – Боюсь, я вас не понимаю, сэр.
   – Скоро поймете. – Губернатор опять махнул рукой. – Ах да… простите, что я столь негостеприимен, сэр. Не хотите ли выпить чего-либо, Майкл? Глоток бренди?
   Молодой человек, чья напряженность отчасти уже спала, был заинтригован. Слушая этого многословного джентльмена, он откинулся на спинку кресла и скрестил ноги.
   – Пожалуй, сэр, я не отказался бы от бренди.
   Губернатор Спотсвуд подошел к буфету, плеснул бренди в два стакана, потом вернулся и протянул один из них Майклу. Губернатор, элегантно одетый джентльмен, с испещренным красными прожилками лицом, на котором выделялся крупный нос, носил большой парик с локонами, доходящими до плеч. Отпив бренди, он остановился у камина, положив руку на резную каминную полку из мрамора.
   – Что вам известно о пирате Черная Борода?
   – Не очень много, сэр.
   – Это действительно весьма таинственная личность. Но я, как должно, занялся расследованием и узнал все, что можно было узнать об этом негодяе, – мрачно проговорил губернатор. – Происхождение его темно. Никто в точности не знает даже его имени, и весьма сомнительно, что его на самом деле зовут Эдвард Тич. Он известен под многими именами, и большинство людей, знающих этого человека, даже его соратники, отзываются о нем как о хвастливом, безжалостном и безбожном человеке. Очевидно, родился он в Бристоле, в Англии. Пиратом стал, по мнению многих, плавая на борту капера, то есть частного судна, которое во время войны имело разрешение королевы Анны нападать на вражеские суда и грабить их. Начал же он заниматься этим с другим негодяем – Стидом Боннетом; с этим дьявольским отродьем нам часто приходилось сражаться здесь, в Виргинии. Но Тич был гораздо хитрее Боннета и вскоре взял над ним верх. Говорят, в настоящее время под началом у Тича много людей. – Губернатор Спотсвуд шагнул вперед и решительно взмахнул рукой. – Этого человека нужно остановить во что бы то ни стало, Майкл!
   – А этот Иден, губернатор Северной Каролины, о котором вы говорили… почему он ничего не делает?
   – Потому что он стакнулся с Тичем! – презрительно проговорил губернатор. – Как я понял, Иден имеет долю в грабежах Тича. Иден позволяет этому пирату собирать свои корабли у берегов Северной Каролины. Насколько мне известно, любимое убежище Тича – залив Окракоук. – Губернатор скривил губы. – Говорят даже, что у него там есть дом, известный под названием «Замок Черной Бороды», куда он приезжает, чтобы пить и распутничать. Черная Борода – известный бабник. Говорят, он был женат четырнадцать раз. Конечно, это не браки, а фарсы по большей части, поскольку всех этих женщин он чаще всего захватывал на торговых судах.
   – Действительно, – проговорил Майкл, – судя по тому, что я слышал, слава у этого человека самая ужасающая.
   – И можете быть уверены, слава эта вполне заслуженна. Тич – это огромная туша, наделенная необычайной физической силой, прекрасно владеющая пистолью и абордажной саблей. Он никогда не стрижет свою черную бороду: она доходит почти до самых глаз, заплетена маленькими косичками, которые на концах перевязаны разноцветными ленточками. Да, Майкл, он являет собой поистине устрашающее зрелище, – продолжал губернатор, – и при этом совершенно бесстрашен, как я понимаю, и умело обращается с любым оружием.
   – Мне кажется, губернатор, – сказал Майкл с улыбкой, – что вы пытаетесь запугать меня до потери сознания, еще не объяснив, какую задачу хотите поставить передо мной.
   – Пытаюсь, Майкл, пытаюсь, – пылко ответил губернатор. – Я хочу, чтобы вы получили полное представление о том, что этот мерзавец способен на любое злодейство.
   – Ну хорошо, теперь, когда я в должной мере запуган и вы произвели на меня надлежащее впечатление, может быть, вы будете столь любезны и сообщите, какую роль я должен сыграть в ваших планах?
   Губернатор Спотсвуд осушил свой стакан с бренди и выпрямился во весь рост. Майкл подумал, что теперь губернатор решил как бы подчеркнуть разницу в их общественном положении.
   – Задача, которую я хочу поставить перед вами, Майкл Кернер, заключается в том, чтобы вы стали членом шайки Черной Бороды.
   – Это я понял, сэр, но с какой целью?
   – Мне нужен человек, которому я мог бы доверять, – разведчик во вражеском лагере.
   Майкл нерешительно возразил:
   – Простите мою дерзость, губернатор, но мне кажется, что для этого можно найти множество людей, гораздо более подходящих, чем я.
   – Более подходящих – да, но я не знаю, кому можно доверять. Я уже посылал туда людей, они возвращались и утверждали, что им ничего не удалось узнать, что они не имели возможности добыть никаких сведений. Сам я не могу отправиться в Северную Каролину, чтобы захватить этого негодяя. Мне даже как-то шепнули, что Ричард Фицуильям, сборщик пошлин в нижнем течении реки Джеймс, стакнулся с Черной Бородой, стал его агентом и стряпчим в тех краях. Вы понимаете, какая проблема стоит передо мной?
   – Ну конечно, понимаю, сэр. Однако опять же – почему я?
   – Вы – потому что вы носите имя Вернер и вам можно доверять. И, если говорить откровенно, потому что вы наследник большого состояния. Уже одной этой причины достаточно, чтобы вы не позволили этому человеку развратить себя. И… – Губернатор мрачно улыбнулся. – Существует еще одна причина, которая делает вас идеально подходящей фигурой для выполнения этой задачи. У Тича есть своеобразная причуда. Он обожает, когда в его шайку головорезов приходят люди из благородных семей. Сам он из крестьян, поэтому ему доставляет огромное удовольствие подчинять себе джентльменов. Превращать их в своих лейтенантов. Поскольку Черная Борода полуграмотен, а его люди вообще неграмотны – это в основном пьяный сброд, отбросы общества, – ему нужны такие люди, как вы, Майкл.
   Хотя поначалу Майкл был очень удивлен, постепенно его все более и более заинтересовывало предложение губернатора Спотсвуда. По улыбке губернатора и из его последующих слов молодой человек понял, что его интерес не остался незамеченным.
   – Вам это кажется привлекательным, не правда ли? Я так и подумал. Только не вздумайте отпираться. – В голосе губернатора Спотсвуда зазвучали металлические нотки. – Я прекрасно помню себя в вашем возрасте – кровь кипела, всякие условности и ограничения вызывали страшное раздражение, душа жаждала приключений. В прошлом году я заметил, что вы по натуре человек беспокойный – нет, скорее даже безрассудный. Через несколько дней вам исполнится двадцать один год, верно?
   Майкл кивнул.
   – А также я слышал, что вы неплохо владеете шпагой и пистолью, что вы прекрасный наездник…
   – Только ради забавы, сэр, ради невинного развлечения. Я никогда не участвовал в серьезных схватках. – Майкл передернул плечами. – Что же до верховой езды, это умение, к сожалению, мало пригодится мне на борту корабля. – Вдруг Майкл осознал, что разговаривают они так, словно он уже дал согласие. Наверное, это так и было, хотя он и не высказал согласия вслух.
   А между тем губернатор Спотсвуд продолжал:
   – Морскому делу научиться просто. И что там ни говори об Эдварде Тиче, он превосходный моряк, замечательный мореход. Понимаете, Майкл, я не могу снабдить вас деньгами. Вы должны явиться к Черной Бороде без гроша, иначе он вам не поверит. Конечно, если наша миссия завершится успехом, вы получите значительную награду. Одним словом, пока вы не присоединитесь к команде Тича, вы должны, как говорится, жить своим умом.
   Майкл подался вперед.
   – Но, сэр, вы так и не объяснили, что это за миссия. Что именно я должен делать?
   – Собрать для меня доказательства, что Черная Борода действительно является пиратом и головорезом, чтобы в случае необходимости я имел достаточно оснований послать войска на территорию Северной Каролины, управляемой губернатором Иденом, и захватить этого короля злодеев. Или, еще лучше, поставляйте мне сведения о том, когда он собирается совершить набег на территорию Виргинии или появиться вблизи нашего побережья. Тогда я смогу послать военные суда и схватить его. Корона не станет предоставлять средства для посылки одного или двух военных кораблей для подобной цели, однако ради этого я употреблю собственные деньги. И с радостью! Мне также пригодится все, что вы сможете узнать о тех, кто сотрудничает с пиратами. Судя по всему, им сочувствует не только губернатор Иден. У меня есть человек в Бате, кузнец по имени Уилл Дарси, он будет доставлять мне ваши донесения.
   – Но на это дело уйдет много времени.
   – Скорее всего так оно и будет, Майкл. – Губернатор Спотсвуд кивнул. – И это, само собой разумеется, не слишком приятно. Могу себе представить, что недолгое пребывание среди пиратов могло бы показаться молодому человеку чем-то вроде романтического приключения, но спустя какое-то время… Приготовьтесь пробыть там по крайней мере год. И будьте готовы к еще более суровому испытанию. Вам придется в присутствии свидетелей вызвать вашего отца на серьезную ссору. Эдвард Тич должен узнать о ней – это покажется ему убедительным. Я понимаю, что такое крайне неприятно, но сделать это совершенно необходимо.
   Тогда-то губернатор и взял с Майкла клятву держать все в полной тайне.
   После того как Майкл исполнил обещанное, поссорившись с отцом, в душе у него остался осадок более горький, чем он ожидал. Ему потребовалось приложить огромное усилие воли, чтобы наговорить отцу дерзостей на улице Уильямсберга, а потом повернуться к нему спиной и уйти в трактир, получив от отца пощечину. На самом деле ему хотелось только одного – обнять отца и попросить у него прощения.
   Он проболтался в Уильямсберге еще некоторое время, пока ему не удалось выиграть сумму, достаточную для покупки дешевой лошади, пары пистолей и шпаги, а также грубой одежды, подходящей для такого человека, каким он намеревался пробыть целый год или столько времени, сколько понадобится.
   Выехав верхом из Уильямсберга, Майкл почувствовал свободу и облегчение. Он пускается в приключение!
   Он ехал по направлению к побережью Северной Каролины, целью его был город Бат.
   Бат показался ему захолустным, даже по меркам того времени. Его населяли люди более грубые, чем те, к которым он привык. В порту стояло на якоре множество судов. Хотя ни на одном не развевался пиратский флаг с черепом и скрещенными костями, вскоре Майкл узнал, что многие из этих кораблей принадлежали пиратам.
   Большая часть мужчин в Бате были мореходами, и многие не делали тайны из того, что промышляют грабежом. Майкл пил с ними, играл в карты, перенимал их грубые манеры, чтобы ничем не выделяться из этой среды. По счастью, пить он мог много, поэтому ему удавалось сохранять ясную голову, не уступая остальным в количестве выпитого. Собутыльники же его напивались, и языки у них развязывались. И все-таки прошло около четырех, месяцев, прежде чем Майкл услышал нечто существенное о Черной Бороде. Тут-то он и узнал, что Эдвард Тич недавно захватил в море два корабля и пришел в Чарлстон, что в Южной Каролине, распорядиться своей добычей.
   – Он пробудет здесь, в Бате, долго, – сказал Майклу его поставщик слухов. И подождал, пока Майкл напьет ему следующую кружку рома. – Черная Борода завсегда останавливается здесь по дороге домой. Надо же угостить своих старых дружков.
   Спустя несколько дней, к вечеру, Майкл стоял на пристани и смотрел, как корабль Черной Бороды под названием «Месть королевы Анны» входит в залив Пэмлико. Пираты бросили якорь поодаль от берега, спустили и свернули паруса, затем две лодки, отойдя от корабля, направились к причалу.
   Майкл стоял позади толпы, курил сигару и наблюдал. Он сразу понял, кто из пиратов Эдвард Тич, Черная Борода, король злодеев, как назвал его губернатор Спотсвуд.
   На носу первой лодки стоял высокий чернобородый человек. Борода его была заплетена и завязана маленькими разноцветными ленточками. Ногой, обутой в морской сапог, пират упирался в нос лодки. Хотя море было спокойно, все же какое-то волнение ощущалось, и Черная Борода покачивался вместе с лодкой, словно это покачивание было так же естественно для него, как дыхание. В одной руке он держал абордажную саблю, и солнце, клонящееся к западу, блестело на стальном лезвии. Услышав рев толпы на берегу, Черная Борода поднял саблю и взмахнул ею, будто отсек чью-то голову. Толпа опять заревела. Тогда Черная Борода поднял другую руку, в которой держал бутылку рома, и принялся с жадностью пить, запрокинув голову.
   Едва пираты ступили на берег, как стало ясно, что все они пьяны. Черная Борода возвышался над окружающими; с хвастливым видом он громко рассказывал о своих новых злодеяниях, направляясь к центру города.
   – Где же девки, капитан Тич?
   – На борту этих дважды проклятых кораблей не оказалось никаких девок! – проревел Черная Борода.
   Во главе с Тичем вся орава ввалилась в ближайший трактир. Пират прошел вперед и швырнул на стойку пригоршню золотых монет.
   – Рому на всех. Платит Тич!
   Майкл держался сзади, стараясь быть как можно незаметнее. Он еще не был готов пойти на контакт с Черной Бородой, хотя смутные соображения о том, как это сделать, у него уже были.
   Он наблюдал, как Черная Борода и его люди, окруженные прихлебателями, упивались ромом. Было далеко за полночь, пираты все еще оставались в трактире, а Майкл наконец ушел домой – в жалкую комнатушку, которую он снимал на той же улице. На другой день, поздно утром, когда он вернулся в трактир, Черная Борода все еще был там, за столом, потчуя тех, кто мог слушать рассказы о его кровавых подвигах. На столах и на полу лежали люди, сваленные пьяным сном, но на Тича, судя по всему, ром подействовал мало. В зале воняло пролитым ромом, блевотиной и испражнениями.
   Майкл выскользнул из помещения. Остаток дня он провел в поисках двух человек, которые помогли бы осуществить его план. Большинство тех, к кому он обращался, бледнели от ужаса, услышав его предложение, и бросались наутек. Однако поздним вечером он нашел двоих – совершенных злодеев с виду; оба некогда служили под началом Тича, и обоих изгнали из шайки. Это были крупные мужчины, вооруженные до зубов. Щеку одного обезобразил зигзагообразный шрам. Но даже они отказывались сделать то, о чем просил их Майкл, пока он почти полностью не опустошил свой карман.
   – За такие деньги я могу и убить этого ублюдка, если тебе понадобится, приятель, – сказал тот, у кого был шрам. При этом он ткнул грязным пальцем в кроваво-красную отметину. – Видишь? Это сделал Тич, проклятый сукин сын!
   – Нет-нет! – быстро проговорил Майкл. – Мертвый Тич мне ни к чему. Будет просто небольшое представление, но все должно выглядеть вполне естественно. Когда я появлюсь, сделайте вид, что нападаете на него. И тут же уносите ноги, как будто спасаете свою жизнь. Но помните – бежать только после моего знака!
   Майкл поспешил вернуться в трактир, беспокоясь, как бы Тич не отправился куда-нибудь поспать. Однако опасения его оказались совершенно напрасными. Пират все еще находился там, но теперь его окружали новые лица, и все жадно слушали его похвальбу.
   Майкл сел на скамью, стоящую у одной из стен, и принялся медленно потягивать пиво. Пил он очень мало и не заказывал ничего слишком крепкого, чтобы сохранить ясную голову.
   Эдвард Тич собрался уходить только к полуночи. Как предположил Майкл, лишь по той причине, что большая часть слушателей Тича была уже совершенно пьяна и не могла внимать ему с должным интересом.
   Пират встал, слегка покачиваясь, и прислонился к стене.
   – Ну, ребята, я возвращаюсь на корабль. Ага, и Тичу пора малость вздремнуть.
   Как и надеялся Майкл, спутники Черной Бороды были слишком пьяны, чтобы сопровождать его. И пират вышел на улицу один; его мощное тело по-прежнему держалось на удивление устойчиво, если учесть количество выпитого им рома.
   Переждав минуту, Майкл пошел за Тичем. Ночь была совершенно черная; только на перекрестках кое-где горели факелы. Черная Борода шел по улице, покачиваясь и распевая во всю мощь своих легких непристойные песенки; Майкл держался позади и внимательно глядел вперед. Наконец он заметил двух человек, затаившихся при выходе из проулка. Он вынул шпагу и взмахнул ею над головой, подавая сигнал к действию.
   Двое выскочили из проулка, размахивая кривыми саблями и пронзительно вопя. Черная Борода реагировал на нападение необыкновенно быстро для человека, поглотившего такое количество рома. Он наклонился и подался в сторону, уходя таким образом от ударов обеих сабель, потом повернулся и стал так, чтобы за спиной у него оказалась стена дома. В руке у него словно по волшебству появилась сабля, и он вступил в бой, изрытая страшные ругательства.
   Хотя Майкл быстро подбежал к Черной Бороде, тот неплохо управлялся и без его помощи. Майкл стал рядом и тоже вступил в схватку.
   Черная Борода бросил на него пронзительный взгляд, желая проверить, не придется ли ему иметь дело с третьим противником.
   Затем, плечом к плечу, они стали рядом и принялись защищаться. Сталь звенела о сталь, искры сыпались во тьму. Черная Борода ревел, не переставая, и наносил нападавшим мощные удары саблей. Майкл понял, что удара такой силы достаточно, чтобы разрубить человека пополам. Майкл невольно задался вопросом, насколько удачен его план. Этому человеку, пьяному или трезвому, помощи требовалось не больше, чем медведю, на которого напали комары.
   Противники отступали, встретив нешуточное сопротивление Майкла и Черной Бороды. Вдруг один из них, раненный в руку саблей Черной Бороды, выронил оружие, схватился за окровавленную руку и с криком обратился в бегство. Второй продолжал бой еще минуту, потом тоже повернулся и побежал по темной улице.
   Черная Борода сделал два шага им вслед.
   – Стойте и сражайтесь, вы, отребье с куриными потрохами!
   Потом спокойно вытер окровавленную саблю о штаны, сунул в ножны и обратил свирепый взгляд на Майкла.
   – А ты кто такой, братец?
   – Я… – Майкл заколебался. – Майкл Вернер мое имя.
   Тич долго изучал его, все так же угрюмо; Майкл держался настороженно, шпага оставалась в его руке.
   – Майкл Вернер? Из Уильямсберга? До меня дошли слухи о вас. Вы говорите, как благородный. Как же это так? Образованный молодой джентльмен бродит по улицам в темное время? Решили стать пиратом, а?
   – Да, я подумываю об этом.
   – Ищете добычи и приключений?
   Майкл кивнул:
   – Что-то вроде этого.
   Тич пригладил свою бороду.
   – Дерешься ты неплохо. Может, малость слабоват, но ловок, прямо танцор. А эта твоя штуковина, – он махнул рукой на шпагу Майкла, – по мне, она чересчур легкая. – Он внимательно смотрел на Майкла, хмуря брови. – Задумал податься к Тичу?
   – Если вы меня примете.
   – Ты, братец, славный, да еще и денди! – Внезапно Черная Борода разразился смехом и обхватил Майкла за плечи огромной ручищей. – Добро пожаловать на борт, братец! Спасибо, что вступил в драку. Хотя я в тебе и не нуждался, понял? – Он отодвинулся и опять бросил на него свирепый взгляд. – Настанет день, и Тич не сможет справиться с такими вот подонками, потому что руки у него будут связаны за спиной…
   «Из всего, что губернатор рассказал об этом человеке, одно по крайней мере верно, – подумал Майкл, – Черной Бороде совершенно неведом страх».
   Пират опять засмеялся.
   – Шпагу в ножны, братец, и пошли на корабль. – Он зевнул, широко разинув рот. – Мне надобно соснуть. Ага, надобно.
   Они направились к пристани. По дороге Тич снова принялся распевать непристойные куплеты. На пристани было пусто, лодка Черной Бороды покачивалась на волнах.
   Тич громко крикнул. Крик отозвался эхом по всему берегу. Однако ответа не последовало.
   – Проклятые олухи, – пробормотал Тич. – Чего я никак не могу усвоить – так это почему ром сбивает их с ног? Все напились и дрыхнут, ясное дело. – Он наклонился и отвязал одну из лодок, потом жестом велел Майклу садиться. – Пусть-ка вот те, кто проспал, добираются до корабля вплавь.
   Он взялся за весла. Без каких-либо особых усилий с его стороны тяжелая лодка двинулась по направлению к кораблю, Черная Борода загорланил песню. Услышав зычный голос капитана, на палубе суетливо забегали – часть команды, остававшаяся на борту, поспешно спускала трап. Привязав лодку, Черная Борода поднялся на борт с ловкостью большой обезьяны. Майкл следовал за ним, хотя и не так быстро, и его подташнивало. Единственное плавучее средство передвижения, с которым он был знаком, – это маленькие парусники, ходившие по реке Джеймс.
   Оказавшись на борту, Тич взмахом руки отпустил пиратов и провел Майкла в свою каюту. Помещение было гораздо просторнее, чем ожидал молодой человек, обставлено самой разностильной мебелью, которая была, очевидно, позаимствована с захваченных торговых судов. Тич указал на веревочный гамак, висевший у дальней стены каюты.
   – На эту ночь можешь устроиться тут, братец. Здесь у меня обычно спят особые гости.
   И Черная Борода, смеясь и спотыкаясь, направился к другой стене, где стояла койка. Теперь Тич казался пьяным в стельку. Он растянулся на койке, сняв с себя оружие, и почти сразу же захрапел.
   Майкл тоже устал; последние часы потребовали от него большого напряжения. Он снял сапоги и вытянулся в гамаке. Тревожные мысли охватили его. До этой минуты он не очень задумывался о том, что ему предстоит в будущем, и теперь размышлял, как свыкнуться с образом жизни пиратов. Конечно, чтобы стать членом шайки Черной Бороды, ему придется заслужить доверие главаря; придется стать пиратом на самом деле – пока не завершится возложенная на него миссия. Вскоре течение его мыслей замедлилось, и, убаюканный еле заметным покачиванием корабля, Майкл погрузился в сон.
   Спустя какое-то время он проснулся, почувствовав движение судна. Они шли полным ходом. Бросив взгляд на койку Черной Бороды, Майкл увидел, что она пуста. Он хотел было подняться, но в следующее мгновение снова растянулся в гамаке. Вскоре он все равно узнает, куда они направляются. И опять уснул.
   Во второй раз он проснулся оттого, что кончик чьего-то сапога пинал его в мягкое место сквозь ячейки гамака. Открыв глаза, Майкл увидел, что над ним возвышается Черная Борода.
   – Вставай, братец! Одевайся и марш на палубу, юный Танцор.
   Майкл сел, жмурясь. Потом смысл того, что сказал Черная Борода, достиг его отуманенного сном сознания.
   – Как вы меня назвали?
   – Само собой, приятель, Танцором! – Черная Борода добродушно рассмеялся. – Майкла Вернера больше не существует. Никто в команде Тича не живет под своим настоящим именем. Если кого заинтересует – Майкл Вернер помер и схоронен в море. А раз ты двигаешься, как танцор, то тебя и будут с этого дня так называть. Поэтому – марш наверх. Танцор!
   И Черная Борода вышел из каюты. Ошеломленный, Майкл оделся. Он заметил, что движение судна прекратилось. На палубе он нашел Тича, стоявшего у борта и смотревшего на берег. Они бросили якорь в маленькой бухточке где-то у побережья Каролины, как предположил Майкл. Оказывается, он проспал всю ночь. Позади них вставало солнце, из чего следовало, что от Бата они ушли не слишком далеко.
   Черная Борода сделал величественный жест.
   – Слыхал о «Замке Черной Бороды»? Вот он!
   В нескольких сотнях ярдов от них простиралась полоска земли. Казалось, это не более чем песчаная отмель, на которой росло немного деревьев, искривленных ветрами, и кустиков, упорно цепляющихся за песок. «Замок Черной Бороды» представлял собой самое странное сооружение, какое когда-либо видел Майкл. Оно будто состояло из двух или даже трех соединенных кораблей со снятыми мачтами.
   Черная Борода разразился хохотом.
   – А ты, видать, ожидал чего-то роскошного? Ага, вот он какой, мой замок, – три посудины, которые захватил Тич, выволок на берег и соединил в одно. Все нутро я велел выпотрошить и сделал себе жилище. Немногим известно, где он расположен, «Замок Черной Бороды». Даже не все мои люди это знают. А для Тича он вполне подходит, вполне!
   Тич повернулся и приказал спустить лодку. Пираты бросились выполнять приказ, и Майкл заметил, что на борту по-прежнему находится только небольшая часть команды. Когда лодку спустили, Тич знаком велел Майклу идти следом за ним по веревочному трапу. Главарь пиратов сам сел на весла и поплыл к берегу, оставив остальных на борту. Лодку он вытащил на песок. В доме не было видно никаких признаков жизни, и Майкл усомнился, обитаем ли он вообще. Ему вдруг стало не по себе. Уж не привез ли его сюда Тич, чтобы убить?
   Но Майклу ничего не оставалось, кроме того чтобы вслед за пиратом направиться в ту часть здания, которая состояла из среднего судна. А Тич уже орал где-то внутри:
   – Салли, Нелл, где вы там? Шевелите-ка задницами!
   Майкл осмотрелся с нескрываемым любопытством. О том, что это корабли, напоминали только стены и палубы, превращенные в крышу. Все остальное было вынуто, а освободившееся пространство заполнено самой различной мебелью и вещами, совершенно не сочетающимися друг с другом и оттого производящими удивительное впечатление; Майклу стало ясно, что это добро тоже собрано с захваченных торговых кораблей. На полу лежали яркие пестрые ковры, стены увешаны множеством тканей всех расцветок. В дальнюю стену вделан камин из грубых камней. У той же стены, по обе стороны камина, стояли две кровати под балдахинами.
   В этот момент в дверь вбежали две женщины. Они с визгом бросились к Тичу и повисли у него на шее. Пират, разразившись хохотом, высоко поднял и закружил их в воздухе. На женщинах ничего не было, кроме ночных рубашек, и Майкл видел, как сверкают белизной их ноги.
   Наконец Черная Борода остановился, обняв обеих за плечи.
   – Мои жены, Танцор. Салли, Нелл, познакомьтесь. Это Танцор. Вы часто будете видеться с этим парнем.
   Нелл была юной, немного старше шестнадцати лет, с пышной фигурой, веселыми голубыми глазами и длинными каштановыми волосами. Салли казалась несколько постарше: высокая, серьезная, смуглая, с темными волосами и глазами. «Наверное, она окторонка – в ней одна восьмая часть негритянской крови», – подумал Майкл.
   – Которую ты хочешь, братец?
   – Что? – изумился Майкл.
   – Которую девчонку ты хочешь? Проклятие, ты что, не понимаешь королевский английский? – И поскольку Майкл так и не ответил, Тич подтолкнул к нему Салли. – Возьмешь в постель Салли. Если память мне не изменяет, с ней я спал в последний раз. Или с обеими вместе? – Он раскатисто рассмеялся. – Не важно. Обе девки просто огонь в постели. Ага, вот именно. Потом поимеешь Нелл.
   Салли, которую Тич толкнул к Майклу, остановилась перед молодым человеком. Он привлек ее к себе, обняв за талию. Через тонкую ткань сорочки почувствовал очертания ее тела, одновременно нежного и упругого, и вдруг ощутил возбуждение. Он бросил на Тича взгляд поверх ее головы. Тич тоже взглянул на него; выражение его глаз было трудно определить.
   Тич засмеялся и повлек Нелл к одной из кроватей.
   – Я со своей поваляюсь вот тута. А ты ложи свою на другую.
   – Вы хотите сказать – в этой же комнате? – спросил Майкл, несколько шокированный.
   Черная Борода остановился, оглянулся, взгляд его был простодушен.
   – Ага, вот это я и хочу сказать, братец. Нешто благородным противно поваляться с девкой, если тут рядом есть еще кто? Я ничего такого не чувствую, а если ты чувствуешь, – самое что ни на есть время перестать.
   Майкл подумал, что это своего рода проверка. Ему удалось принять беспечный вид и пожать плечами.
   – Если вы не возражаете, у меня тоже возражений нет.
   – Тогда вперед! – крикнул Тич.
   Кажется, для Салли этот крик послужил сигналом – вырвавшись из объятий Майкла, она быстро скинула единственное, что на ней было надето, и на мгновение остановилась, давая молодому человеку оглядеть себя. На лице ее играла улыбка.
   Это была привлекательная девушка, без сомнения, – высокая твердая грудь, плоский живот, длинные стройные ноги – все смуглое, с розовым оттенком.
   Сердце у Майкла забилось. Если это самое худшее из того, что Черная Борода требует от него…
   Майкл отбросил усилием воли мысль о том, что главарь спал с ней и, конечно, не один раз. Чего ради ему быть таким щепетильным? Спал же он и раньше со шлюхами.
   Салли уже лежала на спине; теперь улыбка на ее лице стала менее вызывающей. Тич и Нелл, оба голые, расположились на другой кровати. Тич ревел, Нелл смеялась.
   Майкл разделся и лег рядом с Салли. Она тут же превратилась в смеющуюся потаскушку, которая изо всех сил старается разжечь мужчину. Когда они катались по кровати, Майкл бросил взгляд на другую кровать. Маленькое тело Нелл было почти скрыто огромной тушей Эдварда Тича.
   Повернувшись к Салли, Майкл взял ее – грубо и требовательно. Хрипло вскрикнув, она обхватила его руками и ногами, изъявляя готовность на все.
   Но даже в тот момент, когда тело его было охвачено наслаждением, Майкл мысленно не переставал творить простенькую молитву: «Милый Боже, сделай так, чтобы эта девка не наградила меня дурной болезнью».


   Глава 15

   Когда корабль «Месть королевы Анны» подошел к французскому торговому судну на расстояние пушечного выстрела, Черная Борода приказал поднять флаг – флаг, который он называл «черное знамя с мертвой головой».
   Тич стоял на фордеке, Майкл – рядом с ним. Пиратский корабль приближался к цели. Черная Борода прокричал команду рулевому, и они развернулись, став бортом к тяжело груженному судну.
   – Огонь, черт побери, и целься как следует! – заорал Черная Борода.
   Пушки по левому борту были заряжены «лебедями», «куропатками» и другими видами мелких ядер. Тич редко стрелял более крупными снарядами, не желая наносить чрезмерный урон своей добыче, прежде чем возьмет ее на абордаж.
   Бортовой залп залил огнем палубу французского корабля. На нем было мало пушек, и вскоре судно сильно накренилось, что пиратам оказалось на руку. Корабль Черной Бороды подошел еще ближе, пираты перезарядили пушки, и Тич приказал дать еще один залп. На этот раз, когда дым рассеялся, корабли разделяла лишь узкая полоска воды, и Майкл увидел, что на палубе торгового судна ни единый человек не устоял на ногах, – оно потеряло управление. Теперь пираты забрасывали его накренившуюся палубу самодельными гранатами с дымящимися фитилями – бутылками, наполненными дробью и кусочками железа. Черная Борода подошел вплотную, готовясь взять французов на абордаж.
   Во время приготовления к битве Черная Борода являл собою зрелище воистину устрашающее. Через плечо у него висели портупея, перевязь с тремя парами пистолей, заряженных запальным порохом, – из них можно было выстрелить в любой момент. На поясе, повязанном вокруг талии, были еще пистоли, кинжалы и абордажная сабля. Но самым впечатляющим в его внешности, решил Майкл, были зажженные деревянные плашки, которые Тич воткнул в поля своей шляпы. Они окутывали его лицо клубами дыма, и казалось, это был не человек, а дьявол собственной персоной, только что явившийся из бездны преисподней.
   Едва оба судна мягко сошлись бортами, Черная Борода подал команду «на абордаж», высоко взмахнув саблей. Сам он первым спрыгнул на палубу французского судна, держа в руке канат, чтобы закрепить корабли. Майкл последовал за ним. Остальные пираты карабкались через планшир, словно муравьи через навозную кучу.
   На борту французского судна кое-кто еще оставался в живых. Эти люди во множестве появились с нижних палуб, вооруженные абордажными саблями и пистолями. Послышались гневные крики, треск выстрелов, звон сабель. Перекрывая все эти звуки, гремел голос Черной Бороды.
   Главарь и Майкл двигались плечом к плечу. В одной руке Тич держал саблю, в другой – пистоль. У Майкла была только шпага. С тех пор как пять месяцев назад Майкл присоединился к Тичу, они захватили очень много судов. Майкл неизменно старался никого не убивать, и при этом было необходимо, чтобы его старания никому не бросались в глаза. Но все же ему пришлось прикончить нескольких человек, защищая свою жизнь.
   Майкл и Тич преследовали троих. Один из преследуемых выстрелил из пистоли, пуля просвистела у самого уха Майкла. Он атаковал француза шпагой прежде, чем тот успел перезарядить пистоль и выстрелить еще раз. Француз бросил оружие и обратился в бегство. Майкл обернулся, чтобы узнать, не требуется ли помощь Тичу, сражавшемуся с двумя французами. Но, как всегда, пиратскому главарю помощь была не нужна. Тич выстрелил прямо в лицо одного из противников, потом бросился на второго, рассекая воздух саблей и изрыгая ругательства. Тот выронил оружие и прижался спиной к борту; глаза его наполнились ужасом. Черная Борода спокойно пронзил его, конец сабли проткнул сердце несчастного так, что кровь брызнула фонтаном.
   Майкл тут же отвел взгляд, у него не было ни малейшего желания смотреть на резню. Он оглядел палубу. Все кончилось, пираты захватили французский корабль. Скользкую от крови палубу усеяли мертвые тела. Майкл с трудом одолел приступ тошноты. Вряд ли он когда-нибудь привыкнет к запаху пороха, смешанному с запахом крови.
   Позже он узнал, что в схватке убито десять членов французской команды. Тич не потерял ни одного человека, хотя несколько получили легкие ранения.
   Капитан захваченного корабля был еще жив. С помощью Майкла, который знал французский достаточно, чтобы объясниться на этом языке, Черная Борода сказал ему, что судно может продолжить путь – больше никто не будет убит, – если они прекратят сопротивление. Они смогут плыть дальше, как только их освободят от груза. Француз, у которого не было выбора, угрюмо кивнул в знак согласия.
   Эдвард Тич радостно потирал руки.
   – Давай-ка спустимся в трюм, братец, и увидишь, сколько мы заработали за сегодняшний день.
   Он обнял Майкла за плечи и повел вниз. Судно везло специи, шелка, но большую часть груза составляли французское бренди, вина и другие напитки.
   – Неплохо поработали, а? – рявкнул Черная Борода. – Немало найдется охотников купить французское бренди!
   Майкл стоял у поручней пиратского судна и курил сигару. Судно, тяжело груженное добычей, шло к северу, к берегам Виргинии, держа курс на Уильямсберг. Мысли молодого человека были исполнены горечи. Несмотря на то что именно этого он ждал – чтобы Черная Борода отправился в Виргинию, у него не было ни малейшей возможности послать сообщение губернатору Спотсвуду. Тич, вместо того чтобы войти в порт, предпочел направиться вдоль берега, отпустив французское судно на все четыре стороны.
   Последние месяцы Майкл вел очень странную жизнь. Ему и не снилось, что когда-нибудь он будет жить среди пиратов и как пират. Вначале он чувствовал некоторое возбуждение, атмосфера приключений волновала его, все было внове. Но теперь его просто тошнило от грабежей и убийств.
   Внешне он сильно изменился. Идея принадлежала Тичу. Прежде всего Майкл отрастил большую черную бороду.
   – Ты моя правая рука, братец, – сказал Тич. – Будешь с бородой, вроде как я, – и этот сброд, которым я командую, будет знать: когда Тича нет поблизости, слушаться нужно тебя.
   И Майкл превратился чуть ли не в щеголя, опять-таки по настоянию Тича. Он носил лучшую одежду, и серьга с жемчужиной висела у него в ухе. Найти одежду не составляло труда. Почти на каждом корабле, который они грабили, было много прекрасного платья, подходящего для джентльмена. Майкл подозревал, что Черная Борода смотрел на все это, как на затянувшуюся шутку, хотя никогда не высмеивал Майкла явно.
   Майкл часто задумывался – не изменился ли он также и в душе? Можно ли долгое время жить среди жестоких пиратов и при этом оставаться самим собой?
   Думал он и об Эдварде Тиче. Странный то был человек, парадоксальный, необычный. Да, он жестокий, в бою убивал людей без всяких угрызений совести. Но когда проходила горячка схватки, он выказывал сострадание, которое, как знал Майкл, совершенно не свойственно большинству пиратов. Он никогда не мучил свои жертвы и обычно, ограбив корабли, отпускал команду на свободу. И рассказы о том, что он брал себе всех женщин, которых обнаруживал на захваченных кораблях, были выдумкой. Во всяком случае, за все время пребывания Майкла у Тича этого не случилось ни разу. Те несколько женщин, которых они встретили, были отпущены, несмотря на недовольное ворчание пиратов. Тич действительно держал женщин в «Замке Черной Бороды», и зачастую по нескольку одновременно, и менял их с такой же частотой, с какой Создатель меняет приливы и отливы. Но большинство этих женщин более чем охотно сожительствовали с Тичем.
   Сильнее же всего Майкла сбивало с толку отношение Черной Бороды к неграм. Он с удивлением обнаружил, что по меньшей мере треть команды Тича состояла из чернокожих. В основном это были беглые рабы. Главарь следил, чтобы они получали свою часть добычи наравне со всеми.
   Майкл, крайне заинтригованный, спросил как-то раз об этом у Черной Бороды. Тот в ответ проревел:
   – Каждый должен иметь право делать то, что ему хочется, братец. Цвет кожи, раса – все это ничего не значит. Черный человек для Тича – просто человек, если он может выполнять то, что я от него требую. А ты как думал, что такое пиратская жизнь? Это вольная жизнь, такая жизнь, где все равны и дают друг другу то, что могут. Вот вы, благородные, думаете: Тич, дескать, злодей, негодяй. Может, оно и так. Но на войне разницы нет. А Тич, он воюет всегда! – И ухмыльнулся, глядя на Майкла, а потом отпустил замечание непосредственно в его адрес, что с атаманом бывало крайне редко: – Я знаю, что ты или по крайней мере Малкольм Вернер владеете рабами: они работают на вашей расчудесной плантации. Уж не думаешь ли ты, что это возвышает тебя над старым Тичем?
   И Майкл не нашелся, что ответить.
   И при этом у Черной Бороды было какое-то извращенное, почти садистское чувство юмора. Майклу довелось быть свидетелем множества случаев, отражающих эту сторону его натуры. Одно такое происшествие в особенности ему запомнилось…
   Как-то поздним вечером Майкл и другие члены команды пьянствовали в каюте Тича. Внезапно Тич выхватил из-за пояса две пистоли, взвел курки и опустил под стол.
   – В кого из вас стрельнуть первым? – проревел он.
   Все, кроме Майкла и еще одного пирата, бросились вон из каюты. Потом Майкл сообразил, что оставшийся пират просто был чересчур испуган и не мог пошевелиться. Сам Майкл тоже испугался, но заставил себя сидеть спокойно.
   Откинув голову, Черная Борода разразился хохотом. Потом вдруг помрачнел. Скрестив руки под столом, он выстрелил из обеих пистолей. Пират получил полный заряд одной из пистолей в левое колено. От этой раны он остался хромым на всю жизнь.
   Тич рявкнул, чтобы пираты, столпившиеся за дверью, пошли и унесли раненого к судовому врачу. А пока его уносили, Тич тянул ром и ржал.
   – Почему, сэр, – спросил Майкл, – вы ранили человека, которого только минуту назад называли своим другом?
   Тич, как показалось Майклу, удивился.
   – Да чего тут непонятного, братец? Должен же Тич малость позабавиться? А то жизнь будет совсем скучной. И потом, если не ранить и не убивать время от времени кого-то из этого отребья, они еще, пожалуй, позабудут, кто я ость, позабудут, что Тич – ихний капитан!
   Что же касается искусства управлять кораблем, то за время пребывания на море с пиратами Майклу почти ничему не удалось научиться.
   Черная Борода отказался возиться с обучением Майкла.
   – Тебе это ни к чему, братец. Я хочу, чтобы ты был рядом со мной, вроде как правая рука. Мне нужен человек благородный, образованный. А эти темные люди не умеют ни читать, ни писать, ни считать. И я тоже не умею.
   Майкл надеялся найти доступ к документам, доказывающим тайную связь Черной Бороды с губернатором Иденом, Тобиасом Найтом (это был секретарь территории Северной Каролины и сборщик пошлин; по мнению Майкла, этот человек принимал деятельное участие во всех тайных сделках с пиратами). Майкл видел и слышал достаточно для того, чтобы убедиться: такая тайная связь действительно существует. Но Тич еще не доверял Майклу настолько, чтобы посвящать его в эти дела. Когда они стояли на якоре в Бате, Тич часто надолго исчезал, и Майкл был уверен, что во время этих отлучек он встречается с губернатором Иденом и Тобиасом Найтом.
   Что до неумения Тича считать… Майкл в этом сильно сомневался. Правда, дележ добычи стал делом Майкла: всем доставалось поровну, кроме, разумеется, Тича, бравшего себе половину награбленного. Однако Майкл заметил, что Тич внимательно наблюдает за дележом. Майкл дважды, чтобы проверить Тича, делал незначительные ошибки, и Тич обратил на это его внимание.
   Тем временем Тич богател, и власть его росла. Потягивая ром, он как-то поделился с Майклом планами захватить «Приключение», корабль Стида Боннета, – единственное судно, бороздившее моря, которое было построено специально для охоты на пиратов. И Майкл знал, что у Тича хватит хитрости и безрассудства осуществить свой план. Тич задумал захватить еще два корабля – тогда под его командой будет почти четыреста человек. Если это произойдет, Тича еще труднее будет победить.
   Майкл в отчаянии стукнул кулаком о поручень. По какой-то причине связь с губернатором Спотсвудом прервалась, что еще больше усложняло положение. Майкл несколько раз передавал сообщения через Уилла Дарси, неразговорчивого кузнеца, но еще ни разу не получил ответа.
   Возможно, у него появится шанс повидаться с губернатором Спотсвудом во время короткой стоянки в Уильямсберге – если Тич разрешит ему сойти на берег. Майкл решил сообщить губернатору Спотсвуду, что отказывается от взятых на себя обязательств. Он зашел в тупик и злился из-за того, что губернатору не удается с ним связаться.
   Майкл несколько удивился, когда Тич не сделал ни малейшей попытки удержать его на борту после того, как они бросили якорь в гавани Уильямсберга.
   – Ты только держи в голове, братец, что теперь ты Танцор, а не Майкл Вернер. Чтоб обратно был к рассвету. Мы уходим, как только солнце встанет.
   Тич ничего не сказал о том, собирается ли он сам покинуть корабль. Когда Майкл отплывал на первой шлюпке, отправившейся на берег, Черная Борода стоял у поручней.
   Чтобы отвести от себя подозрение тех, кому Тич мог приказать следить за ним, Майкл побывал в нескольких трактирах и в каждом просил налить себе бренди. Когда добрался до «Чаши и рога», он убедился, что никто из пиратов за ним не следует. Этих людей интересовало то, как поскорее налакаться и найти себе женщин.
   Когда хозяин «Чаши и рога» предложил молодому человеку хорошенькую девушку наверху, Майкл поддался на уговоры отчасти из похоти, отчасти чтобы убедить возможных шпионов, что в его поведении нет ничего подозрительного.
   И когда Майкл выскочил из трактира вскоре после этого, негодуя по поводу жестокости мужлана, мысли его полностью занимала красивая медноволосая девчонка, лежавшая на постели. Он страшно ругал себя за глупость. Почему не воспользовался случаем? Ясное дело, ей не впервой спать с мужчиной и придется делать это и дальше, так зачем же он вел себя столь щепетильно?
   Ее избили самым жестоким образом, Майкл этого не одобрял, но ведь не он в этом виноват. Однако все же в одном он был уверен: если когда-нибудь вернется в Уильямсберг в качестве Майкла Вернера, то непременно найдет этого жирнягу и отлупит.
   Губернатор Спотсвуд уже лег спать, поэтому к Майклу он вышел прямо в ночной рубашке. При виде молодого человека глаза его расширились, и он посмотрел на Майкла, как на привидение.
   – Майкл! Это действительно вы? С бородой и прочими…
   – Это все идеи Тича.
   – Должен заметить, что вид у вас как у заправского пирата. – Губернатор хлопнул молодого человека по плечу. – А ведь много месяцев назад до меня дошел слух, что вы умерли, погибли в море!
   – Вроде бы нет, – сухо ответил Майкл. – Это тоже придумал Тич. Он сказал, что решил распустить слух о моей смерти.
   Губернатор Спотсвуд заключил его в объятия. Но Майкл сразу же высвободился и сердито посмотрел на собеседника.
   – Кстати, о мертвых… судя по тому, что я не получал от вас никаких сообщений, вас тоже можно было счесть таковым. Получали ли вы мои донесения?
   – Да, но я… – Губернатор Спотсвуд отвел взгляд, не решаясь заговорить. – Я думал, что слух верен, что вы погибли и что эти донесения – фальшивка. – Он оборвал себя и внимательно посмотрел на Майкла. – Но что вы здесь делаете?
   Когда Майкл объяснил, как он оказался в городе, губернатор всплеснул руками и заметался по комнате.
   – Черная Борода здесь, в Уильямсберге! А у меня нет войска, чтобы захватить его! Такая возможность бывает раз в жизни, а я не могу ею воспользоваться! Ну да ладно! – И, вздохнув, губернатор, внимательно посмотрел на Майкла. – Рассказывайте, что вам удалось разузнать.
   Майкл рассказывал о месяцах, проведенных с шайкой пиратов, королевскому губернатору Виргинии, облаченному в ночную рубашку и колпак; нелепость этой сцены вдруг поразила его. Свой доклад он закончил, высказав предположение, что губернатор Иден, Тобиас Найт и Тич работают вместе.
   Губернатор Спотсвуд снова вздохнул.
   – Но доказательств у вас нет, кроме ваших наблюдений, нет и документов, подтверждающих это?
   – Нет, но я уверен, что такие документы существуют. И конечно, мои собственные свидетельства являются доказательством того, что Черная Борода занимается пиратством!
   – Да, несколько месяцев назад этого было бы достаточно. Но теперь все переменилось. – Губернатор снова зашагал по комнате. – Появилось нечто новое. Этот проклятый «Указ о помиловании»!
   Майкл подался вперед.
   – Я кое-что слышал о нем. Но поскольку за последние месяцы я почти не общался с людьми, за исключением пиратов, я плохо понимаю, в чем тут дело.
   – Это указ, изданный королем. По идее, он должен покончить с пиратством. Но губернатор Иден трактует его совсем иначе, – с горечью проговорил губернатор Спотсвуд. – Согласно этому указу, любой пират может сдаться королевскому губернатору, покаяться в пиратстве и поклясться именем Божиим, что никогда больше не вернется к этому промыслу. После чего получает полное прощение. Поскольку многие пираты начинали еще во время войны как каперы, король решил, что они с радостью ухватятся за возможность снова стать достойными честными людьми. Кое с кем так и произошло. Но губернатор Иден и Черная Борода извратили самую идею указа! Черная Борода уходит в море, захватывает добычу, избавляется от награбленного, отдает губернатору Идену его долю, получает помилование от этого же губернатора согласно королевскому «Указу о помиловании»… а потом все повторяется!
   – Значит, все, что я сделал, и все, что еще сделаю, бесполезно? – огорченно спросил Майкл.
   – Нет, мальчик, это не так! – Губернатор решительно махнул рукой. – Не нужно отчаиваться. Найдите мне свидетельства их сделок, и я вышлю корабли, чтобы захватить Черную Бороду, будь проклят губернатор Иден! Таким образом я смогу объяснить королю свои поступки, понимаете? Корабли уже готовы и оснащены, и все за мой счет. Если бы они были здесь сегодня ночью! Тогда все было бы сделано сию же минуту. Мы захватили бы этого короля злодеев в Виргинии, и никто, даже сам король, не смог бы возразить. Но вы говорите, этот мерзавец отплывает на рассвете?
   – Значит, – устало проговорил Майкл, – вы хотите, чтобы я продолжал?
   – Пожалуйста, Майкл, я вас умоляю. Я заклинаю вас!
   Молодой человек встал.
   – А слух о моей смерти… отец знает об этом? Он поверил?
   – Боюсь, что так, – ответил губернатор прерывающимся голосом. – Но он стойко перенес все. Я умоляю вас не сообщать ему ничего. Если вы сделаете это сейчас, все наши усилия пойдут насмарку, а вся ваша работа окажется пустой тратой времени! Потерпите еще немного. Подумайте, как вы прославите имя Вернеров, когда ваша миссия завершится и все в Виргинии узнают об этом!
   Они простились, губернатор Спотсвуд еще раз обнял молодого человека, и Майкл вышел из дворца. Он отправился назад, к берегу, все так же пробираясь закоулками. Несмотря на предупреждение губернатора Спотсвуда, он не мог решить, как ему поступить с отцом. Ему страшно хотелось написать маленькую записку о том, что он жив и здоров, и отправить ее в «Малверн».
   Однако в конце концов он решил не делать этого.
   Уверения губернатора в том, что все это скоро кончится, оказались, к сожалению, ошибкой.
   В ноябре 1718 года, спустя почти четырнадцать месяцев после того, как Майкл Вернер тайно посетил губернаторский дворец, он все еще находился на борту пиратского корабля.
   Теперь это был уже другой корабль. Большая часть грандиозных планов Тича осуществилась. Он сделал «Приключение» своим флагманом; вместе с «Местью королевы Анны» и еще одним кораблем под названием «Месть» Черная Борода стал обладателем флотилии из трех судов. У него под командой одновременно находились четыреста человек, и он разбойничал на морских просторах между Вест-Индией и материком. Таким образом Тич стал богатым и могущественным человеком. В конце лета 1718 года он распустил свою флотилию, избавившись от большей части шайки и отослав два судна на все четыре стороны. Себе он оставил только «Приключение», которым командовал сам.
   Однако конец, к счастью, уже был виден. Как-то ранним вечером довольный Майкл Вернер стоял, прислонясь к поручням «Приключения», и курил от нечего делать сигару.
   Его долгая служба у Тича все же принесла плоды. Тич доверял ему больше и больше. Осмелев от постоянных удач, став менее осмотрительным, он уверовал в то, что действительно непобедим. И начал хвастаться перед Майклом. К этому времени Майкл наконец понял, что именно это и было истинной причиной, почему Тич взял его в свою шайку, – ему нужен был человек из благородных, перед которым он мог бы похваляться своими подвигами.
   Да Бог с ним. Теперь Майкл знал, где находятся свидетельства, нужные губернатору Спотсвуду. В сундуке, стоявшем в каюте Тича, была целая куча документов, изобличающих обе стороны, – письма от известных коммерсантов Северной Каролины и Виргинии, даже далекого Нью-Йорка, подтверждающие сотрудничество с пиратам; счетная книга, где велись записи о том, как добыча, награбленная за последние два года, распределялась между Тобиасом Найтом и губернатором Иденом. Кроме этого, существовало письмо еще более скандального характера, адресованное «Моему другу, Эдварду Тичу» и подписанное Тобиасом Найтом. В письме сообщалось, что губернатор Иден будет рад, если Тич посетит его в ранний час. Затем Майкл узнал, что у Тича имеется еще множество записей, хранящихся в доме Джона Ловика, заместителя секретаря администрации Северной Каролины; записи эти касались и Найта, и губернатора Идена. Также Майклу было известно, что многие пираты из тех, кого Тич отпустил, когда оставил себе один корабль из трех, были недовольны и охотно стали бы давать показания против Черной Бороды, надеясь на снисхождение властей.
   Все эти сведения Майкл передал губернатору Спотсвуду через Уилла Дарси неделю назад, равно как и предложение о том, что два вооруженных корабля властей нужно немедленно направить в залив Окракоук, где «Приключение» стоит на якоре и собирается задержаться еще семь дней по меньшей мере. Майкл был уверен, что если бы Тич намеревался сняться с якоря, он об этом обмолвился бы. В своем послании губернатору Спотсвуду молодой человек также советовал послать войска в Бат, чтобы схватить там людей Тича, пьянствующих по постоялым дворам, а также обыскать дом Джона Ловика, где хранились многие важные документы.
   Майкл вздохнул и выпустил изо рта дым. Он был удовлетворен. Судя по всему, его затянувшееся пребывание у пиратов подходит к концу. Эта жизнь стала для него невыносимо отвратительной. Он вспомнил свои прежние мечты о волнующих приключениях и тихонько рассмеялся. Воистину, он утолил свою жажду вкусить жизни, полной опасностей!
   Кровавая карьера Тича подходит к концу. Губернатор Спотсвуд уже получил сообщение Майкла, и, если окажется расторопным, значит, его корабли могут войти в залив Окракоук в любую минуту. При хорошей погоде дойти сюда, плывя вдоль берега, можно примерно за три дня…
   Размышления Майкла прервал громкий окрик:
   – Эй, на лодке! Кто идет?
   Это был окрик вахтенного. Майкл перешел туда, откуда лучше было видно происходящее. К «Приключению» подошла лодка с одним-единственным человеком, сидевшим на веслах. С лодки отозвались, но Майкл не расслышал сказанного. Какое-то шестое чувство подсказало ему, что лучше оставаться незамеченным. Он отступил в тень и оттуда смотрел, как спускают штормтрап. Лодка ударилась о борт, и корабль слегка содрогнулся. Вскоре на палубе показалась высокая тучная фигура; человек тяжело дышал после подъема по веревочной лестнице. При свете факела, который держал вахтенный, Майкл увидел мельком лицо вновь прибывшего. В этом человеке было что-то удивительно знакомое. Потом, когда человек этот ушел – его повели в каюту Тича, – Майкл вспомнил, где он видел это лицо.
   То был хозяин постоялого двора «Чаша и рог» в Уильямсберге. Черт побери, он-то что тут делает?
   Майкл хорошо знал, что Тич сбывает награбленное пиратами спиртное по заниженным ценам. Но сейчас у Тича ничего не было на продажу. Зачем же тут этот человек?
   Майкл понял, что должен узнать это во что бы то ни стало. В этот вечер Тич был чрезмерно щедр, выдавая ром, и теперь вся шайка храпела, упившись, за исключением вахтенного. Уж не был ли Тич предупрежден об этом посетителе заранее и не с этой ли целью удалил всех с палубы?
   Необходимо узнать, зачем хозяйчик явился сюда. Желание докопаться до истины не давало Майклу покоя, зудело, словно укус насекомого. Палуба пуста; он без особых затруднений, никем не замеченный, проскользнул к каюте Тича и подкрался к открытой двери. Но даже стоя у самой двери, он слышал только обрывки разговора.
   Хозяйчик жаловался и скулил:
   – …ничего спиртного вот уже сколько времени, капитан Тич…
   – …беспокойтесь насчет этого пока что.
   – …нужно же делать свое дело…
   – Ну и делайте его! – Голос Тича стал тверже. – Нельзя зависеть от старого Тича в каждой мелочи!
   – Тогда есть предложение…
   Голоса опять стали тише, и мысли Майкла заметались. Значит, речь идет о деловом предложении. Майкл втянул сигарный дым и с трудом подавил кашель. Он хотел швырнуть сигару за борт, когда слово «Малверн», произнесенное скулящим голосом хозяйчика, приковало его к месту.
   – …пойти на такой риск ради какой-то девки? У вас, наверное, с головой не все в порядке, Стрич! Девок я могу добыть…
   – …состояние в драгоценностях к тому же. Золото, много золота. Даю слово!
   – Ну вот теперь это уже похоже на дело. Расскажите поподробнее. Но только тихо – нас могут подслушать…
   Как ни напрягал Майкл слух, из остального разговора он почти ничего не слышал. Но тем не менее у него создалось впечатление, что хозяйчик предлагает Тичу напасть на «Малверн»!
   Невероятно!
   Вскоре Майкл услышал какое-то движение в каюте и снова отступил в тень. Он не видел, но слышал, как хозяйчик неуклюже перевалился через борт. Охваченный смятением Майкл прислонился к поручням и слушал, как весла бьют по воде, – хозяйчик уплыл на своей лодке.
   За спиной Майкла раздались шаги, он подобрался и повернулся. Перед ним стоял ухмыляющийся Черная Борода, держа в руке пистоль. В ночной тишине громко щелкнул курок.
   – Подслушивал, а, братец? Давай-ка не ври, я почуял, как воняет твоя сигара, и понял, что ты ошиваешься где-то рядом.
   – Вы ведь не собираетесь напасть на «Малверн»! – проговорил Майкл с сомнением.
   – Еще не решил. Но дельце заманчивое, что и говорить.
   – Но что вы надеетесь там найти?
   – Если верить типу, который только что был здесь, там есть добыча и…
   – Он лжет!
   – …старому Тичу надоело гоняться за торговыми судами. – Пират пригладил бороду. – Очень уж заманчиво пройти под носом у Спотсвуда и его ищеек.
   – Говорю же вам, там нет ничего такого, ради чего вам стоит тратить время!
   Тич засмеялся.
   – Ты что же, братец, думаешь, я тебе сразу и поверил, коль скоро ты Вернер? Самая богатая плантация в Виргинии! Ну да я насчет этого еще подумаю. Сначала нужно еще кое-что уладить. А теперь… – Внезапно его манера говорить изменилась, и он грубо приказал, указав пистолью: – Марш вниз, братец, в трюм. Пока я буду думать. Или пока не разработаю план. Конечно, у джентльмена вроде тебя нет привычки к такому жилью, но ничего, потерпишь.
   Майкл, охваченный яростью, шагнул к пирату. Пистоль слегка шевельнулась и нацелилась ему в сердце.
   – Брось, молодой Вернер. Не сумлевайся, в два счета полетишь за борт. Ты знаешь, у меня это просто!
   Майкл, разумеется, знал это. Как знал и то, что пока жив, он сможет что-то предпринять – потом. А спорить и убеждать Тича – дело бесполезное. Скорее всего это приведет к противоположному результату.
   В грязном трюме стояли духота и кромешная тьма. Единственный вход в него был через люк с палубы, вниз вела узкая лестница. Крышка люка, конечно, запиралась снаружи.
   Едва голова Майкла скрылась в трюме, как тяжелая дверца захлопнулась под раскаты хохота Тича, и деревянный засов был задвинут.
   Приподнятое настроение Майкла как рукой сняло. Мысль о том, что Тич обдумывает нападение на «Малверн», а он, Майкл, ничего не может сделать, была чудовищна. Обитатели поместья не смогут оказать сопротивления… особенно если не будут предупреждены заранее. У отца есть только рабы, а эти люди воевать не умеют, хотя большинство из них и обучены обращению с оружием на предмет охоты.
   Единственная надежда – что корабли губернатора Спотсвуда прибудут вовремя. Однако теперь маловероятно, что Черная Борода будет здесь, когда они появятся.
   Шел второй день заключения Майкла. Его тяжелый сон прервали крики на палубе и грохот пушечных лафетов – пираты подкатывали пушки к бортам. Был день – через щели в палубе проникал свет, и Майкл мог оглядеться. Однако второго выхода из трюма не было.
   Майкл встал и зашагал взад-вперед, чтобы размяться. Спать в трюме было не на чем, кроме как на деревянном пастиле, а настил был сырой. Там, где борта дали течь, стояли лужицы. Все тело Майкла затекло и ныло.
   В одной из переборок была дверца, ведущая в пороховую камеру, Майкл это знал. Конечно, дверца была заперта. Там хранились запасы пороха, и поэтому в камере было сухо и все щели законопачены. Сырость в трюме никого не беспокоила, разве только если течь увеличивалась.
   Майкл ходил туда и обратно, задаваясь вопросом, что вызвало такую суету наверху, и молил Бога, чтобы причиной оказалось появление губернаторского войска. Вдруг над головой его раздался какой-то шум, и крышка люка поднялась.
   По лестнице спустился негр, которого звали Цезарь. В руках у него была веревка. Следом спустился Тич. Он остановился на середине лестницы, нацелив пистоль на Майкла.
   И весело ухмыльнулся:
   – Мы малость подурачимся там, наверху, братец. А покамест ты посидишь связанным. Прошу пардону, но ничего не поделаешь. Свяжи его как следует, Цезарь, по рукам и ногам.
   Цезарь обхватил Майкла, чтобы связать ему руки за спиной, а Тич продолжал:
   – Мы сейчас вступим в бой с парочкой шлюпов. Похоже, потопим их в два счета. Но если нам не повезет с этим делом, старина Цезарь сделает дорожку из пороха. Он побудет здесь с горящей свечой. Коль дело пойдет плохо, ему об этом сообщат, и он взорвет пороховую камеру. Никто не получит мой корабль – ни человек, ни дьявол! Цезарь успеет выбраться отсюда до того, как корабль взлетит на воздух. А ты… – Тич фыркнул, – моли Бога, братец, чтобы старый Тич опять победил, иначе взлетишь на воздух вместе с «Приключением»!
   Майкл был связан крепко-накрепко. Цезарь встал и кивнул Тичу, который отсалютовал Майклу своей пистолью и ткнул ею, несмотря на взведенный курок, в живот молодому человеку.
   – Желаю удачи Вернеру-младшему. Надеюсь, увидимся в преисподней, когда все будет кончено. А ты, Цезарь, не своди с него глаз.
   – Ладно, капитан Тич.
   Черная Борода вскарабкался по лестнице и исчез из виду. Майкл, рухнувший рядом с переборкой, сквозь которую сочилась вода, попытался вовлечь Цезаря в разговор. Цезарь не обращал на него ни малейшего внимания. Он ключом открыл дверь пороховой камеры и принялся сыпать на пол порох. Цезарь был полностью поглощен своим занятием, а Майкл стал шарить связанными за спиной руками, надеясь отыскать что-нибудь металлическое, что-нибудь острое, чем можно было бы перетереть веревки на запястьях. Однако усилия его были тщетны.
   Майкл не мог знать, что Эдварда Тича предупредили о приближении кораблей, отправленных губернатором Спотсвудом. Сделал это Тобиас Найт, послав записку. Поэтому Тич не удивился, увидев, что в залив Окракоук входят два небольших шлюпа. Случилось это во второй половине дня, перед наступлением сумерек. Военные корабли стали на якорь на ночь.
   Тич и не пытался ускользнуть от них. Страха он не испытывал, будучи совершенно уверенным, что сможет отбить нападение. «Приключение» был крупнее и маневреннее в бою. И Тич не сомневался, что у него есть перевес как в численности бойцов, так и в оружии. Он не делал никаких обычных приготовлений к бою. Вместо этого он провел большую часть ночи попивая ром у себя в каюте и размышляя о том, стоит ли откликнуться на интересное предложение Эймоса Стрича после того, как бой будет завершен. Тичу казалось очень забавным, что молодой человек, запертый в трюме, был когда-то наследником состояния Вернера. Уже из-за одного этого стоило как следует обдумать, как ограбить «Малверн». Этот подвиг мог стать еще одной легендой о Черной Бороде.
   Утром, в девять часов, начались военные действия. К «Приключению» подошли оба шлюпа, один из них приблизился на расстояние окрика. Флагов на губернаторских судах не было.
   Тич, болтающийся по палубе с кружкой рома в руке, прокричал:
   – Чертовы негодяи! Кто вы такие? Откуда явились?
   И тут на шлюпах взвились английские флаги. С корабля донесся голос:
   – По нашим флагам видно, что мы не пираты! Я – лейтенант Роберт Мейнард из Уильямсберга. А вы кто такой?
   – Поднимись-ка сюда, ко мне на борт, и узнаешь, кто я!
   – У меня нет лишних лодок, но я поднимусь к вам на борт, как только смогу, и со всей своей командой.
   Сделав хороший глоток, Тич крикнул:
   – Будь проклята моя душа, если я пощажу тебя или приму от тебя пощаду!
   – Значит, Черная Борода, и я не стану ждать от тебя снисхождения, но и тебя в живых не оставлю.
   Тич приказал поднять свой флаг с мертвой головой. Пираты уже обрубили якорные цепи и подняли паруса. «Приключение» двинулось к проливу, через который ввел свои корабли лейтенант Мейнард. Капитан второго шлюпа, решив, что Тич направляется в открытое море, поставил свой корабль так, чтобы преградить дорогу пирату. Когда расстояние между ними сократилось до половины пистольного выстрела, Тич развернул судно и дал бортовой залп. Половина команды шлюпа, в том числе и капитан, были убиты; были также снесены кливер и фок-мачта. Теперь шлюп беспомощно качался на волнах.
   Лейтенант Мейнард в это время подошел совсем близко к «Приключению». Тич, заметив, что вся команда Мейнарда – как ему показалось – столпилась на палубе, приказал дать второй бортовой залп; палуба шлюпа опустела – двадцать один человек был ранен.
   Опасаясь новых потерь, Мейнард приказал всем людям оставаться внизу, а сам скрылся в каюте.
   Тич, увидев, что палуба вражеского судна пуста, решил, что там осталось не столь много людей, чтобы оказать серьезное сопротивление. Он подошел к шлюпу вплотную. Как всегда, он первым оказался на борту судна противника, а команда следовала за ним.
   Мейнард тотчас же приказал своим людям выйти наверх, и начался яростный бой. Тич и Мейнард сразу же оказались лицом к лицу. Оба выстрелили из пистолей. Тич промахнулся, но пуля Мейнарда угодила в мощное тело пирата. Тот даже не вздрогнул. Он бросился вперед, и противники взялись за сабли. Мощный удар пиратской сабли переломил саблю Мейнарда, как хрупкую хворостину, и Тич уже готов был нанести смертельный удар, однако в тот же момент один из матросов Мейнарда в отчаянии бросился на пирата, и его нож распорол горло Тичу. Пират потерял равновесие, и его сабля плашмя скользнула по поднятой руке Мейнарда.
   Люди Мейнарда окружили Тича. Их было много, гораздо больше, чем пиратов. Тич роковым образом просчитался. Пули дождем сыпались на него, сабли наносили ему кровавые раны. Но он все еще был жив. Выхватив из-за пояса вторую пистоль, он взвел курок – и упал мертвый.
   Эдвард Тич умер так же, как и жил, – не прося пощады и никого не щадя. Позже на его теле насчитали двадцать пять ран, большинство которых были столь серьезны, что каждая могла бы стать смертельной для человека обычного телосложения.
   Бой окончился; длился он менее десяти минут. Девять пиратов были мертвы. Многие прыгали за борт; с ними покончили в воде. Оставшиеся в живых бросили оружие и сдались.
   Стоя над телом мертвого Тича, лейтенант Мейнард проговорил:
   – Отрубите голову этому злодею и укрепите ее под бушпритом моего корабля. Пусть весь мир знает, что с королем злодеев покончено!
   Сказав это, Мейнард перешел на борт «Приключения», памятуя об указании губернатора Спотсвуда немедленно обыскать судно и найти компрометирующие документы.
   Тем временем поиски Майкла, сидевшего в трюме, увенчались успехом. В лужице морской воды он нащупал что-то вроде кинжала. На ощупь он определил, что клинок разъеден ржавчиной; оставалось только надеяться, что он не сломается прежде, чем удастся перетереть об него веревки.
   Задача была не из легких. Пальцы Майкла онемели, потому что веревка слишком туго стянула запястья. Удерживать кинжал за спиной и тереть об него веревку оказалось крайне неудобно. Несколько раз он порезался о ржавый металл.
   В одном только ему повезло. Цезарь, услышав, что начался бой, пытался понять, что происходило наверху, и не обращал никакого внимания на движения Майкла, старавшегося высвободиться из своих пут. Майкл то и дело ронял кинжал; приходилось шарить в воде, чтобы найти его. От соленой воды порезы на руках жгло, как огнем.
   Наконец он перерезал веревку и, чтобы восстановить кровообращение, растер руки, держа их по-прежнему за спиной.
   Внезапно стрельба наверху прекратилась. Цезарь настороженно поднял голову и присел у начала пороховой порожки; зажженный огарок свечи стоял на полу.
   В этот миг крышка люка откинулась, и в отверстии показалась голова одного из пиратов.
   – Капитан Тич мертв, Цезарь. Его убили! Поджигай порох и спасай свою задницу! Я приказываю всем, кто остался на борту, драпать с корабля!
   Голова исчезла; люк оставался открытым. Цезарь протянул руку к горящей свечке.
   Майкл понял, что медлить нельзя. Он поискал кинжал в лужице и не нашел его. Цезарь был примерно в шести футах от него. Майкл подобрался и прыгнул, усилием воли заставив свои связанные ноги подчиниться.
   Его сил хватило на то, чтобы, оттолкнувшись затекшими ногами, преодолеть разделявшее их расстояние и опуститься на спину Цезарю. Под его тяжестью негр упал, свеча выскользнула у него из рук. Нападение, очевидно, ошеломило Цезаря, потому что некоторое время он неподвижно лежал под Майклом. Однако вскоре он все же пришел в себя и испустил яростный рев.
   Майкл отчаянно извивался, пытаясь обхватить шею противника сзади. Ему удалось сомкнуть руки и зажать голову Цезаря, будто тисками.
   Цезарь был невысокого роста, но сильный и гибкий. Он рвался, словно рыба, пронзенная острогой. Майклу казалось, что он пытается удержаться на спине брыкающейся лошади. Собрав последние силы, он еще крепче сжал руки. Цезарь стал задыхаться. Негр впился ногтями в руки, обхватившие его шею, – длинные ногти глубоко вонзились в кожу Майкла. Однако Майкл не ослабил хватку и безжалостно душил противника.
   Постепенно сопротивление пирата ослабевало. И у Майкла больше не было сил душить его – руки совершенно онемели, и пальцы, казалось, вот-вот разомкнутся.
   Цезарь вдруг изогнулся всем телом, попытавшись сбросить с себя Майкла. Попытка не удалась, он обмяк и упал без сознания. Майкл, не желая убивать противника, еще несколько мгновений сжимал его шею, потом ослабил хватку. Он держался настороже, боясь, что Цезарь только притворяется, что потерял сознание.
   Поскольку пират не шевелился, Майкл скатился с него, тяжело дыша, – силы его почти иссякли. Он обернулся, чтобы посмотреть, не горит ли свеча. Она погасла, упав в лужицу. Молодой человек попытался развязать веревку, стягивающую его ноги, но пальцы его не слушались. Майкл на время отказался от этой попытки и стоял, свесив голову. Потом, услышав какой-то звук наверху, Майкл поднял глаза, и его охватили усталость и отчаяние при виде человека, спускавшегося по лестнице. В руках у него была пистоль со взведенным курком. Значит, все напрасно. Теперь его убьют, и пороховую дорожку все равно подожгут. Майкл прищурился и тут же с облегчением разглядел, что человек этот одет в королевскую морскую форму.
   – Что здесь происходит? – спросил моряк.
   – Черная Борода приказал поджечь пороховую дорожку и взорвать корабль, если его убьют. Мне… – Майкл махнул рукой в сторону Цезаря. – Мне удалось вовремя остановить этого человека. – Он опять, прищурившись, посмотрел на стоящего на лестнице. – Кто вы, сэр?
   – Я лейтенант королевского флота Роберт Мейнард. Королевский губернатор Виргинии приказал мне захватить Черную Бороду.
   – Значит, это правда? Эдвард Тич мертв?
   – Злодея больше нет в живых, – сурово ответил Мейнард. – Его голова украшает бушприт моего корабля, а те из его шайки, что остались в живых, будут доставлены в Уильямсберг, где их и повесят. Не могу ли я узнать ваше имя, сэр?
   – Меня зовут… – Тут Майкл осекся и коротко рассмеялся – он чуть было не назвал себя Танцором. – Я – Майкл Вернер.


   Глава 16

   – Майкл, мальчик мой! – воскликнул губернатор Спотсвуд. – Теперь вы стали опять похожи на самого себя. Когда мы с вами беседовали в последний раз, вид у вас был как у настоящего злодея.
   Вернувшись в Уильямсберг, Майкл, прежде чем явиться с визитом к губернатору, сбрил бороду и купил себе более строгую одежду. Представ перед губернатором, он иронично улыбнулся и сказал:
   – Это большая радость, сэр, снова стать самим собой. Все, что имеет привкус пиратства, теперь вызывает у меня отвращение. Я столько повидал за два года, был вынужден заниматься такими вещами…
   – Конечно, Майкл, конечно, – серьезно проговорил губернатор. – Но я очень благодарен вам, и вся Виргиния будет благодарна. Вы сослужили славную службу, мой мальчик, воистину славную! Я убедил наших законодателей присудить вам двести фунтов стерлингов – награду, обещанную тому, кто поможет нам покончить с королем злодеев! Я прослежу, чтобы эта сумма досталась вам.
   Майкл устало отмахнулся.
   – Это не важно, сэр, и я взялся выполнить ваше поручение не ради награды. – Он заметил, что губернатор держится с ним как-то странно, уклончиво. – Знает ли мой отец, что я снова среди живых?
   Губернатор Спотсвуд отвел глаза.
   – Нет, Майкл.
   – В таком случае, – молодой человек встал, – я немедленно поскачу в «Малверн» и сообщу ему об этом. С вашего разрешения, сэр, я вас покину.
   – Майкл… – В голосе губернатора послышались напряженные нотки, и это заставило молодого человека остановиться. Он обернулся, его охватило предчувствие чего-то страшного.
   – Майкл… мальчик мой, вашего отца больше нет. Он умер в прошлом году, незадолго до Рождества.
   – Умер! Мой отец умер? – Ошеломленный, Майкл опустился в ближайшее кресло. Потом поднял на губернатора разгневанный взгляд. – Вы говорите, в прошлом году? Почему же мне ничего не сообщили?
   – Я много размышлял об этом, но в конце концов решил – для чего? Бог мне судья, но я подумал, что так будет лучше. – Губернатор Спотсвуд наконец взглянул на Вернера. – Мне очень горько, что приходится сообщать все это. Но я сам узнал обо всем только через две недели после того, как он умер и был похоронен!
   – И он умер, по-прежнему считая, что я погиб в море, – проговорил Майкл безжизненным голосом.
   – Боюсь, что так.
   Майкла чуть не задушил гнев – гнев на этого самодовольного человека, настолько озабоченного расправой с Тичем, что утаил от сына весть о смерти отца! Майкл интуитивно почувствовал, что именно это было причиной молчания губернатора. Он побоялся, что Майкл, узнав о потере, вернется домой. Такой поступок губернатора, с точки зрения Майкла, был достоин презрения, и теперь он всегда будет презирать Спотсвуда за это.
   – В таком случае я отправлюсь в «Малверн» и посмотрю, как там идут дела. – Теперь Майкл говорил ровным тоном. Он встал.
   – Есть еще кое-что, Майкл… Примерно за три месяца до кончины Малкольм Вернер женился. Некоторые полагают, что это и явилось причиной… – Губернатор остановился и закашлялся.
   – Женился? – Майкл стоял, пытаясь осознать второй ошеломляющий удар.
   – Это была одна из причин, почему я не сообщил вам о его смерти. Я думал, что…
   – Кто? Кто эта женщина?
   – Некая дев… одна молодая женщина. Я ее никогда не встречал. – Губернатор явно что-то скрывал. – Ее зовут Ханна, кажется. Ее девичьей фамилии я никогда не знал.
   – Ханна? – медленно повторил Майкл. – Среди знакомых отца я не знаю женщин с таким именем.
   – Кажется, он… э-э-э… познакомился с ней после вашего отъезда.
   Майкл коротко и горько рассмеялся:
   – Выходит, я должен принести свои запоздалые поздравления моей мачехе!
   – Насколько я знаю, существует завещание. Считая вас погибшим, ваш отец оставил «Малверн» своей второй жене.
   Майкл пожал плечами и повернулся, чтобы уйти. Но губернатор Спотсвуд снова остановил его:
   – Майкл!
   Молодой человек, которому не терпелось уйти отсюда, взглянул на него.
   – Согласно английским законам, которые вам, я уверен, известны, вы должны получить две трети состояния вашего отца, будучи его наследником мужского пола, вне зависимости от того, какова была последняя воля завещателя.
   Значит, перед ним стоит жена его покойного отца. «Моя мачеха», – подумал Майкл. Ему было противно, и вместе с тем его это забавляло.
   Он узнал ее, когда она, соскользнув с седла, подошла к нему.
   – Но Майкл Вернер мертв, это общеизвестно!
   – Уверяю вас, мадам, это не так. Я жив и здоров.
   – Но как это могло произойти?
   – Это долгая и неинтересная история. Она покажется вам скучной, я уверен. – Он равнодушно махнул рукой. Потом взглянул на молодую женщину, его блестящие черные глаза оживились – в них промелькнула насмешка. – С тех пор, как мы с вами встречались в последний раз, обстоятельства совершенно переменились, не так ли?
   Ханна, которая уже пришла в себя от потрясения, уставилась на него, не понимая.
   – Мы никогда не встречались, сэр!
   – О нет, встречались. Конечно, встреча была очень короткой, но зато запоминающейся. Ради этого случая вы были обнажены. Захватывающее зрелище! Я до сих пор помню все очень живо.
   Ханна подошла ближе и заглянула ему в лицо. Глаза, те же черные глаза. Но лицо? Она помнила, что была борода и что одет человек был совсем иначе. И она спросила неуверенно:
   – Вы тот человек, которого зовут Танцор?
   Майкл насмешливо поклонился:
   – К вашим услугам, миледи.
   А Ханна, вспомнив, при каких обстоятельствах они встретились, вспыхнула.
   Его улыбка стала шире и вдруг исчезла.
   – А что, мой отец познакомился с вами таким же образом? Увидев вас на постели обнаженной? Не таким ли манером вы вскружили ему голову и заставили жениться на себе?
   Рука Ханны невольно рванулась к его лицу. Но прежде чем она успела ударить его, он схватил ее запястье и притянул к себе. Она ощутила запах табака, почувствовала всем телом его тело – мускулистое, молодое. Его глаза впились в ее глаза, его полураскрытые губы были совсем близко. Ханну охватило смятение. Она была уверена, что сейчас он ее поцелует. Ей страшно хотелось этого, и веки ее, затрепетав, опустились.
   Однако он отпустил ее и отступил назад. Ханна покачнулась; казалось, она вот-вот упадет – голова у нее кружилась, и она ничего не понимала. Когда же она открыла глаза, то снова увидела на лице его насмешливую улыбку, как будто он прочел все ее мысли до единой.
   Она потрясла головой, чтобы прийти в себя. И тут вдруг перед ней возник вопрос: а что будет означать лично для нее это воскрешение из мертвых? Она нерешительно начала:
   – Если вы приехали насчет… дела в поместье, идут хорошо.
   – Так я и понял. Я навел справки. Мне сказали, что вы научились хорошо выращивать табак. – Он засмеялся коротким отрывистым смехом. – Да, это мне о вас рассказали… среди прочего. Не беспокойтесь, мадам. – Он небрежно махнул рукой. – Я здесь не для того, чтобы предъявить свои права на наследство. Я не имею склонности к жизни на плантации. Продолжайте в том же духе… пока я не передумаю. Если вдруг я вернусь в «Малверн», то постараюсь воздать вам за все. По меньшей мере выплачу вам жалованье надсмотрщика. Но есть кое-что, на что я все же предъявляю права… – Он кивнул в сторону лошади. – Черная Звезда.
   – Нет! – в отчаянии воскликнула Ханна. – Черная Звезда принадлежит мне!
   – Это не так, мадам, – холодно проговорил Майкл. – Вам, разумеется, сообщили, что Черную Звезду отец подарил мне на день рождения?
   Ханна молчала, понимая, что она не может запретить ему забрать коня.
   – Я буду в Уильямсберге, во всяком случае, какое-то время. Итак, всего хорошего, мадам. – И он поклонился, не скрывая презрения. Потом вскочил в седло, подобрал поводья и остановился. – Один вопрос, если позволите, мадам. Часто ли отец говорил обо мне?
   Ханна вскинула голову.
   – Ваше имя, сэр, в моем присутствии ни разу не сорвалось с его уст.
   – Попятно. – Он побледнел, в черных глазах его появилась боль, и на миг Ханна пожалела, что сказала правду.
   Но тут же он легко тронул Черную Звезду каблуками, и они умчались.
   Ханна смотрела, как Черная Звезда пошел ровной рысью, смотрела до тех пор, пока конь и всадник не исчезли из виду, выехав на дорогу, ведущую к Уильямсбергу. В горле у нее застрял комок. Она так полюбила это животное… Но едва Черная Звезда исчез из виду, она вздрогнула, будто стряхнула с себя чары, и внезапно со всей ясностью поняла, в каком положении оказалась.
   Майкл воскрес из мертвых, и за несколько минут все, что она приобрела за последний год, – все это оказалось в опасности, все это могут отобрать у нее в любое мгновение! У нее не было никаких иллюзий насчет того, что случится, если Майкл решит вернуться в «Малверн» навсегда. Даже если закон и предоставит ей треть состояния Малкольма Вернера, она, разумеется, не сможет жить в поместье, где Майкл будет хозяином! Этого не допустит ее гордость.
   Чувствуя, что глаза полны жгучих слез, Ханна поспешила в господский дом, боясь, что расплачется прямо сейчас. Услышав, что в музыкальной комнате звучит клавесин, она направилась туда и захлопнула за собой дверь.
   Андре обернулся, взглянул на ее расстроенное лицо и тут же вскочил.
   – Mon Dieu! Ханна, что случилось?
   Она бросилась к нему и впервые после смерти Малкольма разрыдалась. Всхлипывая, рассказала ему, что произошло.
   – Дорогая леди, мне очень жаль вас. Я прекрасно понимаю, почему вы так огорчены. – Он вздохнул, помог Ханне вытереть слезы и заставил ее сесть. Потом принес ей стакан бренди. Она выпила и откинулась на спинку кресла. От бренди по телу ее разлилось тепло, силы вернулись.
   Андре озабоченно смотрел на нее.
   – Появление блудного сына вашего покойного супруга поставило вас в затруднительное положение, не правда ли, дорогая леди?
   Ханна выпрямилась.
   – Я буду бороться! Не может же он все отнять у меня!
   Но француз остановил ее движением руки.
   – Может, дорогая Ханна. Я уже говорил вам о том, какие права наследования для женщин установил английский закон. Если Майкл Вернер решит вернуться и занять место, принадлежащее ему по праву, вы ничего не сможете сделать. Если он решит, что вы должны уехать из «Малверна», закон также будет на его стороне. Однако я не думаю, что от человека можно ожидать подобной жестокости. В особенности от сына Малкольма Вернера…
   – Если он вернется и останется в поместье, я здесь ни за что не останусь. Я не желаю жить с ним под одной крышей!
   – Вот как? – Брови его поднялись. – Ваша враждебность по отношению к человеку, которого вы увидели впервые в жизни, представляется довольно странной. – Теперь взгляд его стал проницательным. – Или в этом деле есть какая-то подоплека?
   Ханна молчала. Она рассказала Андре большую часть из того, что случилось с ней в «Чаше и роге», но не все. Не рассказала о пьяном пирате и о человеке, называвшем себя Танцором. Андре все понимал, однако он все же был мужчиной, и Ханне не хотелось открывать ему самое унизительное из того, что ей пришлось пережить.
   Андре стал размеренно ходить по комнате.
   – Возможно, мы тревожимся понапрасну. Этот молодой человек скитался Бог знает где в поисках приключений. Из вашего рассказа следует, что он не имеет склонности к жизни на плантации. Можно надеяться, что он снова пожелает бродяжничать. Я полагаю, если мужчина побывал бродягой, его уже никогда не удовлетворит оседлый образ жизни. – В голосе Андре появилась горечь. – Я говорю не о себе. Я бы очень хотел вернуться… ну да оставим это. – Он обратил напряженное лицо к Ханне. – Мы должны придумать что-то такое, что вас взбодрит. Вот, нашел! Бал, большой бал! – Воодушевившись, Андре восторженно захлопал в ладоши. – Чудесная мысль!
   – Бал? – Молодая женщина посмотрела на француза так, словно перед ней был сумасшедший. – И это предлагаете вы, Андре? Разве вы не возражали против бала, и действительно – каким он оказался неудачным!
   – Обстоятельства переменились, мадам. Ваш супруг скончался более года назад. После такого срока снять траур вполне прилично. Только нужно придумать что-то… найти какую-нибудь причину… – И он заметался по комнате.
   Ханна смотрела на него как зачарованная, в голове у нее был полный сумбур.
   – Идея! – Андре хлопнул в ладоши. – Это будет благотворительный бал. Благотворительные балы обладают чудодейственной притягательностью. Mon Dieu, ну конечно! Богатые очень любят ощущать, что они делятся частицей своего богатства с кем-то не таким удачливым, как они сами.
   – Благотворительный бал? В пользу кого?
   Француз нахмурил брови.
   – М-м-м… В пользу сирот. Naturellement!
   – Каких сирот? Я не знаю никаких сирот!
   – Сироты есть всегда и везде, дорогая леди. Не беспокойтесь, мы их найдем. – На лице его появилась хорошо знакомая Ханне озорная улыбка. – И можете быть уверены, гости приедут. Конечно, кое-кто появится из простого любопытства, чтобы найти пищу для пересудов. А теперь, когда молодой Вернер воскрес из мертвых, любопытство ваших соседей разыграется еще сильнее. И может быть, будет великолепно, если мы пригласим… – Он оборвал себя, настороженно глядя на Ханну.
   – Нет! Я не желаю, чтобы этот человек явился в «Малверн» по моему приглашению! – Ханна вскочила с кресла. – И хватит об этом!
   Андре, заметив, как Ханна снова зарделась и разволновались, еще раз подумал: «Скорее всего здесь имеется что-то такое, о чем юная леди умалчивает. Неужели молодой Вернер взволновал ее ожесточенное сердце? Non, non, это невозможно». Пожав плечами, Андре вздохнул:
   – Все будет, как вы пожелаете, дорогая леди.
   Поскольку до Рождества оставалось меньше месяца, а Ханне хотелось, чтобы бал состоялся до Рождества, несколько дней она была очень занята. Собственноручно написала приглашения, имена гостей она брала из списка, который Малкольм составил, готовясь к свадьбе. Каждый день посылала Джона и Дикки в коляске развозить приглашения. Дикки скоро должно было исполниться шестнадцать лет, и, с тех пор как он появился в «Малверне», он стал почти взрослым мужчиной.
   Однажды, съездив в Уильямсберг, Дикки вернулся домой, горя желанием рассказать новости Ханне и Андре. И он сообщил, где был Майкл Вернер в течение последних двух лет и что он совершил, чтобы покончить с царством ужаса, где правил Черная Борода. В Уильямсберге все считали Майкла героем.
   – Героем, вот как? Кажется, это действительно так, – пробормотал Андре и, выгнув бровь, взглянул на Ханну. – Может быть, дорогая леди, вам стоило бы…
   – Нет! Я знаю, что вы хотите сказать, Андре, – резко ответила молодая женщина. – Но герой он или не герой, я не стану его приглашать!
   – Так его не будет на балу, м'леди? – спросил Дикки, явно разочарованный. – Подумайте, как много интересного он мог бы порассказать!
   – Здесь его не будет. И кому нужны его байки о кровавых пиратах? – Ханна скорчила гримаску. – У него, может, тоже руки в крови, раз он все это время был в их шайке. И больше я не желаю слышать об этом.
   На этот раз Ханна заранее поняла, что бал удастся. В ответ на приглашения она получила множество записок, и в каждой выражалась благодарность. К ней даже приехали несколько леди и джентльменов – впервые за все время, что она управляла «Малверном».
   Она принимала гостей, как и подобает настоящей хозяйке поместья, предлагала чай и сладости, джентльменам кое-что и покрепче, если они желали. Она вела светскую беседу, сплетничала, держалась уверенно и свободно. Эти визиты очень обрадовали ее, хотя, конечно, многие явились в «Малверн» разведать, нет ли здесь Майкла, или разузнать о нем что-нибудь новенькое.
   Накануне все в поместье гудело от бурной деятельности и предвкушения праздника. Бесс засадила за работу всех, потому что этот бал должен был стать самым великолепным балом года и запомниться всем на много лет. Наверху, в швейной, радостно напевая что-то себе под нос, Андре придумывал и сооружал новое платье для Ханны.
   – Это будет самое великолепное платье из всех, когда-либо существовавших, дорогая леди. Вся Виргиния будет говорить о нем, потому что оно подчеркнет вашу замечательную красоту и при этом скандализирует всех!
   И в тот вечер, когда состоялся бал, Ханна была более чем удовлетворена тем, как гости реагировали на ее появление. Она вошла в зал одна, поскольку Андре строго запретил ей появляться до того, как съедутся все или по крайней мере большая часть гостей. Одного из слуг он одел в превосходную ливрею и велел ему объявлять имена прибывших. При появлении каждого гостя слуга ударял в серебряный колокол и громко произносил имена тех, кто входил в гостиную.
   Когда же наверху лестницы появилась Ханна, слуга ударил в колокол с удвоенной силой и провозгласил голосом таким громким, что он перекрыл шум голосов собравшихся:
   – Миссис Ханна Вернер!
   Ханна грациозно спускалась вниз по широкой лестнице, а по толпе, ожидавшей внизу, пронесся изумленный вздох. Ее тяжелые рыже-золотые волосы не были покрыты пудрой, их искусно зачесали и уложили в прическу, очень шедшую ее красивому лицу. Несколько длинных локонов падали на спину и плечи, подчеркивая белизну кожи, оттененную роскошным зеленым цветом платья.
   Ради нынешнего бала Ханна согласилась надеть корсет и кринолин. Именно потому, что корсет, сшитый по чертежу Андре, оказался гораздо удобнее жутких решеток, стискивающих ребра. Впереди он был сделан необычно – приподнимал грудь и в то же время оставлял ее открытой, что имело важное значение для фасона платья.
   На платье пошло много ярдов изумрудно-зеленого шелка. Оно было с пышными рукавами до локтя, с вызывающе низким вырезом на спине, пока еще не заметным гостям. Юбка на кринолине подчеркивала тонкую талию Ханны.
   Однако присутствующие мужчины глаз не могли отвести именно от лифа платья – истинного шедевра Андре. Дорогой зеленый шелк был вырезан спереди почти до самой талии, а пышный бюст Ханны прикрывало лишь тонкое кружево телесного цвета. И если пристально всмотреться, можно было различить сквозь это кружево обнаженные груди молодой женщины. И конечно же, все мужчины, да и многие женщины, всматривались весьма пристально.
   Андре также убедил Ханну, что к платью необходимо купить новые драгоценности.
   – Вы достойны этого, дорогая леди. Вы получили хорошую прибыль в нынешнем году и вполне заслужили награду. Драгоценности, подаренные вам дорогим Малкольмом, превосходны, но к такому платью требуется нечто совсем иное.
   Поэтому на шее молодой женщины сверкало ожерелье из изумрудов. А в ушах на фоне волос цвета меди зеленели серьги – тоже изумрудные.
   Гости потрясение зашептались, кое-кто шумно вздохнул, и трудно было определить – от злости это или от восхищения.
   Андре подошел к подножию лестницы и взял Ханну за руку. Потом объявил, как бы объясняя:
   – Последняя новинка из Парижа, леди и джентльмены. Насколько мне известно, у придворных дам эта новая мода пользуется большим успехом.
   После чего он предложил Ханне опереться на его руку.
   – Видите? – прошептал он ей на ухо. – Вы королева 6ала, дорогая леди.
   Не обращая внимания на шепот и косые взгляды, Ханна шла, высоко подняв голову. Едва они вошли в залу, музыканты, которые, очевидно, заранее получили указания от Андре, заиграли. Ханна узнала мелодию той песенки, которую ей пел отец.
   Она одарила Андре благодарной улыбкой, шагнула к нему, и они открыли бал. Поначалу танцевали только они одни, но потом к ним начали присоединяться все новые и новые пары, и вскоре зала заполнилась танцующими.
   Как раз перед тем как музыка смолкла, Андре тихонько проговорил:
   – Вне всяких сомнений, это мой последний танец с вами в этот вечер. Вы будете нарасхват.
   И он оказался прав. Когда музыка смолкла и Андре, поклонившись, отошел от Ханны, тут же к ней подскочил кто-то из молодых людей и пригласил на танец.
   И вечер превратился в непрерывный поток музыки, сияния свечей, вращения в танце. И у Ханны кружилась голова. Все кавалеры ухаживали за ней. Она кокетничала, парируя не такие уж невинные намеки, смехом отвечая на их лесть, – на самом же деле их слова почти не проникали в ее сознание.
   Именно о таком вечере она всегда мечтала. Бал удался на славу, в этом уже можно было не сомневаться. Разгоряченная от танцев, от внимания мужчин, Ханна помнила о том, что произошло на двух предыдущих балах, и почти не прикасалась к вину – делала лишь один-два глотка из тех бокалов, что подносили ей кавалеры.
   Весь вечер Ханна искала глазами Джейми Фолкерка, но не находила. Приглашения ему она не посылала, и, судя по всему, он решил, что она не желает его видеть…
   Время шло к полуночи, когда музыканты внезапно прекратили игру на середине пьесы. В зале наступила странная тишина. Ханна, не понимая в чем дело, отступила от партнера и оглянулась. И увидела его.
   Майкл Вернер стоял в дверях залы, взгляды всех присутствующих впились в него. Он был элегантен – камлотовый камзол, из-под рукавов которого свисали кружевные манжеты рубашки, панталоны из дорогого бархата оливкового цвета, черные чулки, черные башмаки с серебряными пряжками. Его сверкающие темные глаза встретились с ее глазами, и он прошел через зал прямо к ней; танцующие расступились, давая ему дорогу. Молодой человек шел, не обращая внимания на удивленные взгляды и шепотки, шелестевшие, как осенние листья. Он был без парика, да и не нуждался в нем – так хороши были его длинные черные, блестящие волосы. Один завиток упал на лоб.
   Подойдя к Ханне, он насмешливо поклонился, прижав руку к груди, словно держа в ней несуществующую шляпу, снятую для приветствия. Выпрямившись, он слегка покачнулся, и Ханна уловила запах бренди.
   – Мадам, могу я пригласить вас на следующий танец?
   И прежде чем молодая женщина успела ответить или хотя бы пошевелиться, Майкл сделал знак оркестрантам, и музыка зазвучала вновь.
   Майкл закружил Ханну по паркету, и она проговорила разъяренно:
   – Как вы смели явиться сюда, сэр! Вас не приглашали!
   – Да мне и не нужно приглашения, – ответил он нарочито дерзко. – «Малверн» – мой дом, и я могу являться сюда, когда мне заблагорассудится.
   – И к тому же вы пьяны! От вас разит бренди!
   – А почему это беспокоит вас, мадам? Будучи служанкой в трактире, вы, вероятно, подавали спиртное гораздо более пьяным клиентам.
   – Вы заходите чересчур далеко, сэр!
   – Я говорю правду, разве не так? – возразил Майкл невинным тоном. – Или, может быть, мне сказали неправду? Разве вы не были служанкой на постоялом дворе? Неужели я ошибся? Неужели в ту ночь в «Чаше и роге» на постели в верхней комнате лежала какая-то другая обнаженная девушка?
   Ханна попыталась вырваться, но он держал ее железной хваткой. Конечно, она не должна забывать, где они находятся. Оглядевшись, Ханна увидела, что на них смотрят. И перестала сопротивляться, но решила больше не отвечать на его колкости.
   Когда музыка кончилась, Майкл сделал легкий поклон:
   – Вы доставили мне истинное удовольствие, миледи.
   И, повернувшись, отошел. Ханну охватила ярость. Как ей хотелось приказать слугам выгнать его вон! Но, разумеется, она не осмелилась. Это вызвало бы не только новый поток сплетен – это могло бы так разозлить Майкла, что он заявил бы о своих правах на «Малверн».
   Ханна твердо решила, что не станет с ним танцевать, даже если ей придется уйти с бала. Но Майкл больше не подходил к ней. В течение двух последующих часов она видела, что он танцует, не пропуская ни одного танца, и всякий раз с новой дамой. Это ее уязвило – непонятно почему.
   И Ханна, танцуя со своими партнерами, принялась пить вино, которое они ей приносили.
   Спустя какое-то время она заметила, что присутствие Майкла словно набросило на всех какую-то тень. Удовлетворив любопытство, гости начали разъезжаться. И вскоре осталось всего несколько человек.
   И тогда наконец Майкл приблизился к ней – в середине какого-то танца. Грубо схватив за плечо ее партнера, Майкл оттолкнул его в сторону и обхватил Ханну за талию. И, не говоря ни слова, потащил через весь зал к выходу.
   – Что вы делаете, сэр?
   Майкл не ответил, но продолжал тащить ее, и гости расступились перед ними.
   Ханна видела испуганные лица тех, кто еще оставался в зале; она попыталась вырвать руку, но его пальцы были неподатливы – казалось, ее запястье обхватил обруч. Пытаясь остановиться, Ханна со всей силы рванулась назад, поскользнулась на натертом полу и упала на колени.
   Майкл, по-прежнему храня молчание, повернулся, рывком поднял ее на ноги и продолжил путь к двери.
   Ханна, злая и уже испуганная, закричала, но гости, словно загипнотизированные этим зрелищем, и пальцем не шевельнули, чтобы прийти ей на помощь.
   Услышав крик хозяйки, с другого конца залы поспешил Андре Леклэр. Но, увидев, кто тащит упирающуюся Ханну, замедлил шаги и приостановился. Сделал он так не от страха. Андре никого не боялся. Ему приходилось раньше даже убивать, и, если понадобится, он будет убивать. Именно из-за этого он оказался в ссылке в столь некультурной стране, вместо того чтобы пребывать в своем любимом Париже. Просто насмешливый склад его ума дал о себе знать. Может быть, эта страна не так уж некультурна в конце концов. Или, может быть, в данном случае речь идет о грубом, стихийном проявлении страсти.
   «Дорогая леди, – проговорил он про себя, – откройте свое сердце хотя бы один раз. Если вам подвернулось удовольствие, встретьте его с благодарностью!»
   Выйдя в холл, Майкл направился к лестнице. Ханна в отчаянии ухватилась за перила. Майкл, стремясь вперед, разжал пальцы на ее запястье.
   – Мадам, – проговорил он сквозь стиснутые зубы, – мы поднимемся наверх…
   – Нет!
   – …даже если мне придется нести вас на руках!
   И, не тратя лишних слов, он наклонился и сгреб ее в охапку; Ханна, удивленная и разъяренная, отпустила перила. Майкл поднимался по лестнице, легко держа Ханну на руках. Она сопротивлялась со всей силой разъяренной женщины, била его по лицу, громко требовала, чтобы он отпустил ее. Но, взглянув через его плечо, увидела, что гости собрались у подножия лестницы и смотрят вверх. И Ханна замолчала, решив, что не стоит потешать их, продолжая эту сцену.
   Поднявшись наверх, Майкл миновал спальню покойного хозяина и прошел в комнату Ханны. Там он опустил Ханну на кровать, вернулся к двери и запер ее.
   Подойдя к кровати, он посмотрел на молодую женщину. Глаза его сверкали, как черные алмазы, на лоб спадал завиток волос.
   Ханна ощущала, как кровь бешено мчится по ее жилам. Смесь ярости и страха, которые она испытывала к этому человеку, страшно возбуждали ее. Хотя она была совершенно обессилена, она давно уже не чувствовала такой жажды жизни.
   Она спросила вызывающе:
   – Что вы намерены делать, сэр?
   – То есть как, мадам? Я намерен осуществить свое право сеньора, будучи владельцем этого поместья.
   – Вы же утверждали, что не собираетесь предъявлять права на плантацию.
   Он холодно улыбнулся одними губами.
   – Игра слов, мадам, только и всего. По закону я – владелец этого поместья, и мне принадлежит все, что здесь находится. Но давайте оставим эти пустые разговоры. Ведь в конце концов не впервые же вы ложитесь с мужчиной. И разумеется, я не так противен, как тот хозяйчик, и гораздо моложе, чем мой отец. Кроме того, я должен выяснить, что в вас есть такого особенного, из-за чего человек в таких летах, как мой отец, и с такими привычками настолько увлекся вами, что даже женился на вас.
   Майкл наклонился над ней, упершись руками в кровать. Ханна видела, как лихорадочно блестят его глаза, чувствовала запах бренди, смешанный с чисто мужским запахом, который отнюдь не был ей неприятен.
   – Вам нечего бояться, мадам. Поместье остается вашим, по крайней мере пока. Мне просто хочется позабавиться с вами, как это делал мой отец.
   – Ваш отец не забавлялся со мной!
   – Разве? – Крупный рот Майкла сложился в циничную улыбку. – Значит, он не мог спать с вами?
   – Этого я не говорила! – Ханна почувствовала, что краснеет. Она села, оттолкнула его и оправила платье. – Скорее всего вы в это не поверите, но ваш отец любил меня. И я видела от него только доброту и уважение.
   – Уважение? – Молодой человек засмеялся. – В спальне, миледи, уважение неуместно. Хотя в его возрасте, вероятно, это все, что он мог предложить!
   Глаза Ханны сверкнули.
   – Если уж вас так страшно это интересует, сэр, все было иначе. Ваш отец оставался мужчиной во всех отношениях.
   Кровь бросилась Майклу в лицо, и оно потемнело.
   – Значит, он любил вас и уважал. Вас, служанку из трактира, которая спала с мужчинами за деньги!
   Вздернув подбородок, Ханна взглянула ему прямо в глаза.
   – Да, я была служанкой на постоялом дворе. Но я ни с кем не спала за деньги по собственной воле. Я знаю, вы мне не поверите, но все было совсем иначе. Все это устроил Эймос Стрич. И потом, какое вы имеете право плохо говорить о вашем отце? Вы же убежали из дому. Вы бросили «Малверн» и отца, чтобы стать пиратом. Вы разбили ему сердце, и от этого он так и не оправился. Он нашел во мне близкого человека, ему было хорошо со мной. Почему же вы корите отца за то, что он обрел это небольшое утешение?
   Заметив, что ее слова причинили боль Майклу, Ханна обрадовалась. Молодой человек побледнел от гнева и занес руку, словно намереваясь ударить ее. Однако в следующее мгновение он вцепился в низкий вырез ее платья и разорвал его сверху донизу, включая и нижние юбки, и обнажил ее тело.
   Первым побуждением Ханны было как-то прикрыть наготу, но она заставила себя не двигаться. Пусть смотрит. Она подсознательно ощутила, что, сражаясь с ним, ей нужно сохранять достоинство, насколько это возможно. Она должна быть сильной. Если она выкажет слабость перед этим человеком, она потеряет его навсегда.
   А Майкл рассматривал ее роскошное тело, и блеск его глаз тускнел.
   Ханна почувствовала, как ее бросило в жар от этого взгляда, но не сделала ни малейшей попытки прикрыться.
   – Значит, вы возьмете меня насильно, да? – спросила она.
   Майкл ответил низким голосом:
   – Я возьму вас, мадам, так, как сочту нужным!
   И он поспешно принялся раздеваться, небрежно разбрасывая одежду.
   Ханна невольно устремила взгляд на его тело. Она еще никогда не встречала человека, так хорошо сложенного. Широкие плечи, узкие талия и бедра. Длинные ноги, похожие на колонны, мускулистые, а между ними…
   Вспыхнув, Ханна отвернулась. Хотя при виде его голых ног ее охватило какое-то странное чувство, все же она решила, что останется неподатливой и холодной. Она оскорбит его своим равнодушием и полным отсутствием интереса.
   Потом Майкл задул свечу и лег на постель рядом с Ханной. Руки его с бесцеремонной поспешностью сорвали с нее то, что осталось от платья. Он грубо схватил ее за плечи и прижался к ее губам требовательным и пылким поцелуем.
   И тело Ханны ответило ему вопреки всем ее намерениям. Однако она все же хотела сопротивляться – и собственным чувствам, и чувствам Майкла.
   Его губы скользнули к ямочке у нее на шее. О предатель тело! Лежать неподвижно и равнодушно – какое это мучение! И Ханна гортанно застонала.
   Майкл засмеялся, и губы его оказались у нее на груди. Он ласкал языком ее соски, и они набухли и начали пульсировать.
   И Ханна, чуть не плача от ярости и злости, вдруг поцеловала его в ответ. Жар его передался ей, а в самых сокровенных уголках тела росло чувство жажды, требующей утоления. И все это время она ощущала прикосновения его длинных мускулистых ног, ощущала его гладкую кожу и гибкий стан. Прекрасное тело молодого человека.
   Его руки были грубы, причиняли ей боль, и все же, где бы он ни коснулся ее, Ханна ощущала почти мучительное наслаждение. Это странное чувство боли-наслаждения росло, накатывало, как волны, и с каждой волной ее страсть достигала все новых и новых высот, пока Ханна не выкрикнула его имя и не впилась ему в плечо.
   – Да! Пора, мадам!
   Он грубо овладел ею, она опять закричала и принялась колотить его кулаками по спине. Но поздно. Ее тоже охватила страсть, и теперь она отвечала Майклу, выгнувшись ему навстречу, уносимая горячим потоком наслаждения.
   И вот он тоже громко вскрикнул, и ей показалось, что внутри у нее что-то взорвалось; ее охватил восторг – почти невыносимый восторг. Она прижалась к нему, содрогаясь и постанывая, потому что она наконец познала невероятное наслаждение удовлетворенной страсти.
   Тело ее обмякло, она ощущала себя невесомой, члены ее томно отяжелели. Все чувства были в смятении; когда Майкл хотел отодвинуться, она издала слабый протестующий звук. На мгновение ей показалось, что он собирается встать, и она хотела было попросить его не уходить. Но усилием воли заставила себя промолчать. Да Майкл и не ушел, он только вытянулся рядом с ней на спине.
   Ханна ждала, что он заговорит. Но он молчал: в тишине комнаты слышалось только его тяжелое и частое дыхание.
   Ханну больно задело это. Но разочарование быстро прошло, поскольку она все еще пребывала в состоянии полного удовлетворения. И она, охваченная тяжкой истомой после любовных ласк, погрузилась в сон.
   Проснулась она внезапно и вгляделась в темноту. Неужели ей опять приснился Черная Звезда? Кажется, да, но ткань сна – если это был действительно сон – была совершенно неуловима.
   Потом она все вспомнила и задержала дыхание, прислушиваясь. Не ушел ли он?
   Она протянула руку, пошарила, коснулась теплого тела и тут же отдернула руку.
   – Да, любимая? Что случилось? – Голос Майкла звучал замедленно и так, словно молодой человек был под хмельком.
   Все еще пытаясь вспомнить свой сон, Ханна робко спросила:
   – А что Черная Звезда, с ним все в порядке… – и она заколебалась, прежде чем произнести его имя, – Майкл?
   – Он в прекрасной форме, мадам, – раздался сонный смешок, – я несколько раз участвовал на нем в скачках и выигрывал. Приношу свои извинения за то, что обвинил вас в дурном обращении с ним. Вы хорошо его выездили…
   Внезапно он замолчал, а потом проговорил смущенно:
   – Ханна!
   Его рука нашла ее в темноте, пальцы прикоснулись к ее лицу, пробежали по губам, потом спустились ниже, к грудям, и еще ниже. Ханна ахнула и изогнулась под этой ласкающей рукой.
   – Ханна, дорогая моя Ханна, – простонал Майкл, – сколько раз ты являлась мне во сне! Я был как в лихорадке, любовь моя.
   А Ханна, помня наслаждение, которое он подарил ей этой ночью, впервые в жизни смело исследовала мужское тело. Она ощупала его твердую мускулистую грудь. Его соски под ее ласкающими ладонями превратились в твердые камешки. Потом ее рука переместилась дальше – вниз, на его твердый плоский живот и еще ниже.
   Майкл резко втянул в себя воздух и обнял ее. Его губы нашли ее губы, и они слились в томительном поцелуе.
   Ханна растворилась в новом ощущении. Ей казалось странным то, что она думала раньше, будто она возненавидела этого человека при первой же встрече. Неужели еще вчера вечером она, как ей казалось, презирала его?
   Ей хотелось думать только об одном – что она ему желанна. Он все сделал так, что было удивительно, – не стыдно и болезненно, как с Эймосом Стричем и пьяным пиратом, она не испытывала жалости и смущения, как это было под конец с Малкольмом. Ласки Майкла были волнующими, чудесными, они вознесли ее к вершинам наслаждения. Все, чем они занимались, казалось естественным и правильным.
   Он, должно быть, любит ее, любит! Иначе разве стал бы вот так обнимать ее, стал бы называть любимой?
   Его губы проложили пылающую дорожку к ее грудям. Нежно поддразнивая, он поцеловал ее соски, и Ханна почувствовала гордость, что у нее такая красивая грудь.
   Его губы и руки танцевали по ее телу, а ее руки скользили вверх-вниз по его спине. Она поражалась тому, как напрягаются и ослабевают его мышцы. Потом она запустила пальцы в его длинные волосы и притянула его лицо к себе. Ее вдруг охватило страстное желание, и ей хотелось ощущать сладкую боль оттого, что он хочет ее.
   И не успела она опомниться, как он уже взял ее. На этот раз – возможно, потому, что оба еще не совсем проснулись, – их ласки были неторопливыми, нежными и томными. Ханне казалось, что она словно движется под водой; такими замедленными движения бывают во сне.
   Но вот движения его ускорились, и инстинктом, унаследованным от бесконечного числа своих предков-женщин, Ханна поняла, как следует попасть в ритм с ним.
   И опять она ощутила, как уже знакомый восторг растет в ней. Она изгибалась и извивалась, погрузившись в наслаждение.
   – Да, – пробормотал Майкл, – вот теперь, любимая!
   Ее кулачки колотили его по спине, ее голова откинулась на подушку, и с ее губ сорвался резкий крик, когда ее охватило сладкое, жаркое наслаждение, почти дикое в своем неистовстве…
   Несколько мгновений Ханна лежала бездумно, погруженная в наслаждение; тело купалось в чудесных ощущениях.
   Придя в себя, она обнаружила, что Майкл лежит рядом, что она больше не чувствует на себе его тяжести. Он осторожно отвел с ее глаз влажную прядку волос и поцеловал в лоб. Потом повернулся к ней спиной и, вздохнув, улегся.
   Сначала Ханну охватило разочарование. Ей хотелось, чтобы он опять обнял ее. В его объятиях она чувствовала себя в безопасности, недосягаемой ни для какого зла.
   Но ведь он устал, поняла она. Ее собственные руки и ноги налились тяжестью; требовалось усилие, чтобы пошевелить ими. Она задремала, почти уснула.
   И вновь зашевелилась, повернулась к нему.
   – Майкл! – тихо позвала она. – Я люблю тебя. Наверное, я полюбила тебя с того раза, когда увидела тебя, – тогда я думала, что ты пират по имени Танцор… Майкл!
   Он не отвечал, дыхание его стало глубоким и ровным. Он спал.
   «Ничего страшного», – подумала Ханна. У них хватит времени для разговоров. Впереди у них вся жизнь!
   Она пристроилась у его теплой спины и уснула – глубоким сном полного удовлетворения.


   Глава 17

   Когда Ханна проснулась, в окно било солнце. Она села в постели и позвала:
   – Майкл!
   Его не было! От нахлынувшего панического страха сердце ее бешено забилось. Куда он исчез?
   Потом она вспомнила прошедшую ночь и, улыбаясь, откинулась на спину. Майкл заботлив, он выбрался из спальни потихоньку, не стал ее будить. Наверное, он уже сошел вниз, к завтраку.
   По положению солнца Ханна поняла, что уже поздно, и, подумав об этом, почувствовала, что голодна. Но все-таки она еще немного полежала, вспоминая вчерашнюю ночь, оживляя в памяти и смакуя радость каждого мгновения. Ее сердце ныло от любви. Как прекрасно будущее! Жить здесь с Майклом, по-прежнему быть хозяйкой «Малверна», но теперь вместе с ним!
   Наконец Ханна встала. Никогда она еще не чувствовала себя такой счастливой, такой исполненной жизни. Она принялась одеваться, напевая себе под нос; надела платье, скромность которого граничила с чопорностью, надеясь этим смягчить потрясение, пережитое накануне гостями и слугами. Вдруг она остановилась и громко рассмеялась. Конечно, все эти люди были потрясены, в этом она не сомневалась. И волны их потрясения очень скоро распространятся по окрестностям Уильямсберга. Ну и пусть сплетничают! Этой ночью она нашла то, что искала, сама того не зная. Обретенное счастье делало ее неуязвимой.
   Она положила руки на живот. Не забеременела ли она этой ночью? О, как это было бы великолепно!
   Мысли ее обратились к покойному мужу. Одобрил бы он это? Такой славный человек, как Малкольм, конечно, не только отнесся бы к этому одобрительно – он бы пришел в восторг.
   – Ты хотел сына, дорогой Малкольм, – сказала она. – Сын у тебя есть. Майкл жив и вернулся! У тебя есть сын, который носит имя Вернеров. Но что, если у тебя будет внук? Может быть, это даже лучше?
   Молодая женщина не сразу осознала, что разговаривает вслух, и испугалась при звуке собственного голоса. Она огляделась украдкой: не слышал ли ее кто?
   Через несколько минут Ханна вышла из своей комнаты и спустилась вниз. Шла, чинно сложив руки, со строгим лицом – как и пристало настоящей леди. Но внутри у нее все пело.
   В доме стояла странная тишина. Хорошо, что никто из гостей не остался. Наверное, все спешно уехали, потрясенные тем, как Майкл унес ее наверх.
   «Да черт их всех побери, – беззаботно подумала она, – все это время я прекрасно обходилась без их одобрения. А теперь, когда рядом Майкл, мне вообще нет до них дела!»
   В столовой никого не было. Ханна прошла в буфетную и остановилась там, окинув взглядом помещение. Единственным человеком, кого она там увидела, была Дженни, которая тут же с плохо скрытым интересом взглянула на нее.
   – Ты не видела мистера Майкла, Дженни?
   – Он уехать больше часа назад, миссис Ханна.
   – Куда он уехал?
   – Он идти в конюшню, миссис, – сказала Дженни, опустив глаза.
   Ханна выбежала из дома и поспешила в конюшню. Там она нашла Джона, чинившего конскую сбрую.
   – Джон… а что, мистер Майкл уехал?
   – Да, миссис.
   – Он поехал осмотреть плантацию? Наверное, ему не терпится снова все увидеть, его ведь так долго не было дома…
   – Нет, миссис Ханна. – Взгляд конюха был спокоен. – Он уехал в сторону Уильямсберга.
   У Ханны упало сердце. Почему он уехал? Уехал, не сказав ей ни слова! Она отвернулась, чтобы скрыть, как огорчена; задержалась в дверях, глядя на дорогу, ведущую и Уильямсберг. Возможно, он уехал в город по каким-то делам. Но ведь в таком случае он скорее всего велел бы Джону заложить экипаж.
   Изо всех сил стараясь сдержать слезы, Ханна повернулась к Джону. Необходимо как-то отвлечься. И она сказала:
   – Джон, оседлай мою лошадь, пожалуйста. А я пока пойду переоденусь. Потом немного проедусь.
   С тех пор как Майкл забрал Черную Звезду, Ханна ездила на лошади Малкольма; то была крупная гнедая, обладавшая многими достоинствами, но она не шла ни в какое сравнение с Черной Звездой.
   – Сию минуту, миссис Ханна, – ответил Джон.
   Ханна направилась к дому; ее радостное настроение сменилось дурными предчувствиями. Она не понимала, почему Майкл уехал, не сказав ей ни слова. Но он обязательно вернется. После вчерашней ночи – она была уверена – он обязательно вернется.
   Снова оказавшись в стесненных обстоятельствах, Эймос Стрич похудел на несколько фунтов. Подагра по-прежнему терзала его, и ему приходилось ходить, опираясь на палку.
   Он тащился по улицам Уильямсберга, и настроение у него было самое мрачное. Как здорово проворачивал он делишки с Черной Бородой! Торговал спиртным, награбленным этим пиратом, да и у других пиратов тоже можно было разжиться. Теперь Черная Борода мертв, и корабли под черными флагами обходят побережье Виргинии стороной, и достать спиртное стало сложно.
   Стрич понимал: нужно изыскать иные способы добывать средства к существованию, ибо его сбережения подходят к концу. Может быть, стоит вообще уехать из Уильямсберга.
   Свернув на Глочестер-стрит, он увидел высокого молодого человека, шедшего по другой стороне, опустив голову. Стрич узнал его. Это был молодой Майкл Вернер. В хозяйчике вспыхнула ярость. Этот человек, если верить тому, что говорят в Уильямсберге, больше кого-либо другого повинен в смерти Черной Бороды. И вдруг в голове Стрича мелькнула спасительная мысль.
   Он пересек улицу и обратился к Майклу:
   – Маста Вернер…
   Молодой человек остановился, поднял глаза; они сузились, когда он увидел Эймоса Стрича. Тот сорвал с себя шляпу и поклонился.
   – Добрый день вам, молодой господин, Вы, может, не в курсе, – смело продолжал Стрич, – но ваш отец, да обретет мир его душа, перед смертью заключил со мной одну сделку. Он купил документы Ханны Маккембридж, ныне миссис Вернер, по которым она должна была отработать у меня служанкой. Он обещал уплатить мне пятьдесят фунтов, когда будет продан урожай табака. Бедняга умер и не успел заплатить. Так вот вы, сэр, – вы же джентльмен, – вы, конечно, не откажетесь уплатить долг вашего отца, правда, сэр? – Стрич врал без зазрения совести, глядя прямо в глаза Майклу. – Я ведь просил миссис Вернер заплатить, что мне причитается. Она отказалась и…
   Глаза Майкла сверкнули.
   – Как вы смеете! Как вы смеете приставать ко мне с подобными вещами? Думаете, я не знаю, кто вы такой? Думаете, мне не известно о ваших связях с Эдвардом Тичем? Ведь это вы уговаривали его напасть на «Малверн»!
   Майкл замахнулся, словно собираясь ударить хозяйчика, тот съежился и отступил.
   – Неправда, молодой господин! Кто-то оболгал меня.
   – Я был там, дрянь вы этакая! Я слышал все. Как вы думаете, что произошло бы с вами, сообщи я обо всем губернатору Спотсвуду? Он повесил бы вас как пособника пиратов!
   Вот тут-то Стрич испугался по-настоящему.
   – Прошу вас, молодой господин! – вскричал он. – Умоляю вас не делать этого! Забудем о долге вашего папаши…
   – Никаких долгов у него перед вами не было, а если бы и были, я не стал бы их выплачивать. И будь при мне шпага, я бы проткнул вас тут же, не сходя с места!
   Стрич в страхе поднял руки.
   – Я не гожусь для драки. Оружия не ношу, я болен и хром…
   – Эймос Стрич, вы немедленно покинете Уильямсберг, – резко проговорил Майкл. – Если я еще хоть раз увижу вас на улице этого города, я вас убью! Если я вообще вас где-нибудь увижу, считайте, что вы покойник! Даю вам слово. Вы покинете Уильямсберг сегодня же!
   Майкл повернулся и пошел прочь; весь его вид выражал непреклонность. Эймос Стрич смотрел ему вслед. Он слишком заботился о своей безопасности, чтобы предаваться злобе. Он прекрасно понимал, что этот вспыльчивый молодой человек выполнит все свои угрозы.
   Да, он поступил необдуманно, глупо, подумал Стрич (он редко так правдиво оценивал собственные поступки), и вот теперь под угрозой оказалась его жизнь.
   Придется сегодня же покинуть Уильямсберг!
   Но куда же ему податься?
   Ясно одно: из Виргинии необходимо уехать. Может быть, ему вообще придется уехать с Юга, отправиться на Север, в какой-нибудь городок, где можно заняться торговлей спиртным? Может статься – если фортуна ему улыбнется, – в один прекрасный день он опять откроет трактир.
   Однако, ковыляя по улице к своему дому, Стрич проклинал тот день, когда впервые увидел Ханну Маккембридж. Эта проклятая сучка стала причиной его краха, и, судя по всему, у него уже никогда не будет возможности поквитаться с ней.
   Майкл Вернер страдал. Вот уже больше недели прошло с той ночи, когда избыток вина и его проклятая страстность заставили его явиться на бал в «Малверн», а потом овладеть Ханной.
   Он громко застонал. Проклятие! Эта женщина не выходит у него из головы ни днем ни ночью. Она вошла в его кровь, мучает, словно неизлечимая лихорадка.
   В то утро, перед отъездом из поместья, он долго разговаривал с Джоном, который был ближе ему, чем кто-нибудь другой на плантации, – ведь они выросли вместе. Из разговора выяснилось, что суждения Майкла о Ханне во многом были неправильны.
   Под конец Джон сказал:
   – Она хорошая женщина, миссис Ханна. С ней «Малверн» стал счастливым местом, и она приноровилась к жизни поместья. – И Джон улыбнулся, гордясь Ханной. – Миссис Ханна управляет плантацией почти так же хорошо, как ваш отец, маста Майкл.
   И все-таки она была служанкой на постоялом дворе, и не важно, почему так получилось. Но больше всего Майкла мучило то, что он занимался любовью с женщиной, с которой спал его отец. Со своей мачехой! Это было кровосмешение – не в прямом смысле, конечно, не телесное, но психологическое.
   А мысль о том, что этот мерзавец Эймос Стрич когда-то спал с ней, была вообще непереносима. Подумать только – эта туша насиловала Ханну! Пока он разговаривал с этим подлецом несколько минут назад, красная пелена дикой ярости застила ему глаза. Будь он при оружии, он, конечно же, прикончил бы этого типа, не сходя с места.
   Как ни старался, Майкл не мог изгнать из памяти воспоминания о той ночи, которую он провел с Ханной. Никогда ни с одной женщиной он не испытывал подобного наслаждения. Он знал, что она ждет его возвращения, и каждый день Майкл боролся с непреодолимым желанием отправиться в «Малверн». Всю неделю он пил, играл в карты, участвовал в скачках на Черной Звезде – и все для того, чтобы отвлечься от мыслей о Ханне. Он даже бросился в постель к какой-то девке, но, уходя, он испытывал отвращение к самому себе.
   Майкл пришел на постоялый двор «Рейли» и поднялся наверх по узкой лестнице, которая вела к комнатам, где жили он и другие джентльмены. В Уильямсберге было немного заведений, где сдавались отдельные комнаты; здесь было принято селить в комнате сразу по нескольку постояльцев. Но «Рейли» был лучшим постоялым двором в городе, и Майкл решил, что его теперешнее положение требует самых лучших апартаментов. Всякий раз, думая о том, что из него сделали героя Уильямсберга, Майкл мрачно улыбался. Если бы люди знали, чем ему приходилось заниматься, пока он был членом пиратской шайки, они в ужасе отвернулись бы от него.
   Майкл был неглуп и прекрасно понимал, что его возвеличивание продолжится недолго и что скоро на его месте окажется кто-то другой. Он надеялся, что это произойдет как можно скорее. Его превращение в героя дня, его чудесное воскрешение из мертвых, слухи и сплетни, вызванные тем, что он обосновался на постоялом дворе, вместо того чтобы по праву управлять «Малверном», – все это создавало ему такую известность, какой он вовсе не желал.
   По крайней мере у него есть угол, где можно держать свою одежду и личные вещи. В его распоряжении был даже письменный столик.
   Майкл переоделся в костюм для верховой езды. Пять раз он участвовал в скачках на Черной Звезде и неизменно выходил победителем. Вызовы на соревнования приходили к нему постоянно и в большом количестве. Вот сейчас такой вызов он получил от Джейми Фолкерка, ездившего на крупном гнедом по кличке Смоукер. Майкл припомнил, что предложение принять участие в скачках было брошено ему в лицо столь угрюмо, словно то был вызов на дуэль. Само по себе это было странно. Они жили на плантациях, граничивших друг с другом, и в детстве даже дружили. А теперь Джейми, судя по всему, испытывал к нему какую-то необъяснимую враждебность. Майкл пожал плечами. Возможно, старый друг завидует его героической славе. Знал бы он, как сам Майкл ненавидит эту славу!
   Джейми поставил пятьдесят фунтов на свою лошадь против Черной Звезды. Ставка была высокой – в несколько раз превышала обычную, и это удивило Майкла. Джейми, по-видимому, полностью уверен в себе.
   Однако в то время Майкл обрадовался. Поначалу он отказывался принять от губернатора наградные деньги – эти деньги, как ему казалось, пахли кровью. Но, поняв, что он ни при каких обстоятельствах не может оставаться в «Малверне», если там живет Ханна, – а выгнать ее он был не в состоянии, – Майкл с удивлением сделал открытие, что ему нужны деньги. Пришлось спрятать гордость и принять двести фунтов. Они оказались весьма кстати – пригодились для игры в карты и для ставок на Черную Звезду.
   Майкл вышел из постоялого двора и направился на окраину города, к конюшне, где он держал Черную Звезду. Конь заржал, увидев его, вскинул голову. Майкл принес своему любимцу кусочек сахара. Он протянул его Черной Звезде на ладони и, жестом отказавшись от помощи слуги, сам оседлал коня.
   Выведя его на улицу, Майкл поднялся в седло и поехал к небольшому ипподрому, находившемуся на расстоянии мили от города. Во многих городах Виргинии ипподромы были оборудованы лучше, чем здесь, кое-где даже были предусмотрены определенные удобства для зрителей, но Уильямсбергу еще только предстояло обзавестись всем этим. Скачки происходили на круговой дорожке, проложенной по бывшему пастбищу; длиной она была примерно в половину мили. Два столбика с флажками обозначали конец забега. Поскольку день был будний, зрителей собралось мало; Джейми со своими друзьями уже прибыли на место.
   Из города Майкл выехал шагом; чтобы сдержать присущую Черной Звезде привычку переходить в легкий галоп, он натягивал поводья. Он подъехал к Джейми.
   Тот откинул со лба свои огненные волосы и посмотрел на Майкла; его худое лицо было недовольным и хмурым.
   – Вы опаздываете, сэр. – Джейми попытался презрительно усмехнуться, но у него это не получилось. – Мы решили, что вы боитесь помериться со мной силами.
   – С какой стати мне бояться, Джейми? – беспечно отозвался Майкл. – А насчет опоздания – так это вы пришли слишком рано. Мы же договорились, что встретимся в…
   – Будучи человеком порядочным, должен вам сообщить, – перебил его Джейми громким голосом; вид у него был взволнованный, – я уже соревновался на Смоукере с Черной Звездой, и не один раз. На нем ездила Ханна Вернер. И я всегда выигрывал.
   Майкл невольно напрягся, но ему удалось ответить ровным голосом:
   – Я очень ценю вашу заботу, Джейми. Вы действительно более чем порядочный человек. Ставка остается прежней. И поскольку вам явно не терпится, может быть, начнем?
   Джейми выпрямился.
   – Ну, будь по-вашему! Вы не сможете потом заявить, что вас не предупредили.
   – Нет, Джейми, – сухо отозвался Майкл, – этого я не смогу сделать.
   Они выбрали в судьи двух человек – те должны были стать у флажков в конце дорожки; нашли еще одного, который должен остаться здесь и дать сигнал к старту, и еще одного – в посредники. Джейми вскочил на Смоукера, держа в руке арапник, и соперники поставили своих коней бок о бок. Они ждали, пока судьи подойдут к флажкам.
   Судья на старте спросил:
   – Готовы, джентльмены? Да, они готовы.
   – Тогда удачи вам обоим. Вперед!
   Кони рванули, словно стрелы, выпущенные из лука. Майкл позволил Смоукеру немного вырваться вперед. Из предыдущих скачек он усвоил некоторый опыт. Черная Звезда терпеть не мог, когда его кто-то обгонял. Если же ему сразу позволить стать ведущим, он расслаблялся. Но если другая лошадь оказывалась впереди, он бросался вслед, едва Майкл отпускал поводья: он, казалось, отрывался от земли и летел как пуля. На этот раз Майкл придерживал его на полкорпуса сзади Смоукера примерно полдистанции. Один раз Джейми оглянулся, и зубы его сверкнули в торжествующей улыбке.
   Майкл чувствовал, что Черная Звезда недоволен, – конь натягивал поводья. Пришло время ослабить поводья и, наклонившись к холке, Майкл прокричал:
   – Хорошо, красавец! Вперед, Черная Звезда! Догоняй! Рванув вперед мощным броском, Черная Звезда оказался рядом со Смоукером. Джейми обернулся – испуганно и не веря своим глазам. Тут Черная Звезда вырвался вперед. До флажков оставалось всего несколько ярдов. Уголком глаза Майкл видел, как Джейми хлещет Смоукера арапником по блестящим от пота бокам.
   Легко коснувшись каблуками боков Черной Звезды, Майкл еще немного подогнал его, и они промчались между флажками, на полтора корпуса обогнав жеребца Джейми.
   Майкл позволил Черной Звезде замедлить бег и остановиться. Потом подъехал обратно к флажкам и спешился, Джейми тоже вернулся туда – как раз в тот момент, когда посредник вручал Майклу выигрыш.
   – Вы хорошо ездите верхом, сэр.
   Майкл молча кивнул в знак признательности; он следил за тем, как посредник отсчитывает деньги.
   – Интересно, а на Ханне Вернер вы так же хорошо поездили?
   Майкл поднял голову. Он решил, что ослышался. Теперь Джейми открыто насмехался над ним.
   – Вся округа знает, что вы провели ночь после бала в ее постели…
   – Вы порочите имя леди, сэр!
   – Хороша леди! Шлюха, которую имел всякий, у кого есть…
   Ярость вскипела в Майкле – такого бешенства он еще никогда не испытывал, и он ладонью ударил Джейми по лицу.
   Тот отпрянул. Лицо под копной рыжих волос побледнело. Он поднес руку к отметинам, оставленным на его щеке ладонью Майкла, и холодно проговорил:
   – Я требую сатисфакции, сэр!
   Майкл ответил так же холодно:
   – А я с удовольствием дам вам оную, сэр!
   – Какое вы предпочитаете оружие? Лично я выбрал бы шпагу. Я знаю, что, будучи пиратом, вы неплохо попрактиковались в фехтовании, а мне не хотелось бы иметь перед вами преимущество.
   – Хорошо, Фолкерк. Пусть будут шпаги.
   – Мой секундант придет за вами на рассвете. Встретимся на восходе солнца.
   – Значит, на восходе, сэр. – Майкл сделал полупоклон. – С вашего разрешения, джентльмены.
   И, не сказав больше ни слова, с огромным трудом сдерживая страшный гнев, Майкл вскочил на Черную Звезду и пустил коня галопом.
   Где-то на полпути к Уильямсбергу гнев его поостыл, и он перевел Черную Звезду на шаг.
   Случившееся поразило его. Неужели он обречен вызывать на дуэль каждого виргинца мужского пола? Майкл коротко и горько рассмеялся. Он был уверен, что ему больше никогда не придется никого убивать, коль скоро его миссия у Эдварда Тича завершилась. Судя по всему, он ошибся.
   А Джейми… Майкл вспомнил, как они играли, будучи детьми, устраивали шуточные дуэли и дрались на выточенных из дерева шпагах. Джейми держался тогда неуклюже, словно на ходулях, то и дело падал. Он и теперь держится ненамного изящнее, это видно сразу. Сам же Майкл отточил умение владеть шпагой так, что был совершенно уверен: никто не сможет одержать над ним верх. Значит, эта дуэль будет убийством, просто-напросто убийством.
   И Майкл понял, что не пойдет на это. Если ему придется убить Джейми, не важно, по какой причине, он уже никогда не сможет жить в мире с самим собой.
   Он решил было повернуть Черную Звезду назад, к месту скачек, когда понял, что исправить уже ничего нельзя. По каким-то неведомым ему причинам Джейми хочет с ним драться. И чем больше Майкл размышлял, тем сильнее убеждался в том. Если он вернется и попытается отказаться от вызова Джейми, его, возможно, вынудят начать дуэль немедленно.
   И Майкл поехал дальше, унылый и мрачный. Добравшись до Уильямсберга, он сказал слуге в конюшне:
   – Расседлайте коня, вычистите хорошенько, затем покормите и напоите. Он вскоре мне опять понадобится.
   Потом он направился к постоялому двору «Рейли» и поднялся в свою комнату. Сев за письменный стол, окунул перо в чернильницу и написал записку.
   «Мадам, сегодня я покидаю Виргинию. Я уверен, что оставляю „Малверн“ в надежных руках. Мое поведение в ту ночь, когда у вас был бал, непростительно. Могу объяснить его только чрезмерным опьянением. Я не решаюсь просить у вас прощения, полагая, что вряд ли получу его. Но надеюсь, со временем вы в глубине вашего сердца найдете возможность думать обо мне лучше. В настоящее время я не знаю, как долго пробуду в отъезде. Пока же да будет Господь Бог с его неизреченной мудростью милостив к вам, мадам».
   Майкл поставил свою подпись, сложил листок, запечатал, капнув на него воском горящей свечи, и надписал сверху: «Миссис Ханне Вернер». Потом подошел к лестнице с письмом в руке и крикнул, чтобы ему прислали одного из мальчишек. Тут же по лестнице взлетел паренек лет четырнадцати – один из тех, кто работал в «Рейли» по договору.
   – Да, маста Вернер?
   – Ты знаешь, где находится плантация «Малверн»?
   Паренек кивнул.
   – Найми в конюшне лошадь, – сказал Майкл, доставая из кармана несколько монет. – Что останется, возьмешь себе. Отвези эту записку в «Малверн», миссис Вернер. Отдашь ей, и никому другому, понял?
   Паренек быстро-быстро закивал. Майкл отдал ему записку и деньги, а потом, тяжело ступая, вернулся к себе. Там он принялся собирать вещи – то, что мог взять с собой, не слишком перегружая Черную Звезду.
   Если джентльмен убегает в ночь перед самой дуэлью, он покрывает себя дурной славой, его заклеймят как труса.
   Что ж, да будет так, ибо именно это он и собирается сделать.
   Час спустя Майкл уже сидел в седле, покидая Уильямсберг, держа путь на запад, не зная, куда именно направляется. Он уехал, ни разу не оглянувшись.
   Даже получив письмо от Майкла, Ханна не могла поверить, что он уехал. Снова и снова перечитывая коротенькое послание, она пыталась отыскать в нем скрытый смысл, но вопиющий факт оставался вопиющим фактом – Майкл уехал, ушел из ее жизни.
   Она немного удивилась, что, несмотря на свою гордость, Майкл просит прощения. Но ей это вовсе не нужно! Ей нужен он сам! И если он бросил ее таким образом – если это правда, – то этого она простить не может.
   Ханна показала письмо Андре.
   Тот долго хмурился, читал его, перечитывал. Наконец поднял на нее глаза и попытался как-то прояснить ситуацию.
   – Возьмите в рассуждение, дорогая леди, вот что: если молодой Вернер действительно уехал, вам больше незачем опасаться за «Малверн». Он велит вам оставаться хозяйкой плантации…
   – Но я думала, что он меня любит! – уныло проговорила молодая женщина.
   – Ах… понятно! – Андре проницательно посмотрел на нее. – Он дал вам повод так думать?
   – Да. Мне так показалось.
   – Может быть, важнее выяснить другое – есть ли в вашем сердце любовь к этому человеку?
   – Да. Я… – Она вздохнула. – Ах, Андре, я сама не знаю! Я думала, что я… как я могу любить того, кто убегает и бросает меня подобным образом?
   – Ханна, дорогая Ханна! Разве у нас есть повод утверждать, что он уехал именно от вас?
   – Но ведь он не простился со мной даже в то утро, когда покинул «Малверн»!
   Андре помахал письмом и сухо проговорил:
   – Полагаю, это и есть способ проститься.
   – Но далеко не лучший способ! И к тому же это жестоко! Этого я ему никогда не прощу! – И, выхватив письмо у Андре, Ханна вышла из комнаты.
   К вечеру того же дня в «Малверн» прискакал Джейми Фолкерк. Ханна, которой сообщили о его приезде, встретила его у входа в дом. Она не предложила ему войти. Просто стояла и смотрела на него. День был прохладный, и Ханна обхватила плечи руками, чтобы удержаться от дрожи.
   Не дав ей сказать ни слова, Джейми выпалил:
   – Ваш любовник трус, мадам!
   Она не отпрянула, услышав слово «любовник», но лишь холодно и внимательно посмотрела на Джейми:
   – Что вы имеете в виду, сэр?
   – Я вызвал Майкла Вернера на дуэль. Мы должны были сразиться сегодня на восходе солнца. Этот человек принял мой вызов в присутствии свидетелей, но оказался трусом и не явился на место встречи. Я узнал, вернувшись в Уильямсберг, что еще вчера, поздно вечером, он выехал из города. – Джейми ядовито улыбнулся. – Наконец-то Майкл Вернер показал себя во всей красе. Джентльмен не может не явиться на дуэль, получив вызов. Отныне имя Майкла Вернера будут в Уильямсберге презирать!
   – Какова была причина этой дуэли? – спросила Ханна. И вдруг все поняла, поняла без всяких объяснений. И все же поинтересовалась: – Это из-за меня, не так ли? Вы что-то сказали на мой счет?
   Джейми вспыхнул.
   – Настоящей леди не пристало интересоваться делами джентльменов, мадам. – И, приподняв подбородок, он рассмеялся резким смехом. Потом, не простившись, натянул поводья и уехал на своем гнедом.
   Ханна смотрела ему вслед, дрожа от холода. Но в дом вернулась не сразу. Она чувствовала себя покинутой, преданной; ею овладело полное отчаяние. Потому что теперь уже нельзя было сомневаться: Майкл Вернер уехал из Виргинии. И она знала почему.
   Майкл Вернер не был трусом, в этом она была совершенно уверена. Его поступок объясняется очень просто. Он счел, что не стоит рисковать своей жизнью и драться на дуэли, защищая ее доброе имя.
   Неужели все мужчины поступают с женщинами столь предательски подло!


   Глава 18

   Дети опять требовали сказку о Великом Джоне-Повелителе.
   – Ну ладно, – сказала Бесс, посмотрев на горящие нетерпением черные мордашки ребятишек, собравшихся вокруг пылающего очага на кухне.
   Был конец февраля – а февраль в этом году выдался холоднее обычного. На земле кое-где лежал снег, студеный ветер бился о стены дома, свистел в щелях. Внутри же было тепло и уютно, аппетитно пахло какой-то вкуснятиной.
   Бесс бросила взгляд на Ханну, сидевшую позади детей; лицо молодой женщины вытянулось, словно она страдала от внутреннего холода; она сидела, обхватив колени руками. Бедная детка, и конца не видать ее сердечным мукам и горестям…
   – Ну пожалуйста, Бесс! – хором закричали дети.
   – А вроде бы я уже говорить в прошлый раз, что истории про Великого Джона кончились…
   Дети вздохнули.
   – Ну, ясное дело, ведь Великому Джону не всегда удаваться одерживать верх над своим хозяином. Бывать и такое, что Великий Джон слишком заноситься и тогда спотыкаться…
   Вдруг Бесс вспомнила, как она в предыдущий раз рассказывала историю о Великом Джоне и среди ее слушателей был тот новый раб, Леон, и что он потом наговорил ей, обвиняя ее в подстрекательстве к мятежу и все такое. Не поэтому ли она решила на этот раз рассказать о Великом Джоне историю совершенно другого рода?
   Она выбросила эту мысль из головы и начала:
   – Великий Джон много-много дней таскать воду с реки в господский дом в том плохом поместье, где он быть рабом. И всякий раз, когда он нести воду, он ворчать: мол, я устать таскать воду каждый день. И вот однажды Джон приходить по воду к реке, а там на бревне сидеть черепаха. Джон заворчать, а черепаха поднимать голову, посмотреть на него и вдруг говорить: «Великий Джон, что-то ты слишком много болтать».
   Ясное дело, – продолжала стряпуха, – Великий Джон не хотеть думать, что черепаха с ним разговаривать, вот он и притвориться, будто не слышать ничего. Но всякий раз с того дня, как он приходить к реке с ведрами, черепаха сидеть на бревне. Джон твердить свое: «Я устать таскать воду каждый день». А черепаха твердить свое: «Великий Джон, ты слишком много болтать».
   Вот Великий Джон бросать свои ведра и бежать в господский дом; там он говорить своему масса, что на реке сидеть черепаха и разговаривать с ним. Масса смеяться и смеяться, мол, ты, Джон, в уме повредиться. Но Джон повторять одно: «Черепаха разговаривать». Он хотеть, чтобы масса идти и сам смотреть.
   В конце концов масса сказать: «Я пойти. Но, – сказать он Джону, – если эта черепаха не говорить, тогда я – то есть, значит, масса – давать Джону хорошую взбучку». И они идти вместе к реке. Ясное дело, черепаха сидеть на бревне, голову прятать под панцирь, только глазки, как бусинки, глядеть. Джон и велеть черепахе: «Ты говорить масса, что ты мне говорить». А черепаха-то и молчок! Джон просить и так, и этак, чтоб она заговорить. А черепаха молчок да молчок! Тут масса вести Джона в сарай и хорошенько выпороть его. И говорить: «За то, что ты мне наврать, носить тебе воду каждый день».
   Назавтра Джон идти к реке с ведрами. Черепаха сидеть на бревне, голова торчать. Джон не обращать на нее внимания, а только бормотать: «Наверное, мне почудиться. Всякий дурак знать, что черепаха не уметь говорить. А мне из-за этой черепахи всю спину раскровенить!»
   Тут-то черепаха поднимать голову и говорить: «Великий Джон, разве я не сказать тебе, что ты слишком много болтать?»
   Бесс рассмеялась рокочущим смехом, дети тоже рассмеялись, хлопая в ладоши. Бесс встала.
   – Пора, детки, вам спать. Кыш отсюда!
   Подождав, пока детвора нехотя разбрелась, Бесс подошла к Ханне, все еще сидевшей, обхватив колени. Когда рассказ Бесс закончился, молодая женщина только слабо улыбнулась – и все.
   Миссис Ханна ждала ребенка.
   Она сказала об этом Бесс перед самым Рождеством. Обняла стряпуху, поцеловала в щеку и сказала, сияя:
   – Это ребенок Майкла! Это будет Вернер, дитя любви!
   Бесс сочла необходимым сказать что-то предостерегающее:
   – А ты уверена, что маста Майкл возвращаться к тебе, золотко? Если он не возвращаться и не жениться на тебе, дитя быть незаконное. Белые люди этого не одобрить.
   Ханна ответила с уверенностью:
   – Майкл вернется. Я знаю, что вернется! Он любит меня, я уверена, что любит! Доказательство этого я ношу мод сердцем!
   Бесс хотела было заметить, что носить под сердцем дитя какого-то мужчины еще не означает быть любимой этим мужчиной, но промолчала.
   Ханна опять обняла ее.
   – На этот раз мы великолепно отпразднуем Рождество в «Малверне», у нас будет весело! Не так, как в прошлый раз, сразу после смерти Малкольма.
   И действительно, Рождество они провели весело. Сияющая Ханна щедро одарила каждого, кто жил на плантации, – мужчин, женщин и детей, а устроенное для них рождественское пиршество было просто великолепно. Ханна даже подумала дать рождественский бал, но Бесс и Андре в конце концов отговорили ее от этой затеи.
   Но время шло, вестей от Майкла Вернера не было, никто даже не знал, где он находится, и мало-помалу Ханной овладело угрюмое настроение, и она впала в уныние.
   Однажды Бесс видела, как она тихо плакала.
   – Я ошиблась, Бесс! Он не любит меня. Я просто была для него развлечением на одну ночь! Господи прости, но я жалею, что понесла от него!
   Она принялась колотить себя кулаками по животу, а Бесс обняла ее и начала ласково приговаривать:
   – Тише, детка, тише. Ты повредить себе или младенцу. И сама же о том пожалеть, поверь старой Бесс. Все быть хорошо, не надо убиваться.
   Но хорошего было мало. Ханна все больше уходила в себя, и ничто из того, что делала или говорила Бесс, не могло приободрить ее.
   И теперь Бесс ласково проговорила:
   – Золотко, тебе пора спать. Леди в твоем положении должна быть дома в такую холодную ночь.
   Ханна испуганно взглянула на нее.
   – Что? Ах да… забавная история, Бесс. – И молодая женщина как-то неуверенно улыбнулась.
   Стряпуха помогла ей подняться, и всю дорогу, пока они шли по крытому переходу из кухни в господский дом и вверх по лестнице, Ханна опиралась на ее руку. В спальне Бесс помогла ей улечься.
   «Она совсем как старуха, – мрачно думала негритянка, – ей еще и двадцати нет, а она вести себя как женщина, которая постареть раньше времени». Вся живость Ханны исчезла. Даже в те ужасные дни в «Чаше и роге» она была оживленнее.
   Бесс надеялась, что вот-вот произойдет нечто такое, от чего хозяйка снова станет той Ханной, которую она знала прежде.
   Когда Бесс подтянула одеяло, укрыв Ханну до подбородка, та уже спала. Старая негритянка пошуровала в камине, подложила дров. Потом наклонилась, вздохнув, и коснулась лба молодой женщины.
   – Спать как следует, золотко, и пусть утром быть что-то хорошее.
   Бесс вышла из комнаты; когда она была на середине лестницы, в парадную дверь сильно постучали и громко прокричали что-то неразборчивое. Из столовой выглянула Дженни, глаза у нее были широко раскрыты.
   Бесс жестом велела ей вернуться.
   – Не беспокоиться, девушка. Я сама открыть дверь. Понятия не иметь, кто бы это быть так поздно.
   Продолжая ворчать, стряпуха вразвалку подошла к дверям и широко их распахнула.
   Перед ней стоял Сайлас Квинт – покачиваясь, с багровым от холода лицом. Нос у него был розово-красный, изо рта разило ромом.
   – Это вы! – Бесс скорчила гримасу. – Что вы здесь делать? Миссис Ханна приказать, гнать вас, если вы появляться в «Малверне».
   – Ханна – сучка, – пробормотал он. – Мне нужно ее видеть.
   – Не сметь обзывать эту детку! – прогремела Бесс. – Ступать отсюда, или я позвать Джон, и он вас прогнать!
   И она захлопнула дверь у него перед носом.
   Сайлас Квинт выругался. Он постоял, покачиваясь, немного поразмышлял, не постучать ли еще разок.
   Потом побрел прочь. Да, повернуть прочь – в то время как эта проклятая шлюха спит в прекрасной постели, ест вкусную пищу, а он, Квинт, вынужден выклянчивать еду и выпивку… а если не удастся ничего выклянчить, то и красть.
   Вновь и вновь он возвращался в «Малверн» скрытно от всех, поджидая, когда подвернется удобный случай встретиться с Ханной, потребовать с нее то, что ему причитается. Но теперь она больше не ездит верхом. Сидит дома, и он не может до нее добраться.
   Квинт брел, спотыкаясь, по подъездной дорожке к дубу, возле которого оставил лошадь. Приезжать в «Малверн» снова и снова стало его навязчивой идеей. Он даже приобрел лошадь, пообещав заплатить за нее, когда ему отдадут долг. То была жалкая животина, и Квинт подозревал, что хозяин конюшни был только рад избавиться от нее, лишь бы не кормить. Однако кляча давала возможность ездить в «Малверн» и обратно.
   Он попытался сесть в седло, но промахнулся и растянулся на земле. Сидел и чертыхался, грозя кулаком господскому дому, и чуть не плакал.
   – Чтоб твоей душонке угодить в преисподнюю, Ханна Маккембридж!
   – Маккембридж? Ханна Маккембридж? – раздался низкий хриплый голос у него за спиной. Чья-то рука схватила его, сильные пальцы впились в плечо.
   – Что?.. – Квинт оглянулся. Было так темно, что он различил только очертания человека, стоящего сзади. – Вы кто такой будете?
   – Хозяйка «Малверна» – она быть раньше Ханна Маккембридж? – Пальцы еще сильнее сжали его плечо.
   – Да, черт бы ее побрал! Маккембридж – это была фамилия ее матери, когда эта чертова баба вышла за меня! – И Квинт попытался сбросить с плеча чужую руку. – А кто вы будете-то и на что вам знать про Ханну?
   Человек вздрогнул и убрал руку.
   – Простите, масса. Я не иметь плохой мысли. Просто услышать фамилию Маккембридж и совсем ума решиться.
   Человек протянул Квинту руку, помогая встать. Тот вгляделся.
   – Это что же? Да ведь это ниггер! Как ты посмел хватать меня?
   Негр чуть не упал на колени.
   – Простить меня, масса. Вы не говорить миссис?
   В голове Квинта, затуманенной ромом, кое-что прояснилось. Он все еще возмущался, что чернокожий посмел к нему прикоснуться; однако в этом было что-то странное. И быстро, чтобы не упустить подвернувшуюся возможность, Квинт проговорил как можно более внушительно:
   – Как тебя зовут, парень?
   – Леон. Я Леон, масса. Я раб с этой плантации.
   – Леон, вот как? А я Сайлас Квинт. Давай-ка расскажи мне кое-что… – И Квинт по-приятельски обнял раба за плечи. Вовсе не в его правилах было запанибрата держаться с чернокожим, но хитрый Квинт почуял, что здесь есть чем поживиться, и твердо решил не упускать случая. К тому же вокруг не было никого, и его никто не видел. А в молодости он частенько спал с девушкой-рабыней и получал от этого немалое удовольствие. Он почувствовал, как Леон отпрянул от его прикосновения.
   Негр действительно был напуган до потери всякого разумения – но не оттого, что прикоснулся к белому, в этом Квинт был уверен. Он почти чувствовал исходящий от раба запах страха.
   Квинт покрепче обхватил Леона за плечи.
   – Ты сказал, что решился ума, услыхав фамилию Маккембридж, – с чего бы это?
   – Наверное, я ошибаться. Я знать когда-то человека с такой фамилией. У него быть дочка с рыжими волосами. Но она не может быть здесь хозяйкой.
   – Маккембридж – необычная фамилия. Как его звали, этого Маккембриджа, которого ты знал?
   – Роберт. Роберт Маккембридж.
   Смутное воспоминание мелькнуло в голове Квинта. Он пытался удержать его, но воспоминание ускользало.
   – Где ты встречал этого Роберта Маккембриджа?
   – Ну, мы жить вместе на другой плантации.
   – Он был рабом? Чернокожим?
   Леон опустил глаза.
   – Ну, немного черный. Он был сын масса, и к нему относились по-особенному.
   Теперь Квинт кое-что вспомнил. Как-то раз Мэри сказала ему, что отца Ханны звали Роберт Маккембридж. От волнения Квинту стало жарко, и остатки рома выветрились из его головы.
   – Это там, в Северной Каролине, ты его встречал?
   – Да, масса, это правда, клянусь!
   – …И он, значит, папаша Ханны?
   – Ага… Он жить с белой женщиной. Он тогда быть свободный. Но миссис Ханна – она не может быть та же…
   – Это уж мое дело – судить об этом, – резко сказал Квинт.
   Видит Бог, теперь он понял, как получить должок с Ханны! Значит, в ней течет негритянская кровь? Прекрасная новость! Такими сведениями он, как дубинкой, может заставить ее платить ему постоянно!
   Издав какой-то каркающий звук, Квинт исполнил на замерзшей земле некое подобие танцевального па и чуть было не бросился бежать к господскому дому. Однако осторожность взяла верх, и возбуждение его несколько улеглось. Он должен узнать подробности, узнать все, что можно, прежде чем явиться к Ханне, Тогда она не сможет его обмануть.
   Вспомнив о рабе, Квинт взглянул на него, вновь ощутив запах страха, исходившего от этого человека, и в голове у него всплыл еще один рассказ Мэри. Ее первого мужа убил какой-то беглый раб, а этот негр, Леон, наверное, и есть тот самый беглый раб!
   Потому черномазый так и боится! Квинт прикинул, как можно использовать это себе во благо. И опять-таки понял – еще рано. Эту, вторую дубинку, попавшую ему в руку, нужно будет пустить в ход в надлежащее время.
   – Леон… – Он говорил тихо, доброжелательно. – Что ты скажешь, если тебе дадут денег, чтобы ты убрался отсюда, убрался подальше, туда, где ты перестанешь быть рабом? Что ты на это скажешь, а?
   – Мне и здесь хорошо, масса, – тревожно ответил Леон, – это хорошая плантация. Я не иметь желания убегать отсюда, масса.
   – Но ведь раньше ты убегал? Конечно же, убегал. А когда у тебя в кармане будет много денег, ты сможешь убежать так далеко, что тебя никогда не поймают.
   – Что делать Леону, чтобы получать эти деньги? – осторожно спросил раб.
   Поняв, что негр попался на удочку, Квинт усмехнулся и хлопнул его по плечу.
   – Об этом позаботится старый Квинт. Мы вскорости еще поболтаем с тобой, обсудим наши планы. Мне нужно узнать побольше. Мы встретимся через неделю, считая с сегодняшнего дня, примерно в это же время, но подальше от дома, у дороги, там есть небольшая рощица. И не нужно, чтобы кто-то ошивался поблизости и слышал нас. А, Леон?
   Леон молча кивнул.
   Квинт отвернулся; на этот раз ему удалось забраться в седло без особых затруднений. Квинт уехал протрезвевший, лошадь его брела черепашьим шагом, цокая подковами.
   Ясное дело, нужно все как следует продумать и выбрать подходящий момент. Нужно узнать все досконально и обязательно составить план, как выложить все это девчонке, чтобы она поняла – он поймал ее в медвежий капкан.
   Выходит, в жилах Ханны Вернер, изящной леди, хозяйки «Малверна», течет негритянская кровь? Квинт громко захохотал и, ударив пятками по бокам лошади, выругал ее, что не произвело на животное никакого впечатления.
   В начале марта холода внезапно кончились, и в «Малверн» пришла ранняя весна. Было так тепло, что кое-где на деревьях набухли почки.
   С наступлением весны несколько воспрянула духом и Ханна. Она смирилась с тем, что Майкл уехал, по-видимому, навсегда. И чем дольше он отсутствовал, чем дольше не было от него вестей, тем сильнее ожесточалось против него сердце Ханны. Она ошиблась, подумав, что он ее любит; она была для него всего лишь хорошенькой девчонкой на одну ночь, и к тому же он унизил ее. Нужно смотреть фактам в лицо.
   Все чаще и чаще она заставляла себя думать о жизни, растущей в ней, и эти мысли снова приносили ей радость. Если у нее нет Майкла, которого она могла бы любить, то хотя бы будет дитя, которое она сможет прижать к груди. Однажды теплым солнечным днем Ханна изъявила желание проехаться верхом. Она не садилась в седло с начала Рождества.
   Бесс решительно воспротивилась этому:
   – Ты, верно, не в себе, золотко! Думать о верховой езде – в твоем-то положении! Если ты не бояться за себя, побояться за дитя, что ты носить.
   – Ох, Бесс! – засмеялась Ханна. – Я еще пока в своем уме. Младенцу ничего не сделается оттого, что я проедусь верхом!
   – А если лошадь сбрасывать тебя? Ты думать, я не знать, как ты быстро ездить? А вдруг лошадь испугаться змеи и ты шлепаться задом на землю? Ты сесть на лошадь только через мой труп!
   В конце концов Ханна уступила. Но чтобы как-то убить время, она велела служанкам заняться уборкой и стала следить за каждым их движением, лишь бы быть при деле, чем и довела девушек до умопомрачения.
   Оделась она для этого соответственно – в старое домашнее платье, волосы повязала платком, чтобы не запылились, а лицо у нее вскоре стало чумазым. Дело шло к вечеру, когда в дверь громко постучали. Поскольку Ханна в этот момент оказалась в холле, она сама открыла дверь.
   На пороге стоял Сайлас Квинт и ухмылялся, глядя на нее. Сначала Ханна не признала его. Одет чисто – она никогда не видела его таким. На лице не было щетины, и впервые с тех пор, как она его узнала, от него не разило спиртным.
   Но вот он заговорил, и все ее сомнения исчезли.
   – Добрый вечер, миссис Вернер.
   – Что вы здесь делаете? Разве я не сказала вам, чтобы вы никогда не… – И Ханна хотела было захлопнуть дверь.
   Квинт шагнул вперед, плечом толкнул дверь так, что Ханна не сумела удержать ее – дверь распахнулась и ударилась о стену.
   – Я хочу поговорить с вами, ваше сиятельство.
   – Если вы не уберетесь сию же минуту, я позову кого-нибудь…
   Но Квинт уже не слушал ее. Он впился взглядом в ее округлившийся живот и громко фыркнул. Она ждет ребенка! И это будет ублюдок Майкла Вернера, чей же еще. Тут-то Квинт и понял, что Ханна полностью в сто власти – уже наверняка! И он прервал ее тираду:
   – Перестань болтать вздор, девчонка, а лучше послушай, что я скажу. И ты будешь слушать, если хочешь узнать кое-что полезное для себя. Даю слово!
   Что-то в его голосе заставило Ханну замолчать. К тому же в облике Сайласа Квинта появилось нечто надменное, чего она никогда не видела раньше и никогда не ожидала увидеть. Она вздрогнула от внезапно пронзившего ее страха и сказала, скрестив руки на груди:
   – Тогда говорите, что вы хотите сказать, и покончим с этим!
   – Здесь? Где нас услышат служанки, м'леди? – Квинт ухмыльнулся. – Мне-то все одно, но вы будете сожалеть об этом. То, что я имею сказать, это только для ваших ушей.
   Ханна стояла в нерешительности, ей опять захотелось вышвырнуть Квинта из «Малверна»; однако этот новый Квинт встревожил ее, и его понимающая ухмылка свидетельствовала о том, что колебания ее затянулись.
   Она вздернула подбородок.
   – Ладно, Сайлас Квинт, я поговорю с вами. И лучше, чтобы разговор наш был о чем-то серьезном. Пойдемте.
   Она направилась в холл, Квинт пошел следом. Наконец-то он дождался! Жадными глазами он оглядывал все, что было вокруг. Продать ту или эту безделушку – и хватит еды и выпивки на несколько недель! «Ох, Ханна, прекрасная моя леди, ты сейчас заплатишь за все резкие слова, которые наговорила своему бедному старому отчиму!»
   – Квинт!
   Он опомнился. Ханна стояла в дверях, ведущих из холла в какую-то комнату.
   – Вы войдете или так и будете стоять и таращить глаза?
   – Войду, миссис Вернер, войду!
   Квинт поспешно вошел в комнату, Ханна тут же захлопнула дверь и повернулась к нему:
   – Ну, перейдем к делу? Что вы хотите мне сообщить?
   – Дело, моя дорогая падчерица, состоит в том, что ваш родитель…
   Ханна насторожилась.
   – Мой отец? Что вам известно о моем отце?
   – Мне известно, что в его жилах текла черная кровь! А тебе известно, что это значит для тебя? – Он глумливо усмехнулся. – Это значит, что сама ты отчасти чернокожая!
   Ханна ошеломленно отпрянула.
   – Вы лжете, Сайлас Квинт! Лжете, как всегда! Вы за всю свою жизнь не сказали ни слова правды!
   – Сейчас я говорю правду. У меня есть доказательства.
   Она попыталась ответить ему с презрением:
   – И какие же доказательства вы можете предъявить?
   – Здесь есть один человек, именно здесь, прямо на плантации, который знал твоего родителя, знал Роберта Маккембриджа.
   – Кто этот человек?
   – Ну нет, не получится, – уклончиво ответил Квинт, – ты меня не поймаешь, я не назову его имени. Но такой человек есть, даю слово!
   Ханна молчала, тяжело задумавшись. Она хорошо знала Сайласа Квинта и была уверена, что на этот раз он говорит правду. Потом она гордо подняла голову.
   – Какое это имеет значение, если даже вы говорите правду?
   Квинт ухмыльнулся.
   – У тебя славные соседи; черная кровь в твоих жилах – аппетитная косточка, уж они-то вгрызутся в нее, а?
   – Мне безразлично, что думают обо мне соседи. Я и так для них словно и не существую. С какой стати мне тревожиться, если они узнают о моих предках?
   Квинт был озадачен. Такой реакции он не ожидал. На мгновение его уверенность поколебалась. Потом он вспомнил.
   – А этот пащенок, которого ты носишь. – Он указал на ее живот. – Ведь Майкл Вернер его не признает, а? Как ты думаешь, каково будет ему узнать, что его отпрыск немного негр?
   Это Ханне в голову не пришло; она была потрясена до глубины души. Если Майкл вернется и узнает…
   И она погрузилась в мысли о прошлом, пытаясь приподнять завесу памяти. Она смутно помнила, что отец, высокий, широкоплечий, с сильными руками, благородной внешности, был, однако, очень смугл. А если в нем текла негритянская кровь и он был беглым рабом, то, возможно, этим объясняется, почему мать всегда уклончиво и неопределенно отвечала на расспросы Ханны об отце.
   Квинт, понимая, что стал хозяином положения, спросил злорадно:
   – Ну что, ваше сиятельство?
   – Что – ну что? – переспросила Ханна, все еще пытаясь оправиться от потрясения. – Я требую, чтобы мне дали увидеться с этим человеком, о котором вы рассказали. Если он говорит правду, если он сообщил об этом вам, значит, он может разболтать и другим?
   – Оставь это старине Квинту. И не беспокойся: тот человек не станет трепаться. А кто он, я тебе не скажу, так что хватит болтать!
   – Но ведь вы явились сюда не только для того, чтобы сообщить мне об этом. Чего вы хотите?
   – Мне нужны деньги на еду и выпивку. Я совсем обеднел. – В голосе Квинта прозвучало знакомое жалобное хныканье. – Я не прошу очень много за то, что сохраню все в тайне, – просто мне надо на что-то жить. Уж в этом, во всяком случае, ты должна помочь своему старенькому отчиму.
   Ханна знала, что он жаден; будет требовать от нее все больше и больше. Однако ей нужно время, чтобы все обдумать. Наверное, ему вообще не следует давать деньги, но необходимо избавиться от него сейчас.
   – У меня при себе мало денег. Я никогда не храню большие суммы здесь, в «Малверне» – боюсь воров. – Она лгала очень убедительно. – Я дам вам, что у меня есть, – двадцать фунтов.
   Квинт довольно улыбнулся.
   – Это меня устраивает… пока.
   Ханна повернулась к письменному столу Малкольма, став так, чтобы немного загородить его от Квинта. Но все равно ей пришлось выдвинуть нижний ящик и отпереть железную шкатулку, поэтому Квинт наверняка увидел шкатулку, хоть и мельком. Вынув деньги, молодая женщина протянула их отчиму.
   При виде банкнот маленькие глазки Квинта загорелись, и он даже облизнулся. Взяв деньги, он потер их пальцами, словно желая убедиться, что деньги настоящие. Потом положил их в карман и склонил голову.
   – Спасибочки, миссис Вернер, – сказал он, ухмыляясь. – Сегодня вы добренькие к старому Квинту. А теперь я пойду. Но с нетерпением буду ждать нашей следующей встречи.
   – В этом я не сомневаюсь, – уныло отозвалась Ханна.
   Она смотрела, как он уходит, потом захлопнула за ним дверь. Опустившись в старое кресло мужа, молодая женщина попыталась сообразить, что означает для нее эта новость. Но вместо того чтобы думать о самой насущной проблеме – как быть с Сайласом Квинтом, – она все время мысленно возвращалась в хибарку, где они жили до того, как мать поспешно собрала вещи и они уехали. Ханна никак не могла вспомнить что-то очень важное, что-то ужасное; и она поняла, что в тот роковой день спрятала это воспоминание в самой глубине своего сознания.
   Может быть, она вспомнит – если будет думать об этом долго и упорно.


   Глава 19

   Исайя, ныне известный под именем Леон, был очень обеспокоен и не раз пожалел о том, что наболтал Сайласу Квинту. Негр видел, как этот человек подъехал к господскому дому; спрятавшись, чтобы его никто не заметил, Исайя наблюдал за дверью, пока Квинт не уехал из «Малверна». Дурак он был, что выложил все этому белому. Но его потрясло открытие, что хозяйка «Малверна» оказалась дочкой Роберта Маккембриджа, которого он убил в тот давно прошедший день, и он все выболтал, не понимая, что сделал.
   За последние три недели они встречались еще дважды, и Квинт обещал Исайе много денег. А Исайе страшно хотелось выйти из игры. У него в жизни не бывало больше нескольких монет в кармане, да и те, как правило, краденые. Исайя чувствовал, что этому человеку доверять нельзя. Он понял, кто такой Квинт. Это белый подонок и пьяница.
   Завтра ближе к ночи они должны встретиться; предполагалось, что Квинт отдаст ему причитающуюся долю из тех денег, которые получит от Ханны, и они решат, что делать дальше.
   Инстинкт самосохранения вопил, что нужно бежать немедленно. Якшаться с Сайласом Квинтом ему совсем не хотелось, теперь он это понял. Он подозревал, что этот человек воткнет нож ему в спину, как только вытянет из него, Исайи, все нужные сведения. Негр был уверен, что денег Сайлас Квинт выдаст ему очень мало. Может быть, только вначале – какие-то пустяки, чтобы поймать крупную рыбу на эту наживку.
   Однако Исайя смертельно устал от побегов, а без денег далеко не уйдешь.
   Когда он смотрел на господский дом оттуда, где прятался, ему в голову пришла дерзкая мысль. И не просто дерзкая, а еще и смелая до безрассудства. Но если получится, он станет свободным человеком. Все зависит от того, что сохранилось в памяти маленькой девочки. Терять ему, кроме собственной жизни, нечего, а жизнь, которой он жил, будучи с детства рабом, вряд ли можно назвать жизнью.
   Удивляясь собственной смелости, Исайя глубоко втянул воздух и, выйдя из своего убежища, направился к хозяйскому дому. Он никогда не бывал внутри – работающим на плантации редко разрешалось входить в господский дом.
   Он смело подошел к парадной двери и перешагнул порог. Однако, войдя, почти утратил смелость. Как он ее найдет? Он прекрасно понимал – если обратиться к какой-нибудь служанке, та не только откажется проводить его к хозяйке, а скорее всего тут же позовет надсмотрщика.
   В доме было до странности тихо. Никого не видно и не слышно. Исайя, осмелев, пошел через холл. Ему говорили, что тут есть «контора», где миссис проводит много времени. Как все рабы, попадающие на новую плантацию, Исайя любопытствовал насчет устройства господского дома; если удавалось, заглядывал в окна, а однажды видел, как миссис Вернер вошла в маленькую комнатку прямо из холла.
   Затаив дыхание, он тихонько постучал в дверь.
   Раздался женский голос:
   – Войдите.
   Исайя открыл дверь и вошел. Хозяйка сидела в полумраке; на единственном окне занавеси были задернуты, горела свеча. Ханна прищурилась при виде вошедшего.
   – Кто это? А… Леон.
   – Нет, миссис Вернер. Меня звать Исайя.
   – Исайя? – Вид у Ханны был смущенный, она терла глаза. Потом встала и внимательно посмотрела на него. – Ах да, помню, Малкольм говорил мне. Ты – беглый. Судя по всему, ты взял себе другое имя, Исайя? Что-то знакомое… – Она опять потерла глаза. – Как бы то ни было, нельзя ли обождать, Исайя? Я… я несколько расстроена. – И она еще раз дрожащей рукой провела по глазам.
   – Я знать, миссис Вернер. Это из-за того, что белый человек только что рассказать вам.
   Ханна насторожилась.
   – Что ты можешь об этом знать? Ты… да ведь ты – тот, о ком он говорил!
   – Да, миссис, – кивнул Исайя. – Я знать Роберта Маккембриджа.
   Ханна глубоко вздохнула.
   – Значит, он был твоей расы?
   – Меньше чем наполовину, миссис. Ваш отец больше чем наполовину белый. – И он заговорил поспешно: – Но я один, кто знать это наверняка. Я просить только одного – чтобы вы сделать меня свободным и я уходить. И тогда тот белый человек, Сайлас Квинт, у него не быть никого, кто подтвердить его слова. Вы сказать, что он лгать, и никто не поверить ему. Я очень просить, миссис, давать мне свободу, и я уходить…
   И тут в памяти Ханны распахнулась некая дверь, и оттуда хлынул ужас. Взгляду ее явилось мерцающее видение: отец, весь в крови, мертвый, лежит на полу в их хибарке; вспомнила она и свое тогдашнее удивление – отчего это гость, человек по имени Исайя, куда-то исчез.
   И, все поняв, Ханна закричала:
   – Это ты! Ты убил моего отца!
   Она бросилась к нему, позабыв обо всем на свете. Схватив подсвечник, она принялась бить Исайю. Он попятился, закрывая лицо руками.
   – Пожалуйста, миссис… несчастный случай… я не хотеть…
   Ханна ничего не слышала. Она опять с криком набросилась на него.
   Исайя, пятясь, выскочил в холл. Он смутно сознавал, что к ним спешат люди. Он не смел оказать сопротивление. За все годы, прожитые в рабстве, он заучил: если раб прикоснется к белой женщине с плантации, его повесят. Исайю охватил ужас, он бросился бежать. Ханна преследовала его, молотя по его спине подсвечником. Оказавшись у парадной двери, Исайя распахнул ее и выбежал вон.
   Андре и Бесс схватили Ханну, выскочившую за дверь, и крепко держали ее, а она боролась и вырывалась, крича вслед убегающему рабу:
   – Я убью тебя! Я убью тебя!
   – Дорогая Ханна, – проговорил Андре, – успокойтесь! Ради Бога, что такое он сделал? Mon Dieu!
   – Детка, – сказала Бесс, – не забывать о своем положении. Брать себя в руки, ну!
   Постепенно Ханна начала успокаиваться. И только тогда она заметила лошадь, привязанную к коновязи, и какого-то человека, стоящего у подножия лестницы в полном недоумении.
   Ханна плакала, – говорить она не могла.
   Сквозь слезы она видела, как незнакомец подошел к ней и откашлялся.
   – Вы миссис Ханна Вернер?
   – Да, это миссис Ханна Вернер, – раздраженно ответил Андре. – В чем дело? Разве вы не видите…
   – Письмо. У меня письмо для миссис Ханны Вернер.
   – Дайте-ка его сюда. – Андре взял письмо, дал посыльному монету и сказал: – А теперь уезжайте.
   Бесс увела рыдающую Ханну в дом.
   – Ханна, подождите! – взволнованно воскликнул Андре. – Это… это, кажется, именно то, чего вы ждете.
   Ханна попыталась сосредоточиться.
   – Что такое?
   – Письмо от Майкла!
   Майкл! Майкл написал ей письмо! Выхватив письмо у Андре, Ханна вбежала в кабинет и дрожащими руками сломала печать.
   «8 февраля 1719 г.
   Моя любимая Ханна, – надеюсь, вы даруете мне привилегию называть вас любимой. С тех пор как я покинул Уильямсберг, вы постоянно присутствуете в моих мыслях и в моем сердце. Теперь я понял, что оставил вас себе на горе. Возможно, ваше сердце ожесточилось против меня из-за того, каким образом я вас оставил. Тогда мне казалось, что так будет лучше. Теперь я понимаю, что страшно ошибся.
   За те месяцы, что я провел в Новом Орлеане, я понял свое сердце. Я люблю вас. Я не любил никакой другой женщины и никогда не полюблю. Мысль о том, что я, быть может, никогда больше не увижу вас, наполняет меня страданием, равно как и мысль о том, что вы, возможно, не пожелаете видеть меня.
   Не буду докучать вам, моя любимая Ханна, подробным описанием моей здешней жизни. Достаточно сказать, что в ней нет ничего для меня привлекательного. Я жажду вернуться в «Малверн», к вам. Но вернусь я только в том случае, если таково будет ваше желание, если вы, спросив у своего сердца, поймете, что можете ответить мне любовью.
   Это письмо я посылаю с торговым кораблем, который обогнет оконечность Флориды и пойдет вдоль побережья Каролины. Я не рискую посылать письмо сушей. Знаю, что в таком случае пройдет много времени, прежде чем оно попадет в ваши руки и ваш ответ дойдет до меня.
   Я прошу вас быть моей любовью, умоляю стать моей женой. Я жду ответа от вас, мучаясь от нетерпения, ежедневно молясь, чтобы ответ оказался именно таким, на какой я надеюсь всем сердцем».
   Сердце Ханны неистово билось, и она плакала, плакала от счастья; вся ее старательно выпестованная обида на Майкла растаяла от этих слов без следа.
   Она встала и направилась к столу, уже начав мысленно составлять ответ, который пошлет Майклу сегодня же!
   Но вдруг она остановилась, опомнившись. И схватилась за живот. Господи! А если Майкл, вернувшись, узнает, что в ней есть доля негритянской крови, что в его сыне будет негритянская кровь? Как он к этому отнесется? В голову ей пришел единственный ответ: он с отвращением отвернется от нее. Не важно, что он сильно ее любит, отнесется он к этому так же, как и всякий другой представитель южной знати.
   Нужно что-то делать, пока не поздно!
   Ханна подбежала к двери и распахнула ее. За дверью притаилась Дженни, Увидев Ханну, она повернулась, чтобы убежать, а на ее лице отразился страх.
   – Дженни! Не дури, я не собираюсь тебя наказывать. Ступай найди Генри и скажи ему, чтобы шел сюда немедленно.
   Оставив дверь открытой, Ханна принялась ходить взад-вперед по комнате в ожидании надсмотрщика; мысли ее путались, один план сменялся другим. Ей нужно сначала разобраться с Исайей, как это ни омерзительно, потом можно будет подумать о Сайласе Квинте.
   Генри вошел незаметно.
   – Да, миссис?
   – Найди раба Леона и немедленно приведи сюда. Поскорее, Генри! Он, может быть, собирается сбежать. Убеди его, что я не сделаю ему ничего плохого.
   После того как Генри ушел, Ханна опять принялась расхаживать по кабинету, охваченная нетерпеливым ожиданием. При этом она дважды перечитала письмо Майкла.
   Когда появился Генри, ведя явно испуганного Исайю, молодая женщина с облегчением вздохнула и сказала, кивнув надсмотрщику:
   – Оставь нас.
   Тот с сомнением глянул на нее, потом с еще большим сомнением – на Исайю. Однако Ханна указала Генри на дверь, и он вышел.
   – Исайя… – Она глубоко втянула воздух. – Я прошу прощения за свой поступок. Я… ну да ладно. Ты сказал, что убил моего отца в результате несчастного случая?
   Исайя колебался, прежде чем ответить. Он действительно собирался бежать, но понимал, что шансов оторваться от погони будет больше, когда стемнеет. Теперь же вопрос этой белой женщины вселил в него некоторую надежду. Ясное дело, всей правды она не знает, ее мать, наверное, не рассказала ей, что Роберт Маккембридж застал его в тот момент, когда он намеревался изнасиловать его жену.
   И он ответил:
   – Да, миссис Вернер. Я быть беглый раб, и, как вы знать, Роберт Маккембридж спрятать меня. Я чуять, что охотники и собаки идти за мной и быть уже близко. Я брать нож для мяса из кухни и хотеть бежать. Роберт Маккембридж пытаться останавливать меня. Я так испугаться, как безумный, я бороться с ним. Он напарываться на нож и умирать. Я так горевать о нем и всегда горевать дальше.
   Ханна внимательно смотрела на него, пытаясь понять из рассказа, что же произошло на самом деле. Она вспомнила, как сама испугалась в ту ночь, когда убежала от Стрича, вспомнила, что решила умереть, если ее вернут обратно, и поверила Исайе. Или, возможно, попыталась убедить себя в этом.
   Она кивнула и отвернулась.
   – Ладно. Даже если ты лжешь, все это дело прошлое. Но я не хочу, чтобы ты оставался на плантации! – Она быстро повернулась к нему. – Ты понял?
   – Я понимать, миссис. Но мне нужно денег и быть свободным человеком. Если я не свободный человек с бумагами, меня выследить и…
   – Да-да, – жестом оборвала его Ханна, – мы еще доберемся до этого. Сначала расскажи мне все, что ты рассказал Сайласу Квинту, слово в слово. – Она указала ему на стул у письменного стола, а сама села в кресло Малкольма.
   Исайя говорил запинаясь, с трудом подыскивая нужные слова, чтобы передать свой разговор с Сайласом Квинтом; Ханна внимательно слушала.
   Раб закончил, а она некоторое время молчала, покусывая губу. Когда же она заговорила, казалось, что она говорит сама с собой:
   – Тогда об этом сможет рассказывать только Квинт, а его рассказы ничего не значат. Если не будет тебя, чтобы подтвердить его слова… – Она осеклась и посмотрела Исайе прямо в лицо. – Я дам тебе денег, их хватит, чтобы уехать отсюда далеко. А утром я съезжу в Уильямсберг и оформлю документы по закону. По этим документам ты будешь свободным человеком, и никто не сможет в этом усомниться. Ты больше не будешь рабом. Оставайся дома, пока я не вернусь из города. Я приду к тебе, когда стемнеет, будь готов уехать из «Малверна». Если ты пустишься в путь ночью, то к утру будешь далеко и вне опасности.
   Исайя, который с трудом верил в такую удачу, сказал:
   – Спасибо вам, миссис Вернер.
   Ханна уже направилась к двери. Открыв ее, молодая женщина внимательно посмотрела на Исайю и сказала с угрозой:
   – Слушай меня внимательно. Если ты нарушишь наш договор, если ты не уедешь из Виргинии, то сильно об этом пожалеешь! Это понятно?
   Исайя закивал, однако взгляд его был устремлен не на Ханну, а куда-то за ее спину.
   Она обернулась и увидела, что у двери стоит Генри. На лице его было написано удивление, рот раскрыт. Очевидно, он слышал ее последние слова.
   – Я все объясню потом, Генри. Сейчас я очень устала.
   Генри издал протестующий возглас, но Ханна жестом приказала ему молчать.
   – Проследи, чтобы Исайя… проследи, чтобы Леон вернулся домой, а на завтра освободи его от полевых работ. Я уже сказала, что все объясню потом.
   Совершенно сбитый с толку, не переставая качать головой, Генри увел Исайю.
   Ханна действительно очень устала. Так устала, что даже письмо Майкла не могло поднять настроение. Живот казался ей непомерно тяжелым, а на плечи как будто навалилась огромная тяжесть. Глаза жгло так, словно под веки попали песчинки, кожа лихорадочно горела, а горло саднило – слишком много в этот день ей пришлось кричать.
   Молодая женщина огляделась. Поблизости никого не было. И служанки, и даже Бесс и Андре покинули ее. Ханна раскрыла рот, чтобы позвать кого-нибудь, но тут же раздумала и тихонько засмеялась над собой. Неудивительно, что все ее избегают. Не так давно она вела себя как сумасшедшая. Если она опять закричит, слуги, чего доброго, вообще убегут в лес.
   Она с трудом поднялась по лестнице в свою комнату, сняла часть одежды и упала поперек кровати. Вскоре она погрузилась в беспокойный сон.
   Сновидения были беспорядочны – это были кошмары, в которых сверкали ножи, лилась кровь, ржали черные кони, и неизменно на этом мрачном фоне маячило лицо Майкла, и губы его повторяли снова и снова одно и то же: «Черный ублюдок! Черный ублюдок!»
   Раза два она слышала сквозь сон чьи-то успокаивающие голоса и чувствовала приятное прикосновение холодной влажной ткани к своему горячему лбу.
   Когда молодая женщина окончательно проснулась, комнату заливал солнечный свет. Она застонала и попыталась сесть.
   Над ней склонилась Бесс.
   – Ложиться, ложиться, детка. Не пытаться вставать. Ты, детка, заболеть. Всю ночь у тебя быть жар. Ты кричать и метаться и говорить безумные слова. Ты потеть, как лошадь.
   – Что со мной случилось?
   – Ты переутомиться, детка. Много кричать вчера, много беситься, потом письмо от маста Майкла. Слишком всего много.
   – Но я должна встать, мне нужно съездить в Уильямсберг! Это очень важно.
   И Ханна опять попыталась сесть, однако Бесс заставила ее снова улечься. Старая негритянка лишь слегка подтолкнула ее, но этого оказалось достаточно, чтобы Ханна упала на подушки. Только теперь она поняла, насколько ослабла.
   Тогда она испуганно ощупала свой живот.
   – Маленький… с ним все в порядке?
   Бесс устало улыбнулась:
   – Как я думать, с ним все хорошо. А если ты и дальше прыгать, быть плохо. Лихорадка твоя проходить, ты отдохнуть – и опять быть здорова. Вот… – Она повернулась к столику у кровати, на котором стояла миска, накрытая крышкой: – Дженни только что приносить тебе горячий бульон. Это полезно.
   Ханна, вздохнув, решила подчиниться, и Бесс принялась поить ее с ложечки бульоном. Ханна смутно помнила, что обещала сегодня оформить документы, освобождающие Исайю. И все же благополучие ребенка важнее. Днем раньше, днем позже – какая разница?
   Конечно, можно просто собственноручно написать бумагу, подтверждающую, что Исайе даруется свобода. Как правило, именно так все плантаторы и поступают в подобных случаях. Но для ее целей этого недостаточно. Она слышала, что иногда рабов, имеющих при себе письма бывших хозяев, письма, в которых свидетельствуется, что им дарована свобода, хватают. И бывает, что человек, поймавший такого раба, просто-напросто уничтожает письмо и снова обращает несчастного в рабство. Но если получить документ, составленный стряпчим в соответствии с законом в присутствии свидетелей, никто не посмеет усомниться в нем. Ханна боялась, что, если Исайя снова попадет в рабство, он попытается добыть себе свободу, рассказав то, что ему известно о хозяйке «Малверна».
   Ее размышления нарушила Бесс.
   – Детка, что тебя тревожить? Ты очень расстроенная. Это от того, что быть между тобой и этим Леоном, верно?
   – Это не твое дело, Бесс! – бросила Ханна, не подумав. – Ты часто позволяешь себе слишком многое и забываешь, кто ты такая!
   Бесс отпрянула, на лице ее отразилась боль. Она хотела уйти.
   – Бесс… – Ханна схватила ее за руку. – Прости меня. Я не хотела быть грубой. Ты же знаешь, я ни за что на свете не причинила бы тебе боль! Но это касается только меня. Об этом я ни с кем не могу говорить!
   Бесс смотрела на нее сверху, и ее широкое лицо смягчилось.
   – Ладно, золотко. Наверное, тебе лучше знать, что для тебя хорошо. Но этот Леон, – мрачно добавила она, – едва я его увидеть, как тут же и понять: от него быть одно беспокойство. Это плохой человек, я это печенками чувствовать! – Она вздохнула. – Я очень устать, золотко, ведь я просидеть с тобой почти всю ночь. Старая Бесс уже не так молода. Я пойти соснуть. Если тебе что-то нужно, звонить в звонок. Дженни тут же прибегать.
   – Бесс… – Ханна все еще не отпускала ее руку. – Не знаю, что бы я делала без тебя все это время. Я тебя люблю.
   – И я тебя любить, золотко. Ты мне как родная дочка. Ты это знать. – Глаза стряпухи были полны слез, она наклонилась и поцеловала Ханну в лоб. Затем выпрямилась и попыталась пошутить: – Глядеть-ка на меня – всю тебя закапать, ну прямо как… – И, проведя рукой по глазам, она быстро вышла.
   Ханна какое-то время смотрела ей вслед, ласково улыбаясь. Она все еще чувствовала сильную усталость и слабость. Вскоре Ханна задремала и проспала до самого вечера. Время от времени тихонько входила и выходила Дженни. Когда стало темнеть, служанка принесла поднос с ужином. Ханна, проснувшись, почувствовала себя значительно лучше, силы возвращались к ней, и она поела с большим аппетитом.
   Но Исайя ее беспокоил. Наверное, он знает, что она не ездила в Уильямсберг. Возможно, решил, что она его обманула. В таком случае он ведь может и убежать этой ночью? Ханна никого не могла послать за ним. Слишком все удивятся, если она велит привести в свою спальню раба, занятого на полевых работах, да еще останется с ним наедине. Своей тайны она никому не может доверить, даже Бесс и Андре. Дурные предчувствия не давали покоя Ханне. Ей непременно нужно поговорить с Исайей, рассеять его опасения.
   Она позвонила. Когда вошла Дженни, Ханна сказала:
   – Можешь унести поднос, Дженни. Я знаю, у тебя был тяжелый день, поэтому иди спать. Со мной ничего не случится. Я чувствую себя гораздо лучше. Буду спать всю мочь, и ты мне не понадобишься.
   Ханна выждала еще час, пока внизу не стихнут все шумы и не прекратится всякое движение. Потом встала и быстро оделась. Накинув на плечи шаль, она вышла из спальни, спустилась вниз и подошла к парадной двери, никем не замеченная.
   Месяц, похожий на ломтик дыни, бросал на поместье слабый свет.
   Ханна направилась туда, где стояли хижины рабов.
   Действительно, весь день Исайя высматривал, не отправилась ли хозяйская коляска в Уильямсберг. Когда настал полдень, а коляска не уехала, он понял, что хозяйка обманула его и что в голове у нее совсем другие планы. Он хотел было бежать прямо сейчас, днем, по всякий раз, когда выходил из хижины, где жил с другими рабами, он видел поблизости Генри, мрачно наблюдавшего за ним.
   В конце концов он смело двинулся к господскому дому. Видел, что Генри по-прежнему не спускает с него глаз, но подумал: пока он не направится к дороге или в сторону леса, его не станут задерживать. Так и оказалось. Генри смотрел на него внимательно, уперев руки в бока, но не делая к нему ни шага.
   Исайя, подойдя к кухне, увидел старую Бесс, бредущую по крытому переходу. Он поспешил к ней.
   – Миссис Вернер – с ней что-то случилось? Я не видеть ее целый день.
   Бесс остановилась, глаза ее сверкнули.
   – Какое ты иметь право интересоваться насчет хозяйки, а, Леон?
   Исайя почувствовал, что его охватывает гнев, и чуть не задохнулся. Он ведь может просто задушить эту старуху за ее слова. Неужели если она работает в доме, то думает, у нее есть право распоряжаться теми, кто гнет спину в поле, кто ниже ее? Но он запрятал свою злобу поглубже и спокойно произнес:
   – Я думать, может, она заболеть.
   – Заболеть или не заболеть, не твоего ума дело! – бросила ему Бесс. – Ступать заниматься своим делом и не мешать мне. Я очень занята.
   И Бесс прошествовала дальше, а Исайя повернулся и смотрел на ее широкую спину до тех пор, пока она не скрылась за дверью кухни. Потом он вернулся к хижинам, где жили рабы. Там он сел на корточки, прислонившись к стене, и бездельничал до конца дня. Коляска так и не выехала в Уильямсберг.
   Исайя думал о предстоящей встрече с Сайласом Квинтом. К этой встрече у него было двоякое отношение. Он знал, что этой ночью, когда все уснут, он убежит из «Малверна». Но ему нужны деньги, а Квинт обещал отдать ему сегодня его долю. Выбора не было – встретиться с этим человеком необходимо.
   Поскольку день был будний, полевые работники легли спать рано. Исайя подождал, пока все стихнет, выбрался из хижины и направился к рощице неподалеку от дороги, где у него была назначена встреча с Квинтом.
   Тот был уже на месте, нетерпеливо шагая взад-вперед.
   – Ты припоздал, Леон! Я уж решил, что ты не придешь!
   – Нужно подождать, пока все спать, а потом осторожно уходить.
   – Ладно, пришел и пришел. – Квинт выдохнул; на этот раз ромом от него пахло очень слабо – он был почти трезв. В его руке звякнули монеты. – Вот, я принес тебе твою долю. Не больно-то много. Девчонка сказала, дескать, это все, что у нее есть сейчас. Но мы еще получим, даю слово.
   Он отдал монеты Исайе, тот опустил их в карман, не пересчитав.
   – Теперь вот какое дело, – сказал Квинт бодрым голосом, вынимая из кармана несколько листков бумаги. – Я тут записал все, что ты мне рассказал об этой гордой леди, Ханне Вернер. Я человек малограмотный, писать-то не особенно мастер, ну да этого хватит. – Квинт фыркнул. – Ты, ясное дело, не можешь поставить свою подпись, так я сам ее написал: «Леон». Теперь нужно всего-навсего, чтобы ты поставил знак…
   – Нет! – Исайя попятился. – Я не поставить свой знак на такой…
   – Ну вот! – Квинт схватил Исайю за руку. – Да ведь эту бумагу никто не увидит, кроме меня. Но мне нужно иметь ее, чтобы подтвердить мои слова, если с тобой что-то случится. Чего тебе непонятно?
   – Нет, я не ставить свой знак ни на что, – твердо повторил Исайя.
   – Ты сделаешь так, как тебе говорят, понял? Я не позволю тебе пойти на попятную, черная задница! – При свете луны было видно, как Квинт осклабился. – Думаешь, я верю, что ты мне рассказал все? Старый Квинт не дурак. Я знаю, ты убил Роберта Маккембриджа. Моя супружница говорила мне, что ее первого мужа убил беглый раб. Как ты думаешь, что будет, если я расскажу об этом? Тебя повесят, парень, даю слово! Давай ставь свой знак на этом документе, и хватит трепаться!
   Исайя пришел в ужас. Страх причинить вред белому человеку исчез. Он протянул свои огро