ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА КОАПП
Сборники Художественной, Технической, Справочной, Английской, Нормативной, Исторической, и др. литературы.



   Ричард БРЭНСОН
   ТЕРЯЯ НЕВИННОСТЬ
   Автобиография


   Предисловие

   Они были сумасшедшими. Мятежники духа и возмутители спокойствия, они не вписывались в рамки привычного. Они не признавали правил, испытывали отвращение к стабильности. Вы можете не соглашаться с ними, сурово критиковать их, но единственное, что вы не можете сделать – это игнорировать их, потому что они изменили мир.
 Из рекламного ролика Apple «Think different».


   Вас ждет два увлекательных week-end'a с книгой Ричарда Брэнсона. Я рад, что книга переведена на русский язык, и убежден, что она своевременна и будет востребована именно в России с ее уникальными рыночными возможностями. Ведь здесь (как ни парадоксально это звучит) можно применить идеи этого великого гуру, революционера и «возмутителя спокойствия».
   К сожалению, проделать такое в развитых странах можно было только в 1970-е. Думаю, что сегодня даже гения Брэнсона будет недостаточно для изменения тенденций и ситуация с Virgin Cola, описанная в книге, доказывает это. Ненавистная мне глобализация и процесс поглощений больших компаний еще большими не даёт возможность развивать свой предпринимательский талант молодым людям. Они вынуждены носить галстуки и белые рубашки, становясь «винтиками» тотальной системы под названием «Корпорация», где подавляется всяческое Я.
   Можно назвать безумием рискованные затеи Брэнсона, но этим его не остановить – у него появится еще больше азарта, потому что он из тех, кто испытывает судьбу и ломает барьеры. Если присмотреться, полет на аэростате – это иллюстрация судьбы Брэнсона – дерзкая выходка, которая может обернуться головокружительным успехом или полным крахом.«Жить под аккомпанемент общественного протеста было чертовски приятно», – признается Брэнсон и цитирует Оскара Уальда:«Единственное, что хуже того, когда о тебе говорят, это когда о тебе не говорят».
   Как ни крути, человеку свойственно ошибаться, и Брэнсон – не исключение. Ввязываясь в дела непредсказуемые и рискованные, он ставил на карту многое, бывало и такое, что он оказывался в полном дерьме (in deep shit), но он всегда находил в себе силы, чтобы снова подняться. Именно поэтому книга несет в себе столько оптимизма и дает такой мощный позитивный импульс, что кажется, будто у тебя вырастают крылья.«Правила существуют для того, чтобы их нарушать» – эти слова могут быть эпиграфом к автобиографии Брэнсона.
   Честно говоря, до прочтения этой книги я не знал в деталях его жизни, но был поражен схожестью наших взглядов, идей и мироощущений. Я тоже имел сеть магазинов «Техношок», звукозаписывающую компанию «ШокРекордз»(мы нашли и первыми записали группы «Кирпичи» и «Ленинград» – чем не Sex Pistols?). Такая же невероятная борьба была с кредиторами и банками: пришлось продать из-за долгов этот бизнес. Затем успешная «Дарья» и продажа её Абрамовичу для финансирования нового проекта «Тинькофф» и надежда на выкуп «Дарьи» в будущем…
   Не хочу примазываться к чужой славе. Брэнсон уникален! Обладая цепкой деловой хваткой и свободным полетом мечты, не скованный правилами, он легко и непринужденно доказывает нам, что предела нет. Такие, как он, способны изменить мир!
   Читайте «библию бунтаря», восхищайтесь и берите пример!
   Пока рождаются такие люди, не скучно жить.

   Олег Тиньков


   Алексу Ричи и его семье посвящается

   Особая моя благодарность – Эдварду Уитли за помощь, оказанную в работе над этим проектом. Эдвард провел два года в моей компании, практически жил у меня, разобрался в записных книжках, которые я вел 25 лет, и оживил их.

   ***

   Оказавшись в шаге от гибели над Атласскими горами, я подумал, что обязательно должен теперь написать книгу на случай, если ангел-хранитель покинет меня.
   Я также осознал, что мои дети Холл и Сэм, которые все еще малы, могут так никогда и не узнать, что я делал и почему я делал это.
   Так что эта биография – для Сэма и Холли, и это лучшее из того, что я создал за последние восемнадцать лет (хотя это не только моя заслуга). Но в особенности для их матери, моей жены Джоан, которая была рядом во всех моих достижениях и провалах.
   Я также написал эту книгу, чтобы показать, как мы сделали Virgin тем, чем она является сегодня. Как и во время полетов на воздушных шарах, все эти годы главным было выжить. Если вы будете внимательно читать между строк, то поймете, я надеюсь, в чем наше видение и к чему мы стремимся.
   Некоторые люди говорят, что это видение ломает все правила и слишком пестро; другие, что Virgin обречена стать одним из ведущих брэндов нового столетия; третьи, проанализировав ее до последней детали, пишут о ней академические труды.
   Что до меня и нашей замечательной команды, то мы просто продолжаем начатое, получая от всего этого полный кайф.


   Пролог. Решись и сделай это.

   Вторник. 7 января 1997 года. Марокко

   5. 30
   Я проснулся раньше Джоан и сел на кровати. Из Марракеша доносились то усиливающиеся, то затихающие голоса муэдзинов, созывающих людей на молитву через громкоговорители. Я подумал о Холли и Сэме, поэтому вырвал страницу из записной книжки и написал им письмо на случай, если не вернусь.
   «Дорогие Холли и Сэм, иногда жизнь может казаться нереальной. Сегодня ты жив, здоров и счастлив, а завтра – нет.
   Как вы оба знаете, я всегда стремился жить на все сто. Это значит, что за 46 лет мне посчастливилось прожить жизни многих людей. Я любил каждую минуту бытия и особенно дорожил каждой секундой, проведенной вместе с вами и мамой.
   Знаю, что многие люди считают глупостью эту нашу последнюю затею. Я убедился в том, что это не так. Весь опыт, полученный нами в атлантическом и тихоокеанском путешествиях, обеспечит безо­пасность полета, а риск не превышает допустимого. Возможно, мы чего-то не предусмотрели.
   Однако я ни о чем не жалею, кроме того, что не смогу помочь Джоан поставить вас на ноги. К 12 и 15 годам ваши характеры уже определились. Мы оба так гордимся вами. Для Джоан и меня невозможно представить себе более очаровательных детей, чем вы. Вы оба добрые, тактичные, жизнелюбивые (даже умные. ). Чего еще мы могли бы желать?
   Будьте сильными. Я знаю, это будет нелегко. Но вместе мы прожили прекрасную жизнь, и все ее мгновения навсегда останутся с вами.
   Пусть и ваша жизнь будет полной. Наслаждайтесь каждой ее минутой. Любите и заботьтесь о маме так, как если бы она была нами двоими.
   Я люблю вас, папа».

   Я свернул письмо вчетверо и положил в карман. Полностью одетый и готовый, я лег возле Джоан и обнял ее.Я ощущал себя взбудораженным и нервным, она же была теплой и сонной в моих объятиях. Холли и Сэм пришли в комнату и протиснулись между нами. Потом Сэм со своими двоюродными братьями отправился на место запуска, чтобы увидеть аэростат, в котором в скором времени я надеялся совершить кругосветное путешествие. Джоан и Холли были со мной, пока я разговаривал с метеорологом Мартином. Он сказал, что момент для полета очень благоприятен, поскольку погодные условия – наилучшие за последние пять лет. Затем я позвонил Тиму Эвансу, нашему врачу. Он только что был у нашего третьего пилота, Рори Маккарти, и известие было неутешительным: Рори не может лететь. У него пневмония в легкой форме, но если он пробудет в гондоле три недели, ему может стать значительно хуже. Я немедленно позвонил Рори и выразил ему свое сочувствие.
   – Увидимся в ресторане, – сказал я. – Давай позавтракаем вместе.

   6. 20
   Когда мы встретились с Рори в ресторане гостиницы, он был безлюден. Журналисты, которые следили за приготовлениями к запуску предыдущие двадцать четыре часа, уже отправились к месту старта.
   Мы обнялись. Оба плакали. Для меня Рори был не только близким другом и третьим членом экипажа в полете на аэростате, но и деловым партнером. Как раз накануне отъезда в Марокко он выкупил долю акций нашей новой звукозаписывающей компании V2 и инвестировал в Virgin Clothes и новую косметическую компанию Virgin Vie.
   – Не могу смириться с тем, что подвожу тебя, – сказал Рори. – Я никогда не болею, никогда.
   – Успокойся. Это надо принять как данность, – убеждал я его. – У нас есть Алекс, который вдвое легче тебя. С ним на борту мы пролетим намного дальше.
   – А теперь серьезно, – сказал Рори, – если ты не вернешься, я продолжу полет там, где остановился ты.
   – Ну, спасибо! – сказал я, нервно смеясь.
   Алекс Ричи уже находился на месте запуска, чтобы проверить механизмы быстрой отцепки гондолы вместе с Пером Линдстрандом, ветераном воздухоплавания на горячем воздухе, приобщившим меня к этому виду спорта. Алекс – великолепный инженер. Именно ему принадлежит разработка нашей гондолы. До этого еще никому не удавалось создать систему для полета аэростата на высотах реактивных самолетов. Несмотря на то, что именно ему мы были обязаны конструкциями гондол для наших полетов над Атлантикой и Тихим океаном, я знал его не очень хорошо, но выяснять о нем что-либо сейчас было уже слишком поздно. У него не было практики полетов, и, тем не менее, он принял смелое решение отправиться вместе с нами. Если все сложится благополучно, у нас в распоряжении будет три недели, чтобы узнать друг друга. Настолько глубоко, насколько этого бы хотел каждый.
   В отличие от наших с Пером полетов на аэростате над Атлантикой и Тихим океаном, на этот раз мы решили не прибегать к нагреву воздуха, пока это не потребуется. Аэростат имел внутреннюю оболочку с гелием, которому надлежало поднять его. План Пера состоял в том, чтобы в течение ночи нагревать воздух вокруг этой оболочки, что позволило бы разогреть гелий, чтобы потом тот уменьшился в объеме, стал тяжелее и опустился [1 - С технической точки зрения, правильнее считать, что план Пера состоял в том, чтобы в течение ночи нагревать воздух вокруг этой оболочки, что позволило бы разогреть гелий, который в отсутствии солнечной радиации « ночное время охлаждается, уменьшаясь в объеме, что ведет к потере высоты.].
   Мы – Джоан, Холл и я – взялись за руки и обнялись втроем. Пора было отправляться.

   8. 30
   Все увидели его одновременно. В тот момент, как мы выехали на грунтовую дорогу, ведущую к марокканской воздушной базе, он возник, будто новая мечеть выросла за ночь. Над склонившимися пыльными пальмами возвышалась великолепная белоснежная сфера, подобная перламутровому куполу. Это был наш аэростат. По направлению к авиабазе по обочине дороги проскакали всадники с оружием через плечо. Внимание всех было приковано к этой гигантской, лучезарно-белой сфере, высоко висящей в воздухе.

   9. 15
   Охрана аэростата была снята, и по периметру ограждения собралась удивительная по своему составу толпа людей. С одной стороны сомкнутыми рядами выстроился весь личный состав авиабазы, одетый в модную темно-синюю униформу. Перед ними, по марокканскому обычаю, были пригла­шенные танцующие женщины в белых платках, кричащие, приветствующие. Затем в поле зрения появилась группа всадников, одетых в йерберские костюмы и размахивавших старинными мушкетами, и тоже выстроилась перед аэростатом. В какой-то момент мне пришла в голову ужасная мысль, что если они дадут праздничный залп из своего оружия, то продырявят шар. Пер, Алекс и я собрались в гондоле и в последний раз проверили все системы. Солнце быстро поднималось, и гелий начал увеличиваться в объеме.

   10. 15
   Мы все проверили и были готовы отправляться. Я обнял Джоан, Холли и Сэма в последний раз. Меня поразила сила духа Джоан. Холли была возле меня эти последние четыре дня, и, казалось, она тоже полностью владеет собой. Я думал, что и Сэм, но внезапно он расплакался и потянул меня к себе, отказываясь отпускать. Я чуть не заплакал вместе с ним. Никогда не забуду мучительную силу его объятья. Потом он поцеловал меня, отпустил и обнял Джоан. Я бегом пересек площадку, чтобы поцеловать маму и попрощаться с отцом. Мама вложила мне в руку письмо.«Открой его через шесть дней». – сказала она. Я мысленно выразил надежду, что столько мы продержимся.

   10. 50
   Осталось только поднять стальную лестницу. На секунду я замешкался, задавшись вопросом, когда и куда опустится моя нога снова – на твердую ли почву, а, может быть, в воду? Не было времени думать. Я шагнул через люк. Пер был возле рычагов управления, я разместился у видеооборудования, а Алекс сел на сиденье у входной двери.

   11. 19
   Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять… Пер давал обратный отсчет, а я сконцентрировал свое внимание на работе камер. Рука быстро проверила пряжку парашюта. Я старался не думать об огромном воздушном шаре над нами и об этих шести объемных топливных баках, прикрепленных к корпусу гондолы. Четыре, три, два, один… и Пер привел в действие рычаг, при помощи которого крепления воспламенились, якорные канаты отделились, и мы быстро и бесшумно поднялись в небо. Не было слышно рева горелок; наше восхождение происходило так, будто вверх поднимался детский воздушный Шарик. Мы просто взмывали в небо, все выше и дальше, а затем, как только поймали утренний бриз, оставили Марракеш далеко внизу.
   Запасная дверь была все еще открыта, и мы махали людям внизу, ставшим теперь уже совсем маленькими. Каждая деталь Марракеша, его розовые прямоугольные стены, большая городская площадь, зеленые внутренние дворики и фонтаны, спрятанные за высокими стенами, – все расстилалось под нами. На высоте 10000 футов было холодно, и воздух становился разряженным. Мы закрыли опускную дверь. С этого момента мы были предоставлены сами себе. Мы произвели герметизацию, поскольку давление должно было еще возрастать.
   Первый факс мы получили сразу же после полудня.
   – О, Господи! – Пер протянул его нам. – Взгляните на это.
   – Пожалуйста, примите к сведению, что замки отцепки топливных баков заблокированы, – прочитал я.
   Это было нашей первой ошибкой. Замки должны были быть разбло­кированы. Если бы мы попали в беду и начали падать, в качестве балласта мы могли бы сбросить топливный бак весом в тонну.
   – Если это наша единственная ошибка, все не так уж плохо, – сказал я, пытаясь подбодрить Пера.
   – Нам надо снизиться до 5000 футов, и затем я поднимусь и расцеплю их, – сказал Алекс. – Это не проблема.
   Днем сбросить высоту было невозможно, поскольку солнце нагревало гелий. Единственное, что позволило бы быстро сделать это, – выпустить гелий, который после этого восстановить было бы невозможно. Терять гелий. Поэтому решили подождать наступления ночи, чтобы снизиться. Это не давало нам покоя. Мы не знали, как будет проходить полет ночью, а вероятность избежать неприятностей, имея заблокированные топливные баки на борту, была мала.
   Хотя мы с Алексом старались как-то разобраться с топливными баками, Пер впал в депрессию. Он сидел, ссутулившись, у рычагов управления в мрачном молчании, говоря что-либо, только когда ему задавали прямой вопрос.
   Мы пролетели остаток дня в безоблачном небе. Виды Атласских гор радовали глаз: их зубчатые вершины, покрытые снегом, поблескивали в лучах восхитительного заката. Нашу гондолу, набитую всевозможными приспо­соблениями в расчете на восемнадцатидневное путешествие, подергивало. Это было предупреждением, что блокировка топливных баков, – не единственное, о чем мы забыли. Мы также не позаботились взять с собой туалетную бумагу, поэтому приходилось дожидаться получения факсов, прежде чем мы могли, спустившись но винтовой лестнице, воспользоваться туалетом. Мне после марокканской пищи требовалось большое количество факсов. Пер сохранял сердитое молчание, а мы с Алексом были просто благодарны, что узнали про топливные баки тогда, когда положение еще можно было исправить.
   Приблизившись к алжирской границе, мы испытали шок во второй раз. Алжирцы сообщили, что мы движемся прямо на Бекар, их главную военную базу, а над ней летать нельзя.«Вам категорически запрещается проникать на территорию». говорилось в факсе.
   Выбора не было.
   Около двух часов я разговаривал по спутниковому телефону с Майком Кендриком, нашим инспектором по полету, пытался связаться с разными британскими министрами. В конце концов, Андре Азоулей, марокканский министр, который улаживал все наши проблемы, связанные с запуском аэростата с территории Марокко, снова пришел нам на выручку. Он объяснил алжирцам, что мы не можем изменить свой маршрут, и что на борту нет мощных камер. Они приняли это объяснение и уступили.
   Поскольку появилась и хорошая новость, я делал заметки в своем бортовом журнале. Перевернув страницу, сразу увидел сделанную рукой Сэма жирными чернилами следующую запись:«Папе. Надеюсь, ты прекрасно проводишь время. Безопасного тебе путешествия. Много-много любви тебе. Твой сын Сэм». Я вспомнил, что он залезал без меня в гондолу накануне вечером.
   Теперь ясно зачем.
   К 5 часам вечера мы по-прежнему летели на высоте 30000 футов. Пер начал зажигать горелки, чтобы нагреть воздух внутри оболочки. Хотя мы делали это в течение часа, сразу после 6 вечера аэростат начал неуклонно терять высоту.
   – Что-то здесь не так, – сказал Пер.
   – В чем дело? – спросил я.
   – Не знаю.
   Пер постоянно нагревал воздух, но аэростат продолжал снижение. Мы потерял и 1000 футов, затем еще 500. После захода солнца все больше и больше холодало. Было ясно, что гелий быстро сжимается, превращаясь в мертвый груз над нами.
   – Нам надо избавиться от балласта, – сказал Пер.
   Он был напуган. Мы тоже. Мы привели в действие рычаги, позволяющие сбросить свинцовые чушки, которые находились на дне гондолы. Это означало, что мы остаемся без резерва почти на две недели. Чушки выпали из гондолы, я видел их на экране видео; они падали, как бомбы. У меня возникло ужасное чувство, что это начало конца. Гондола по размеру превышала те, в которых мы летали над Атлантическим и Тихим океанами, но она оставалась той же металлической коробкой, подвешенной к огромной оболочке на милость ветрам и непогоде.
   Уже начинало темнеть. Без чушек аэростат некоторое время держал высоту, но затем опять начал опускаться. На этот раз падение происходило быстрее. За минуту мы потеряли 2000 футов, в следующую минуту – столько же. Уши заложило, и я почувствовал, что желудок поднимается куда-то вверх, испытывая сопротивление грудной клетки. Мы были на высоте всего лишь 15000 футов. Я старался сохранять спокойствие, все свое внимание сконцентрировав на работе камер и показаниях высотомера, которые стремительно выходили за пределы допустимых. Нам необходимо было сбросить топливные баки. Но это означало конец путешествию. Я закусил губу. Мы находились в кромешной тьме где-то над Атласскими горами, крушение казалось неизбежным. Все молчали. Я быстро произвел вычисления.
   – При такой скорости падения у нас еще семь минут, – сказал я.
   – Хорошо, – отозвался Пер. – Откроем крышку люка и разгерме­тизируемся.
   Мы открыли входную дверь на высоте 12000 футов, которая тут же упала до 11000. С захватывающим дух натиском морозного воздуха гондола разгерметизировалась. Алекс и я начали выбрасывать за борт все подряд: еду, воду, банки с маслом – все, что не было встроено. Все. Даже пачки долларов. На пять минут это приостановило падение. Речь шла уже не о продолжении полета. Мы просто должны были спасти наши жизни.
   – Этого недостаточно, – сказал я, видя, что показания высотомера упали до 9000 футов. – Мы по-прежнему падаем.
   – Ладно. Я пошел на крышу, – сказал Алекс. – Настал черед баков с топливом.
   Поскольку Алекс практически построил гондолу, он знал наверняка, как следует отсоединить топливные баки. В панике я осознал, что будь на месте Алекса Рори, мы бы пропали. У нас не было бы иного выхода, чем прыгать с парашютом. Вот сейчас мы бы выбрасывались в ночь над Атласскими горами. Горелки ревели над головой, освещая все оранжевым светом.
   – Ты раньше прыгал с парашютом? – крикнул я Алексу.
   – Никогда, – ответил он.
   – Это твой вытяжной фал, – сказал я, направляя его руку.
   – Уже 7000 футов, и высота падает, – крикнул Пер. – Сейчас 6600.
   Через выходной люк Алекс вскарабкался на крышу гондолы. Было трудно понять, насколько быстро мы падаем. Уши заложило. Если замки замерзли, и Алексу не удастся отсоединить топливные баки, придется прыгать. Оставалось всего несколько минут. Я посмотрел на люк и мысленно повторил, что предстояло сделать: одна рука – на кольцо, шаг из кабины и прыжок в темноту. Рука инстинктивно коснулась парашюта. Я взглянул на Пера, чтобы убедиться, что его парашют на месте. Пер следил за высотомером. Показания быстро падали. Сейчас 6000 футов, и темно, нет, 5500. Если Алекс пробудет наверху еще минуту, будет 3500. Я стоял, высунув голову из люка, стравливая страховочную стропу и наблюдая за Алексом, который был на крыше. Под нами было очень темно и ужасно холодно. Земли не видно. Телефон и факс звонили беспрестанно. Наземное управление полетом, должно быть, терялось в догадках, какого черта мы там делаем.
   – Одна есть, – крикнул Алекс через люк.
   – 3700. – сказал Пер.
   – Еще одна, – сказал Алекс.
   – 3400 футов.
   – Еще одна.
   – 2900 футов.
   – 2400…

   Прыгать с парашютом было слишком поздно. К тому времени, когда можно было прыгнуть, мы бы разбились вдребезги, врезавшись в горы.
   – Давай назад,– крикнул Пер. – Немедленно!
   Алекс влез через люк.
   Мы пристегнулись. Пер нажал на рычаг, чтобы отсоединить топливный бак. Если этого не произойдет, примерно через минуту мы будем мертвы. Бак отсоединился, и аэростат резко дернулся. Было ощущение, что это лифт, оттолкнувшийся от земли. Мы были распластаны в своих сиденьях, моя голова вдавилась в плечи. Потом аэростат начал подниматься. Мы не отрывали глаз от высотомера: 2600, 2700, 2800 футов. Спасены. Через десять минут мы миновали 3000 футов, и шар снова поднимался в ночное небо.
   Я опустился на пол рядом с Алексом и обнял его.
   – Слава Богу, что ты с нами, – сказал я. – Без тебя мы бы погибли.
   Говорят, в последние мгновения перед смертью человек просматривает всю свою жизнь. Со мной такого не произошло. В то время как мы неслись, словно шаровая молния, навстречу Атласским горам, и я подумал, что смерть близка, единственное, что было в моей голове, – мысль о том, что если я выживу, никогда снова не полечу на аэростате. Когда мы поднялись на безопасную высоту, Алекс рассказал историю об одном богаче, который намеревался переплыть Ла-Манш. Он вышел на пляж, поставил свой шезлонг и стол, на котором лежали бутерброды с огурцами и клубника, а затем объявил, что вместо него через Ла-Манш теперь поплывет его человек. В тот момент это было не такой уж плохой идеей.
   Всю эту первую ночь мы бились над тем, чтобы удерживать контроль над аэростатом. В какой-то момент он начал постоянно набирать высоту без всякой видимой причины. Наконец мы поняли, что один из оставшихся топливных баков дал течь, и мы невольно выбрасывали топливо. На рассвете мы выполнили необходимые приготовления для приземления. Под нами находилась Алжирская пустыня, негостеприимное место и в лучшие времена, а теперь, в разгар гражданской войны, тем более.
   Пустыня не была тем желтым песчаным пространством с мягкими очертаниями дюн, какое мы представляем себе по фильму «Лоренс Аравийский» [2 - Lawrence of Arabia – киноэпопея режиссера Роберта Волга, снятая в 1962 году, о судьбе англичанина, оказавшегося среди враждующих племен Аравийского полуострова. Фильм особенно знаменит размахом съемок в пустыне, получил четыре Оскара и три премии британской киноакадемии, в том числе за лучшую мужскую роль, сыгранную Питером О'Тулом.]. Голая земля была красной и каменистой, такой же бесплодной, как поверхность Марса; скалы, стоящие справа, напоминали гигантские термитники. Мы с Алексом сели на крышу гондолы, восхищаясь лучами восходящего солнца, которые залили всю пустыню. Мы отдавали себе отчет в том, что это был день, который мог для нас и не наступить. Встающее солнце и наполняемый теплом день представлялись нам бесконечно драгоценными. Наблюдая за тенью шара, скользящей по поверхности пустыни, было трудно поверить, что это то самое хитроумное человеческое изобретение, которое мертвым грузом падало на Атласские горы минувшей ночью.
   Оставшиеся баки с горючим приковали внимание Пера, и Алекс обговорил с ним детали приземления. Как только мы приблизились к земле, Алекс крикнул:
   – Впереди линия электропередач!
   Пер крикнул в ответ, что мы находимся посредине Сахары, и здесь, по определению, не может быть линии электропередач.
   – Должно быть, ты видишь мираж. — заключил он.
   Алекс настаивал на том, что ему было совершенно ясно: мы умудрились найти единственную во всей Сахаре линию электропередач.
   Несмотря на обширную бесплодную пустыню вокруг, в считанные минуты нашего приземления стали появляться признаки жизни. Из скал материализо­валась группа берберов. Сначала они держались в отдалении. Мы уже готовы были предложить им немного воды и оставшихся припасов, как вдруг услышали стрекочущий рокот военных вертолетов. Должно быть, они выследили нас при помощи радаров. Берберы исчезли так же быстро, как и появились. Вблизи от нас приземлились два вертолета, вздымая в воздух клубы ныли. Вскоре мы были окружены невозмутимыми солдатами, которые были вооружены пулеметами, не зная, правда, куда их направлять.
   – Аллах, – сказал я ободряюще.
   Минуту они стояли неподвижно, но любопытство все же взяло верх, и они подошли поближе. Мы провели их офицера вокруг гондолы, и он восхитился оставшимися топливными баками.
   Стоя в стороне от гондолы, я задался вопросом: что эти алжирские солдаты думают о ней? Быстро оглянувшись назад, я прочел ответ в их глазах. Оставшиеся топливные баки были выкрашены в такой же яркий красно-желтый цвет, как большие банки компаний Virgin Cola и Virgin Energy. Среди множества слоганов, размещенных на внешней стенке гондолы, были и те, что представляли компании Virgin Atlantic, virgin direct, virgin territory и virgin cola. Вероятно, нам повезло, что благочестивые мусульманские солдаты не могли прочитать изречение, нанесенное по верху банки компании Virgin Energy:«Несмотря на слухи, нет абсолютно никаких доказательств, что напиток virgin energy усиливает сексуальное влечение».
 //-- * * * --// 
   Глядя на гондолу, стоящую на красном песке, я снова пережил душеразди­рающее падение на Атласские горы и повторил свою клятву, что никогда не буду пытаться сделать это снова. Но в полном противоречии с клятвой где-то на задворках сознания была мысль, что как только я прибуду домой и поговорю с другими воздухоплавателями, пытавшимися облететь земной шар, я соглашусь сделать еще одну, последнюю попытку. Это был вызов, который вошел в мою кровь и плоть стишком глубоко, чтобы я мог сдаться [3 - Кроме того, как я написал это, Breiiling Orbiter 3 успешно совершил безостановочное кругосветное путешествие. Но все же еще остается возможность одиночного полета и – что немаловажно – рекорда высоты. Поэтому, как знать, может я еще снова и ступлю на борт аэростата, которому будет принадлежать рекорд.].
   Два вопроса, которые мне задают чаще всего: почему я рискую жизнью, отправляясь в путешествия на воздушных шарах? каковы перспективы компаний под общим названием Virgin Group? Вид гондолы с обозначением названий компаний Virgin, стоящей посредине Алжирской пустыни, каким-то образом помог мне ответить на эти главные вопросы.
   Я знал, что сделаю еще одну попытку полета на аэростате, потому что это был один из немногих оставшихся великих вызовов. Как только сглаживались в памяти страхи каждого осуществленного полета, я снова и снова чувствовал уверенность, что мы способны извлечь из него уроки, и следующий полет будет благополучным.
   На более сложный вопрос, что будет с virgin group, ответить невозможно. Вместо того чтобы пускаться в научные рассуждения на эту тему, что мне не свойственно, я написал эту книгу, чтобы рассказать, как мы создавали Virgin. Если вы будете внимательно читать между строк, то, я надеюсь, сможете понять нашу сегодняшнюю точку зрения на Virgin Group и предвидеть мои последующие шаги. Одни говорят, что мое видение Virgin противоречит всем правилам и оно слишком изменчиво; другие, что Virgin основана, чтобы стать одной из ведущих торговых марок следующего столетия; третьи не оставляют от компании камня на камне, а потом пишут об этом научные труды. Что касается меня, это просто моя жизнь. Как полеты, так и многочисленные компании Virgin, которые я основал, – все это равнозначные вызовы, которые я начал принимать еще с детских лет.
   Эта книга представляет собой автобиографию. Она охватывает первые 43 года моей жизни. Едва не умерев над Атласскими горами, я решил написать ее на случай, если при следующей попытке ангел-хранитель покинет меня. Подобно полету на аэростате, первые 43 года моей жизни и моя карьера были сплошной борьбой за выживание. Эта книга заканчивается событиями января 1993 года, годом раньше я был вынужден продать компанию Virgin Music, которая была слабым звеном моей деловой карьеры. Тогда же virgin atlantic одержала свою беспрецедентную победу над British Airways. Это было переломным моментом для Virgin. Бросая вызов превосходящим силам, я выживал все эти 43 года; впервые в жизни в моем распоряжении были деньги, было много идей, которые хотелось реализовать, и я был свободен в выборе путей становления Virgin. О том, как мы начинали воплощать наши мечты в жизнь, я расскажу в следующей книге. Эта же книга о том, как мы «удерживались на плаву» и выживали, чтобы дожить до этого момента.
   Когда я находился в поиске заголовков для книги, Дэвид Тэйт, который управляет американским отделением компании Virgin Atlantic, предложил следующий:«virgin: искусство стратегии бизнеса и конкурентный анализ» [4 - Virgin: The Art of Business Strategy and Competitive Analysis.].
   – Неплохо, – сказал я ему, – но не уверен, что он достаточно броский.
   Разумеется, – сказал он, – подзаголовком могло бы быть: «Ну, решись и сделай это». [5 - Oh Screw It, Let's Do It]


   1. Семья. члены которой убили бы друг за друга

 //-- 1950-1963 --// 
   Сейчас детство представляется мне чем-то туманным, но несколько эпизодов я помню отчетливо. Очень хорошо помню, что родители постоянно ставили перед нами сложные задачи. Моя мама была полна решимости сделать нас самостоятельными. Когда мне было четыре года, она остановила машину в нескольких милях от нашего дома и заставила меня искать дорогу домой через поля. Я безнадежно заблудился. Раннее воспоминание моей младшей сестры Ванессы связано с пробуждением темным январским утром, поскольку мама решила, что в этот день я должен поехать на велосипеде в Борнмут. Мама дала мне с собой несколько бутербродов и яблоко и сказала, что воду я найду по дороге.
   От нашего дома в Шэмли Грин, графство Суррей, до Борнмута было пятьдесят миль. Мне не исполнилось еще и двенадцати лет, но мама считала, что именно так я научусь выдержке и приобрету способность ориентироваться. Помню, как отправился в путь в темноте, но у меня осталось смутное воспо­минание о ночи, проведенной с родственниками. Понятия не имею, как я нашел их дом, как возвращался в Шэмли Грин на следующий день, но очень хорошо помню, как, в конце концов, по возвращении я вошел на кухню. Я чувствовал себя героем-победителем, ужасно гордым за свой марафонский пробег на велосипеде, и ожидал восторженный прием.
   – Молодец, Рики, – приветствовала меня мама на кухне, где она резала лук. – Тебе понравилось? А теперь не мог бы ты добежать до викария? У него есть несколько бревен, которые он хочет порубить, и я сказала ему, что ты вернешься с минуты на минуту.
   Сложные задачи, которые нам предлагались, скорее были направлены на физическое, чем интеллектуальное, развитие, и скоро мы стали сами ставить их перед собой. У меня сохранилось воспоминание о том, как я научился плавать. Мне было четыре или пять лет, и мы находились на отдыхе в Девоне с папиными сестрами – тетушкой Джойс и тетей Венди – и мужем последней Дядей Джо. Я питал особую симпатию к тетушке Джойс. В начале нашего отдыха она поспорила со мной на десять шиллингов, что через две недели я не буду уметь плавать. Часы напролет я проводил в море, пытаясь плыть против ледяных волн, но к последнему дню так и не научился плавать. Я просто бултыхался вдоль берега, подпрыгивая на одной ноге. Я бросался вперед и оказывался под волнами раньше, чем, отплевываясь, устремлялся к поверхности, стараясь не наглотаться воды.
   – Ничего, Рики, – сказала тетушка Джойс. – Получится на следующий год.
   Но я не собирался ждать так долго. Тетушка Джойс заключила со мной пари, и я сомневался, что она будет помнить об этом в следующем году. В по­следний день мы встали рано, погрузили вещи в машины и отправились в двенадцатичасовой путь домой. Дороги были узкими, машины медленными, а день выдался жарким. Всем хотелось скорее добраться до дому. Когда мы ехали по дороге, я увидел реку.
   – Папа, останови, пожалуйста, машину, – попросил я.
   Эта река была моим последним шансом: я был уверен, что смогу поплыть и выиграть десять шиллингов тетушки Джойс.
   – Пожалуйста, останови! – закричал я.
   Папа посмотрел в зеркало заднего вида, сбавил скорость и остановился у травянистой обочины дороги.
   – Что случилось? – спросила тетя Венди, как только все мы высыпали из машины.
   – Рики увидел реку там, внизу, – сказала мама. – Он хочет в последний раз попытаться поплыть.
   – Разве мы не хотим поскорее добраться до дому? Нам предстоит такой длинный путь, – жаловалась тетя Венди.
   – Да, ладно, Венди. Давай дадим парнишке шанс, – сказала тетушка Джойс.
   – В конце концов, это мои десять шиллингов.
   Я стащил с себя одежду и побежал в трусах к берегу реки. Я не смел останавливаться, чтобы они не передумали. У края воды мне стало страшно. Посередине реки вода бежала быстро и пузырясь над валунами. Я нашел место на берегу с протоптанным коровами спуском и стал пробираться к воде. Ноги погружались в ил. Я оглянулся: дядя Джо, тетя Венди, тетушка Джойс, родители и сестра Линда стояли, глядя на меня: женщины – в цветных платьях, а мужчины – в спортивных куртках и галстуках. Папа курил трубку, и вид у него был совершенно беспечный, на лице мамы была ее обычная ободряющая улыбка.
   Я собрал волю в кулак и прыгнул навстречу течению, но тут же почувствовал, что тону: ноги не могли удержать меня в воде. Поток развернул меня, сорвал трусы и потащил вниз по течению. Я. не мог дышать и наглотался воды. Пытался вынырнуть на поверхность, но не было ничего, от чего я мог бы оттолкнуться. Лягался и корчился, но ничто не помогало.
   Потом нога нащупала камень, и я с трудом поднялся. Сделал глубокий вдох. Дыхание восстановилось, и я успокоился. Я должен был выиграть эти десять шиллингов.
   Я медленно оттолкнулся, раскинул руки и обнаружил, что держусь на поверхности. Я еще то и дело уходил под воду, но вдруг меня осенило: я умею плавать. Меня уже не беспокоило, что река тащит меня по течению. Я победно выплыл на середину. Сквозь шум и бульканье воды было слышно, как моя семья аплодирует. Поскольку я плыл по кривой, то вышел на берег в пятидесяти ярдах ниже от них, однако, увидел, как тетушка Джойс достает из своей огромной черной сумки кошелек. Я выбрался из воды, продрался сквозь заросли жгучей крапивы и выскочил на берег. Я был грязным, холодным и обожженным крапивой, но я умел плавать.
   – Возьми, Рики, – сказала тетушка Джойс. – Молодец.
   Я взглянул на купюру в десять шиллингов, которую держал в руке. Она была большая, коричневая и хрустящая. Никогда у меня не было столько денег, они казались мне целым состоянием.
   – Кажется, все в сборе, – сказал папа. – Можно ехать дальше.
   И только тут я обнаружил, что он был насквозь мокрый. Он не выдержал и нырнул за мной в воду. Он крепко обнял меня.
   Не помню в своей жизни момента, когда бы я не чувствовал любви своей семьи. Мы были семьей, члены которой убили бы друг за друга. Мы и сейчас такие. Родители обожали друг друга, в детстве я не слышал ни одного грубого слова. Ева, моя мама, всегда была очень энергичной и заводила нас. Тед, мой отец, был более спокойный, он курил трубку и получал удовольствие от чтения газеты. Но в обоих моих родителях была любовь к приключениям. Тед хотел стать археологом, но его отец, судья Высокого суда, желал, чтобы он продолжил традицию Брэнсонов и занялся юриспруденцией. Три поколения Брэнсонов были юристами. Когда Тед учился в школе, дед нанял специалиста по вопросам профессиональной деятельности, чтобы тот поговорил с сыном и обсудил возможные варианты его будущей карьеры. Когда выяснилось, что Тед хочет стать археологом, мой дед отказался оплачивать счет за услуги специалиста на том основании, что тот не выполнил свою работу как следует. Так без всякого желания Тед пошел в Кембриджский университет слушать лекции по праву и продолжал, в качестве хобби, создавать коллекцию древних артефактов и окаменелостей, которую называл «мой музей».
   Когда в 1939 году разразилась вторая мировая война, Тед отправился в Стаффордширскую добровольческую часть – кавалерийский полк, организо­ванный при четырех юридических корпорациях, готовящих адвокатов. Полк воевал в Палестине, и Тед принимал участие в битве при Эл-Аламейн в сентябре 1942 года и во всех последующих сражениях в Ливийской пустыне. Затем он оказался в Италии и сражался при Салерно и Анжио. Перед уходом на войну Тед придумал шифр, позволявший его родителям знать, где он находится. Они договорились, что в письмах домой подвал будет обозначать мир, а конкретные ящики в шкафах будут обозначать определенные страны. Тед мог написать, чтобы мама вытащила его старые перчатки для верховой езды, лежащие на левой верхней полке шкафа, который стоит справа, – это значило, что он находится в Палестине. Неудивительно, что цензоры никогда не догадывались об этом, и мои дедушка и бабушка всегда знали о место­нахождении сына.
   Когда Тед поступил на военную службу, его дядя, Джим Брэнсон, уже приобрел в армии довольно скандальную репутацию, являясь приверженцем поедания травы. Дядюшка Джим владел поместьем в Гемпшире, которое он в итоге разделил между арендаторами, и затем перебрался жить в Балхэм, который в 1939 году являлся отдаленным пригородом Лондона. Им овладела идея употребления в пищу травы, и газета PicturePost рассказала об этом, сопроводив иллюстрацией: Джим в своей ванной комнате в Балхэме, где он выращивал в кадках траву, которая перерабатывалась на сено. Когда бы Джима ни приглашали в гости перекусить, – а это происходило все чаще и чаще, поскольку он стал знаменитостью, – он приносил с собой торбу и ел траву. В армии каждый норовил подшутить над папой:«Должно быть, ты сын Джима Брэнсона! На, поешь немного травки! Ты и впрямь выглядишь веселым жеребенком. Когда они собираются тебя кастрировать?». и все в том же духе.
   Тед горячо отрицал какое-либо отношение к дяде Джиму. Однако в ходе войны Дэвид Стерлинг сформировал Специальную воздушную службу, первоклассный полк, призванный действовать в тылу врага. СВС должен был путешествовать налегке, и вскоре стало известно, что Джим Брэнсон консультировал Дэвида Стерлинга и его элитные войска на предмет, как можно выжить, питаясь травой и орехами.
   С этого момента, когда бы ни спрашивали Теда:«Брэнсон? Ты имеешь какое-нибудь отношение к Джиму Брэнсону?». он, приосанившись, отвечал с гордостью:«Да. На самом деле, это мой дядя. Впечатляет, что он делает с СВС, не правда ли?»
   По правде говоря, Тед прекрасно провел те пять лет, что был вдали от дома, и для него было довольно трудным делом снова взяться за изучение права, когда он вернулся в Кембридж. Несколькими годами позже, в качестве молодого адвоката, он однажды поздно пришел на коктейльную вечеринку, где его приветствовала красивая блондинка, назвавшаяся Евой, которая устремилась к нему через комнату, подхватила поднос со сладкими колбасками и сказала:«Путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Попробуйте-ка вот это».
   Ева Хатли-Флинт позаимствовала часть поразительной энергии у своей матери Дороти, которая удерживает два британских рекорда: в возрасте 89 лет бабушка стала старейшим человеком в Великобритании, выдержавшим труднейший экзамен по латиноамериканским бальным танцам, а в 90 она стала старейшим человеком, закатившим шар в лузу при игре в гольф.
   Бабушке было 99. когда она умерла. Незадолго до этого она написала мне, чтобы сообщить, что предыдущие десять лет были лучшими в ее жизни. В том же году во время кругосветного путешествия на круизном лайнере ее оставили где-то за Ямайкой в одном купальном костюме. Она даже прочитала «Краткую историю всех времен» (то, чего я не смог бы сделать. ). Она никогда не переставала учиться. Ее точка зрения была такова: жизнь дается один раз, и ею надо воспользоваться по максимуму.
   Мама унаследовала бабушкину любовь к спорту и танцам и в двенадцать лет дебютировала на Уэст-Энде в ревю Мари Стоупс, которая позже приобрела известность в связи с деятельностью в области женского оздоровительного образования. Некоторое время спустя маму почти заставили раздеться для другой работы на сцене: она танцевала в представлении, которое называлось «Кокрейн шоу» и шло в Театре ее величества в Уэст-Энде. Шоу сэра Чарльза Кокрейна пользовались дурной славой, потому что он собрал у себя самых красивых девушек города, и все они раздевались. Это было военное время, когда трудно было найти работу. Ева решила принять предложение, полагая, что это всего лишь безобидная забава. Нетрудно догадаться, что мой дед яростно воспротивился этому, заявив, что он придет, разнесет весь этот Театр ее величества и вытащит ее оттуда. Ева передала это сэру Чарльзу Кокрейну, и он разрешил ей танцевать, не раздеваясь. Тогда, как и теперь, она умела выйти из положения с минимальными потерями.
   Ева начала искать дневную работу и отправилась в Хестон, где клуб планеризма обучал новобранцев перед тем, как те становились летчиками. Она попросилась работать пилотом, но ей сказали, что эту работу могут выполнять только мужчины. Не испытывая никакого страха, она договорилась с одним из инструкторов, который уступил ей и в тайне от всех предоставил работу при условии, что она будет притворяться парнем. Одетая в кожаную куртку, не снимая кожаного шлема, который скрывал ее волосы, имитируя низкий голос, Ева училась планеризму, а затем начала обучать и новичков. В последний год войны она работала сигнальщиком и была отправлена на Блэк Айл в Шотландию.
   После войны Ева стала стюардессой; в то время трудно было себе представить более эффектную работу. Требования были строгими: девушка Должна была быть очень симпатичной и незамужней, в возрасте от 23 до 27 лег, говорить по-испански и владеть навыками медсестры. Несмотря на то, что она не умела говорить по-испански и не была медсестрой, мама уговорила ночного портье в центре по трудоустройству и так попала на курсы по подготовке стюардесс для Британо-Южноамериканских воздушных линий. БЮВЛ пользовались двумя типами самолетов, которые летали из Лондона в Южную Америку:«Ланкастеры» с 13 пассажирами на борту и «Йорки». которые брали на борт 21 человека. Они носили очень красивые названия:«Звездная река» и «Звездная долина». поэтому стюардесс называли «звездными девушками». Когда самолет выезжал на взлетно-посадочную полосу, первой маминой обязанностью было предложить жевательную резинку, леденцы, вату, книги издательства «Пингвин» в бумажных обложках и объяснить пассажирам, что они должны высморкаться перед взлетом и посадкой.
   Кабины не герметизировались, и полеты были очень длительными: пять часов до Лиссабона, восемь – до Дакара, и, наконец, четырнадцать часов через океан до Буэнос-Айреса. Для выполнения полета на участке Буэнос-Айрес– Сантьяго самолет «Йорк» заменялся более мощным «Ланкастером». и всем необходимо было надевать кислородные маски, когда пролетали над Андами. После того, как мама год пролетала на самолетах БЮВЛ, ее взяли на работу в Корпорацию британских океанских авиалиний, КБОА, и Ева начала работать на самолете типа «Тюдор». «Звездный тигр». первый самолет, отправившийся на Бермуды, взорвался в воздухе. Ее самолет был следующим, и он благополучно приземлился. Но самолет под названием «Звездный Ариэль». который летел за ними, бесследно исчез в Бермудском треугольнике, и полеты всех «Тюдоров» были запрещены.
   Позже было обнаружено, что фюзеляжи самолетов были слишком слабыми для только что установленных систем герметизации.
   К этому времени Тед, вероятно, понял, что если он не женится на Еве и таким образом не дисквалифицирует ее как стюардессу, она рискует исчезнуть где-нибудь над Атлантическим океаном. Он сделал ей предложение, когда они неслись по дороге на мотоцикле, и она крикнула «да» как можно громче, чтобы ветер не заглушил ее ответ. Они поженились 14 октября 1949 года, и я был зачат во время их медового месяца на Майорке.
   Мои родители всегда относились к двум моим сестрам – Линди и Ванессе – и ко мне как к равным, чьи мнения так же важны, как их собственные. Когда мы были маленькими, еще до рождения Ванессы, родители брали меня и Линди с собой, если отправлялись куда-нибудь поужинать, и мы лежали на своих одеялах на заднем сиденье машины. Мы спали, пока они ужинали, но всегда просыпались, едва начинался путь домой. Линди и я вели себя тихо и смотрели вверх, на ночное небо, слушая, как родители разговаривают и шутят по поводу
   проведенного вечера. Мы выросли, общаясь с родителями как с друзьями. Будучи детьми, мы обсуждали папины юридические дела, спорили о порнографии и о том, следует ли легализовать наркотики, задолго до того, как кто-либо из нас столкнулся с этим в реальной жизни. Мои родители всегда были за то, чтобы мы имели свое собственное мнение, и редко давали советы, разве что мы сами просили об этом.
   Мы жили в деревне, которая называлась Шэмли Грин, графство Суррей. Перед тем, как родилась Ванесса, мы с Линди росли в Истэдс, в загородном доме, увитом плющом, в котором были крошечные белые окна н белая калитка, ведущая на деревенский луг. Я был тремя годами старше Линди и девятью годами старше Ванессы. Во времена моего детства родители жили очень скромно, может быть, поэтому мама не очень-то любила готовить, возможно, она просто экономила деньги. Помню, что мы ели много хлеба и жира. Но даже при таких условиях традиции все же соблюдались, и нам не разрешалось выходить из-за стола, пока все не поели. Нам также непременно выдавался лук, который роев огороде. Я всегда его ненавидел и прятал в ящик стола. При уборке этот ящик никогда не трогали, и когда мы десятью годами позже переезжали, его открыли и обнаружили весь запас моего засохшего лука.
   За столом была важна не столько еда, сколько компания. Дом всегда был полон гостей. Чтобы свести концы с концами, мама пригласила немецких и французских студентов изучать английский язык в типично английском доме, и мы должны были развлекать их. Мама заставляла нас работать в огороде, помогать ей готовить еду, а потом прибирать за всеми. Желая отделаться от этого, я бежал через деревенский луг к своему другу Нику Пауэлу.
   Поначалу самое лучшее, что было связано с Ником, это то, что его мама делала изумительный сладкий крем, поэтому после еды, сопровождавшейся отправлением лука в ящик стола, я потихоньку сбегал к Нику, оставляя пытавшихся говорить по-английски немцев на свою семью. Если время было рассчитано правильно, а я уж старался сделать это, пудинг и сладкий крем были уже на столе. Мы с Ником были лучшими друзьями. Это был тихий Мальчик с прямыми черными волосами и черными глазами. Скоро мы все делали вместе: лазали по деревьям, катались на велосипеде, подстреливали кроликов и прятались иод кроватью Линди, чтобы схватить ее за лодыжку, когда выключат свет. Не могу вспомнить, когда Ник и я не были друзьями.
   У мамы были две навязчивые идеи: она всегда придумывала для нас работу и всегда была озабочена тем, как бы заработать денег. У нас никогда не было Телевизора, и я не думаю, чтобы родители когда-либо слушали радио. Мама работала в сарае в саду, делая деревянные коробочки для салфеток и лари для бумажных отходов, которые продавала магазинам. Ее сарай пах красками, клеем и был заставлен маленькими стопками раскрашенных коробок, готовых к отправке. Папа был изобретателен и любил работать руками. Он сконструировал специальные тиски, позволявшие сжимать коробки вместе, когда их клеили. Со временем мама начала отправлять свои коробки для салфеток в Harrods, и это стало настоящим маленьким домашним произ­водством. Чем бы ни занималась мама, все она делала с таким натиском энергии, что перед ним было трудно устоять.
   В нашей семейной работе был великий смысл: когда бы мы ни попадали в поле зрения мамы, мы не должны были бездельничать. При попытке улизнуть, ссылаясь на другие дела, мы получали обвинение в эгоизме. В результате мы выросли с четким пониманием того, что интересы других людей надо ставить выше собственных. Однажды на выходные к нам приехал мальчик, который мне не очень-то нравился. Во время воскресной службы я незаметно покинул наше место в церкви и пошел через проход сесть с Ником. Мама очень рассердилась. Когда мы вернулись домой, она велела папе наказать меня, и мы направились в его кабинет и закрыли дверь. Вместо того чтобы обрушиться на меня в гневе, папа просто улыбнулся.
   – Теперь сымитируй жалобный плач, – сказал он и хлопнул в ладоши шесть раз, создавая полную иллюзию сильных шлепков.
   Я выбежал из комнаты с громким ревом. Мама приняла строгий вид, подразумевавший, что это все в моих же интересах, и продолжала решительно резать лук. Разумеется, моя очередная порция была засунута во время обеда в ящик стола.
   Дядюшка Джим был не единственным диссидентом в нашей семье: непочтительность к властям была в крови с обеих сторон. Помню, мы приобрели старый цыганский фургон, который держали в огороде, и иногда проходившие мимо цыгане звонили в дверной колокольчик. Мама всегда давала им немного серебра и разрешала рыться в амбаре, чтобы поискать то, что им могло пригодиться. Однажды нас взяли на представление графства Суррей, которое проходило в Гилдфорде. Он был весь заполнен блестящими прыгунами и людьми в твидовых пальто и котелках. Мама увидела группу плакавших цыганских детей и пошла выяснить, что случилось. Они все столпились вокруг сороки, которая была привязана к куску веревки.
   – Общество защиты животных приказало принести ее, они хотят ее забрать.
   Они говорят, что это незаконно – иметь у себя дикую птицу, – сказали дети.
   В это время мы увидели представителя общества, шедшего к нам.
   – Не беспокойтесь, – сказала мама. – Я спасу ее.
   Она взяла птицу и завернула в пальто. Потом мы вынесли нашу контра­банду за пределы территории, где проходило шоу, под самым носом у властей.
   Цыганята встретили нас у выхода и попросили взять сороку себе, так как их остановят еще не раз. Мама была в восторге, и мы повезли сороку домой.
   Сорока любила маму. Она сидела у нее на плече, когда та находилась на кухне или работала в своем сарае, а затем устремлялась к загону и дразнила пони, опускаясь на их спины. Она пикировала на папу, когда он садился почитать «Таймс» после обеда, взмахами крыльев приводя страницы в движение, пока они не оказывались разбросанными по иолу.
   – Проклятая птица! – кричал отец, размахивая руками и прогоняя ее прочь.
   – Тед, вставай и сделай что-нибудь полезное, – говорила мама. – Эта птица дает знать, что тебе надо поработать в саду. А вы, Рики и Линди, добегите-ка до викария и узнайте, не можете ли вы ему чем-нибудь помочь.
   Кроме Девона, где проходили наши летние каникулы в семье отца, мы также ездили в Норфолк к маминой сестре Клэр Хоар. Я решил, что когда вырасту, хочу быть похожим на тетю Клэр. Она была близким другом Дугласа Бейдера, первоклассного летчика второй мировой войны, потерявшего обе ноги при падении самолета. Тетя Клэр и Дуглас владели старым бипланом, на котором вместе летали. Иногда забавы ради тетя Клэр прыгала с парашютом с борта самолета. Она выкуривала около двадцати небольших сигар в день.
   Гостя у нее, мы плавали в мельничном пруду позади сада. Дуглас Бейдер отстегивал протезы и тащил себя в воду. Бывало, я убегал с этими искусственными ногами и прятал их в камыше у края воды. К тому времени Дуглас вытаскивал себя на берег и пускался за мной в погоню: его руки и плечи были чрезвычайно сильными, и он мог ходить на руках. Когда его держали как военнопленного в Колдице, он совершил два неудачных побега, после чего нацисты конфисковали его протезы.
   – Ты такой же плохой, как нацисты, – рычал он, быстро перемещаясь на руках подобно орангутангу.
   Тетя Клэр была такой же предприимчивой, как мама. Она близко к сердцу приняла информацию о положении уэльских горных овец, которым тогда угрожала опасность вымирания как биологического вида, и купила несколько этих черных овец. Она, в конечном итоге, развела большое стадо и сумела лишить их звания «вымирающих». Затем организовала фирму, которую назвала the black sheep marketing company и начала продавать керамику с изображением черных овец. Кружки с нанесенным по периметру детским стишком «Бе-е, бе-е, черная овечка» стали довольно хорошо продаваться. Благодаря тете Клэр вскоре все деревенские пожилые женщины вязали из черной овечьей шерсти платки и свитера. Она очень много сделала, чтобы создать торговую марку Black Sheep, и добилась успеха: спустя сорок лет марка по-прежнему конкурентоспособна.
   Несколькими годами позже, когда я только основал компанию Virgin Music, мне позвонила тетя Клэр:«Рики, ты не поверишь. Одна из моих овец начала петь».
   Сначала у меня слегка помутился рассудок, но это было именно то, что можно было от нее ожидать.
   – Что она поет? – спросил я, представляя себе овцу, поющую:«Давай, крошка, разведи-ка огоньку».
   – «Бе-е, бе-е, черная овечка». конечно, – огрызнулась на меня тетя Клэр. – Я тотчас же хочу сделать запись. Вероятно, овца не сможет сделать это в студии, поэтому не мог бы ты выслать сюда несколько звукооператоров? И им бы лучше поторопиться, поскольку она может перестать петь в любой момент.
   В тот же день толпа звукооператоров отправилась в Норфолк с 24-трековой передвижной студией, и запись поющей овцы тети Клэр была сделана. Они также собрали целый хоровой ансамбль из овец, уток и кур, и мы выпустили сингл «Бе-е, бе-е, черная овечка». В чартах он поднимался до четвертого места.
   Моя дружба с Ником была основана на привязанности, но в ней присутствовал также и сильный элемент состязательности. Я был полон решимости все делать лучше, чем он. Однажды летом Нику на день рождения подарили совершенно новенький велосипед. Мы немедленно решили спуститься на нем к реке Ран. Ты на скорости несешься прямо со склона, в последний момент резко тормозишь и с заносом останавливаешься у края берега настолько близко к реке, насколько возможно. Это была исклю­чительно соревновательная игра, а я ненавидел проигрывать.
   Поскольку это был его велосипед. Ник поехал первым. Его занос делал ему честь, велосипед описал окружность таким образом, что заднее колесо остановилось в футе от воды. Обычно Ник старался побудить меня выкинуть что-нибудь даже более невероятное, но на этот раз он пытался меня остановить.
   – Ты не можешь сделать это лучше, – сказал он. – Мой занос был идеален.
   Я думал иначе. Меня переполняла решимость сделать занос лучше, чем это сделал Ник. Я поднял его велосипед на склон и направил к реке, бешено крутя педалями. Когда я достиг берега, стало очевидно, что мне не совладать со скоростью, и у меня нет шанса остановиться. Как в калейдоскопе, я увидел открытый рот Ника и выражение ужаса на его лице. Я попытался затормозить, но было слишком поздно. Я перекувырнулся вверх тормашками и упал в воду, велосипед пошел под воду где-то ниже меня. Меня снесло течением вниз, но в итоге я сумел выкарабкаться на берег. Ник ждал меня, переполненный яростью.
   – Ты потерял мой велосипед! Это подарок на день рождения!
   Он был настолько вне себя, что всхлипывал от бешенства. Он снова толкнул меня в воду.
   – Тебе бы, черт возьми, лучше найти его, – кричал он.
   – Я найду, – лопотал я. – Все будет хорошо. Я выужу его из воды.
   – Чертовски хорошо постарайся.
   Два часа я нырял на дно реки и ощупывая грязь, водоросли и камни вокруг в надежде найти велосипед. И нигде не мог его найти. Ник сидел на берегу, обхватив колени руками, и свирепо смотрел на меня. Он был эпилептиком, и я находился с ним пару раз во время припадков. Сейчас он был в бешенстве, и я надеялся, что гнев не вызовет еще один. Но, в конце концов, когда я так озяб, что с трудом мог говорить, а руки окоченели и кровоточили от ударов о скалы на дне реки, Ник сжалился.
   – Пошли домой, – сказал он. – Ты никогда не найдешь его.
   Мы побрели домой, и я старался подбодрить его:
   – Мы купим тебе другой.
   Велосипед стоил больше двадцати фунтов, а это составляло почти месячный доход от продажи маминых коробочек под салфетки.
   Когда нам было по восемь лет, нас с Ником разлучили. Это случилось, когда я был отправлен на пансион в Скейтклифскую подготовительную школу, которая находилась в Грейт Виндзор-парке.
   В первую ночь в Скейтклифе я лежал без сна, слушая посапывание других мальчиков в спальне, и чувствовал себя крайне одиноким, несчастным и напуганным. В какой-то момент мне стало плохо. Ощущение нарастало так быстро, что я не успел подняться с кровати и побежать в уборную, меня вырвало, и я запачкал все свое постельное белье. Позвали школьную распорядительницу. Вместо того, чтобы посочувствовать, как сделала бы моя мама, она отругала меня и заставила убирать самому. До сих пор помню унижение, испытанное тогда. Очевидно, мои родители считали, что делают правильно, отправив меня сюда, но в тот момент я мог чувствовать только смятение и чувство обиды, и еще ужасный страх. Через пару дней мальчик пригласил меня в свою постель поиграть в «кое-что». В первый же мой приезд домой на выходные среди прочих событий, о которых я рассказал родителям, было и то, что происходило под простынями. На это папа спокойно сказал:«самое лучшее – не заниматься этим». и это было в первый и последний раз в моей жизни.
   Моего папу отправили в школу-интернат в этом же возрасте, так же, как и его отца. Это был традиционный способ для мальчика моей среды получить образование, воспитать независимость и уверенность в своих силах, то есть научиться крепко стоять на ногах. Я поклялся, что никогда не отправлю своих Детей в школу-интернат раньше, чем они сами ни примут такое решение.
   На третьей неделе пребывания в Скейтклифе я был вызван в кабинет директора и поставлен в известность, что нарушил некое правило. Оказалось, я зашел на участок со специально посеянной травой, чтобы забрать футбольный мяч. Я должен был наклониться и получить по заднему месту шесть ударов прутом.
   – Брэнсон, скажи: спасибо, сэр, – произнес директор нараспев. Я не верил своим ушам. Спасибо – за что?
   – Брэнсон, – директор поднял свой прут, – я предупреждаю тебя.
   – Спасибо… сэр.
   – У тебя будут проблемы, Брэнсон.
   – Да, сэр. Я имею в виду, нет, сэр.
   И они всегда у меня были. В восемь лет я еще не умел читать. В действи­тельности, у меня были дислексия и близорукость. Несмотря на то, что я сидел на передних партах, я не мог читать того, что было написано на доске. Только после двух семестров кто-то догадался проверить мое зрение. Но даже когда я видел, буквы и числа совершенно ничего не значили для меня. В те дни дислексия не считалась проблемой или, точнее говоря, это была проблема только того, кто ею страдал. Поскольку никто и не слыхивал о ней, неспособность читать, писать или произносить слово по буквам для всех остальных учеников и учителей означала лишь одно: ты либо ленивый, либо глупый. В подготовительной школе тебя наказывали и за то, и за другое. Скоро меня начали бить раз или два в неделю. Причиной могла быть плохая классная работа или ошибка в дате битвы при Гастингсе.
   Дислексия была проблемой всю мою школьную жизнь. Сейчас, хотя мое правописание все еще хромает, благодаря тренировке на концентрацию внимания я сумел преодолеть худшее. Возможно, проблемы, вызванные дислексией в ранние годы, развили мою интуицию: когда кто-то присылает мне деловое предложение в письменной форме, прежде чем остановиться на конкретных фактах и цифрах, я обнаруживаю, что у меня уже есть мысленный образ изложенного на бумаге.
   Однако спасительную отсрочку наказаниям давало то, что было за пределами класса: у меня были способности к спорту. Трудно переоценить значение спорта в английских частных закрытых учебных заведениях. Если ты показываешь высокие спортивные результаты, ты – школьный герой: старшие мальчики не будут задирать тебя, а учителя – заваливать по всем предметам. Я очень стремился преуспеть в спорте, вероятно, потому что это было единственной возможностью выделиться. Я стал капитаном команд по футболу, регби и крикету. Каждый день, когда в расписании был спорт, я выигрывал несколько кубков в беге с барьерами и спринте. Как раз накануне своего одиннадцатилетия, в 1961 году, я выиграл все гонки. Я даже решил заняться прыжками в длину. Никогда раньше я не показывал хорошего результата в прыжке в длину, но на этот раз решил просто рискнуть. Быстро разбежался, оттолкнулся от деревянной доски и высоко взлетел в воздух. После моего приземления на песок учитель подошел и пожал мне руку: это был новый рекорд школы Скейтклиф. В то лето мои родители и Линди сидели в белом шатре и хлопали в ладоши всякий раз, когда я, не успевая вернуться на свое место, шел получать очередной кубок.
   В следующем осеннем семестре я играл в футбол против другой местной школы. Я описывал круги вокруг защитника и уже забил один гол, потом поднял руку и крикнул, чтобы мне дали мяч. По нему ударили, и он перелетел через нас обоих. Я повернулся и устремился за мячом, завладел им и прилагал усилия, чтобы забить гол, когда защитник догнал меня и сбил с ног, выполнив блокировку. Моя нога была перехвачена и оказалась под ним, а сам он упал поперек меня. Я услышал ужасный крик, за какую-то долю секунды пронеслась мысль, что он пострадал, пока не сообразил, что это я сам. Он скатился с меня, а я увидел свое колено, согнутое под невероятным углом. Мои родители всегда учили нас смеяться, когда больно; так, пока я наполовину смеялся, но большей частью истошно кричал, меня вынесли с поля и доставили к школьной распорядительнице, которая и отвезла меня в больницу. Боль остановил только укол. Я сильно повредил хрящ правого колена, нужна была операция.
   Мне дали общий наркоз, и я впал в беспамятство. Очнувшись, я обнаружил себя на улице. Я по-прежнему лежал на своей больничной койке, и медсестра держала капельницу над моей головой, но моя кровать, подобно еще нескольким, была выставлена наружу. Я думал, что сплю, но медсестра объяснила, что во время операции в больнице случился пожар, и все пациенты были эвакуированы из помещения на улицу.
   Я поехал домой на несколько дней, чтобы окончательно выздороветь. Лежа в постели, я смотрел на свои серебряные кубки, стоявшие на каминной полке. Врач сказал, что очень долго я не смогу играть ни в какие спортивные игры.
   – Не переживай, Рики, – сказала мама, вбежав в комнату после того, как ее покинул врач. – Подумай о Дугласе Бейдере. У него вообще нет ног, а он играет в гольф, летает на самолете и все такое. Ты ведь не хочешь валяться в постели целый день, ничего не делая, не правда ли?
   Худшим из последствий моей травмы было то, что она незамедлительно выявила, насколько плохи мои дела с учебой. Я был последним по каждому из предметов, и было очевидно, что мне не сдать экзамены.
   Меня отправили в другую школу, специально натаскивающую учащихся к экзамену. Она находилась на морском побережье Суссекса и называлась Клиф Вью-хаус. Здесь не было спорта, который отвлекал бы мальчиков от беспощадной и обычно безнадежной задачи – подготовки к общим вступительным экзаменам. Если ты не умел писать или складывать, или не мог запомнить, что площадь круга равна ? r ., решение принималось просто: тебя будут бить, пока ты не сумеешь и не запомнишь. Я постиг все это ценой неуклонной дисциплины и задней части моего тела, которая была сине-черного цвета. У меня могла быть дислексия, но мне не было прощения. Если я выдавал неверный ответ, это значило, что я буду бит или мне предстоит писать бесконечные строчки прописей в качестве наказания. Я рос, чаще отдавая предпочтение битью, – это, по крайней мере, занимало меньше времени.
   Там не было никаких игр, не считая утренней пробежки. И точно так же, как за любую провинность в классе, здесь нас подстерегали наказания почти на каждом шагу: заправили постели не так, как положено; бежали там, где следовало идти; разговаривали, когда надо было молчать или просто обувь грязная. Существовало столько вещей, которые можно было сделать «не так». и хотя мы знали о большинстве из них, допускали, что почти каждую неделю будем наказаны за какой-нибудь проступок, о котором еще не подозреваем.
   Моим единственным утешением была восемнадцатилетняя дочка директора школы Шарлотта. Похоже, я ей нравился, и конечно, был в восторге от того, что из всех мальчиков именно я привлек ее внимание. Вскоре установился определенный порядок наших встреч. Каждую ночь я, бывало, вылезал из окна своей спальни и крался к ее спальне в доме директора. Однажды, возвращаясь к себе через окно, я с ужасом обнаружил, что один из учителей наблюдает за мной.
   На следующее утро я был вызван в кабинет директора.
   – Что вы делали, Брэнсон? – спросил он.
   Единственный ответ, который пришел мне на ум, был наихудшим из всех:
   – Меня застали но пути в свою спальню из комнаты вашей дочери, сэр.
   Ясно, что родителям сказали забрать меня на следующий же день.
   Тем же вечером, не представляя, как можно иначе избежать гнева родителей, я написал предсмертную записку, в которой говорилось, что я не смог выдержать позора исключения. Я написал на конверте, что письмо должно быть открыто не раньше следующего дня, но передал письмо мальчику, который, я знал, не сможет утерпеть, чтобы не открыть его немедленно.
   Очень, очень медленно я вышел из здания и прошел через школьную территорию по направлению к отвесным скалам. Когда я увидел толпу учителей и мальчиков, бросившихся за мной в погоню, то сбавил скорость настолько, чтобы они могли поймать меня. Им удалось стащить меня со скалы, и исключение было отменено.
   Родители спокойно восприняли эту историю. На моего папу, похоже, произвело впечатление, что Шарлотта была «очень красивой девочкой».


   2. Ты или отправишься в тюрьму. или станешь миллионером

 //-- 1963-1967 --// 

   После того, как школа по натаскиванию к экзаменам сослужила свою службу, вогнав меня в требуемый шаблон, я переехал в Стоу, в большую элитную частную школу на 800 мальчиков в графстве Бакингемшир. Там я лицом к лицу столкнулся с неприглядной картиной.«Дедовщина» была еще в ходу – застарелый обычай, когда младшим мальчикам предписывалось быть на побегушках и оказывать мелкие услуги старшим, по сути: быть их слугами. Задирание было в порядке вещей. Твой авторитет, а значит, и возможность избежать домогательств, в большей степени зависел от умения забить гол или выбить шестерку. Игры были не для меня: колено давало о себе знать всякий раз, когда я пытался бегать. Поскольку я также был не способен справляться с учебными заданиями, то очень быстро оказался среди аутсайде­ров. Быть вне спортивных команд и занимать последнее место в классе по успеваемости не дает никаких шансов. Создавалось впечатление, что все слож­ные задачи, которые родители ставили передо мной, были теперь неактуальны. Я нашел убежище в библиотеке, куда приходил каждый день, и начал писать роман. Я находился в самом чудесном месте, окруженный роскошью кожаных книжных переплетов и двумя глобусами, глядя поверх декоративного озера, в которое последний из старших учеников нырнул и никогда больше не выныривал. То, что я писал, было самыми невероятными сексуальными фантазиями, которые я только мог себе вообразить. Разумеется, все эти ошеломляющие эротические истории повествовали о молодом парне, который не мог играть в спортивные игры из-за травмы колена, но которого поддержала, а затем блестяще и умело соблазнила молодая школьная экономка родом из Скандинавии. В моих грезах она обычно подкрадывалась сзади, когда он работал в библиотеке… Но о каких бы невероятных сексуальных приклю­чениях я ни мечтал, к моему огорчению, за многие мили от Стоу не было ни одной девушки, не говоря уже о том, чтобы она была из Скандинавии, а нашей экономке было шестьдесят.
   Пописывая прозу и выводя каракули все быстрее и быстрее, я познакомился с Другим постоянным посетителем библиотеки – Джонатаном Голланд-Джэмсом. В сравнении с большинством мальчиков из Стоу Джонни был невероятно практичным и искушенным, очень начитанным и ошеломляюще осведомленным в искусстве. Он приехал из Лондона, где его родители были знакомы с журналистами и писателями: когда Джонни читал Private Eye [6 - Private Eye – «частный сыщик» – популярный английский сатирический журнал, выходящий дважды в месяц и известный своим умением предавать гласности сенсационную информацию о самых известных персонах.], он знал половину упоминавшихся в нем людей. Его мама была преуспевающим драматургом. Именно благодаря Джонни начал расти мой интерес к миру прессы, и я начал думать, что хотел бы быть журналистом.
   В середине семестра я прочел школьное объявление о конкурсе эссе, который назывался Приз Гэвина Максвелла среди юниоров [7 - Junior Gavin Maxwell Prize] и был учрежден автором, выпускником школы из Стоу. Я моментально отложил в сторону свой порнографический роман и написал короткий рассказ, который и был удостоен приза. Роль сыграло, должно быть, полное отсутствие конкурентов.
   Гэвин Максвелл, автор «Круга чистой воды» [8 - Ring of Bright Water]. прибыл в Стоу, чтобы вручить приз. Он привез с собой Гэвина Янга, военного корреспондента Observer, автора написанного позже «Медленного парохода в Китай» [9 - Slow Boat to China]. После церемонии но дороге в Суррей они подбросили меня до Шэмли Грин. Я поддерживал с ними отношения. Они поощряли меня, отчасти, думаю, потому, что я им нравился. Но даже когда они поняли, что у меня другие наклонности, они все равно остались добрыми и заботливыми друзьями. После получения приза мой английский начал улучшаться, и в списке успеваемости я поднялся с двадцать первого места на третье. Я все еще был восемнадцатым по латинскому языку и последним по математике, физике и химии.«Он очень старается, но сталкивается с большими трудностями в понимании даже простейших математических приемов, и это распространяется на любую новую изучаемую тему». говорилось в одном из итоговых семестровых отчетов.
   Как-то на Пасху я решил последовать маминому примеру и заработать денег. Вопреки невысокому мнению школы о моих математических способно­стях я увидел возможность заработать на выращивании рождественских елок. Тогда мы переехали из одной части Шэмли Грин в другую, из Истедз Коттедж в Тенъярдз Фам, которая представляла собой небольшой участок земли с беспорядочно выстроенным зданием и множеством подсобных помещений и сараев. Я зашел к Нику, чтобы предложить принять участие в моем проекте. Он тоже был на каникулах, его школа находилась в Йоркшире. План был таков: посеять 400 семян елей на поле в Тенъярдз Фам. Через год к Рождеству они выросли бы, по меньшей мере, на 4 фута и их .можно было бы продать. Мы договорились всю работу выполнять вместе и прибыль поделить поровну.
   В ту Пасху мы проложили борозды на земле и посеяли 400 семян на поле Тенъярдз Фам. Мы подсчитали, что если все они вырастут до шести футов, можно заработать по ?2 на каждой елке, то есть, общая сумма составит ?800 против ?5 наших первоначальных затрат на семена. Этим же летом мы пошли проверить наши деревья. Мы нашли один или два крохотных побега, которые виднелись на поверхности; все остальные были съедены кроликами. Мы решили взять реванш и ужасно отомстить: множество кроликов было застрелено и шкура с них снята. Мы продали тушки местному мяснику по шиллингу за каждую, но это было, конечно, совсем не ?800. которые мы планировали получить.
   На следующее Рождество брату Ника подарили волнистого попугайчика. Это подало мне идею для другого грандиозного бизнес-проекта: разведения волнистых попугаев!
   Для начала я рассудил, что смогу продавать их в течение всего года, а не две недели перед Рождеством. Я определился с ценами и просчитал, как быстро они смогут размножаться и насколько дешев мог быть их корм, Я убедил папу построить огромный вольер. На последней школьной неделе я написал папе и поделился с ним своими финансовыми выводами:«Осталось всего несколько дней до каникул. Ты заказал материал, который может понадобиться для нашей гигантской клетки? Я думаю приобрести волнистых попугаев по льготной цене, взять их у Джулиана Кальона. Если магазины продают их по 30 шиллингов, то он может брать их, скажем, за 17. мы бы покупали их у него по 18 или 19 шиллингов, что принесло бы ему доход, а нам помогло бы сэкономить по 10 шиллингов за птицу. Что ты думаешь об этом?»
   Мой отец неохотно построил вольер, и птицы быстро размножались. Но я переоценил местный спрос на волнистых попугаев. Даже после того, как в Шэмли Грин каждый купил себе по меньшей мере двух, вольер все еще был полон птиц. Однажды в школе я получил письмо от мамы с плохой новостью. Она сообщила, что вольер подвергся нападению крыс, которые уничтожили волнистых попугаев. Только много лет спустя она призналась, что будучи сытой по горло уборкой за попугаями, в один прекрасный день оставила дверь в вольер открытой, и все они улетели. Она не очень-то старалась их поймать.
   Хотя ни один из этих проектов не принес денег, они научили меня кое-чему, что касается математики. Я обнаружил, что только когда я пользовался реальными цифрами для решения реальных задач, математика имела для меня хоть какое-нибудь значение. Если я рассчитывал, насколько вырастет Рождественское дерево или сколько может вылупиться попугаев, числа становились реальными, и мне нравилось пользоваться ими. Но в классе я был по-прежнему полным тупицей в математике. Однажды я отвечал на вопросы теста на IQ, и они показались мне просто абсурдными. Я не мог сосредото­читься ни на одном из математических заданий, и, думаю, мой результат приблизительно был равен нулю. Я беспокоюсь за всех тех, кто был отнесен к разряду тупых по результатам подобных тестов. Вряд ли они задумываются о том, что эти IQ тесты часто придумывают профессора, которые при столкно­вении с жизнью оказываются никуда не годными. Я любил строить реальные бизнес-планы, даже если кролики извлекали из этого больше пользы, чем я.
   Родители, должно быть, воспитали во мне бунтарский дух. Я всегда думал, что правила затем и нужны, чтобы их нарушать. В школе Стоу было столько правил и инструкций, как в армии; многие из них, как казалось Джонни Джемсу и мне, были совершенно анахроничными и бессмысленными. В первую очередь, это касалось устаревшего обычая обслуживать старших учеников младшими. Затем – ОКБ (Объединенные кадетские войска). где мальчики надевали солдатскую форму и ходили строем со старомодными винтовками. Наконец, обязательное посещение церкви по воскресеньям. Однажды я умудрился проигнорировать первую службу в новом семестре, после чего мое имя исчезло из школьного журнала, и впредь я никогда этого не делал.
   В течение января и февраля 1966 года мы с Джонни думали о том, как изменить школьные правила. Нам было по пятнадцать лет, и мы верили, что в состоянии создать что-то свое. Родители воспитали меня с мыслью, что мы все можем изменить мир, поэтому, глядя на то, как управлялась школа Стоу, я был уверен, что смог бы делать это лучше. На самом деле администрация школы относилась к участию мальчиков всех возрастов в управлении школой довольно либерально.
   Джонни и меня особенно бесило правило, согласно которому каждый, кто не участвовал в спортивных играх, должен был идти и наблюдать за игрой своей команды, когда она встречалась с командой другой школы. Можно было ходить в библиотеку в дневное время в течение недели, нас, однако, заставляли наблюдать за игрой школьных команд почти все субботы. Если бы не слабое колено, я бы играл в команде, и поэтому чувствовал себя вдвойне уязвленным. Я написал директору:
   «Я против полной потери времени, которая проистекает из обязательного присутствия на матчах. Если кто-то не может играть за First XI, ему следует дать возможность использовать свое время более эффективно, чем сейчас. Знаю, что это звучит страшным посягательством на традиции и т. д., но я очень остро чувствую то, о чем пишу. Если бы те 450 лишних людей, которые следят за матчами, потратили это время, например, на мытье окон в Бакингеме, то они, по крайней мере, получили бы больше, чем наблюдая, как «другие достигают чего-то».
   Также я пытался реорганизовать систему школьного питания:
   «Я убежден, что если совершенствовать жизнь в Стоу, то начинать надо, прежде всего, с социального аспекта, а уж потом – религиозного. Многие мальчики удовлетворяют свою жажду знаний посредством интересного общения. Самое лучшее время, когда можно поговорить – во время еды, но в Стоу это сделать практически невозможно. Ты входишь в зал, садишься за отведенный тебе столик рядом с теми же самыми мальчиками, с которыми ты ешь каждый день. В одной из столовых комнат должен быть организован буфет. Тогда мальчики могли бы выбирать для себя еду, они свободно садились бы там, где хотят, а перед уходом могли бы складывать свои вилки и тарелки в коробку. В настоящее время количество пищевых отходов колоссально; при наличии буфета можно было бы наполовину сократить расходы на испанских и итальянских официантов.
   Мне было бы очень интересно узнать Ваше мнение, а любые сэкономлен­ные деньги могли бы, вероятно, быть вложены в мой следующий проект… »
   Дальше я анализировал идею организации бара для шестиклассников.
   Директор предложил мне открыто выразить свои взгляды в школьном журнале, но мы с Джонни хотели учредить альтернативный журнал со свежим взглядом на вещи. Предполагалось провести кампанию против «дедовщины». телесных наказаний, обязательности посещения церкви, присутствия на играх и изучения латинского языка. Все эти идеи были слишком революционными, чтобы быть изложенными в школьном журнале «Стоик» [10 - stoic. ], название которого казалось подходящим разве что для его многострадальных читателей. Затем мы подумали, что надо выйти на другие школы, имеющие похожие правила. Мало-помалу идея межшкольного журнала приняла конкретные очертания. Мы могли связываться с другими школами и обмениваться идеями. В школьной тетрадке я набросал несколько возможных названий:«Сегодня», «1966», «Фокус. ». «Современная Британия» и «Интервью» [11 - today, 1966, Panel Modern Britain и Interview.]. После этого переписал набело, что я хочу опубликовать в журнале, и выполнил несколько Дополнительных расчетов, снова получая удовольствие от цифр.
   Я составил список из 250 членов парламента, которых нашел в справочнике «Кто есть кто» [12 - Who is Who.], и перечень возможных рекламодателей, чьи имена обнаружил в телефонном справочнике. Я также написал в компанию WH Smith [13 - WH Smith – крупная британская торговая компания, продаст товары 45000 наименовании в более 530 Фешенебельных магазинах.], интересуясь, не взялись бы они за поставку журнала. Так, имея в виду спонсоров, рекламодателей, дистрибьюторов и расходы на каждом этапе, – по крайней мере, на бумаге, – я написал свой первый бизнес-план.
   Цифры выглядели слишком скромными, поэтому мы с Джонни решили привлечь больше школ, а также технические колледжи и университеты. Это обеспечило бы доступ к журналу большему количеству людей и подхлестнуло рекламодателей. Мы подумали, что если мы нацелим журнал на универ­ситетских студентов, он будет покупаться и старшеклассниками, но если мы адресуем его старшеклассникам, он не заинтересует студентов.
   Остановились на названии «Студент». Оно казалось нам очень удачным, потому что в то время было много разговоров о «студенческих силах». Это был период студенческих сидячих забастовок, волнений и демонстраций в университетах и политехникумах. Это было потрясающее время для молодых. Мать одолжила мне ?4; это было некоторой поддержкой, покрывающей стоимость телефонных звонков и отправки писем. Отец Джонни организовал выпуск бумаги для заметок с идущей поверх листа надписью «Студент» – журнал для британской молодежи» и символом восходящего солнца. Мы приступили к работе, отправляя письма всем спонсорам и возможным рекламодателям.
   Журнал Student был прекрасным связующим звеном, он подарил нам чувство возрождения надежд. Так много всего надо было организовывать. Я начал устраивать офис в своей учебной комнате в школе и попросил директора поставить в комнату телефон – разумеется, он отказался. В результате мне приходилось звонить из телефонных будок. Но скоро я обнаружил одну очень полезную вещь: если я звонил телефонистке и сообщал, что аппарат забрал деньги, а звонок сорвался, мне разрешалось позвонить бесплатно. Мало того, что звонок был бесплатным, я еще избавлялся от необходимости слушать телефонный сигнал «пип – пип – пип». поскольку монеты были внутри. Но еще лучше, что слова телефонистки звучали так, будто их произносила секретарша:«С вами будет говорить мистер Брэнсон».
   Я составлял и составлял списки людей, которым должен был позвонить, и медленно проходил их сверху донизу. Большинство отказывались платить за рекламные объявления в журнале, который был только в проекте. Но постепенно я начал находить способы привлечь их внимание. Я мог позвонить в банк National Westminster и сказать, что банк Lloyds только что забрал иод рекламу целую страницу, и не хотели бы они дать свою рекламу рядом с банком Lloyds?«Журнал Student будет самым большим британским изданием для молодежи». – добавлял я. Звонил в компанию Coca-Cola и сообщал, что Р epsi только что зарезервировала место под большое рекламное объявление, задняя страница еще свободна. Звонил в редакцию DailyTelegraph и спрашивал, предпочли бы они дать свою рекламу до или после DailyExpress. Другая хитрость была скрыта в безобидном вопросе, на который трудно ответить отрицательно:«Вы заинтересованы в приеме на работу лучших выпускников школ и университетов?» Ни один менеджер по персоналу не признался бы, что они ищут посредственные кадры.«В таком случае мы издаем журнал именно для вас… »
   Чтобы избежать возвращения телефонистки на линию для отключения, я научился при разговоре укладываться в пять минут, говоря быстрее и очень напористо. Мой голос рано сломался, и никто не догадывался, что имеет дело с пятнадцатилетним школьником, стоящим в общественной телефонной будке. Я давал свой адрес в Шэмли Грин, писал дюжинами письма с рекламными предложениями и отправлял их по почте моим родителям, которые просили Элизабет, свою старую деревенскую подругу, печатать их.
   Мои школьные дела были из рук вон плохи, но в работе над журналом я приобретал прекрасное качество – уверенность в своих силах. Будь я пятью или шестью годами старше, явная абсурдность попытки продать крупным компаниям рекламу в несуществующем журнале, редактируемом двумя пятнадцатилетними школьниками, помешала бы мне просто поднять трубку телефона. Но я был слишком юн, чтобы ожидать неудачи.
   Во время каникул я все рассказал про журнал Нику. Он был взволнован и согласился распространять его в Амплфорте. Он также решил попробовать найти спонсоров для него. Ник признавал, что Student был действительно создан мной и Джонни, поэтому он держался несколько в стороне, но был так же полой энтузиазма в отношении потенциала журнала, как и мы. Нам было по пятнадцать лет, и мы полагали, что можем сделать все что угодно.
   К апрелю 1966 – времени подготовки к сдаче экзаменов 0-уровня я смог исключить те предметы, сдать экзамен по которым у меня не было шанса, и стал уделять журналу даже больше внимания. К моему облегчению мои пути и пути учителей латинского языка и науки разошлись:«Он действительно очень слаб в латыни и решил оставить это» и «Его интерес к науке был очевидно минимальным. И хотя я далек от убеждения, что он не мог бы заниматься лучше, чем сейчас, очевидно, что он никогда не преуспеет в этом предмете». Лучше у меня обстояли дела с историей, французским и английским языками, Но только не с математикой, которая была обязательной:«Несмотря на большие прилагаемые усилия, для него представляется трудным удерживать в памяти способы решения задач даже в течение непродолжительного времени. Ему понадобится много везения, чтобы справиться с заданиями в июле».
   Однако по-настоящему занимало меня в жизни только одно – написание сотен писем, которые я начал отсылать из Стоу. Несмотря на весь мой энтузиазм и изобретенные хитрости, ушло много времени на то, чтобы найти каких-нибудь рекламодателей, желающих купить место в Student и связать себя обязательствами перед журналом. Мы с Джонни рассылали письма в течение всего летнего семестра, продолжали делать это на каникулах и весь последующий осенний семестр. К апрелю 1967 года с моим единственным экзаменом по античной истории А-уровня, маячившим для сдачи летом (пришлось остановить выбор на истории, хотя я изучал ее только год в шестом классе). мы по-прежнему топтались на месте с нашим журналом. Больше года мы с Джонни работали над ним, и все, что у нас было, – это дюжины писем от директоров со словами одобрения и от политиков – с разнообразными обтекаемыми обещаниями внести свой вклад, но никаких рекламных объявлений или ксерокопии чека. Я отказывался смириться с этим. Мое письмо домой, датированное 27 апреля 1967 года, содержало извинения за то малое время, что я провел со своей семьей на Пасху:
   «Я прекрасно провел эти последние четыре недели каникул, и мне удалось сделать больше, чем когда-либо до этого. Надеюсь, что вы не слишком раздосадованы тем, что я не остался дома подольше и не нашел времени, чтобы больше поработать в саду. Возможно, я заблуждаюсь, но считаю, что вынужден выбирать между домом и журналом Student. Это трудно совместить. Любое дело в жизни я хочу делать хорошо и с полной отдачей. Сейчас я делаю все от меня зависящее в отношении Student, да и время позволяет. Тем не менее, его остается мало для обязательств перед домом. Для меня очевидна опасность падения, когда пытаешься сидеть на двух стульях фазу, но я продолжаю делать это. Если я не хочу завалить оба дела и хочу охватить все, мне приходилось и приходится расставлять приоритеты. К тому же, мне всего лишь шестнадцать. Это звучит так, будто я слишком ношусь со своим «я». и сказал я это, чтобы только защититься; но что делают большинство шестнадцатилетних под­ростков? Ни один, кого я здесь знаю, не сделал за прошедшие каникулы ничего сверх того, что я имел обыкновение делать два или три года тому назад: потрескивание дров в печи по вечерам, шатание без дела в течение дня. Что делал ты, папа, когда тебе было шестнадцать лет? Охотился, рыбачил, плавал, проводил время с девочками – это первое; возможно, посещал музеи и помогал по саду – второе. У тебя было время, чтобы помогать по саду. В свои шестнад­цать ты не воспринимал мир так, как его воспринимает нынешнее поколение. Твоя карьера была почти предопределена. Сейчас всего надо добиваться. Вы говорите, что Student – это проявление моего эгоизма и концентрации на себе.«Возможно». – отвечу я. Но намного ли это эгоистичнее, чем любое дело, которое делает человек в своей жизни? По-моему, это такое же занятие, как любое другое. Оно могло бы принести пользу неизмеримо большему количеству людей, чем какой-нибудь поход в кино и т. д. Такое начало моей жизни – это как университет, это так же важно для меня, как важны были для тебя выпускные экзамены. Может показаться совершенно неправильным, что я завожу этот разговор в своем первом письме, но в течение последних двух недель вряд ли я думал о чем-нибудь другом, и я вижу достаточно оснований, чтобы изложить свои мысли на бумаге».
   Мне повезло. Я всегда знал, что могу разговаривать с родителями, как если бы они были моими ближайшими друзьями. Вместо того чтобы поставить на мне крест, они с пониманием отнеслись к моему письму, и мы продолжали быть открытыми для взаимного общения. Примерно в это же время я обнаружил, что довольно много моих друзей перестали полагаться на родителей, но в отношении своих я никогда не чувствовал себя стесненным или бунтующим. Они всегда вдохновляли меня идти вперед и делать все, что я хочу, и если какие-то мои проекты и не получали их одобрения, то я, по крайней мере, всегда мог рассчитывать на симпатию и поддержку. Меньше всего, что хотел бы делать мой отец, это тратить свои выходные на строительство клетки для волнистых попугаев, но он никогда не говорил об этом. Мать чрезвычайно стремилась помочь мне с журналом: она писала заметки, давала мне карманные деньги, которые с трудом могла сэкономить, и думала о людях, к которым следовало обратиться. Однажды я сказал ей, что хотел бы познакомиться с Дэвидом Фростом [14 - Дэвид Фрост – один из известнейших анг лийск их тележурналистов, его воскресная информационно-аналитическая программа «Завтрак с Фростом» считается самой влиятельной и престижной на национальном телевидении Великобритании.], и она потратила недели, расспрашивая всех своих друзей, не знают ли они кого-нибудь, кто знает кого-нибудь, кто знаком с Фростом.
   Затем случился прорыв: мы получили нашу первую ксерокопию на чек в ?250 за рекламное объявление, и Джеральд Скарф [15 - Джераяьд Скарф – талантливый художник-мультипликатор, в частности, постановщик диснеевского Фкулеса» и легендарной экранизации альбома группы Pink Floyd «Стена» (the wall).] согласился нарисовать для нас комикс и дать интервью. Журнал Student наконец превращался из слабого лучика моего воображения в реальный журнал.
   * * *
   Другой вещью, спустившей меня с небес на землю, был секс. Во время каникул у меня было несколько подружек, и я неотвратимо приближался к моменту потери невинности. Этому способствовали вечеринки, на которых выключался свет, и все лежали на диванных подушках.
   В конце концов, я нашел девушку, имеющую репутацию опытной в этих делах, и на одной из вечеринок мы, не привлекая внимания, поднялись по лестнице и оказались в дальней спальне. Я был поражен, что она позволила задрать ей юбку и снять трусики. Как только мы приступили к занятиям любовью, она начала стонать и охать. Это определенно доставляло ей сексуальное удовольствие. Я был очень рад тому, что, должно быть, все делал хорошо, поскольку она вскидывала голову и сильно билась ею из стороны в сторону, пытаясь совладать с дыханием. Я разыграл потрясающий спектакль, в конце которого выразил всю степень своего удовольствия, впечатляюще крича, пыхтя и тяжело дыша. Затем я скатился с нее. К моему изумлению, она продолжала сильно биться головой, и с ней происходило то, что я раньше принимал за экстатический многоразовый оргазм. Я начал чувствовать себя немного смущенным и слегка ненужным, пока до меня не дошло, что она билась головой не без причины.
   – Астма! – прохрипела она, задыхаясь. – Ингалятор! Скорая помощь!
   К счастью, моя первая постоянная подруга была здорова. Руди была голландской «революционеркой». и в последнем семестре я пригласил ее в Стоу. Она незаметно проникла на школьные угодья и втайне разбила палатку посередине леса. В течение одной восхитительной недели каждую ночь я незаметно выбирался, проходил мимо озера в лес, где Руди коптила котелок, готовя себе еду на жестяной плите. Мы лежали под звездами и говорили о том, что сделаем, чтобы изменить мир. Руди страстно интересовалась мировой политикой. На страницах журнала Student она пышно именовалась «голландским заокеанским корреспондентом» и продолжала выдавать большие куски о террористической банде Баадер-Мейнхоф [16 - Бандой Баадер-Мейнхоф называли отряд уличных партизан, действовавший с конца 1960-х в Германии под руководством немецкой террористки Ульрнкн Мейнхоф и занимавшийся физическим устранением чиновников верхних эшелонов власти. У. Мейнхоф покончила с собой в тюрьме в 1976.].
   После того, как я отказался сдавать экзамены по всем предметам, кроме античной истории, для журнала у меня оставалось даже больше времени. Скоро мы с Джонни стали регулярно ездить поездом до Лондона, где брали интервью. Тем не менее, надо было сдать экзамен А-уровня, и я испытывал трудности в запоминании фактов, которые производили на меня впечатление бессмыс­ленных и абстрактных. Я купил комплект карточек по античной истории, который содержал все необходимые сведения о Греции и Риме. При подготовке к экзамену я обрезал карточки по краю и разложил их по разным карманам, одну даже засунул под ремешок часов. Когда я взглянул на экзаменационные вопросы, самой трудной задачей было вспомнить, в каком из карманов находился нужный ответ. Затем я вытащил карточку из кармана и держал ее свернутой в ладони левой руки, а правой писал. После экзамена я был настолько занят журналом Student, что мне было не до оценки. Я просто был намерен как можно быстрее закончить обучение в Стоу и начать свою деятельность в качестве журналиста в Лондоне.
   Когда я покинул Стоу в 1967 году в возрасте неполных семнадцати лет, напутствующими словами директора были:«Поздравляю, Брэнсон. Я предска­зываю, что ты либо отправишься в тюрьму, либо станешь миллионером».
   В следующий и последний раз я получил известия из Стоу через полгода. Это было письмо от директора, датированное 16 января 1968:

   «Дорогой Брэнсон,
   мне было приятно узнать, что Вы получили хорошие отзывы в прессе, и мне было бы очень интересно взглянуть на первый номер Вашего журнала. Примите мои поздравления и самые добрые пожелания на будущее.
   Ваш Р. Дрейсон».

   Первый номер журнала Student вышел в свет в январе 1968 года.


   3. Девственники в бизнесе

 //-- 1967-1970 --// 

   В конце летнего семестра 1967 года Джонни Джэмс и я переехали в цокольный этаж дома его родителей на Коннагут-Сквер как раз в стороне от Эджуэр-роуд в Лондоне. Нам удалось убедить Ванессу Редгрейв [17 - Ванесса Редгрейв – одна из самых популярных актрис мира, обладательница почти всех престижных наград, включая Оскар, Золотой Глобус и Гран-при Каннского кинофестиваля. Известна не только своими ролями, но и леворадикальными взглядами.] не ограничиваться лишь словами пожеланий успеха журналу Student, а дать нам интервью. Это интервью стало переломным моментом, поскольку теперь мы могли использовать имя актрисы как магнит, привлекающий других меценатов. Как только их список пополнился такими именами, как Дэвид Хокни [18 - Дэвид Хокни—британский художник, живущий в Калифорнии, известный своими работами в живописи и графике, а также фотографиями и коллажами.] и Жан-Поль Сартр, мне, естественно, стало легче убедить некоторых потенциальных рекламодателей в том, что Student – это стоящее место, на котором не стыдно появиться.
   Все лето мы с Джонни прожили в полуподвале. Комната была темной, сырой и почти без мебели. Мы спали на полу на матрасах. Скоро в помещении воцарился бардак с разбросанными бумагами, грязными кофейными чашками; и обертками от рыбы и чипсов. Нам вечно хотелось есть. Иногда мы поднима­лись по лестнице, чтобы совершить набег на холодильник родителей Джонни. Время от времени моя мама врывалась в комнату с корзиной для пикника.
   – Посылка от Красного Креста! – громко объявляла она. – Когда вы оба умывались в последний раз?
   Мы расстилали на полу стеганое покрывало и набрасывались на еду.
   Однажды она принесла ?100 наличными. Мама нашла на дороге, неподалеку от Шэмли Грин, ожерелье и отнесла в полицейский участок. Когда после трех месяцев никто не обратился по поводу пропажи, ей разрешили! взять ожерелье себе. Она знала, что мы нуждались в деньгах, поэтому приехала в Лондон, продала его и принесла нам деньги. Ее ?100 позволили оплатить наши телефонные и почтовые счета и были нам материальной поддержкой еще несколько месяцев. Без этих денег нам было бы не выжить.
   Питер Блейк, получивший известность за дизайн обложки альбома «Сержант Пеппер» [19 - Sergeant Pepper.] группы «Битлз». нарисовал студента для нашего первого выпуска. Обложка была белой с двумя красными пятнами: сам логотип -Student – и галстук на студенте. Кроме того, что Блейк снабдил нас иллюстрацией, он дал нам интервью. Начал эпатажно:«Очень красивая девушка, на которой ничего нет, – это восхитительный объект, к тому же, интересующий меня по особой причине. Это одна из тех материй, которые, наряду со знанием анатомии и понятием перспективы, учат тебя рисовать».
   Пока я быстро взвешивал преимущества профессии художника, Блейк продолжал перечислять опасности «власти студентов». – что тогда прозвучало вызывающе полемично:«Не уверен, что студентам следует предоставлять больше власти над преподавателями, чем сейчас. Именно нынешние студенты мне действительно не нравятся как социальная группа. Я думаю, что они несколько переоценивают себя. Они много говорят, много протестуют и имеют слишком много прав. Думаю, что некоторые из них чрезмерно увлеклись своим студенческим статусом. В конце концов, студенты не такие уж важные персоны: они просто учатся быть взрослыми. Студентам не стоит думать, что им необходимо быть недовольными».
   Возможно, благодаря тому, что мы были юными и не столь агрессивными, как профессиональные журналисты, с которыми им приходилось сталки­ваться, некоторые из наших доброжелателей высказывались очень живо и своеобразно. Джеральд Скарф, например, так описывал свою работу:«Я всегда буду рисовать – это вопрос энергии. Я никогда бы не смог остановиться. Это такая же неотъемлемая часть меня, как еда. Когда у меня появляется замысел, он должен выйти наружу, – это все равно, что быть больным, абсолютно телесная функция». Когда я поинтересовался у Дадли Мура [20 - Дадли Мур – талантливый комедийный актер, ставший звездой Голливуда после фильма, где сыграл человека, переживающего кризис среднего возраста. Помимо актерских талантовов, Мур еще и виртуозный пианист, к тому же он написал музыку к нескольким фильмам.], что он думает о студентах, тот ответил:«Единственное, что я ненавижу в вашем поколении, – это ваш возраст». Он учился играть на органе в колледже Магдален в Оксфорде, но когда я упомянул классическую музыку, сказал:«Я бы скорее целый день валялся в грязи с шестью женщинами, чем сидел за пианино».
   Мик Джаггер и Джон Ленной также согласились дать нам интервью. Для студенческой аудитории оба были полубогами.Student опубликовал грандиозное предисловие к интервью Джаггера:
   Недавно журнал MelodyMaker написал:«Джаггер весьма напоминает одного из братьев Карамазовых у Достоевского, который на слова своего брата-монаха о том, что боль необходима, чтобы научиться добродетели, ответил, что если страдания одного маленького ребенка необходимы, чтобы что-то осознать, то он не отрицает существование Бога, но просто возвращает свой входной билет на небеса. Таков и протест Мика Джаггера».
   Представить не могу, о чем мы думали, цитируя это. Конечно, я не понимал о чем это.
   Я нервничал, пока шел вдоль Чейн-Уок к дому Джаггера, меня провела в гостиную Марианна Фейтфул, которая затем таинственно исчезла наверху. Мик и я добродушно улыбнулись друг другу, но были в равной степени растеряны, ища верные слова:
   Р. Б. : Вам нравится давать интервью?
   М. Д. : Нет.
   Р. Б. : Почему же вы дали согласие ответить на вопросы Student?
   М. Д. : Не знаю. Понятия не имею. Обычно я не даю интервью. Я имею в виду – почти никогда.
   Р. Б. : Вы интересуетесь политикой?
   М. Д. : Нет.
   Р. Б. : Почему?
   М. Д. : Потому что я долго думал и решил, что у меня нет времени, чтобы, заниматься этим. Я хочу сказать: если вовлекаешься в политику, то непременно обломаешься.
   Р. Б. : Можно ли на людей воздействовать при помощи музыки?
   М. Д. : Да, думаю, это возможно, ведь музыка – одна из особенных вещей. Она повторяется: одно и то же снова и снова. Проникает в мозг и влияет.
   Наше интервью с Джоном Ленноном было другим «классическим; примером». Мы с Джонни пошли вместе, и Джонни попытался прибегнуть литературной аллюзии:
   Д. Д. : Критик сравнил «День жизни» [21 - A Day in the Life] с «Бесплодной землей» [22 - «Бесплодная земля» (The Waste Land) – первая поэма Томаса Элиота, за которую он. собственно, и получил Нобелевскую премию и которую считают точкой отсчета постмодернизма и поэзии.] в миниатюре
   Д. Л. : Миниатюрой чего?
   Д.Д. : Стихотворения Элиота «Бесплодная земля».
   Д.Л. : Я такого не знаю. Не очень искушен в поэзии.
   Ирония в том, что интервью с Джоном могло стать концом журнала Student. После того, как мы с Джонни встретились с Ленноном, у меня родилась идея попросить Джона и Йоко предоставить нам оригинальную запись, которую мы в виде гибкой пластинки могли бы распространять вместе с журналом.
   Я связался с Дереком Тэйлором, импресарио группы «Битлз».
   «Битлз» только что основали «Фонд Эппл в поддержку искусства» [23 - Apple Foundation for the Arts.]. чтобы примирить враждующих художников и музыкантов. Основную часть дня Дерек проводил в своем офисе на Севил-роу, принимая многочисленных посетителей, v которых было сто разных поводов, чтобы просить денег у «Битлз». Он походил на лорда-камергера при дворе короля. Приятный человек, Дерек терпеливо выслушивал каждую просьбу, даже если доводы были притянуты за уши или просто абсурдны.
   Когда я рассказал ему, что мы хотим сделать, Дерек согласился сразу, без тени сомнения. Джон и Йоко с восторгом предоставят что-нибудь, заверил он. Я был представлен Рону Кассу, управляющему фондом «Эппл» и производи­телю гибких пластинок, и мы назначили срок поставки.
   Я мчался назад на Коннагут-Сквер с хорошей новостью. У нас было интервью с Джоном Ленноном, скоро мы получим подлинник его еще нигде не звучавшей песни. Это был фантастически удачный ход для продвижения Student. Мы связались с Аланом Олдриджем, модным иллюстратором, и сделали ему заказ на оформление специальной лицевой обложки журнала, где было бы предусмотрено место для гибкой пластинки. В наших планах было напечатать 100000 экземпляров – самый большой тираж за все время существования журнала.
   Проходили недели, но никакой записи не было. Все больше беспокоясь, я позвонил Дереку,«Не волнуйся, Ричард, – сказал он. – У нас тут кое-какие проблемы. Но обещаю, что-нибудь ты получишь». На самом деле, едва ли можно было выбрать более неподходящее время, чтобы благосклонность Леннона связывать какими-то обязательствами. Йоко только что потеряла ожидаемого ребенка, Джон был арестован за хранение марихуаны, в результате парочка тихо залегла на дно в своем особняке в Уэйбридж.
   Я тоже оказался в беде. Наши расчеты на специальный выпуск поставили Student на грань банкротства. В отчаянии впервые в жизни я обратился к адвокату Чарльзу Левисону, который написал Дереку, что подает в суд на фонд «Эппл» и Леннонов за нарушение обязательств. Несколькими днями позже мне позвонил Дерек.
   – Зайдите в «Эппл». – сказал он. – У нас кое-что есть для вас.
   После полудня того же дня я сидел в полуподвальной студии фонда «Эппл» с Чарльзом, Дереком, Джоном и Йоко, слушая запись, которую они сделали. Вслед за шипением магнитофона послышались равномерные удары, словно биение человеческого сердца.
   – Что это? – спросил я.
   – Это бьется сердце нашего малыша, – сказал Джон. Стоило ему произнести это, как звук прекратился. Йоко разразилась потоком слез и обняла Джона. Я не понимал, что происходит; но раньше, чем смог что-нибудь произнести, Джон взглянул через плечо Йоко прямо мне в глаза.
   – Малыш умер, – сказал он. – Это молчание нашего мертвого ребенка.
   Я вернулся в офис, не представляя, что мне делать. Я знал, что не в состоянии вынести на публику столь личное переживание, даже если это последняя запись Леннона. Возможно, я ошибался, потому что Дерек назвал это «концепту­альным искусством» и сказал, что запись могла бы стать коллекционным экспонатом. Нам пришлось снимать обложку и переделывать журнал. Мы потеряли на этом много денег, но все же сумели выкрутиться. Я хотел привлечь Леннона к суду, но у них с Йоко и так было полно проблем, и они все-таки выполнили соглашение – в своей особенной манере, даже если я не смог оценить этого в тот момент. После нашей полемики по поводу записи Дерек написал короткое письмо, в котором приносил извинения за все причиненные мне неприятности. В качестве подписи служила фраза, которую он ставил под всеми своими письмами:«Все что тебе надо – это любовь… » [24 - All you need is love…].
   Джонни много читал. Я едва ли читал вообще. Кажется, у меня никогда не хватало на это времени. Дни за днями я проводил у телефона, стараясь продать рекламные площади, убеждая людей писать для журнала Student бесплатно или дать интервью. Всю жизнь мне нужен был кто-нибудь в качестве противовеса, чтобы компенсировать мои слабости и гасить излишнюю энергию. Джонни и я были хорошей командой. Он знал, у кого нам следует взять интервью и почему. Я умел получить согласие и упорно отказывался принимать ответ «нет».
   Во время многих интервью для журнала я просто включал магнитофон и позволял собеседнику говорить все, что он хочет. Перед встречей с шотландским психиатром Р. Д. Лейнгом я попытался прочитать его бестселлер «Политика опыта» [25 - The Politics of Experience.]. Подозреваю, что как и большинство людей, я едва ли что-нибудь понял. Я направил на Лейнга микрофон, и он говорил без остановки полтора часа, уставившись в угол потолка над моей головой. Я понятия не имел, о чем он распространяется, и просто был благодарен за то, что мне не представилась возможность задать хотя бы один вопрос. Когда стало очевидно, что он закончил, я выразил бесконечную признательность, вернулся в офис и все переписал. Тут обнаружилось, что Лейнг просто цитировал страницы своей книги, причем, почти дословно.
   После нескольких выпусков число людей, вовлеченных в Student, стало расти. Мы с Джонни иногда ходили в ночные клубы и знакомились с людьми. Порой нам удавалось убедить их пойти к нам домой «на чашку чая». Если они оставались на ночь, утром мы уговаривали их помочь нам.
   Информация распространялась из уст в уста: объявлялись старые школьные друзья, друзья друзей или просто люди прочитавшие журнал, – все хотели принять в нем участие. Наш цокольный этаж все больше и больше походил на ночлежку. Все работали бесплатно, питаясь тем, что было в холодильнике, или выходили поесть дешевой еды.
   Распространять журнал помогали самые разные люди. Идея была в следующем: они забирали пачки журналов и продавали их по 2/6d [26 - Дайм, 2/6 d – это половина кроны (в кроне 5 шиллингов, 20 шиллингов составляют фунт) – речь идёт о единицах старой английской денежной системы, упраздненной в 1970 году] за штуку, а затем отдавали нам половину выручки, то есть, l/3d за каждый проданный экземпляр. Предполагалось, что нам будут платить вперед, но так происходило редко. Однако меня действительно никогда не волновала прибыль от журнала: мне было необходимо всего лишь иметь достаточно наличных денег в банке, чтобы выпустить следующий номер и оплатить счета. Я полагал, что чем больше экземпляров мы продадим, тем больше о нас будут говорить, и, в конечном счете, тем больше рекламодателей мы сможем привлечь.
   Вряд ли я тогда осознавал это, но стремление стать журналистом начало уступать необходимости держать журнал на плаву. Джонни вел всю редакционную работу, а я занимался бизнесом, продавал рекламные площади и спорил с печатниками. Я стал предпринимателем почти по умолчанию, хотя если кто-нибудь употребил бы это слово в отношении меня, я, вероятно, вынужден был бы обратиться к Джонни за разъяснением. Разумеется, я не считал себя бизнесменом. Бизнесменами были мужчины среднего возраста из Сити, охваченные жаждой денег. Они носили костюмы в тонкую полоску, у них были жены и, по статистике,2-4 ребенка и жили где-нибудь в пригороде. Конечно, мы тоже хотели заработать; нам нужны были деньги, чтобы выжить. Но Student был интересен неизмеримо больше в творческом отношении, чем в денежном.
   Позже я понял, что бизнес сам по себе может быть актом творчества. Если ты издаешь журнал, то стараешься создать нечто оригинальное, что будет выделяться из общей массы, иметь продолжение и, надо надеяться, выполнять свое полезное предназначение. Кроме всего прочего, ты хочешь создать что-то, чем мог бы гордиться. В этом всегда выражалась моя философия бизнеса. Я могу честно сказать, что никогда не затевал ни одного дела только ради Денег. Если они – единственный мотив, то лучше оставить это занятие. Бизнес Должен увлекать, он должен быть в радость и, наконец, он должен выявлять ваши творческие задатки.
   Работа над журналом Student конечно, была радостью. Каждый день сопровождался оглушительными мелодиями в исполнении Боба Дилана,«Битлз» или «Роллинг Стоунз». они вырывались из акустической системы сотрясали стены нашего полуподвала. Когда мы с Джонни выходили продавать журналы, то, бывало, отмечали каждые первые заработанные полкроны тем, что шли и покупали два гамбургера по четверти кроны каждый. Время от времени я выглядывал из грязного окна нашего полуподвала и видел, что день прекрасен. Я выключал музыку и говорил всем, что надо бы прогуляться. М: шли через Гайд-парк, кто-нибудь останавливался у озера Серпанти, а потом все плавали.
   Тони Мэлор был одним из главных помощников редакторов, мы все уважали его, потому что он был профсоюзным чиновником. Тони был гораздо старше нас и четко высказывался насчет социализма. Когда все спорили о точных формулировках политических выступлений для журнала, я начинал приобщаться к другой политике – политике выживания. В некотором роде я становился в журнале аутсайдером. Пока другие вели разговоры о ЛСД-гуру Тимоти Лири [27 - Тимоти Лири – скандально известный психолог, исследовавший действие психоделических наркотикой на мозг человека и считавший возможным их употребление и терапии, если сеанс проходит под наблюдением опытного наставника, за что и был прозван ЛСД-гуру],«Пинк Флойд» и последних поворотах студенческого движения я был озабочен тем, как оплатить телефонные счета и рассчитаться типографией. Я проводил много времени за телефонными разговорам пытаясь убедить выдающихся деятелей писать для Student просто из любви нему, мне приходилось тратить часы на звонки в такие компании, как british leyland или банк Lloyds, прилагая все усилия, чтобы убедить их купит рекламные площади. Без их денег журнал прекратил бы свое существование
   Ответственность заставила меня быстро повзрослеть. Многие могли тогда сказать, что я старше своих лет. Другие позволяли себе беспечно сидеть дом вечерами и выпивать, не беспокоясь о позднем утреннем пробуждении похмелье, я же всегда отдавал себе отчет в том, что мне нужна ясная голова.
   Родители и Линди приезжали помочь продавать журнал. Мама отнесла пачку на Уголок ораторов [28 - Speaker's Corner.] в Гайд-парк и сунула в руки ничего не подозревающим туристам. Линди и я ходили взад и вперед по Оксфорд-стрит, продав номера Student любому, кого удавалось остановить. Однажды к нам подошёл бродяга и попросил денег. Денег не было, мы сами были в их постоянно: поиске, но в трудно объяснимом порыве идеализма я снял с себя почти всю одежду и отдал бродяге. Остаток дня мне пришлось разгуливать в покрывале.
   – Бедный старый бродяга, – посмеялся папа, когда услышал об этой тории. – Это будет ему наукой. Все, чего он хотел, это немного мелочи, а получил комплект несвежей одежды!
   Student начал занимать заметное положение, и однажды немецкий телевизионный канал попросил меня выступить с речью в лондонском университетском колледже вместе с политическим активистом Тариком Али и немецким студенческим лидером Дэнии Кон-Бендитом. Суть, заключалась в том, чтобы высказаться о правах народа. Огромная толпа приветствовала двух главных революционеров. Я стоял и слушал, как прекрасно произносил свою речь, полную интеллектуальной глубины и страсти, Дэнни Кон-Бендит. Все вокруг подбадривали его и громко выражали свое одобрение. После этого встал Тарик Али и тоже произнес страстную речь. Люди топали ногами и кричали на пределе голосовых возможностей, как будто готовились взять Бастилию. Я начал ощущать, что меня слегка мутит.
   В Стоу был жестокий обычай. Каждый мальчик должен был выучить длинное стихотворение, встать перед всем классом и рассказать его. Если ты делал хотя бы малейшую ошибку или останавливался на секунду, учитель бил в гонг, и ты был вынужден покинуть подмостки, сопровождаемый множеством презрительных замечаний и свистом: ты был изгнан гонгом. Поскольку у меня была легкая дислексия, я с трудом выучивал что-либо наизусть, и несколько лет с безжалостной регулярностью меня прогоняли гонгом. Следя за Дэнни Кон-Бендитом и Тариком Али, произносившими пламенные речи и извлекавшими все возможное из благосклонности телевизионной камеры, я ощутил то же болезненное посасывание под ложечкой, какое испытывал, когда ждал очереди рассказать свой отрывок из Теннеси, зная наверняка, что буду прерван гонгом и громко освистан.
   Наконец, Тарик Али закончил свою речь. Тут началось Бог знает что. Все одобрительно кричали, кто-то поднял его на плечи, красивые девушки восхищенно махали, и на него была направлена камера. Потом кто-то сделал мне знак: настала моя очередь. Я взобрался на подиум и нервно взял микрофон. Я редко выступал на публике и испытывал ужасное волнение, так как абсолютно не представлял, о чем говорить. То есть я приготовил речь, но под испытующим взглядом тысячи ожидающих лиц, повернувшихся ко мне как подсолнухи, у меня из головы все совершенно улетучилось. С пересохшими губами я промямлил несколько слов, слабо улыбнулся и с растущим чувством ужаса осознал, что мне с этим не справиться. Спрятаться было некуда. Я издал последнее нечленораздельное бормотание, напоминавшее что-то среднее между кашлем и рвотным спазмом, бросил микрофон, спрыгнул с подиума и растворился в толпе. Это был самый провальный момент в моей жизни.
   Даже теперь, готовясь давать интервью или выступать с речью, я испытывал то же беспокойство и вынужден преодолевать такую же робость. Если я говорю о предмете, о котором что-то знаю или к которому питаю определенные чувства, то могу делать это достаточно свободно. Но если меня просят; поговорить о чем-то, что я знаю очень мало, я начинаю испытывать невероятный дискомфорт и это заметно. Пришлось смириться с мыслью, что я никогда не буду иметь тех отточенных постоянных ответов на все случаи жизни, какие есть у политиков. Я стараюсь не бороться со своими паузами во время выступлений и неспособностью выдать идеальный ответ. Вместо этого я просто стараюсь отвечать правдиво, и если, чтобы сформулировать ответ, требуется некоторое время, я надеюсь, что у людей будет больше доверия к медленному ответу с запинками, чем к быстрому и бойкому.
   Войны во Вьетнаме и Биафре [29 - 7.vii.1967 в Республике Нигерия вспыхнул военный мятеж с целью отделения Восточной области и создания там Республики Биафра. Гражданская война продолжалась 2.5 года, погибли более 2 млн. жителей. 15.1.1970 мятежники капитулировали.] были двумя ведущими темами в конце 1960-х годов. Чтобы журнал Student стал изданием, заслуживающим внимание, мы должны были иметь наших собственных корреспондентов в обеих странах. Денег на отправку корреспондентов не было, не говоря уже о том, чтоб оплачивать их пребывание в отелях и отправку статей по телексу, поэтому пришлось искать иной выход. В конце концов, родилась идея: если мы сделаем ставку на очень молодых репортеров, то рассказ о них может быть интересе сам по себе. Я позвонил в Daily Mirror и спросил, не заинтересует ли и эксклюзивный очерк о семнадцатилетнем репортере, отправляющемся во Вьетнам. Они согласились и заплатили Джулиану Мэньону, который работ с нами в Student, чтобы он смог отправиться во Вьетнам. Джулиан поехал туда, прислал одну за другой несколько потрясающих статей о войне и впоследств продолжал печататься и стал известным журналистом ITN. Таким же образом нам удалось организовать отправку шестнадцатилетнего корреспондента в Биафру. Два этих рискованных предприятия были моим первым опытом использования Student в качестве средства для достижения цели: у нас были имя и люди, другая сторона давала под это деньги.
   Я очень близко к сердцу принял кампанию по прекращению американского присутствия во Вьетнаме. В октябре 1968 года все сотрудники журнала Student присоединились к Ванессе Редгрейв, организовавшей студенческий марш к площади Гросвенор, чтобы выразить протест у американского посольства. Я шел бок о бок с Ванессой и Тариком Али. Это было невероятно волнующе: принимать участие в демонстрации во имя идеи, в которую я верил, вместе с десятками тысяч других людей. Настроение толпы было веселым, но то же время немного пугающим. Чувствовалось, что в любой момент ситуация может выйти из-под контроля. Это и случилось. Когда полиция набросилась на толпу, я побежал изо всех сил. Позже появилась фотография с демонстрации ParisMatch. На ней изображен я, обернувшийся назад, в нескольких сантиметрах от протянутой руки полицейского, который пытался схватить меня, когда я бежал через площадь.
   Несмотря на то, что я выступал против войны во Вьетнаме, в других вопросах я не ощущал себя до такой степени левым, как большинство моих приятелей, участвовавших в демонстрации.
   «Я полагаю, что придерживаюсь левых взглядов только в той степени, в какой они представляются мне здравыми и целесообразными». – сказал я корреспонденту Guardian.
   Student не был радикальным, с политической точки зрения. Не были мы и журналом андеграунда, как Oz и It. Мы не поддерживали идею добавления ЛСД в водопровод, что время от времени позволяли себе они, хотя, думаю, в наших офисах было столько же свободной любви, сколько и в их.
   Я старался установить баланс между взглядами левых и правых, но то, что я считал балансом, некоторые воспринимали как увиливание. Писатель и поэт Роберт Грейвз написал мне с Майорки, где жил:«Похоже, Ваши руки связаны крепче, чем того заслуживают студенты. В рассказе о Биафре, например, Вы ни разу не обмолвились о том, что на самом деле представляет собой эта война в международном контексте. Но это из-за того, что Вам приходится поддерживать дружеские отношения с теми,„кому за тридцать“. и с мальчиками от большого бизнеса, иначе журнал не мог бы выжить. Да, Вы делаете все, что в Ваших силах».
   На самом деле,«мальчики от большого бизнеса» были не так дружелюбны, как я надеялся. Битва за обеспечение рекламой была всегда более трудной, чем поиск тех, кто давал согласие на участие в журнале. Было лестно, что мы могли взять интервью у актера Брайана Фобса или опубликовать статью Гэвина Максвелла, но это не давало нам денег на издание журнала и его распро­странение. Мы брали ?250 за полосу рекламного объявления, и эта плата уменьшалась до ?40. если реклама занимала одну восьмую полосы. К примеру, после бесконечных звонков я смог найти девять компаний, которые в первом номере журнала дали свою рекламу на всю: j walter thompson, metal box, the sunday times, the daily telegraph, trie gas council (предшественник компании british gas).TheEconomist, Lloyds Bank, rank organisation и john laing builders. От рекламы этих девяти компаний мы получили ?2250. хотя весь список насчитывал 300 компаний. И этих денег оказалось достаточно, чтобы покрыть расходы на первый номер журнала тиражом в 30000 экземпляров. Эти средства позволили мне открыть счет в Coutts, где всегда держала деньги моя семья, и к которому мы относились как к нашему клиринговому банку. Должно быть, я, был здесь единственным клиентом, который пришел босиком и попросил сумму, на ?1000 превышающую кредит. На протяжении всего существовавания журнала Student продажа рекламных площадей всегда была борьбой, требующей больших усилий.
   Несмотря на эти усилия, было ясно, что Student не окупается. Я начал думать о путях развития журнала, о других направлениях использования его имени. Почему бы не организовать ассоциацию, туристическую компанию и агентство по недвижимости, которые бы назывались Student. Я совершенно не считал это концом проекта, в котором слово «Студент» обозначало журнал, было именем существительным. Я воспринимал его как прилагательное, которое могло обозначать целый ряд сервисных служб, объединенных по одним названием, – то есть, слово, за которым люди могли бы узнавать определенные ключевые ценности. В контексте 1970-х годов сами слова «студент». «студенческий». содержащиеся в названии журнала или чего угодно, изначально обеспечивали успех на рынке.Student был гибкой концепцией, и хотел исследовать эту гибкость, чтобы посмотреть, как далеко можно продвинуть эту идею и куда она может привести. В этом отношении я держался несколько особняком от своих друзей, сконцентрировавших свое внимание, только на журнале и студенческой политике, которую хотели отражать.
   Похоже, Питер Блейк был прав, говоря, что студенческая революция выйдет из моды, а вместе с ней и студенты. Тем не менее, глядя на ранние выпуски Student спустя тридцать лет, я поражаюсь, как мало все изменилось. Тогда журнал помещал карикатуры Николаса Гарланда на Теда Хита, и сегодня один по-прежнему изображает другого. Дэвид Хокни, Дадли Мур и Джон Ле Каре по-прежнему в чести, а имена Брайана Фобса и Ванессы Редгрейв или, по крайней мере, их дочерей, звучат в новостях.
   Жизнь в нашем полуподвале была чем-то вроде всеобъемлющего восхитительного хаоса, в котором я с тех самых пор преуспевал и преуспеваю. У нас никогда не было денег, мы были невероятно заняты, но мы были командой, связанной тесными узами. Работа вместе была удовольствием, потому что то, чем мы занимались, было важно и, наконец, потому что было потрясающе интересно.
   Вскоре журналисты из национальных газет стали приходить, чтобы взять у меня интервью и выяснить, чем вызвана такая шумиха вокруг нас. Мы разработали хитроумный план, чтобы произвести впечатление. Я садился за стол с телефоном у локтя.
   – Приятно познакомиться. Садитесь, – обычно говорил я, жестом указывая на большую круглую подушку напротив. Пока гость маневрировал, стараясь сохранить чувство собственного достоинства, устроиться поудобнее и отодвинуть какой-то застарелый мусор и кучи сигаретного пепла, раздавался телефонный звонок.
   – Кто-нибудь может ответить? – спрашивал я. – А теперь, – я переносил свое внимание на журналиста, – что вы хотите узнать о журнале Student.
   – Это Тед Хит, тебя, Ричард, – отзывался Тони.
   – Я перезвоню ему,– говорил я через плечо. – Так что же вы хотели узнать о журнале?
   Журналист, уже изогнувшись, смотрел на Тони, который говорил Теду Хиту, что извиняется, но у Ричарда встреча, и он перезвонит. Потом телефон звонил снова, и опять Тони поднимал трубку.
   – Дэвид Бэйли, тебя, Ричард.
   – Я перезвоню ему, и спроси, не мог бы он перенести наш обед на другой день? Я должен быть в Париже. Хорошо, – я обращался к журналисту с улыбкой извинения, – так о чем это мы?
   – Я просто хотел спросить вас… Телефон звонил снова.
   – Простите, что перебиваю, – извинялся Тони, – но это тебя Мик Джаггер, и он говорит, что это срочно.
   – Пожалуйста, извините, я буквально минуту, – говорил я, неохотно поднимая трубку телефона. – Мик, здравствуйте. Отлично, спасибо. А вы? В самом деле? Эксклюзивный? Да, это звучит потрясающе…
   И я продолжал в том же духе, пока Джонни не переставал смеяться в телефонной будке напротив и не начинались короткие гудки.
   – Прошу прощения, – говорил я журналисту. – Кое-что неожиданно появилось, и мы должны бежать. Мы ведь закончили?
   Изумленного журналиста провожали, проводя мимо Джонни, и телефон прекращал звонить.
   Журналисты искренне верили в нашу аферу.«Фотографы, писатели, репортеры из газет всего мира, кажется, соперничают друг с другом, чтобы помогать Student». писала SundayTelegraph,«и многочисленная добровольческая организация дистрибьюторов возникла в школах и университетах, позволяя, вероятно, полумиллиону студентов читать журнал».
   «Поразительное количество первоклассных помощников. Их число безгранично». писала Observer.DailyTelegraph сообщала:«Вполне возможно, что журнал Student – блестящее издание, привлекшее множество известных писателей – станет одним из крупнейших по тиражу в стране».
   К осени 1968 года родители Джонни по вполне понятным причинам не могли больше терпеть, двадцати подростков, которые незаконно поселились в их полуподвале, и попросили нас подыскать другое место для жительства. Мы переехали на Альбион-стрит,44. как раз за углом от площади Коннагут. Джонни уехал, чтобы вернуться в школу и сдать экзамен на А-уровень. Он чувствовал себя виноватым, что оставляет меня, но его заставляли продолжать образование, его родители весьма сомневались, что работа в маленьком журнальчике, который делался в их полуподвале, может быть идеальным основанием для благосостояния.
   Без Джонни Student почти распался на части. Слишком много свалилось дел, и не было никого, кому бы я действительно мог доверять. После нескольких недель я попросил Ника приехать и помочь. Ник закончил учебу в Эмплфорт, но должен был отправиться в Суссекский университет в Брайтоне. Он согласил­ся отложить поступление в университет и приехал, чтобы помочь с журналом.
   С прибытием Ника дела в Student начали поправляться. Он взял под свой контроль наличные деньги. Вместо большой банки из-под печенья, полной денег, которыми любой мог пользоваться, чтобы купить еду, напитки или допинг. Ник начал использовать, как положено, банковский счет. Он выписывал чеки и затем сверял корешки с их перечнем в банковских счетах. У Ника не было переднего зуба, и со своими длинными черными волосами он выглядел довольно устрашающе. Я думаю, он отпугнул немало сборщиков налогов.
   Коммуна, которой было очень тесно в полуподвале Джонни, теперь занимала весь новый дом. Люди устаивали свои берлоги: матрацы и аромати­ческие китайские палочки можно было видеть повсюду. К этому моменту большинству сотрудников журнала было по девятнадцать-двадцать лет, и велось много разговоров о свободной любви. От разговоров переходили к делу. Я установил большую железную кровать на верхнем этаже и телефон, провод от которого тянулся далеко вниз, петляя между перилами лестницы. Были дни, когда всю работу я выполнял, лежа в кровати.
   Я записал аренду дома на своих родителей, чтобы его владельцы – church commissioners – не могли догадаться, что мы в нем занимаемся бизнесом. Родители любили все, что было связано с журналистикой; и хотя отец был адвокатом, коротко стригся и надевал в церковь по воскресеньям пиджак и галстук, у него и у мамы никогда не возникало проблем в общении с людьми, волосы которых достигали середины спины и которые месяцами не мылись и не брились. Линди оставалась на Альбион-стрит дважды в семестр и иногда во время каникул. Она помогала распространять журнал и влюблялась в мужчин, сотрудничавших с журналом.
   У меня был короткий роман с Дебби, одной из девушек, жившей на той же улице и помогавшей нам в работе. Однажды она сказала, что беременна. Мы были в шоке и понимали, что ребенок – последнее в списке того, с чем мы могли бы справиться. Дебби решила, что лучше сделать аборт. После нескольких телефонных звонков стало ясно, что это будет очень трудно организовать. Дебби не могла воспользоваться государственной службой здравоохранения, чтобы сделать аборт, пока не доказала бы, что психически ненормальна или у нее есть другие медицинские противопоказания. Мы как безумные обзванивали все государственные больницы, пытаясь узнать о любой возможности выйти из положения. Когда мы сделали попытку найти частного врача, который помог бы нам, выяснилось, что это будет стоить более ?400; такой суммой мы не располагали. Я уже не знал, что делать, когда, в конце концов, разыскал добрую врачиху в Бирмингеме, которая сказала, что сделает операцию за ?50.
   После операции мы с Дебби пришли к мнению, что, должно быть, существует огромное количество молодых людей, которые сталкиваются с такими же проблемами, и им некуда обратиться за помощью. Было бы здорово, если бы существовал такой номер телефона, позвонив по которому, ты получил бы направление к нужному врачу. Проблемы не ограничивались нежела­тельной беременностью. Что, если ты нуждаешься в психологической помощи или у тебя венерическое заболевание, а ты боишься обратиться к своему доброму семейному врачу. Или сбежал из дома и тебе негде жить? Мы составили длинный список самых разных проблем, с которыми сталкиваются студенты, и решили как-то им помочь. Мы дадим наш номер телефона, составим список всех лучших и наиболее востребованных врачей и посмотрим, кто из них откликнется.
   «Предоставьте нам свои проблемы» – таким был лозунг студенческого консультативного центра. Мы раздавали листовки на Оксфорд-стрит и дали объявление в Student. Вскоре стали поступать звонки. Несколько врачей, как из государственного здравоохранения, так и частных, согласились предоста­вить свои услуги бесплатно или за минимальную плату. Таким образом, мы создали сообщество профессионалов, к которым могли направлять людей. Особенно много обеспокоенных звонков было по поводу беременности или контрацепции. К нам потянулись гомосексуалисты и лесбиянки, шатавшиеся поблизости. Правда, очень скоро стало ясно, что им нужен не столько наш совет, сколько возможность встретить друг друга и поделиться тем, как трудно гомосексуалистам вписаться в обычную жизнь.
   Студенческий консультативный центр стал отнимать у меня больше времени, чем журнал. Я мог проговорить целый час с потенциальным само­убийцей в три утра, консультировать беременных девушек на предмет, кто предпочтительнее из врачей, к которым можно было бы обратиться. Я писал кому-то, кто ужасно боялся, что подхватил венерическое заболевание, но не осмеливался сказать об этом родителям или показаться врачу. А то малое время, что оставалось, я пытался заниматься журналом. Одной из самых больших проблем, которую мы открыли для себя в процессе общения с подростками, было то, что они не могут доверять родителям. Чужие истории заставили меня осознать, насколько мне самому повезло во взаимоотношениях с собственными родителями. Они никогда не осуждали меня и всегда поддерживали, всегда больше хвалили за хорошие дела, чем критиковали за плохие: я мог признаться им без страха в любых проблемах, беспокойствах и неудачах. Наша работа заключалась в том, чтобы попытаться помочь тем, кто попал в беду и не знал, куда обратиться.
   Деятельность студенческого консультативного центра и журнала Student – это поток людей, которые входили и выходили в дом на Альбион-стрит в любое время суток. Такая безумная жизнь не могла не привлечь внимания соседей. После их жалоб нас посещали инспектора Church Commissioners, чтобы удостовериться, что мы не используем дом для ведения какого-либо бизнеса. Эти посещения были регулярны и выдержаны в духе условностей Уэст-Энда. Инспектора обязаны были поставить нас в известность о своем визите за 24 часа, и как только мы получали извещение, весь штат журнала и моя мама немедленно приступали к действиям.
   Все телефоны убирались в шкаф, а столы, стулья и матрацы накрывались пыльным холстом. Сотрудники Student вытаскивали банки с красками и кисти, надевали спецовки и начинали красить стены дома. Мама обычно приезжала из пригорода с Линди, восьмилетней Ванессой и охапкой игрушек. Когда появлялись представители Church Commissioners, они заставали дружелюбную бригаду художников, весело работавших над покраской дома, видели мебель, всю в пыльных покрывалах, и мать, которая со своим семейством теснилась на верхнем этаже. Маленькая девочка играла со своими игрушками, правда, с довольно странным видом, а мы с Линди с головой были погружены в «Монополию». Как только Ванесса смотрела так, будто готова была спросить: а что, собственно, происходит, мама быстро выгоняла всех из комнаты, говоря, что девочке пора спать.
   Церковные инспектора, бывало, смотрели на эту счастливую семейную сцену и не могли взять в толк, из-за чего весь шум-гам. Они чесали в затылке и говорили, какая прекрасная девочка маленькая Ванесса, пили чай и мило беседовали с моей мамой. Стоило им исчезнуть с улицы, как мама возвращалась домой, мы откладывали «Монополию». выносили пыльные покрывала, подключали телефоны и возобновляли работу.
   Наконец состоялся тот фатальный визит, когда мы забыли отключить телефоны. К тому моменту это было пятое посещение, и инспектора, должно быть, что-то подозревали. Они остались на свою ритуальную чашку чая и уже готовы были уйти, когда внутри шкафа начали звонить два телефона. Наступило молчание.
   – Вот только послушайте, – сымпровизировал я. – Слышите телефон? В этих домах такие тонкие стены, что можно слышать все, что делается у соседей!
   Инспектор шагнул вперед и потянул за дверцу шкафа. Пять телефонов, коммутатор и спутанный моток проводов свалились ему на голову. Даже большой семье был не нужен коммутатор. Это стало концом нашего пребывания в доме 44 по Альбион-стрит. Ванесса со всей своей коллекцией кукол и игрушек была возвращена в Шэмли Грин, а Линди и я упаковали комплект «Монополии». Журнал должен был искать другой офис.
   Мы прочесывали округу в поисках нового пристанища, которое можно было бы снять. Лучшая идея была высказана его преподобием Катбертом Скоттом. Ему нравилась работа нашего консультативного центра, и он предложил воспользоваться помещением подземной часовни церкви святого Джона, находившейся за Бэйсвот Роуд, причем, совершенно бесплатно. Я поло­жил старую мраморную плиту поверх двух надгробий – это был мой стол, остальные тоже нашли себе места. Мы настолько обаяли инженера местной почты, что он подсоединил наши телефоны, не заставив ждать положенные три месяца. Спустя некоторое время никто из нас не обращал внимания на то, что мы работаем при тусклом свете в подземной часовне, окруженные мраморными ликами и надгробиями.
   В ноябре 1969 года мне нанесли визит двое переодетых в штатское сотрудников полицейского участка Мэрилбоун. Они пришли обратить мое внимание на «Акт о непристойных рекламных объявлениях» 1889 года и «Акт о венерических болезнях» 1917 года на случай, если я с ними незнаком, хотя я, что неудивительно, знал о них. Визитеры заявили, что противозаконно рекламировать какую-либо помощь или лечение венерических заболеваний. Изначально упомянутые акты были приняты, чтобы остановить врачей-шарлатанов, к которым многие приходили за дорогим, но неэффективным печением от венерических заболеваний. Я возразил, что предлагал только консультативные услуги и передавал любого, кто был болен подобным заболеванием, квалифицированным врачам больницы святой Марии. Но полицейские оставались непреклонны: если студенческий консультативный Центр будет продолжать употреблять слова «венерическое заболевание» публично, я буду арестован и могу провести в тюрьме два года.
   Неделей раньше мы благополучно разобрались с полицейским того же самого участка, который нашел наркотики у одного из клиентов студенческого консультативного центра. Тогда мы отделались, но сейчас я подозревал, что эти посещения связаны между собой. Меня поражало, что полиция извлекла на свет Божий старые законопроекты, чтобы найти какой-нибудь туманный пункт, который мы нарушали.
   Мы надлежащим образом изменили содержание наших листовок, распространявшихся по всему Лондону: упоминаемые ранее «венерические болезни» стали называться «социальными». После этого за справками к нам начала обращаться масса людей, страдающих прыщами, а количество звонков по поводу венерических болезней резко сократилось – с шестидесяти до десяти в неделю. Мы решили, что полиция блефует, и что помощь пятидесяти людям в неделю стоит риска нарушить ее предписания: упоминание о венерических болезнях снова было вставлено в листовки. Мы ошибались. Полиция опять наведалась в наше подземелье в декабре 1969 года, и меня арестовали.
   Джон Мортимер, адвокат, снискавший репутацию борца за свободу после защиты журнала Oz и участия в суде по поводу «Любовника леди Чаттерлей». предложил стать моим защитником. Он согласился, что закон смехотворен, а полиция просто мстит. Джон напомнил нам, что в каждом общественном туалете на внутренней стороне двери есть правительственное объявление, предлагающее совет тем, кто страдает от венерических болезней. Если я виновен, значит, виновно и правительство. Я был привлечен к ответственности по двум пунктам обвинения: по «Акту о непристойных рекламных объявлениях» 1889 года, который запрещал объявления «непристойного и вульгарного характера». где были бы ссылки на гонорею и сифилис; и по «Акту о венерических болезнях» 1917 года, налагающему запрет на рекламные объявления, предлагающие лечение, какие-либо советы или просто употребляющие слова «венерическое заболевание».
   Во время первого слушания 8 мая 1970 года в магистратском суде Мэрилбоун Том Дриберг, пламенный член парламента от лейбористской партии, сделал впечатляющее заявление от моего имени. Чад Вара, основатель фонда «Самаритяне». также дал показания о количестве людей, направленных в его благотворительный фонд студенческим консультативным центром. Мортимер привел убедительный довод: в случае признания виновным у меня не будет иного выхода, как преследовать в судебном порядке правительство и все местные власти, поскольку они также помещали извещения в общест­венных туалетах. Магистрат отклонил обвинение по «Акту о венерических болезнях» на том основании, что студенческий консультативный центр не предлагал людям лечение, но направлял их к квалифицированным врачам. Суд сделал перерыв в рассмотрении другого пункта обвинения до 22 мая.
   Пока шел судебный процесс, была опубликована статистика, свидетельствующая о том, что за предыдущий год количество людей, больных венерическими заболеваниями, впечатляюще выросло и достигло после­военного пика. Леди Бирк, председатель Совета по санитарному просвещению, воспользовалась статистикой и примером моего судебного дела, чтобы попытаться внести в палату лордов предложение об изменениях в «Акте о непристойных рекламных объявлениях» от 1889 года.
   –Устаревшие законы ограничивают важные усилия, прилагаемые, чтобы остановить распространение этих серьезных заболеваний, – сказала она.
   Ко времени второго заседания суда многие газеты объявили мое обвинение идиотским. Возникло мощное движение за изменение закона. Магистрат неохотно признал меня виновным, согласно букве закона, но недвусмысленно показал, что считает его абсурдным, взыскав с меня только ?7. что явно не соответствовало двум годам лишения свободы, которыми меня пугала полиция. Мортимер сделал заявление для прессы вне стен суда, в котором призвал изменить закон, в противном случае у нас не будет иной альтернативы, как обвинить правительство за упоминание о венерических болезнях в объявлениях на дверях общественных туалетов. Все газеты были за нас, а предложения леди Бирк об изменениях в законе были внесены в правительст­венный законопроект на следующем заседании парламента. Реджинальд Модлинг, министр внутренних дел, прислал мне письмо с извинениями за уголовное преследование.
   Это судебное дело научило меня одному: хотя я молод, ношу джинсы и у меня очень мало денег, не надо бояться притязаний полиции или влиятельных кругов. Особенно, если есть хороший адвокат.
   Как-то я вернулся к своему письменному столу и обнаружил, что за ним недавно сидел Ник. По ошибке он забыл черновик приказа, который писал для сотрудников редакции. Это был план избавиться от меня как от издателя и редактора, взять редакционное и финансовое управление журналом на себя и превратить его в кооператив. Я стал бы просто членом команды, и каждый в равной степени мог бы определять направление журнала. Я был в шоке: Ник, ближайший друг, предавал меня. Кроме всего, идея Student принадлежала мне и Джонни. Мы начали работать над ним в Стоу и вопреки всему сумели издать его. Я знал, ради чего затеял этот журнал, и считал, что все счастливы в нем работать. Мы все получали одинаковую зарплату, но поскольку изначально я был редактором и издателем, то и должен был принимать решения.
   Я оглянулся на работающих людей. Все намеренно склонили головы над столами. Удивившись, как много людей против меня, я положил приказ в карман. Когда вернулся Ник, я встал.
   – Не выйдешь со мной перекинуться парой слов? – спросил я.
   Я решил выпутаться из этой тяжелой ситуации. Если Нику уже удалось заручиться поддержкой остальных десяти человек, будет трудно остановить их. Но если они еще не приняли решение, вбить клин между Ником и остальными и убрать его. Я должен был отставить нашу дружбу в сторону и решить эту сложную задачу.
   – Ник, – сказал я, пока мы тли вниз по улице, – несколько людей подошли ко мне и сказали, что им не нравится то, что ты задумал. Им не нравится твой план, но они боятся сказать об этом тебе в лицо.
   Ник выглядел потрясенным.
   – Не думаю, что тебе следует здесь оставаться, – продолжал я. – Ты пытаешься погубить меня и весь проект. Думаю, мы должны оставаться друзьями, но тебе не следует оставаться здесь.
   До сих пор не знаю, как смог выговорить эти слова без краски смущения или дрожи в голосе. Ник смотрел себе под ноги.
   – Прости меня, Рики, – сказал он. – Мне просто казалось, что так мы лучше организуем себя…, – он замолчал.
   – И ты прости меня, Ник, – я скрестил руки на груди и прямо посмотрел на него. – Давай встретимся в Шэмли Грин, но Student – это моя жизнь.
   Ник уехал в тот же день. Я сказал всем, что мы не сошлись во мнениях, как следует организовать работу журнала, и что каждый волен сделать то, что хочет: либо уйти, либо продолжать работать. Все решили остаться. Жизнь в, подземной часовне пошла своим чередом, но уже без Ника.
   Это был первый в моей жизни настоящий разлад. Но даже страдая, я знал, что должен выяснить все начистоту. Ненавижу критиковать людей, которые со мной работают, и стараюсь этого избегать. С тех самых пор я всегда пытаюсь уйти от разногласий и прошу кого-нибудь другого поработать палачом. Признаю, что это слабость, но я просто не способен справиться с этим.
   Ник был моим лучшим другом, и я очень надеялся, что он им и останется. Приехав в следующий раз в Шэмли Грин, я зашел навестить Ника и обнаружил его уплетающим один из пудингов, приготовленных мамой. Я сел рядом и вместе мы быстро прикончили его.
   Ник отвечал за распространение журнала, и у него это хорошо получалось. Мне ужасно его не хватало. До Ника журнал распространялся от случая к случаю, и пачки Student отправлялись добровольцам в школы и университеты. Больше года просуществовал журнал без Ника, мы выпустили еще 4 номера. Когда Ник сообщил, что он кандидат на выборах в университете Суссекса, я воспользовался принтерами Student, чтобы отпечатать для него дешевые предвыборные плакаты. Ник победил на выборах, но позже был дисквалифици­рован за привлечение сторонних средств для поддержки своей кампании.
   Я заметил, что всех, кто заходил к нам поболтать или поработать объединяло одно: они тратили много времени на слушание музыки и много денег на покупку записей. У нас постоянно был включен проигрыватель, и каждый стремился купить последний альбом Rolling Stones, Боба Дилана или Джефферсон Эрплейн в тот день, когда он был выпущен в свет. Музыка вызывала огромный интерес: она была политической, анархической, она воплощала мечту молодого поколения изменить мир. Заметил я и то, что люди, никогда не мечтавшие потратить 40 шиллингов на еду, не стали бы сомневаться, купить или нет новейший альбом Боба Дилана за те же деньги. Чем непостижимее были альбомы, тем дороже стоили и больше ценились.
   До этого момента деньги меня интересовали только с точки зрения обеспечения успешного продвижения журнала Student и финансирования студенческого консультативного центра, но внезапно мне открылась потрясающая возможность для развития бизнеса. Когда я услышал, что, несмотря на правительственную отмену «Соглашения о поддержке розничных цен». ни один магазин не предлагает грампластинки со скидками, я начал думать о создании нового бизнеса по их распространению. Количество людей, работавших над Student, выросло почти до двадцати, и мы по-прежнему жили все вместе на Альбион-стрит,44. а работали в подземной часовне.
   Я подумал о высокой стоимости грампластинок и о людях, которые покупали Student, и мне показалась интересной идея дать рекламу о продаже дешевых пластинок, рассылаемых по почте. Сказано – сделано, и первое объяв­ление о торговле пластинками по почте появилось в свежем выпуске Student. В отсутствие Ника это было обречено на неудачу, но предложение дешевых пластинок вызвало шквал запросов, и у нас появилось больше наличных денег.
   Для торговли по почтовым заказам мы решили выйти под другим названием. Оно должно было останавливать на себе взгляд, не быть похожим на других и не обращаться только к студентам. Мы сидели кружком в нашей подземной часовне, стараясь придумать что-нибудь подходящее.
   Slipped Disc [30 - «Скользнувший диск».] было одним из самых удачных. Какое-то время мы забавлялись с ним, пока одна из девушек не склонилась вперед:
   – Есть идея, – сказала она. – Как насчет «Девственница»? Мы же абсолютные девственники в бизнесе.
   – И не так много девственниц здесь осталось, – засмеялась другая. – Хорошо бы иметь хотя бы одну в названии.
   – Отлично, – тут же решил я. – Пусть будет Virgin.


   4. Я все готов попробовать хоть раз

 //-- 1970-1971 --// 

   Так, мы стали называться Virgin. Оглядываясь назад и вспоминая друга проекты, в названиях которых использовалось слово Virgin, я думаю что мы сделали правильный выбор. Не уверен, что названия Slippe Disc Airways, slipped disc brides или Slipped Disc Condoms [31 - «Соскользнувшие дисковые воздушные линии», «Соскользнувшие дисковые невесты», «Соскользнувшие дисковые презервативы».] воспринимались бы адекватно.
   Наше маленькое исследование рынка оказалось верным: студенты тратят на пластинки много денег и не горят желанием платить 39 шиллингов в WНsmith, когда выясняется, что можно то же самое купить в Virgin за 35. Мы начали раздавать на Оксфорд-стрит и в местах проведения концертов листовки о возможности заказать пластинки в Virgin Mail Order, и количество получаемых за день писем увеличилось с пачки до мешка. Одним из главным преимуществ торговли по почтовым заказам было то, что клиенты оплачивали заказ вперед. Это обеспечило нас деньгами для покупки пластинок. На банковский счет в Coutts начал расти.
   Поскольку Virgin Mail Order набрала обороты, я попытался продамть Student. Единственным заинтересованным покупателем оказались IPQ Magazines. Мы вели долгие переговоры, кульминацией которых стала встреча; где меня попросили остаться в качестве редактора. Я согласился, но затем совершил ошибку, посвятив их во все свои планы на будущее. Фантазировать о будущем – мое любимое развлечение, и я рассказал собранию, что в отношении Student у меня есть самые разнообразные планы. Я знал, что банки обманывают студентов, и хотел учредить дешевый студенческий банк. Хотел открыть сеть отличных ночных клубов и отелей, где студенты могли б останавливаться. Возможно, даже предложить им хорошие варианты путешествий, что-то вроде студенческих поездов или даже, как знать, студенческую авиалинию. Пока я с энтузиазмом развивал эту тему, глаза мог слушателей стекленели. Они подумали, что я сумасшедший. Решив, что не хотят держать помешанного на должности редактора, они, в конце концов, пришли к выводу, что не хотят уже покупать и журнал.
   Мы переключили все свое внимание на Virgin Mail Order. Один лишь взгляд огромное количество приходящих заказов и необходимость организовать покупку пластинок и отправку их клиентам убедил меня в том, что нужен помощник. Хотя мы очень весело жили на Альбион-стрит, я все отчетливее сознавал, что я единственный, кто должен заботиться о выплате жалования. Даже если это были и небольшие суммы, трудно было получить прибыль, достаточную, чтобы покрыть эти затраты. Единственный, к кому я мог обратиться, – Ник. Мне захотелось, чтобы старый друг вернулся.
   Предав забвению эпизод, когда Ник попытался выкинуть меня, я предложил ему 40% от только что образованной компании Virgin Mail Order Records, если он будет работать со мной. Ник согласился немедленно. Мы никогда не обсуждали вопрос соотношения 60 на 40. Я думаю, обоим было понятно, что оно является честным отражением вклада каждого в общий бизнес.
   Хотя Ник и не был обученным бухгалтером, он умел педантично считать деньги. К тому же подавал пример бережливости: он никогда не тратил денег, почему это следовало делать кому-нибудь из нас? Он никогда не стирал свою одежду, и тогда, зачем это делать другим? Он экономил и копил каждый пенни, всегда выключал свет, выходя из комнаты, делал только короткие звонки по телефону и безукоризненно занимался нашими счетами.
   – Ничего страшного, если ты оплачиваешь счета поздно, – говорил он, – при условии, что ты оплачиваешь их регулярно.
   Мы оплачивали наши счета немедленно, за исключением тех случаев, когда для этого не было возможности. Кроме Ника и меня в подземной часовне не было никого, кто работал бы на постоянной основе. Если к нам примыкала группа случайных работников, им платили ?20 в неделю, прежде чем они уходили. Весь 1970 год компания Virgin Mail Order Records процветала.
   Зато в январе 1971 года мы чуть было не потерпели крах из-за одного обстоятельства, которое совершенно упустили из виду: почтовые работники объявили забастовку. Вдохновленные Томом Джексоном, генеральным секретарем профсоюза почтовых служащих, почтальоны разошлись по домам, а почты закрыли ящики для корреспонденции. Наш бизнес, основанный на почтовой рассылке, был обречен на банкротство: люди не могли выслать чеки, а мы не могли отправить заказанные пластинки. Надо было что-то предпринять.
   Мы с Ником решили, что необходимо открыть магазин, чтобы продолжать продажу пластинок. Причем, мы были вынуждены найти магазин в течение недели, пока оставались деньги. В тот момент мы и понятия не имели, как работает магазин. Все, что мы знали – надо как-то продавать пластинки или компании придет конец. Начались поиски места для магазина.
   В 1971 году в розничной продаже музыки доминировали магазины WH когда начали входить покупатели. Первый из них купил пластинку немецкой группы Tangerine Dream; то, что она пользуется спросом, показала и наша почтовая рассылка.
   – Забавный малый там у вас внизу, – сказал он. – Пока я стоял в очереди, он все пытался всучить мне пару обуви «Док Мартене».
   В конце дня я понес деньги в банк и нашел мистера Алакоузоса возле магазина, пребывающим в недоумении.
   – Как дела? – спросил я, стараясь скрыть, насколько тяжела сумка с наличностью.
   Он посмотрел на меня, затем на витрину своего магазина, все ещё заваленную нераспроданной обувью «Док Мартене»:
   – Отлично, – сказал он твердо. – Лучше и быть не могло.
   В течение 1971 года Ник руководил магазином грампластинок на Оксфорде стрит, Дебби – студенческим консультативным центром, который находился на Пиккадилли, а я занимался общими вопросами расширения нашей деятельности. Мы переходили от идей журнала Student к компании Virgin, и, в соответствии с этим, переименовали студенческий консультативный центр в новый благотворительный фонд под названием HELP! [32 - Помощь.] Он действует по сей день.
   Я очень мало знал о звукозаписывающей индустрии, но увиденное магазине пластинок дало мне основание сделать вывод, что это прекрасный неформальный бизнес без строгих правил. Он имел безграничный потенциал для роста: новая группа могла в одночасье взбудоражить страну и приобрести огромный успех, именно так неожиданно стали популярны The Bay City Rollers Culture Club или шоу Spice Girls. Музыкальный бизнес – странная комбинации реальных и неосязаемых активов: рок-группы являются брэндами сами по себе, и на определенном этапе карьеры одно их имя может практически гарантировать хиты. Но одновременно это индустрия, в которой не так много успешных групп, которые очень и очень богаты, тогда как основная масса пребывает в неизвестности и влачит жалкое существование. Рок-бизнес – яркий пример проявления самой беспощадной разновидности капитализма.
   Как розничный торговец компания Virgin была невосприимчива к успеху или провалу отдельных групп, поскольку всегда существовали музыкальные коллективы, чьи пластинки люди стремились приобрести. Но мы были ограничены розничными наценками, которые были невысоки, и я видел, что настоящий потенциал для зарабатывания денег в записывающей индустрии находится в звукозаписывающих компаниях.
   В тот момент мы с Ником сконцентрировали усилия на создании имиджа магазина. Мы продолжали работать над разными идеями, как можно более привлекательными для покупателей. Мы предоставляли им наушники, диваны и большие круглые подушки, на которых можно было сидеть, давали читать бесплатные номера NewMusicalExpress и MelodyMaker, предлагали бесплатный кофе. Мы позволяли им оставаться в магазине так долго, как они хотели, и чувствовать себя как дома.
   Молва о нас начала распространяться, и вскоре люди, покупавшие пластинки, стали делать выбор в нашу пользу, минуя большие магазины. Казалось, что один и тот же альбом Тин Лизи или Боба Марли, купленный в Virgin, имеет для них большую ценность, чем если бы они купили его в Boots. Я испытывал необыкновенную гордость, когда видел людей, несущих бумажные пакеты с символикой Virgin по Оксфорд-стрит. Персонал начал сообщать, что одни и те же покупатели возвращаются в магазин каждые две недели. Благодаря постоянству покупателей репутация Virgin стала крепнуть.
   * * *
   Другой стороной музыкального бизнеса, отличной от торговли пластинками, была деятельность звукозаписывающих студий, но я слышал, что условия там крайне формальные. Группы должны записываться в назначенное время, приносить свое собственное оборудование, устанавливать его и, уходя согласно установленному расписанию, забирать оборудование с собой. Поскольку студии перегружены, некоторые группы должны были записываться сразу после завтрака. Я живо представил себе всю нелепость ситуации, когда rolling stones вынуждены записывать «brown sugar» сразу посте мисок с кукурузными хлопьями. И подумал, что наилучшим интерьером для записи пластинок был бы большой удобный загородный дом, куда группа могла бы однажды приехать и остаться на несколько недель, чтобы записывать музыку тогда, когда ей больше нравится, даже вечерами. Поэтому в течение 1971 года я занимался поиском загородного дома, который можно было бы переоборудовать в записывающую студию.
   В одном из номеров CountryLife я увидел сказочный замок, находившийся в Уэльсе и выставленный на продажу всего за ?2000. Это казалось выгодной покупкой. Я отправился на машине посмотреть его вместе с Томом Ньюманом, одним из новых сотрудников компании Virgin Mail Order. Он был певцом, выпустившим в свет две пластинки, и был более других заинтересован в открытии звукозаписывающей студии. Когда мы прибыли в замок, то поняли, что в объявлении, среди прочих деталей, необъяснимым образом забыли указать, что на самом деле этот замок находится посреди жилого массива.
   Чувствуя себя усталыми и разочарованными, мы с Томом повернули назад, Чтобы пуститься в пятичасовое путешествие домой, в Лондон. Пролистывая по дороге CountryLife, я наткнулся на объявление о другом частном владении – старом феодальном особняке в Шиптон-он-Червелл, в каких-нибудь пяти, милях к северу от Оксфорда. Мы свернули с дороги, руководствуясь указателями на Шиптон-он-Червелл, проехали деревню и затем свернули вниз на тупиковую дорогу к особняку. Ворота в усадьбу были заперты, но мы: перелезли через стену и оказались в угодьях красивого феодального поместья, построенного в XVII веке из желтого котсуольдского камня, светившегося в лучах предвечернего солнца. Мы обошли дом с внешней стороны и поняли, что это было бы идеальным вариантом.
   Когда на следующее утро мы позвонили агенту но недвижимости, то; узнали, что особняк продается уже давно. В нем было пятнадцать спален: для семьи это слишком много, а для того, чтобы сделать гостиницу, – стишком мало. Запрашиваемая цена была ?35000. но мы сошлись на ?30000 при условии быстрой сделки. Я пришел в банк Coutts, на этот раз в костюме и черных-туфлях, и попросил ссуду. Я показал им данные о продажах, достигнутых Virgin Mail Order и магазином Virgin на Оксфорд-стрит. Не знаю, насколько это произвело впечатление, но мне предложили закладную на ?20000. Несколькими годами позже в Coutts признались, что, увидев меня, никогда не обращавшего внимания на свою одежду, в таком костюме, они поняли, что у меня действительно проблемы.
   Получение ссуды было определенным прорывом: в первый раз банк, доверяя, предоставил мне большую сумму денег, и я был почти в состоянии купить поместье. У меня самого денег не было, но родители отложили для меня, Линди и Ванессы по ?2500. которые мы могли получить по достижении тридцати лет. Я спросил, могу ли я воспользоваться своей долей раньше и пустить ее на покупку особняка. Родители дали согласие, хотя был риск: если записывающая студия обанкротится, банк может продать имение без моего участия по сильно заниженной цене, и все деньги будут потеряны. И все-таки у меня оставался дефицит в ?7500.
   Мы говорили о поместье за воскресным обедом в Шэмли Грин, когда мой отец предложил обратиться к тетушке Джойс. У нее не было своих детей, и она всегда нежно относилась к нам. Ее жениха убили на войне, и она больше никогда никого не любила. Тетушка жила в Гемпшире, и я поехал к ней в тот же день. Как всегда, тетя Джойс была столь же прямолинейной, сколь и щедрой. Она все устроила.
   – Рики, я слышала об этом поместье, – сказала она. – И как я поняла, банк Coutts одолжил тебе некоторую сумму.
   – Да.
   – Но это не вся сумма.
   – Нет.
   – Хорошо, я вмешаюсь в это дело и дам остальное. Меня устроят такие же проценты, какие берет Coutts, – сказала она. – Но ты можешь отсрочить их выплату до тех пор, пока не будешь в состоянии сделать это.
   Я знал, что тетушка Джойс чрезвычайно добра ко мне и, вероятно, допускает, что может больше никогда не увидеть своих денег. Но вот чего я не знал, так это того, что она взяла заем под залог своего дома, чтобы набрать требуемые ?7500. и была вынуждена сама выплачивать проценты. Когда я начал благодарить ее, она отмахнулась.
   – Послушай, – сказала она. – Я бы не стала одалживать тебе денег, если бы не хотела. В конце концов, для чего нужны деньги? Они нужны, чтобызадуманное воплощалось. И я уверена, что ты создашь свою звукозапи­сывающую студию точно так же, как ты выиграл у меня те десять шиллингов, когда научился плавать.
   Я дал себе обещание: что бы ни случилось, верну ей деньги с максимальными процентами.
   Я имел дело с агентом по недвижимости только по телефону, но после того, как деньги были переведены и поместье куплено, зашел к нему в офис, чтобы получить ключи.
   – Чем могу помочь? – сказал он, вне всякого сомнения, гадая, что может быть нужно в офисе модного агентства по недвижимости такому непрезента­бельному человеку, как я.
   – Пришел забрать ключи от поместья, – ответил я. – Я – Ричард Брэнсон.
   Агент выглядел потрясенным.
   – Да, мистер Брэнсон, – он вытащил большой железный ключ. – Вот, возьмите. Ключ от поместья. Распишитесь здесь, пожалуйста.
   И, оставив росчерк на бумаге, я принял ключи и отправился на машине становиться владельцем поместья.
   Том Ньюман вместе со своим другом Филом Ныоэлом немедленно присту­пили к превращению отдельно стоящего дома в поместье в звукозаписываю­щую студию. Там они хотели установить настоящий шестнадцатитрековый магнитофон Атрех впридачу со всем лучшим, что только могли придумать: двадцатиканальным пультом управления, квадрафоническим мониторингом, возможностью фазировки и работы с эхом и, наконец, роялем. Мы хотели гарантировать, что все будет, как в лучшей студии в Лондоне. Постепенно поместье стало приобретать необходимый облик. Каждые выходные я ездил туда с Ником, мы временно размещались на полу, выбивали переборки, которые были положены поперек каминов, сдирали линолеум, чтобы добраться до первоначальных плиточных полов, и красили стены. Линди тоже приезжала и помогала, это же делали большинство людей, работавших в virgin records. Однажды приехала мама с высокими напольными часами, которые только что купила в Philips.
   – Вам это понадобится, – сказала она.
   Мы поставили их в передней и держали за створкой циферблата деньги. Сейчас часы стоят в комнате для VTP компании Virgin в аэропорту Хитроу, но уже без денег внутри.
   Когда истек срок аренды дома на Альбион-стрит, я с несколькими друзьями ненадолго переехал в район Ноттинг-Хилл, поскольку мы продолжали работать в подземной часовне. Вскоре нам стало в ней слишком тесно, и мы нашли старый пакгауз на Сауф Уорф-роуд недалеко от Паддингтонского вокзала, который стал базой для Virgin Mail Order.
   Однажды, совершенно случайно проехав ниже Уэстуэй, я оказался в Мэйда Уэйл. Миновав горбатый мост, я увидел ряд плавучих домов, стоящих на якоре вдоль канала. Вода, ряды деревьев, сами плавучие дома, ярко выкрашенные в красный и голубой цвета, с цветочными горшками на плоских крышах, утки и лебеди, снующие вокруг, – все это создавало ощущение, что я за городом.
   Воспитанному на воле, в сельской местности, мне на самом деле не нравилось жить в Лондоне, и я часто ощущал, что почти не вижу солнечного света и не дышу свежим воздухом. С тех самых летних каникул, которые мы провели в Салкоум, я всегда любил воду и запахи лодок: масла, смолы и веревок. Я проехал в контору местного муниципалитета. Мне посоветовали обратиться в Водный Совет, который был уполномочен распределять плавучие дома. Там предупредили, что список желающих очень длинный. Если я напишу заявление сейчас, в итоге, возможно, получу один из домов примерно лет через пять. Я не стал подавать заявление, но вернулся назад в маленькую Венецию, надеясь на месте найти кого-нибудь, кто мог бы подсказать, как арендовать плавучий дом. Я был уверен, что должен быть способ сделать это в обход официального порядка.
   Когда я ехал вдоль канала по Бломфилд-роуд, машина заглохла. Это было в порядке вещей. Я вылез и безнадежно уставился на капот.
   – Вам нужна помощь? – окликнул кто-то с ирландским акцентом.
   Я обернулся и увидел на крыше плавучего дома старика, который возился с печной трубой.
   – С ней будет все нормально, – сказал я, направляясь к нему. – А вот в чем мне действительно нужна помощь, так это в том, как поселиться на одном из этих кораблей.
   Брендан Фаули выпрямился.
   – Ну, что ж, – сказал он. – Это дело.
   Он взял трубку и закурил ее, откровенно получая удовольствие от того, что можно приостановить работу.
   – Вам следует дойти вон до того корабля, – сказал он. – Я только что продал его, и в него вселилась молодая леди. Как обстоит дело сейчас, не знаю, но там две спальни, и, возможно, она ищет квартиранта. Вам придется пройти через маленькую деревянную калитку и вдоль бечевника. Это последняяпосудина перед мостом, и ее зовут «Альберта».
   Я прошел по дороге, открыл наклоненную деревянную дверцу и прошел по узкому бечевнику. Дойдя до крайнего корабля, я всмотрелся в круглый бортовой иллюминатор и увидел на кухне наклонившуюся светловолосую девушку.
   – Здравствуйте, – сказал я. – Должно быть, вы Альберта.
   – Не говорите глупостей, – сказала она, оборачиваясь. – Это название корабля. Меня зовут Манди.
   – Можно войти? – спросил я. – Моя машина только что сломалась, и я ищу место, где бы пожить.
   Манди была красивой. Кроме того, что она была красивой, она только что перевезла на борт кровать. Мы сели и пообедали. Раньше, чем мы поняли, что делаем, мы уже лежали в постели и занимались любовью. Ее звали Манди Эллис, и я остался на ночь, а на следующее утро привез свой чемодан. У нее была собака – Лабрадор по кличке Фрайди. Так, с Манди и Фрайди, я прожил прелестную неделю. Мы провели самое романтическое время на «Альберте». ужиная на крыше лешими вечерами, глядя на уток и другие корабли, которые скользили вверх и вниз по каналу.
   Около года мы прожили вместе. Она выручала нас в работе со студенческим консультативным центром, а затем и в поместье. В то время многие принимали наркотики, и скоро Манди съездила с Томом Ньюманом в поместье, где они употребляли ЛСД. Она привезла оттуда немного ЛСД и в Лондон, мне на пробу. Однажды вечером мы и двое наших друзей, Роб и Каролин Голд, отправились в вояж на «Альберте». Роб решил, что нам не надо принимать наркотики, чтобы чего-нибудь не случилось. Я жил по опасному (а иногда и довольно глупому) принципу готовности попробовать все в жизни хотя бы раз, и взял маленький бумажный прямоугольник. Через какое-то время моя голова заработала очень быстро. Сначала все было прекрасно. Мы слушали музыку и вышли наружу посмотреть на вечернее небо. Но когда мы вернулись назад, все стало идти наперекосяк: зрение начало опрокидываться, и Манди то появлялась, то исчезала, и при этом выглядела крошечным восьмилетним ребенком. Я посмотрел на других – все болтали, улыбались и смеялись. Но всякий раз, когда я ловил взгляд Манди, все что я видел – морщинистое существо, очень напоминавшее убийцу-карлика в красном пальто из фильма «Не смотри сейчас».
   Я ненавижу, когда не контролирую себя, и не представлял, что делать. Хотя почти каждый, работавший в Student, а позже и в Virgin, употреблял много наркотиков, я действительно никогда не составлял им компанию. Предпочитаю прекрасно проводить время, понимая что к чему. Я знаю, что надо рано встать следующим утром, поэтому редко могу позволить себе быть вдрызг пьяным накануне вечером. Совершенно не приученный ко всему этому, позволив ЛСД войти в мою жизнь, я не мог думать четко. В конце концов, я снова вышел наружу и лег, глядя на небо. Подошла Манди и затащила меня в постель. Пока мы занимались любовью, я держал глаза плотно закрытыми, ужасаясь того, что могу увидеть, если их открою.
   Ко времени, когда закончился наш наркотический вояж, стало ясно, что отношениям с Манди тоже пришел конец. Хотя на следующее утро она перестала выглядеть кровожадным карликом, я уже не мог смотреть на нее как прежде. Вскоре после этого Манди покинула «Альберту» и переехала в поместье, где поселилась с Томом Ньюманом.


   5. Извлекая уроки

 //-- 1971 --// 

   Весной 1971 года virgin mail order привлекла еще больше покупателей. Хотя компания росла, мы несли убытки. Мы предлагали большие скидки на все грампластинки, и после выплат денег за телефонные разговоры, необходимые, чтобы заказать их, оплаты почтовых расходов и зарплаты персоналу и работникам магазинов, – ничего не оставалось. Иногда клиенты притворялись, что не получили пластинок, и мы вынуждены были посылать второй экземпляр, а часто и третий, и четвертый, и так далее. В об­щем, мы постепенно теряли деньги, и вскоре возник дефицит в ?15000.
   Той же весной я получил заказ из Бельгии на большое количество пластинок. Я пошел в фирмы звукозаписи, выпускающие эти пластинки, и купил их, не оплатив налог на продажи, который мы были обязаны платить за пластинки, проданные в Соединенном Королевстве. Затем я взял на прокат фургон и перегнал его в Дувр, чтобы воспользоваться паромом до Франции, а затем доехать до Бельгии. На нескольких документах в Дувре были проставлены печати в подтверждение того, что данное количество грампластинок экспортировано, но в Кале у меня попросили таможенный документ, подтверждающий, что по пути я не собирался продавать пластинки во Франции. Как британские, так и французские власти облагали пластинки налогом на продажи, в то время как бельгийские – нет, поэтому то, что я вез в фургоне, было настоящим нерастаможенным грузом. У меня не было необходимого таможенного документа, и я вынужден был вернуться на пароме в Дувр, все с теми же пластинками в фургоне.
   Однако по возвращении в Лондон до меня дошло, что я везу полный фургон пластинок, которые, несомненно, были экспортированы. У меня даже имелась печать таможни, подтверждающая это. Тот факт, что французская таможня не разрешила проезд через Францию, был неизвестен. Я не платил налога на эти пластинки, поэтому мог продать их либо через почтовые рассылки, либо через магазин, и получить при этом около ?5000 прибыли по сравнению с тем, как если бы я сделал это легально. Еще две или три подобные поездки, и мы могли покрыть свои долги.
   К ?5000 долга по компании Virgin Records прибавлялись ?20000. которые я получил в качестве займа на приобретение поместья, и еще деньги, необходимые для превращения дома в студию звукозаписи. Казалось, что есть прекрасный выход из положения. Это был криминальный план, и я нарушал закон. Но и раньше нарушая правила, я всегда выходил сухим из воды. В то время я думал, что не могу поступать неправильно, и если даже это случится, меня не поймают. Мне еще не исполнился 21 год, и обычные каждодневные правила, похоже, были писаны для других. В разгар всех этих событий я был близок к тому, чтобы совершенно потерять голову из-за любви к красивой американке по имени Кристен Томасси.
   Однажды в поместье, в Маноре, я искал нашего ирландского волкодава по кличке Бутлег. Нигде не найдя его, я поднялся наверх, пошел вдоль одного из коридоров, открывая двери всех спален, и выкрикивая:«Бутлег! Бутлег. » Распахнув дверь одной маленькой спальни, я обнаружил прекрасную высокую девушку, которая переодевалась. Она была значительно более привлекательна, чем Бутлег – с немного насмешливым, капризным лицом, в одних только старых джинсах в обтяжку и черном бюстгальтере.
   – Вы прекрасны такая, как есть, – сказал я. – Я бы на вашем месте не стал больше ничего надевать.
   Зачем вы тогда кричите о какой-то контрабанде [33 - Bootleg – буквально: контрабанда.]? – спросила она.
   – Бутлег – так зовут мою собаку. Это ирландский волкодав, – сказал я, добавив совсем не к месту, – а еще у нас есть Беатрис.
   К сожалению, Кристен все-таки надела рубашку, но я сумел проболтать с ней почти час, пока кто-то не позвал меня. Она приехала в Англию на летние каникулы и встретила музыканта, который аккомпанировал кому-то здесь на студии. Кристи приехала с ним за компанию прогуляться.
   Назад в Лондон мы ехали в разных машинах. Кристен со своим музыкантом, а я один. Следуя за их машиной, я задавался вопросом, увидимся ли мы когда-нибудь. Я ехал за ними почти до самого Лондона и, в конце концов, решил написать ей записку. Ведя машину, я нацарапал на клочке бумаги просьбу позвонить мне в семь часов. В городе Актон я подождал момента, когда мы остановимся у светофора, выскочил из своей машины и подбежал к ним. Я побарабанил по стеклу со стороны Кристен, и она опустила его.
   – Просто хочу попрощаться, – сказал я, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в щеку. – Приятного возвращения в Штаты.
   Говоря это, я незаметно просунул руку внутрь машины и вложил записку в ее левую ладонь. Когда пальцы Кристен сомкнулись вокруг моих, я выпустил записку и улыбнулся ее приятелю.
   – Надеюсь, запись прошла успешно, – сказал я ему.
   Огни светофора сменились, и машины в пробке позади нас начали гудеть.
   Я попытался поймать взгляд Кристен, но она смотрела прямо перед собой. Моя записка осталась в ее руке. Я снова запрыгнул в свою машину и поехал на «Альберту».
   Я сидел у телефона до самых семи часов, отказываясь звонить кому бы то ни было, что было совсем на меня не похоже. Зазвонил телефон. Это была Кристен.
   – Я звоню из автомата, – сказала она. – Не хочу, чтобы Джон подслушивал.
   – Ты можешь выйти из телефонной будки и взять такси? – спросил я. – Давай приезжай ко мне. Я живу на корабле, который называется «Альберта». Попроси таксиста отвезти тебя в маленькую Венецию по Бломфилд Роуд. Там есть небольшая деревянная дверь в заборе, которая ведет к бечевнику.
   На другом конце некоторое время молчали.
   – Это похоже на «Алису в Зазеркалье». – сказала Кристен. – Встретимся через десять минут.
   Так Кристен оказалась у меня, и начался мой второй бурный роман на борту «Альберты».
   На следующее утро я должен был, как надеялся, в последний раз отправиться в Дувр, имитируя экспорт пластинок. К этому моменту я совершил уже три поездки и получил ?12000 прибыли. Это последнее путешествие дало бы мне достаточно денег, чтобы покрыть наш дефицит. После этого я мог отказаться от своего жульнического промысла и заняться бизнесом. Трудно сказать, действительно ли мы могли остановиться на этом, когда легкие деньги уже вошли в привычку, но таковым было наше намерение. В то утро я снова загрузил фургон пластинками и отправился в Дувр. На этот раз я был еще более легкомысленным, чем обычно, и после того, как документы были заверены, я не потрудился даже сопроводить фургон на паром, а просто объехал док и направился в Лондон. Мне не терпелось вернуться на «Альберту». чтобы удостовериться, что Кристен по-прежнему там. В маленькой Венеции я прошел по бечевнику к кораблю. Это была последняя неделя мая 1971 года, и яблоневые деревья вдоль дороги были в цвету.
   Кристен не оказалось. В панике я позвонил на квартиру ее приятеля и, когда он снял трубку, заговорил с американским акцентом.
   – Я ищу мисс Кристен Томасси, – сказал я. – Это из «Американ Эйрлайнз».
   – Сейчас позову.
   – Кристен, – прошипел я, – это Ричард. Притворись, что разговариваешь с агентом бюро путешествий. И после этого перезвони мне как можно быстрее. Дойди до автомата.
   – Большое спасибо. Я сделаю это, – сказала Кристен и положила трубку.
   Через пятнадцать минут зазвонил телефон. Это была Кристен.
   – Не клади трубку, – попросил я.
   – Хорошо, Эдди, – сказал я, прикрывая трубку рукой. – Пора ехать. Эдди был водителем компании Virgin и занимался доставкой всех наших грампластинок. Сейчас он поехал на квартиру приятеля Кристеи.
   – Кристеи, – сказал я. – Какой у тебя там номер телефона? Разговор займет некоторое время.
   Я перезвонил, и мы долго болтали о наших делах. Я тянул время, хватаясь за любой повод продолжить разговор. Спустя двадцать минут Эдди вернулся. У него был чемодан со всей одеждой Кристеи. Он сказал ее приятелю, что Кристен переезжает ко мне.
   – Кристен, – сказал я. – Тебе бы лучше приехать сюда. У меня тут есть кое-что для тебя.
   Я отказался открыть секрет, что именно. Любопытство взяло верх, и Кристен заехала на «Альберту». Она была твердо настроена попрощаться со мной и вернуться в Америку.
   Когда она приехала, я показал ее чемодан. Она попыталась выхватить его у меня, но я открыл чемодан и разбросал одежду по всему кораблю. Потом я поднял ее и унес в спальню.
   Пока мы проводили остаток дня в постели, руководители Управления таможенных пошлин и акцизных сборов планировали неожиданную проверку компании Virgin. Мне никогда и в голову не приходило, что я был не единственным, кто случайно натолкнулся на аферу, связанную с уклонением от уплаты налогов. Более крупные магазины пластинок, чем наш, занимались этим, и были намного изощреннее. Я просто отдавал пластинки, которые должны были уйти на экспорт, в магазин пластинок на Оксфорд-стрит, принадлежащий Virgin, и снабжал ими новый магазин в Ливерпуле, который должен был открыться на следующей неделе. Большие дельцы распространяли свои нелегально «экспортированные» пластинки по всей стране.
   Телефон зазвонил около полуночи. Тот, кто звонил, отказался предста­виться, но то, что он сказал, повергло меня в ужас. Он предупредил, что мои фиктивные поездки на континент обнаружены, и что подразделение Управления таможенных пошлин и акцизных сборов планирует устроить на меня облаву. Сказал, что если я куплю в аптеке ультрафиолетовую лампу и посвечу ею на пластинки, которые приобрел в ЕМI, то обнаружу флюоресцирующую букву «И». нанесенную на винил всех пластинок, которые, якобы, экспортированы в Бельгию. Добавил, что первый рейд будет проведен завтра утром. Когда я стал благодарить, он сказал, что помогает мне, потому что однажды я допоздна беседовал с его суицидным другом, который обратился в студенческий консультативный центр. Я подозревал, что это был служащий таможни.
   Позвонив Нику и Тони, я бросился в допоздна работающую аптеку на Вестбурн Гроув покупать две ультрафиолетовые лампы. Мы встретились на Саут Варф-роуд и начали вытаскивать пластинки из конвертов. Страшная правда была очевидна: буква «И» красовалась на всех дисках, которые мы купили в EMI на экспорт. Мы бегали из пакгауза и обратно, вынося пачки пластинок и загружая в фургон. Мы допустили ужасную ошибку, предположив, что сотрудники Управления таможенных пошлин и акцизных сборов придут с проверкой именно в пакгауз. Мы перевезли все пластинки оттуда в магазин на Оксфорд-стрит и расставили их на полках для продажи. Мы и понятия не имели, что Управление располагает более могущественными силами быстрого реагирования, чем полиция. Я представлял себе это примерно так, как с Church Commissioners, которые имели обыкновение приходить на Альбион-страт: все это казалось большой игрой, и трудно было принимать это всерьез. К ран­нему угру мы переправили все пластинки, помеченные буквой «И». в магазин на Оксфорд-стрит, взамен же оставили обычные пластинки.
   На следующее утро мы с Кристен рано отправились в путь. Мы сошли с «Альберты» и пошли вдоль канала Грэнд Юнион по направлению к Саут Варф-роуд. Я гадал, когда начнется обыск. Мы пересекли пешеходный мост возле больницы Святой Марии и шли по тропинке. Когда мы проходили мимо больницы, где-то над нами раздался крик. Сверху упало тело и ударилось об ограду рядом с нами. Я поймал взгляд старика с серым небритым лицом в момент, когда он ударился о решетку. Это было ужасно. Его тело, казалось, взорвалось, внутренности выпали на землю или осталось висеть на кольцах ограды, которые от стекающей крови стали красными и блестящими. Он лежал в стороне от своего белого халата, который быстро впитывал кровь. Кристен и я были слишком потрясены, чтобы что-нибудь делать, кроме как стоять и смотреть на это. Не было сомнения, что после удара старик умер. Его шея свешивалась, а спина, казалось, была разбита пополам. Пока мы глазели на труп, больничная медсестра выбежала из боковой двери. Она уже ничего не могла сделать. Кто-то еще выскочил из больницы с белой простыней и накрыл тело и фрагменты на улице. Мы с Кристен стояли, окутанные тишиной, пока к нам не начали возвращаться звуки обычной жизни: уличного движения, рожка и птичьего пения.
   – С вами все в порядке? – спросила медсестра. – Может, чашечку чая?
   Мы помотали головами и побрели дальше, глубоко потрясенные. Это был еще один сюрреалистический трюк в начале наших взаимоотношений. Два Дня назад мы впервые встретились, и я сунул в ее руку секретную записку. Мы провели на корабле сказочную ночь. После этого я поехал в Дувр, вернулся назад и организовал похищение ее чемодана. Всю предыдущую ночь я провел, роясь в пластинках. Теперь кто-то убил себя прямо на наших глазах. Я думаю, что Кристен, как и я, должно быть, просто усомнилась в реальности происходящего. Мы жили за счет адреналина и непредсказуемости.
   Отперев дверь склада на Саут Варфроуд, мы поднимались по лестнице. Не успели дойти до моего кабинета, как в дверь постучали. Я открыл ее и увидел семерых или восьмерых мужчин в коричневых непромокаемых пальто.
   – Ричард Брэнсон? Мы из Управления таможенных пошлин и акцизных сборов, и у нас имеется предписание проверить ваш склад.
   Эти люди сильно отличались от тех двоих невзрачных бухгалтеров, которых я ожидал увидеть. Это были дородные крепкие мужчины, к тому же очень устрашающего вида. Часть моей самоуверенности сразу улетучилась, как только я впустил их в помещение склада.
   – По документам вы отбыли вчера в Бельгию, – сказал один из них. – Невозможно вернуться так быстро.
   Я попытался обратить все в шутку, пока наблюдал, как они проверяют пластинки своими ультрафиолетовыми лампами. Их беспокойство возрастало по мере того, как они искали, но не находили никаких помеченных пластинок. Я наслаждался их смущением, стараясь скрыть надежду на то, что все обойдется. Мы начали помогать, вынимая пластинки из конвертов и протягивая им, а затем возвращая обратно на полки.
   То, чего я не знал (пока не стало слишком поздно). так это что одновре­менно перетряхивали наши магазины на Оксфорд-стрит и в Ливерпуле, и там были обнаружены сотни помеченных пластинок.
   – Хорошо, – один из людей положил трубку телефона. – Они нашли их.
   Вам лучше пройти со мной. Вы арестованы. Сейчас вы поедете с нами в Дувр, чтобы сделать заявление.
   В это было нельзя поверить. Я всегда думал, что арестовывают только преступников: оказывается, я стал одним из них. Я крал деньги у учреждения по таможенным пошлинам и акцизным сборам. И это не было игрой, когда я мог обманывать и оставаться безнаказанным: я был виновен.
   В Дувре я был обвинен, согласно разделу 301 «Акта Управления таможенных пошлин и акцизных сборов» 1952 года:«в том, что 28 мая 1971 года в восточных доках Дувра вам предписывалось предъявить уполномо­ченному лицу судовую декларацию, являющуюся документом, созданным в интересах обозначенной организации, а именно Таможни, которая была ложна, особенно в той части, целью которой было показать экспортирование 10000 грампластинок… »
   И так далее. Эту ночь я провел в тюремной камере, лежа на голом черном пластиковом матраце, покрытом старым тюфяком. Первая часть предсказания директора из Стоу сбылась: я был в тюрьме.
   Та ночь была одним из лучших событий, которые когда-либо происходили со мной. Лежа в камере и уставившись в потолок, я в полной мере ощутил клаустрофобию. Мне никогда не нравилось отчитываться перед кем бы то ни было или всерьез думать о собственной судьбе. Я всегда получал удовольствие оттого, что нарушал правила, были ли это школьные правила или принятые правила поведения, как, например, то, что семнадцатилетний подросток не может издавать национальный журнал. В свои двадцать лет я уже полностью жил по собственным правилам, руководствуясь инстинктами. Но, оказавшись в тюрьме, я лишался всей этой свободы.
   Я был заперт в тюремной камере и полностью зависел от кого-то, кто открыл бы мою дверь. Я дал себе клятву, что никогда впредь не сделаю ничего, что повлекло бы заключение в тюрьму, и действительно не буду заниматься таким бизнесом, за который придется краснеть.
   Чего я только не перепробовал и каким только бизнесом не занимался с той самой ночи, проведенной в тюрьме. Были времена, когда я мог соблазниться на подкуп или проложить себе дорогу таким способом. Но с той самой ночи в Дуврской тюрьме ничто не могло склонить меня к нарушению клятвы. Родители всегда вдалбливали в меня мысль, что все, что есть в жизни – это репутация: ты можешь быть очень богатым, но если запятнаешь свое доброе имя, никогда не будешь счастлив. Где-то глубоко внутри всегда будет таиться мысль, что люди тебе не доверяют. Раньше я никогда всерьез не задумывался, что это значит доброе имя, но ночь в тюрьме заставила меня понять это.
   На следующее утро мама приехала, чтобы встретиться со мной в суде. Я обратился за бесплатной юридической помощью, поскольку у меня не было денег, чтобы заплатить юристу. Судья объяснил, что если я обращаюсь за такого рода правовой помощью, то буду вынужден остаться в тюрьме, поскольку, очевидно, у меня нет денег и на залог. Если я хочу быть освобожденным, буду обязан внести залог ?30000. В Virgin не было денег, которые мы могли бы заплатить в качестве залога. ?30000 стоило поместье, но заложить его в качестве гарантии было неудачным вариантом, поскольку оно финансировалось главным образом за счет займа. У меня была куча долгов и никаких реальных денег.
   Мама сказала судье, что в качестве гарантии она закладывает свой дом. Я был ошеломлен той верой в меня, которую она проявила. Мы посмотрели ДРУ на друга через зал суда и оба заплакали. Доверие, которое оказала мне моя семья, должно было быть вознаграждено.
   – Тебе не надо оправдываться, Рики, – сказала мама, когда мы ехали в поезде обратно в Лондон. – Я знаю, что ты извлек для себя урок. Что сделано, то сделано, потерянного не воротишь. Но жизнь продолжается, и мы должны выйти из этой ситуации с поднятой головой.
   В течение лета я старался решить свою проблему. У меня была полная ясность в голове: я был виноват, я никогда больше этого не сделаю. И я заключил с Управлением таможенных пошлин и акцизных сборов полюбовное соглашение. В Соединенном Королевстве органы власти, связанные с взиманием налогов, более заинтересованы в получении денег, чем в дорогостоящих судебных тяжбах.
   18 августа 1971 года я согласился заплатить ?15000 в качестве срочного платежа и тремя частями должен был внести ?45000 в течение последующих трех лет. Общая сумма была получена из расчета троекратной нелегальной прибыли, которую компания virgin получила, не заплатив торговую пошлину. Если бы я выплатил оговоренную сумму, за мной бы не значилась судимость. Но если бы не удалось заплатить, меня бы арестовали снова, и я бы стал заключенным по делу, рассмотренному судом.
   После той памятной ночи в тюрьме и последующих переговоров с Управлением таможенных пошлин и акцизных сборов мне необходимо было удвоить свои усилия, чтобы сделать virgin успешной компанией. Ник, Тони Мэлор, мой южноафриканский двоюродный брат Саймон Дрейпер и Крис Стайлианоу, которые совсем недавно примкнули к компании Virgin, твердо решили помочь мне избежать тюрьмы. Они знали, что могли оказаться на моем месте, и были благодарны, что я взял вину на себя; мы все участвовали в этом, и это еще больше сблизило нас. В отчаянной попытке заработать деньги, чтобы возместить убытки но моему соглашению с таможенными инстанциями, Ник начал открывать магазины пластинок Virgin по всей стране, Саймон принялся заниматься студией грамзаписи, а Крис стал экспортировать пластинки уже по-настоящему. Стимулы могут выражаться в разных формах и размерах, обычно выстраиваясь от похлопывания по плечу до опционов на акции, но возможность избежать тюрьмы была самым убедительным стимулом, который у меня когда-либо был.
   Поскольку возможности торговли по почтовым заказам были уже почти исчерпаны, мы сконцентрировали свои усилия на расширении сети магазинов пластинок. Следующие два года были трудно постигаемым курсом по управлению наличностью. Из компании, которую совершенно не беспокоила прибыль, с мелкими деньгами в банке из-под печенья и бесконечными неоплаченными долговыми расписками, мы стали фирмой, одержимо сфоку­сированной на деньгах. Каждый пенни наличных денег, полученных от магази­нов, тратился на открытие следующего магазина, который в свою очередь приносил дополнительный фунт, выплачиваемый в пользу таможенного долга.
   В конце концов, я смог покрыть все свои долги и освободил маму от залога, который она внесла за меня. Тремя годами позже я смог вернуть тетушке Джойс ее ?7500 и ?1000 сверх этого – в качестве процентов. Если бы я не смог расплатиться с Управлением таможенных пошлин и акцизных сборов, вся моя оставшаяся жизнь была бы испорчена: маловероятно, а скорей всего невозможно, чтобы кому-нибудь с криминальным прошлым позволили основать авиакомпанию или его кандидатуру рассматривали бы для проведения общенациональной лотереи.
   Мы знали, что надо продавать больше пластинок через магазины, экспорт или почтовую рассылку; привлечь влиятельных артистов, таких как Кэт Стивене и Пол Маккартни, чтобы они захотели придти и записаться на нашей студии в Маноре, и, наконец, создать фирму грамзаписи. Мы не знали, что наша первая удача тихонько движется к нашему поместью по покрытой гравием дороге в виде другого фургона. На этот раз в нем не было нелегальных пластинок, а вез он из Лондона молодого композитора и его сестру, исполнительницу фольклорных песен. Их пригласили в качестве аккомпани­рующих музыкантов для группы. Он был третьим запасным гитаристом в мюзикле «Волосы». а она пела народные песни в пабах. Где-то глубоко внутри они лелеяли надежду, что, может быть, им удастся записать несколько вещей эзотерической инструментальной музыки в то время, когда другим музыкантам студия будет не нужна. Их звали Майк и Салли Олдфилд.


   6. Саймон превратил virgin в самое хипповое место

 //-- 1971-1972 --// 

   Ещё до забастовки почтовых служащих, которая чуть было не привела к нашему краху в январе 1971 года, какой-то человек примерно моего возраста с южноафриканским акцентом вошел в мой офис на Саут Варф-роуд и представился как мой двоюродный брат. Саймон Дрейиер окончил Натальский университет и приехал в Лондон со ?100 и идеей задержаться там на некоторое время. Сначала он думал о получении ученой степени, возможно, беря пример со своего брата, который был специалистом по острову Родос, но в тот момент он искал себе работу.
   Саймон сидел рядом с моей матерью за праздничным столом на Рождество, и она посоветовала ему связаться со мной. После того, как Саймон исчерпал гостеприимство родственников по материнской и отцовской линиям за время празднования Рождества и Нового года, он переехал в квартиру в Лондоне и отыскал магазин пластинок Virgin на Оксфорд-стрит. Менеджер Сэнди О'Конэл объяснила ему, что нужно дойти до Саут Варф-роуд, чтобы встретиться со мной. Он пришел как раз перед обедом.
   Мы вместе пошли перекусить в греческий ресторан, который находился за углом, на Праэд-стрит. Там, за теплыми мясными шариками, чипсами и горохом, Саймон объяснил мне, чем он хотел бы заниматься. Во время учебы в университете он работал в южноафриканском отделении SundayTimes. Он рассказывал байки о том, как просиживал всю субботнюю ночь напролет, пока первый выпуск не был готов, и только после этого уходил с работы и шел в джаз-клуб, держа под мышкой свежую газету. Мы поговорили о журналистике и затем перешли к музыке.
   Саймон был одержим музыкой. Из-за того, что я так рано оставил школу и никогда не учился в университете, я не знал, что это такое – проводить долгие вечера, лежа в большой компании и слушая музыку. И хотя музыка постоянно звучала в полуподвале, где мы работали над журналом Student, я был слишком занят, разговаривая по телефону с рекламодателями и договариваясь с типографскими работниками, чтобы вслушиваться в нее. Если я слышал пластинку, то знал, нравится она мне или нет, но не мог сравнить ее с пластинками других групп или распознать в ней влияние Velvet Underground. У меня складывалось впечатление, что Саймон слышал каждую пластинку, выпущенную каждой группой. Он не просто мимоходом восторженно высказывался о последнем альбоме группы Doors, он полностью был в курсе их творчества, знал, насколько группа шагнула вперед по сравнению с их предыдущей пластинкой, и где место данного альбома в контексте всей музыки. Он вел получасовую программу на Натальском радио, и очень скоро я осознал, что он знал о музыке больше, чем любой встреченный мной человек.
   Мы разговаривали и о политике. Хотя я принимал участие в политических демонстрациях, например, в марше против войны во Вьетнаме к площади Гросвенор, это было ничто по сравнению с жестокостью южноафриканской политики. Саймон был с головой погружен как в музыку, так и в политику и рассматривал музыку как один из способов выражения политического протеста. Одним из студенческих приятелей Саймона по Натальскому университету был Стив Байко, который впоследствии возглавил негритянскую южноафриканскую студенческую организацию. Наставник Саймона, марксист, был застрелен членами правительственного Комитета бдительности прямо на глазах у своих собственных детей. Южноафриканское правительство тогда не терпело никаких проявлений политических разногласий. Саймону не разрешалось ставить песни с политическим или сексуальным подтекстом, например, те, что исполнялись Джимми Хендриксом или Бобом Диланом.
   Когда мы перешли к кофе, я убедил Саймона работать в Virgin. Ему предлагалось закупать пластинки для музыкальных магазинов Virgin и для нашей почтовой рассылки по заказам. Мы избежали щекотливого разговора о зарплате, поскольку все в компании Virgin получали одинаково – ?20 в неделю.
   Тони Мэлор перешел из журнала Student, где до сих пор работал, и стал составлять перечни почтовых рассылок пластинок. Мы все еще пытались продать Student другой журнальной компании, и хотя он не издавался больше года, Тони продолжал готовить макет следующего номера, чтобы произвести впечатление на потенциальных покупателей. Поэтому он был счастлив передать дело закупок пластинок Саймону и вернуться к более злободневным вопросам, касавшихся будущего Student. На прощание Тони завещал Саймону одно незыблемое золотое правило:«virgin никогда, никогда не продает пластинки Энди Вильямса. » и передал из рук в руки первый косяк за это утро.
   – Не беспокойся, – сказал Саймон. – Я – последний, кто нарушит это правило.
   С этого момента Саймон был предоставлен себе. Можно сказать, что я не пересекался с ним первые несколько месяцев. Продолжался роман с Кристен, и я прилагал усилия, чтобы она не возвращалась в Америку к своей учебе на архитектора. Я предложил ей работу по дальнейшей реставрации Манора.
   – Давай! – сказал я. – Не обязательно учиться шесть лет, чтобы получить специальность архитектора. Просто начинай работать им!
   Убеждать пришлось не слишком долго, в конце концов она согласилась и приступила к работе. Она была очень естественна и обладала превосходным вкусом. Со своими длинными белокурыми волосами и красивым, почти волшебным лицом, она вскоре стала узнаваемой участницей всех аукционов в Лондоне, поскольку старалась заполучить замечательные мебельные гарнитуры для Манора.
   Пока Ник следил за издержками почтового бизнеса и магазинов пластинок Virgin, Саймон занялся составлением списков почтовой рассылки и самими магазинами Virgin Records, отбирая записи для закупки. Музыкальный вкус Саймона быстро стал определяющей чертой характера Virgin. Магазин пластинок – это не просто магазин пластинок: это арбитр вкуса. Я не представлял, какую музыку следует продвигать, но Саймон был полон чудесных планов о ввозе неизвестных зарубежных альбомов, которые можно было бы купить только у нас. Существовала тонкая грань между тем, что было «хиппово». и тем, что таковым не являлось, и Саймон превратил Virgin в самое хипповое место. Он начал импортировать пластинки прямо из Америки, доставляя их самолетом, чтобы превзойти других в конкурентной борьбе. Мы имели дело только с альбомами, потому что синглы по большей части были либо тупыми, либо свидетельствовали о неспособности лидеров выпустить альбом. В 1970-е серьезные группы, такие как Pink Floyd, Yes или Genesis редко выпускали синглы. Альбом воспринимался как квинтэссенция политической позиции, искусства и образа жизни. Серьезные группы не записывали танцевальной музыки, их музыка была предназначена для смакования лежа. Было очень много споров о различных записях одних и тех же песен, которые стали особенно интересными, когда появились американские альбомы: их обложки отличались от британских, а иногда содержали совершенно другие версии песен. В те дни были стандартизированы компакт-диски, чтобы потом появиться на рынке товаров массового производства по всему миру.
   Помимо импорта, преимущественно из Германии, Франции и Америки, и тайной торговли пиратскими пластинками, мы также заработали много денег, имея дело с уничтоженными записями – то есть записями, которых уже не было в продаже и которые распродавались компанией звукозаписи со скидками. Занимаясь рассылкой пластинок по почтовым заказам, мы получали каждый день сотни писем с заявками на необычные записи. Таким образом, мы узнавали, на какие из них все еще имелся спрос. Дешево закупать эти популярные вещи и продавать их дальше было довольно легким делом.
   Большинство людей полагают, что успех магазина пластинок зависит от их продаж. Фактически, в основе успеха Virgin, как в почтовых продажах, так и в магазинах, было умение Саймона приобретать пластинки. Ему удавалось выбирать музыкальные группы, пластинки которых в ведущих магазинах не продавались, и реализовывать их огромные партии через сеть магазинов Virgin. Он был настолько искушен в музыке, что знал, пластинки каких групп будут востребованы покупателями задолго до того, как эти исполнители добивались успеха: он уже тогда пользовался интуитивной «антенной». позволившей нам двумя годами позже открыть фирму звукозаписи. Без Саймона такой шаг был бы равносилен шагом в пропасть. Другим нашим гением был Джон Варном, который делал все, чтобы пластинки продавались, и писал рекламные слоганы для магазинов. Компания Virgin стала приобретать все большую известность. Лучшая музыка, звучавшая в магазинах и на складе целый день, продавцы и покупатели, вместе возлежавшие повсюду, курившие травку и рассуждавшие о том, как заполучить в высшей степени вожделенную американскую запись «Аэрозольной серой машины» [34 - Aerosol Grey Machine.] от van der graaf generator, секс, – что могло быть лучше для любого уважающего себя человека 21 года от роду.
   Вместе с тем был еще и бизнес, которым надо было заниматься. В Маноре потихоньку шли строительные работы. Я страшился каждого звонка от Тома Ныомана, подбиравшего все необходимое: всякий раз он просил допол­нительных денег на приобретение еще какого-нибудь записывающего оборудования. В это самое время за мной числились таможенное взыскание и заем на приобретение поместья, и угроза тюрьмы все еще витала надо мной. У нас хорошо шли дела по почтовой рассылке заказов, но, казалось, это привлекает главным образом серьезных покупателей музыки, ищущих довольно редкие пластинки. Возможности дальнейшего расширения бизнеса представлялись ограниченными. Мы отдавали себе отчет в том, что если намереваемся заработать денег, то это возможно только благодаря открытию большего количества магазинов пластинок.
   Мы с Ником приступили к программе серьезного расширения. К концу 1971 года и в течение всего 1972-го целью было открывать по магазину каждый месяц. К Рождеству 1972 года у нас было четырнадцать магазинов пластинок: несколько в Лондоне и по одному в каждом большом городе страны. Мы обнаружили, что помимо закупок пластинок для продажи, рекламы магазинов, подбора и обучения персонала, отлаживания систем учета денежных средств, решающим фактором в этом деле был расчет времени открытия магазина. После переговоров о сроке аренды, которые велись до тех пор, пока не оставалось сомнений, что арендодатель больше не уступит, мы настаивали на освобождении от арендной платы в течение первых трех месяцев. Это был один из ключевых моментов. Мы не согласились бы открыть магазин, не убедившись, что выбрали для него удачное место, и в результате успешно избегали множества затруднений. Если уж мы открывали новый магазин, то знали, что деньги от продажи пластинок за первые три месяца помогут заплатить за аренду предыдущего магазина. К тому же денежная выручка и отсутствие огромных накладных расходов демонстрировали, привлекает ли выбранное место достаточно людей, чтобы сделать магазин жизнеспособным.
   Открывая один за одним магазины, мы извлекли для себя самые, разнообразные уроки, которые сослужили в дальнейшем хорошую службу. Мы всегда искали место на менее дорогом участке главной улицы, немного в стороне от большой дороги, там, куда могли привлечь покупателей без непомерной арендной платы. Также выбирали места, где собирались подростки. – около Часовой башни в Брайтоне или на Болд-стрит в Ливерпуле спрашивая местных ребят, где лучше устроить магазин пластинок. В каждом городе есть много невидимых линий, которые люди не будут переходить: улица может изменить характер пространства на двадцать ярдов вокруг.
   Еще одна уникальная вещь, касающаяся розничной продажи пластинок, это скорость их распространения. Если выходит в свет большой тираж какой-нибудь пластинки, например, последний диск Дэвида Боуи, объем продаж можно рассчитать за несколько часов. Поэтому необходимо правильно ориентироваться и быть в курсе того, что продается сегодня. Эти сведения могут быть использованы, чтобы скорректировать количество и соотношение пластинок в других магазинах. Если у тебя нет в наличии пластинки, которая является бестселлером на сегодняшний день, то покупатель, конечно, пойдет в другой магазин, чтобы приобрести ее. Если ты однажды упустил возможность продать пластинку «hunky dory». ты никогда не получишь ее снова. Не бывает повторных продаж одной и той же пластинки. Хотя впредь у тебя всегда будет в продаже «hunky dory». до 70% денег от продажи этой пластинки ты получишь лишь за первые две недели с момента ее представления.
   Сначала компания Virgin поддерживала имидж места, куда люди могут придти и провести время, слушая и выбирая пластинки, причем ставка явно делалась на своего покупателя и «хипповый» вкус. Кроме известных пластинок, мы хотели предлагать и более интересные записи. Наши магазины категорически отказывались продавать пластинки, которые пользовались массовым спросом среди девчонок-хиппи, вроде групп Osomonds или Sweet, хотя они и лидировали в чартах. Несмотря на убедительные аргументы Саймона по поводу стиля, наш отказ продавать записи Гарри Глиттера и звезд глэм-рока всегда слегка беспокоил меня, поскольку я видел, что кратко­срочная прибыль с их релизов шла мимо нас. Тем не менее, Саймон убедил меня, что если придерживаться нашего имиджа, то мы сохраним свою целостность и покупателей:«Это „правило Энди Внльямса“. Это не наш рынок».
   Магазин на Ноттинг-Хиллгейт стал одним из лучших магазинов пластинок компании Virgin. Саймон начал курировать его, мы положили подушки на полу, чтобы можно было лежать там целый день. Люди стали приезжать в Лондон для того, чтобы просто сходить в один из магазинов пластинок Virgin, – это было свидетельством успеха. Если бы молено было продавать марихуану, мы бы и это делали. Подозреваю, что кое-кто из персонала на самом деле грешил этим. Продажа пластинок, общение с покупателями, советы, какую музыку стоит купить, добывание из-под полы последнего пиратского диска, посещение пабов и клубов для прослушивания новых музыкальных групп. – все это стало образом жизни.
   Когда в марте 1972 года был открыт магазин пластинок Virgin на Болд-стрит в Ливерпуле, я не без гордости отметил, что в первую же неделю мы продали пластинок на ?10000. Неделей позже эта цифра составила ?7000. а еще через неделю сумма выручки снизилась до ?3000. К середине лета этот показатель упал до ?2000. и я поехал туда, чтобы выяснить, в чем дело. Магазин был набит битком. Рокеры сгрудились в одном углу, стиляги – в другом, а хиппи заняли все место на полу рядом с кассой. Звучала всевозможная музыка. Но никто ничего не покупал. Все находились в состоянии наркотического опьянения и были вполне счастливы, но никто не мог пробраться к кассе, а завсегдатаи не допускали в магазин других покупателей. Наша политика, направленная на то, чтобы к магазинам было такое же отношение, как к клубам, явно не оправдывала себя. В следующем месяце мы поставили у дверей человека, который мягко напоминал вошедшим, что они в магазине, а не в ночном клубе. Мы сделали освещение более ярким и передвинули прилавок и кассу ближе к окну. Это было примером тонкой грани между поддержанием определенной атмосферы в магазине и сохранением его прибыльности. Наконец, магазин стал получать ту же прибыль, что и вначале.
   Кроме расширения сети магазинов, одной из наших основных трудностей было обеспечение себя пластинками для продажи. Некоторые фирмы звукозаписи, в том числе и Poly Gram, отказывались снабжать нас, потому что мы продавали пластинки со скидками, а это задевало интересы основных розничных торговцев. Другие компании звукозаписи, поскольку сомневались в нашей платежеспособности. Ник и Крис Стайлианоу (Крис-Грек, который присоединился к нам в качестве менеджера по продажам) обзванивали всех возможных поставщиков и, в конце концов, нашли экстраординарное решение: крохотный магазин пластинок в Илинге, носивший имя Pop-in: и управляемый Раймондом Лареном. Раймонд был готов использовать свой счет, чтобы покупать пластинки для нас. Для него это было хорошим бизнесом, поскольку он мог, заказывая пластинки сверх своих собственных нужд и передавая их нам, получать 5% прибыли.
   Впервые заключив подобную сделку с Раймондом, мы дали ему список пластинок, которые надо было добавить к его заказу. Потом Тони или Саймон подъехали на машине, забрали их и развезли по трем-четырем магазинам Virgin. pop-in был маленьким магазином с матовыми черными стенами, на которых плохо держались афиши Нейла Лига и «Сержанта Пеппера». Было трудно протискиваться внутрь магазина и потом обратно с коробками пластинок, но нам удавалось справляться. В следующем году, поскольку мы открывали все больше и больше магазинов, количество пластинок, проходящих через Раймонда, возросло. Вскоре Раймонд заказывал тысячи пластинок на фирмах грамзаписи, а мы посылали грузовик, чтобы забрать их. Мы по-прежнему пытались выйти на фирмы грамзаписи напрямую, но они продолжали игнорировать нас. Скоро компания Virgin стала одной из крупнейших по продаже пластинок в стране, и зрелище, которое представало глазам у магазина Раймонда, было смехотворным: перед входной дверью – ряд фургонов, из которых выгружались сотни экземпляров пластинок, и люди, шатаясь под тяжестью коробок, несут их через магазин к запасной наружной двери, где загружают в другие фургоны, которые, в свою очередь, развозят пластинки по магазинам компании Virgin. С этим надо было что-то делать. Мы по-прежнему были вынуждены платить дополнительные 5%, чтобы покупать пластинки через Раймонда. Тогда Ник и я снова поехали на фирмы грамзаписи и рассказали про существующую цепочку. Те согласились продавать нам пластинки без посредника, и комедии, в которой Раймонд Ларен из Илинга неплохо зарабатывал деньги, пришел конец. Он снова стал продавать несколько дюжин пластинок в неделю, а для его бухгалтеров так и осталось загадкой, что же произошло с этим удивительным магазином.
   Весь 1972 год у Саймона был любовный роман с южноамериканской девушкой, и он собирался покинуть Virgin и жить в Чили со своей возлюб­ленной. Манор был, наконец, готов к записи музыкантов, по всей стране было открыто двадцать магазинов пластинок Virgin, и наша торговля по почтовым заказам процветала. Саймон проработал со мной год, и хотя никто не ожидал, что он останется дольше нескольких месяцев, я неожиданно понял, насколько он жизненно необходим для компании. Благодаря его музыкальному вкусу были открыты новые магазины Virgin, и они стали именно тем местом, куда хотелось пойти и купить пластинки. Было «хиппово» провести день, слоняясь по магазину пластинок Virgin, тогда как ни один уважающий себя подросток не стал бы целый день околачиваться в Woolies. Доверие покупателей, о котором Саймон всегда говорил, и отказ от продажи пластинок групп типа Osomonds, действительно приносили плоды. Музыкальная пресса теперь обращала внимание на то, каких музыкантов пропагандировала компания Virgin. Когда в своих витринах мы выставили пластинки немецкой электри­ческой группы Tangerine Dream, это стало предметом обсуждения. Фирмы грамзаписи начали обращаться с вопросом, не могут ли наши магазины пласти­нок проводить специальное представление групп, чью музыку они продают. Я старался убедить Саймона остаться, но он был настроен уехать. Его девушка отправилась в Чили первой, с тем, чтобы через месяц Саймон присоединился к ней. В течение этого месяца он неожиданно получил письмо, которое начиналось словами «Дорогой Саймон» и все отменяло, Он был ужасно огорчен, но в то же время стало ясно, что его будущее связано с Лондоном намного больше, чем с Южной Америкой или Южной Африкой. Поскольку у компании Virgin была сеть магазинов пластинок и студия звукозаписи, мы начали думать о реализации третьей части грандиозного замысла, который обсуждали когда-то за нашим первым ланчем в греческом ресторане, – фирме грамзаписи Virgin.
   Если бы Virgin учредила фирму грамзаписи, мы предложили бы артистам студию звукозаписи (за плату). могли бы производить и выпускать их грампластинки (получая на этом прибыль). к тому же у нас большая и все увеличивающаяся сеть магазинов, где мы могли бы рекламировать и продавать эти пластинки (обеспечив себе розничную прибыль). Три сферы деятельности были обоюдосочетаемыми, и это могло быть полезным группам, с которыми мы подписали бы договор о сотрудничестве. В нашей власти было снизить цены на услуги студии в Маноре, то есть, на стадии производства, и в большем масштабе провести рекламу пластинок в магазинах, то есть, на стадии розничной продажи, в то же самое время не забывая и о прибыли.
   Мы с Саймоном составили соглашение, в соответствии с которым он учреждал и открывал новую фирму грамзаписи Virgin Music. Он будет владеть 20% прибыли компании, которая впредь будет отделена от музыкальных магазинов Virgin. И первым человеком, которого Саймон и я хотели записать, был тот третий запасной гитарист из мюзикла «Волосы». Майк Олдфилд.
   Из-за матери-алкоголички у Майка Олдфилда было трудное детство. Он часто запирался в своей комнате на мансарде и учился игре на разных музыкальных инструментах. Когда ему было четырнадцать лет, он сделал первую запись с сестрой Салли, которая исполняла народные песни. Они с сестрой основали фольклорный дуэт Sallyangie и записались на студии Transatlantic Records. К пятнадцати годам Майк покинул дом и стал играть на гитаре бок о бок с Дейвом Бедфордом и группой Кевина Аэррса Whole Worlctf На две недели в октябре 1971 года Майк был приглашен в качестве сессионного гитариста к певцу Артуру Льюису, который записывался в Маноре. Майк начал общаться с Томом Иыоманом, и однажды набрался мужества и дал Тому магнитофонную запись своей музыки. Майк сделал ее само­стоятельно, старательно накладывая одну инструментальную партию на другую. Это оркестровое звучание различных музыкальных инструментов длилось восемнадцать минут, никак не называлось и не дополнялось вокалом. Том послушал запись и описал ее как нечто «сверхромантичное, грустное, трогательное и блестящее». Позже Том дал послушать запись Саймону, когда тот появился в Маноре, и он был поражен услышанным. Саймон попытался помочь Майку обратиться к нескольким записывающим компаниям, но те не проявили никакого интереса.
   Годом позже мы с Саймоном сидели на борту моего плавучего дома, и, наконец, пришли к решению открыть фирму грамзаписи. Позвонили Майку. К нашему восторгу он так ни с кем и не сотрудничал. Он чувствовал себя совершенным изгоем в индустрии звукозаписи и был ошеломлен, что мы всерьез хотим выпустить в свет его музыку. Он сразу же пришел на корабль, чтобы встретиться с нами. Я предложил Майку вернуться в Майор и жить там: в этом случае, когда бы студия ни была свободна, он и Том Ньюман могли: вместе работать над пластинкой.
   – Мне, однако, понадобится взять напрокат некоторые инструменты, – предупредил меня Майк.
   – Какие именно? – я вытащил свой ежедневник и приготовился записывать.
   – Хорошую акустическую гитару, испанскую гитару, орган Farfisa, точный бас Fender, хороший усилитель Fender, глокеншпиль, мандолину, меллотрон…
   – Что это? – я обвел в кружок последнее название.
   – Без этого можно обойтись, – уступил Майк. – Треугольник, гитара gibson… И, конечно, несколько музыкальных подвесок.
   – Что такое музыкальные подвески? – спросил я.
   – Колокольчики в виде трубок, tubular bells.
   Я записал себе tubular bells и отправился на поиски всех этих инструментов в музыкальный магазин. Гитара стоила ?35. испанская гитара – ?25. усилитель – ?45. мандолина – ?15. а треугольник я купил на распродаже за ?1. tubular bells стоили ?20.
   – ?20 за tubular bells? – сказал я. – Надеюсь, они стоят этих денег.

   7. Это называется «Трубочные колокольчики» [35 - «Tubular Bells».]. Я никогда не слышал ничего подобного
   1972-1973

   Поскольку Майк Олдфилд был первым артистом, с которым мы заключили договор, мы понятия не имели, какого рода контракт ему предложить. К счастью, Сэнди Дэнни, первоначально певшая в составе Fairport Convention, но сейчас выступавшая сольно, недавно записывалась на студии в Маноре. Мы стали друзьями, и я попросил, чтобы она предоставила мне копию контракта с фирмой Island Records. По всей видимости, это был стандартный контракт, который island records заключала со всеми, и мы перепечатали его слово в слово, заменяя Island Records на Virgin Music и Сэнди Дэнни на Майк Олдфилд. Выходило, что Майк обязуется записать десять альбомов для Virgin Music и получит в качестве гонорара 5% отчислений от 90% оптовой стоимости пластинки (10% удерживалось фирмой звукозаписи на оплату упаковочных издержек и бой при транспортировке). Поскольку у Майка не было денег, мы предложили ему обычную в компании Virgin зарплату, которую все получали, – ?20 в неделю. Мы вычли бы эти деньги потом из будущих его авторских гонораров, если бы таковые когда-нибудь матери­ализовались. Хотя Саймону и мне очень нравилась музыка Майка, мы никогда не думали, что сможем заработать на ней деньги.
   В 1973 году Майк продолжал работать над записью того, что позже стало известно как «tubular bells». Это было фантастически сложной последователь­ностью записей, с технической точки зрения, они с Томом Ньюманом проходи­ли ее снова и снова в студии звукозаписи, микшируя, перезаписывая и регулируя слои музыки. Майк играл больше чем на двадцати музыкальных инструментах и сделал свыше 2300 записей, прежде чем остался доволен. В продолжение всего этого времени мы по-прежнему пытались сдать студию в Маноре в аренду любой группе, которую могли найти, поэтому Майка часто прерывали, И он был вынужден убирать свой набор инструментов, чтобы освободить место для Rolling Stones или Адама Фейта.
   Фрэнк Заппа имел репутацию одного из самых оригинальных, новаторских и скандальных исполнителей рок-музыки. Его альбомы «Мы занимаемся этим только ради денег» и «Ласки разорвали мою плоть» [36 - «We're Only In II For The Money». «Weasels Ripped My Flesh».]. были наполнены острой сатирой, и когда он приехал в Манор, чтобы разузнать о возможностях здесь записаться, я был уверен, что он оценит розыгрыш.
   Я вез Фрэнка на машине из Лондона, с энтузиазмом расписывая чудесный феодальный особняк, в котором находилась наша студия. Но вместо того, чтобы свернуть на дорогу к Шиптон-он-Червелл, сделал крюк до близлежащего местечка Вудсток. Я свернул с дороги под величественной аркой и по длинной, выложенной гравием дороге подъехал к дверям великолепного дома.
   – Поставлю машину, – сказал я Фрэнку. – Просто постучите в дверь и назовите себя.
   Дверь открыл лакей в униформе. Как это ни странно, он не узнал Фрэнка Заппу и совсем не обрадовался сообщению, что длинноволосый музыкант приехал, чтобы остановиться здесь. Известно ли Заппе, спросил лакей, что он постучался в дверь дворца Блейгейм, который является родовой собствен­ностью герцогов Мальборо.
   Фрэнк вернулся в машину, уверяя меня, что оценил шутку. Но он никогда не записывался в Маноре.
   Летом 1972 года один из наших соседей предпринял шаги, чтобы закрыть студию в Майоре. Хотя, согласно проектировочному разрешению, мы могли использовать студию в дневное время и не могли работать в ней ночью, именно ночью все музыканты действительно хотели работать. По определению, студия звукозаписи – звуконепроницаема, но один из наших соседей предположил, что мог слышать музыку, и она – причина его бессонницы. Он продолжал опротестовывать нашу просьбу разрешить записи ночью. Пока мы имели возможность записывать артистов ночью, у Манора были некоторые преимущества перед другими студиями звукозаписи, в противном случае, группы перестали бы приезжать из Лондона.
   Мы начали скрытые военные действия против этого соседа. В студии звукозаписи установили некую конструкцию из консервных банок и внизу обвязали их длинным куском лески. Леска была протянута вдоль подъездной аллеи и спускалась вниз к дороге. Мы по очереди сидели в засаде, держа в руках эту леску. Сидеть надо было всю ночь, и я помню запах медуницы и травы и громкую возню барсуков. Но нет, это было предательским поскрипыванием обуви нашего соседа, когда он шел по дороге. Когда он подходил к нашей подъездной аллее, мы превращались в слух. Едва услышав, что он приближается, мы дергали за леску, которая заставляла все банки в студии звукозаписи с грохотом падать на пол. Неважно, чем в этот момент были заняты музыканты, все должны были бежать в главное здание и пить кофе. Когда сосед подходил к окну, все, что он мог видеть, – это группа людей, мирно сидящих за кухонным столом. Когда он стал вызывать полицию, срабатывал тот же трюк. Мы дергали за леску, как только полицейская машина выезжала из-за поворота. После нескольких очевидно ложных вызовов полиция перестала приезжать. Но сосед по-прежнему блокировал разрешение на запись музыки по ночам.
   Мы все еще пользовались своими ухищрениями, когда Пол и Линда Маккартни приехали в Манор, чтобы записать «band on the run». Это было в июне, ночи стояли жаркие, и воздух был тяжел и неподвижен от запаха жасмина, растущего во внутреннем дворе. Линда Маккартни держала дверь в студии открытой, чтобы хоть какой-то свежий воздух проникал внутрь. Я дежурил за оградой, и всякий раз, слыша обрывки музыки, бежал закрыть дверь. В один из таких моментов, когда я уже вернулся к себе, Линда в очередной раз распахнула дверь и крикнула:«Кто постоянно закрывает эту проклятую дверь?» К счастью, наш сосед не выходил на этой неделе, поскольку я сомневаюсь, чтобы Маккартни были в восторге от сооружения из банок, падающего на них, и безумного рывка на кухню.
   Однажды раздался звонок у входной двери, и я увидел пожилых мужчину и женщину. Они спросили, не возникало ли у меня проблем с мистером Сотеллом, соседом. Когда я ответил, что он единственный, кто опротесто­вывает наше планировочное разрешение, они сказали, что он делал то же самое и по отношению к ним, когда въехал в свой дом. Они хотели перестроить сарай, чтобы их престарелая мать могла жить рядом, но мистер Сотелл не давал согласия, и так длилось до тех пор, пока в один прекрасный день он не попросил за это денег. Получив ?500. он забрал свою апелляцию.
   – Он просто взяточник, – заключила пожилая пара. – Кто-то должен его остановить.
   На следующий день я купил маленький магнитофон с микрофоном, который прицепил к внутренней стороне своей рубашки. Зайдя к мистеру Сотеллу, я спросил, существует ли какая-нибудь возможность отозвать его апелляцию, поскольку мой бизнес из-за этого находится под угрозой.
   – Я тоже понес большие убытки за время, что занимаюсь этим делом, – сказал он. – Если вы оплатите их, я подумаю о том, чтобы отозвать свою жалобу.
   – И сколько это может стоить? – спросил я.
   – ?5000.
   – Это огромные деньги, – сказал я. – Должно быть, для решения этого дела вы привлекли целую юридическую фирму.
   – Да, это дорого, – подтвердил мистер Сотелл.
   – Следует ли мне выписать счет и перечислить деньги вашим юристам?
   – Нет, нет. Просто выпишите его на мое имя.
   Я пообещал подумать и в тот же день написал ему письмо, вложив в конверт копию записи нашего разговора и предложив забрать жалобу по-хорошему. Больше он нас не беспокоил, а студия звукозаписи в Маноре получила право делать записи и в ночное время.
   22 июля 1972 года мы с Кристен обвенчались в маленькой церкви в Шиптон-он-Червелл. Мне только что исполнилось 22 года, а Кристен было всего 20. Мы были знакомы только с мая прошлого года. У меня до сих пор остался экземпляр приглашения на вечеринку, которые мы рассылали перед свадьбой. Оно гласило:«Мы с Кристен решили пожениться и думаем, что это могло бы быть хорошим поводом для вечеринки. Предполагается поросенок на вертеле, поэтому, пожалуйста, приходите тогда, когда он еще не будет сведен. Обещаем живую музыку в исполнении Scaffold». Одним из несомненных достоинств Майора было то, что здесь можно было проводить прекрасные вечеринки. Приезжали группы, которые были счастливы исполнить свою музыку, рядом река, в которой можно плавать, в нашем распоряжении были огромные комнаты со старинными каминами и, наконец, уединенный внутренний двор, в который попадало солнце.
   Я всегда получаю удовольствие от вечеринок и люблю собирать сотрудников Virgin вместе. Этому в нашей компании придается большое значение. Кроме всего прочего, если служащая приемной встречается лицом к лицу с человеком, с которым она обычно лишь соединяет по телефону других, эти двое скорее помогут друг другу, если возникнет проблема. То же самое происходит, когда персонал магазинов ближе знакомится с персоналом студии звукозаписи и так далее. В компании Virgin мы всегда проводим корпоративные вечеринки и часто вместе уезжаем на выходные, чтобы все действительно могли расслабиться. С годами вечеринки приобретают все больший размах, но настрой не меняется: царит восхитительная безответ­ственность, по крайней мере, в этот вечер. В первые годы нашего существования большинство отелей в районе Брайтона и Борнмута отказывались принимать нас после одной вечеринки, когда меня, голого, приковали наручниками к какой-то ограде возле отеля мои сотрудники. Я разбил наручники при помощи кирпича, после чего ворвался в ресторан с пожарным шлангом, из которого на полную мощность била вода.
   Наш свадебный пикник вылился в грандиозный пир, во время которого деревенские жители Шиптон-он-Червелла перемешались с персоналом Virgin и членами рок-групп. День свадьбы был экстраординарным с самого начала.
   Пока мы ждали у церкви прибытия Кристен, огромный, отлично видимый издали грузовик начал протискиваться вниз по узкому переулку по направлению к нам. Никто не понимал, что происходит, пока маленькая старая леди в голубом костюме и голубой шляпе не выбралась из него.
   – Надеюсь, я не очень опоздала? – крикнула бабуля.
   Грузовик врезался в ее машину, когда она проезжала через Оксфорд, и она настояла на том, чтобы водитель грузовика доставил ее на нашу свадьбу.
   Мои родители отдали нам красивый старый автомобиль Bentley с крас­ными кожаными сиденьями и приборной доской красного дерева в качестве свадебного подарка. Хотя bentley ломался так же часто, как мой Morris Minor, сидеть, пока нас тащили на буксире, было в высшей степени удобно.
   Одной из подружек невесты была Мэрилл – сестра Кристен, а Ник – моим шафером. Во время приема стало ясно, что некая искра пробежала между ними, и поздно вечером они уединились в одной из комнат Манора. Когда мы с Кристен вернулись из свадебного путешествия, Ник и Мэрилл объявили, что тоже женятся.
   Ник и Мэрилл поженились даже быстрее, чем мы с Кристен: их свадьба была зимой 1972 года, спустя пять месяцев после их встречи. Кристен и я нашли эту свадьбу несколько клаустрофобной: я имел обыкновение проводить с Ником весь день на работе на Саут Варф-роуд, а потом опять встречал его и Мэрилл по вечерам. К несчастью, одной из причин, побудившей Кристен приехать в Англию, было желание сбежать из семьи, и вдруг обнаружилось, что она и ее сестра вышли замуж за двоих мужчин, которые имели практически один и тот же источник дохода. Хорошо, хоть не дошло до кровосмешения. Кроме того. Ник и я, основавшие Virgin в очень большой степени как компанию одиночек, оба внезапно обнаружили себя женатыми: это был шок.
   Всю зиму 1972 года и весну 1973-го Майк Олдфилд прожил в Маноре и был занят записью «Трубочных колокольчиков». Думаю, это было самым счастли­вым временем в его жизни. Он работал вместе с Томом Ньюманом, одержимым технологией записи, и они вместе могли бесконечно совершенствовать качество записи. Манди все еще жила там. Когда мы с Кристен приезжали в Манор в пятницу вечером, то обычно обнаруживали Майка, Тома и Манди, сидевшими на больших подушках на полу, поддерживавшими большой огонь R каминах и слушавшими последние записи. Они не замечали ничего вокруг себя. Альбом «tubular bells» был готов к выпуску в мае 1973 года.
   Начав продажу альбома «tubular bells». мы поняли, что в наших руках было нечто экстраординарное. Саймон взял с собой запись на встречу с торговыми представителями Island Records, которые собирались распро­странять альбом. Они собрались в большом конференц-зале гостиницы недалеко от Бирмингема. Эти люди уже прослушали много музыки потратили на это немало часов. Они отслушали ее всю наперед – в буквально смысле. Саймон поставил «tubular bells». Когда отзвучала одна сторон пластинки, раздался взрыв аплодисментов. Это была первая торговая презентация в жизни Саймона, поэтому он понятия не имел, что это; беспрецедентный случай. Чтобы полный зал пресытившихся торговцев встречал новую пластинку аплодисментами, – никогда больше ему н доводилось слышать подобного.
   25 мая 1973 года компания Virgin Music выпустила свои первые четыре альбома:«tubular bells» Майка Олдфилда,«Летающий чайник» [37 - «Flying Teapot».] группы Gong,«Живая запись из Манора» [38 - «Manor Alive».] – джем-сейшн, проведенный в Маноре Элки Врукс, и «Записи от Фауста» [39 - «Faust Tapes».] – работа немецкого коллектива Faust.
   1973 год выдался исключительным в истории рок– и поп-музыки. Тогдашним летом в сингл-чартах доминировали рок-звезды Сьюзи Кватро, Виззард, Гарри Глиттер и Sweet. Но был еще большой пласт исполнителей, представленный фирмой motown, во главе со Стиви Уандером, Глейдис Найт, группами pips, jackson five и Бэрри Уайтом. На другом полюсе находился Луи Рид с пластинкой «Прогуляйся по дикой местности» [40 - «Take a Walk on the Wild Side».] и группа «10СС» со своими «Резиновыми пулями» [41 - «Rubber Bullets».].
   На первом месте в альбомных чартах значился Дэвид Боуи с «Аладдином разумным» [42 - «Aladdin Sane».] – первым подтверждением того, как он может меняться, чтобы оставаться на вершине популярности. За ним шли beatles с двойными альбомами «1962-1966» и «1967-1970». pink floyd с альбомом «Обратная сторона луны» [43 - «Dark Side of the Moon».]. «Трансформер» [44 - «Transformer».] Луи Рида и «Для твоего удовольствия» [45 - «For Your Pleasure».] коллектива Roxy Music.
   В обстановке жесткой конкуренции нам пришлось приложить немало усилий, чтобы привлечь внимание к первым четырем детищам компании Virgin. Кроме «Живой записи из Манора». рядового джем-сейшна, остальные три альбома расходились очень хорошо. faust получил высочайшую оценку в прессе:«faust, вероятно, является самой яркой и оригинальной группой, появившейся в Европе за долгий период времени». писала MelodyMaker.NewMusicalExpress выделил группу Faust как самую крутую. Мы предложили их альбом по цене сингла, что моментально увеличило объем продаж, и альбом прямиком попал в чарты под номером 28. Благодаря этой маркетинговой хитрости мы также привлекли всеобщее внимание к новой фирме звукозаписи Virgin Music.
   В первую неделю было продано 40000 пластинок группы Faust по 48 пенсов за каждую и 100000 – через месяц. Эта музыка была эзотерической. Тот факт, что до нас ее записывала немецкая фирма Deutsche Grammophon, которая специализируется на выпуске классической музыки, дает некоторое представление об утонченности Faust. Чтобы подобрать иллюстрацию к обложке альбома, Саймон пошел в галерею Рауэн [46 - «Rowan Gallery.] на Уэст-Энд вместе с менеджером группы Увэ Ноттелбеком (ведущим политическим обозревателем Der Spiegel). Они выбрали картину Бриджет Райли «Восхождение». Одним словом, группа faust исполняла интеллектуальную музыку для людей, относившихся к ней серьезно, то есть старались держаться как можно дальше от Донни Осмонда или Дэвида Кассиди. По пути на концерт в Лондоне Faust остановились у обочины дороги и забрали с собой рабочего-строителя, который делал что-то при помощи пневматической дрели. Его посадили на сцену, и он сверлил насквозь куски бетона, пока музыканты играли.
   Остальные три альбома, которые мы выпустили, продавались по обычной розничной цене в ?2. 19. «Летающий чайник» группы Gong расходился довольно хорошо.MelodyMaker писал:«Как только они перестанут воспевать Радио Гнома и чашки с чаем, все будет действительно великолепно: плавно льющиеся музыкальные рок-темы, перемежаемые сверхъестественными эффектами. Очень жаль, что много музыки забивается глупыми стихами». Гитаристом группы Gong был Стив Хилладж, один из самых лучших гитаристов в мире, и некоторые считали, что он отчасти теряет время, выступая с Gong. Было ясно, что она никогда не составит конкуренции в чартах той же Pink Floyd.
   Но из первых четырех альбомов, выпущенных компанией Virgin, именно альбом «tubular bells» более всего поразил воображение людей: он был абсолютно оригинальным и очаровывал мгновенно. Люди ставили его снова и снова, чтобы послушать музыку и одновременно восхититься тем, как Майку удалось собрать это все воедино. Помню обзор в газете NME, который перечитал несколько раз, прежде чем осознал, что хотя я никогда не пойму, о чем же на самом деле писал критик, он явно восхищался альбомом.ЫМЕбыла одной из самых влиятельных газет, писавших о музыке. После ее похвалы в адрес «Трубочных колокольчиков» каждый стремился найти пластинку.
   Помимо рецензий, хороший разгон альбому могла дать еще одна вещь: надо было, чтобы люди услышали альбом «tubular bells». Как справедливо заметил один критик:«Одно прослушивание должно предоставить достаточные доказательства». Проблема состояла в том, как это устроить. Я позвонил по телефону каждому радиопродюсеру, кому только смог, стараясь убедить дать в эфир альбом «tubular bells». Но в то время на радио в основном звучали трехминутные синглы, у них не было места для 45-минутного куска музыки, к тому же без слов.«Радио-3» отказало, потому что это был не Моцарт, а «Радио-1» – потому что это был не Гарри Глиттер.
   Первые две недели продажи альбома «tubular bells» были провальными. После этого я пригласил Джона Пила на борт «Альберты» на обед. Мы знали друг друга со времени его интервью для журнала Student. Он также основал собственную фирму грамзаписи Dandelion. Он был единственным человеком на радио, кто давал в эфир серьезную рок-музыку, и его шоу было нашим единственным шансом получить столько времени, сколько было необходимо для альбома «tubular bells». Мы пообедали, а потом пересели на диваны. Я поставил ему альбом Майка. Джон был поражен.
   – Никогда не слышал ничего подобного, – сказал Джон.
   Позже на той же неделе мы слушали Джона Пила по радио. Я сидел на палубе своего плавучего дома с Майком Олдфилдом и всеми, кто работал в Virgin. Он сказал:
   – Сегодня вечером я не собираюсь проигрывать целую кучу пластинок.
   Хочу поставить только одну, выпущенную молодым композитором, которого зовут Майк Олдфилд. Это его первая пластинка и она называется «tubular bells». Никогда в жизни я не слышал ничего подобного. Пластинка выпущена на совершенно новой фирме звукозаписи Virgin и записана на их собственной студии в графстве Оксфордшир. Вы никогда не забудете эту музыку.
   После этих слов мы услышали «tubular bells». Я лежал на диване. Все полулежали в глубоких креслах или прямо на ковре, мы пускали по кругу пиво и вино, сигареты и косяки. Я старался расслабиться. Все были зачарованы музыкой. Но меня не покидало беспокойство. Не могу перестать думать о всевозможных вещах, всплывающих в моем мозгу, в любой момент. Я задавался вопросом, сколько людей слушают сейчас по радио шоу Джона Пила, сколько из них смогут на следующий же день пойти и купить альбом «tubular bells». будут ли они ждать до субботы или вообще забудут о нем до поры. Придут ли они за альбомом в магазины пластинок Virgin или закажут его через Smith? Как быстро мы получим прибыль? Каким должен быть тираж переиздания? Как закинуть его в Америку? Я мог только отчасти сконцентрировать внимание на музыке и чувствовал себя аутсайдером. Я не мог забыться в музыке, как Саймон, Ник или мой прекрасный новый помощник Пенни, настоящая красавица с длинными черными волнистыми волосами и великодушной улыбкой. Я отдавал себе отчет, что надо продать множество экземпляров, чтобы заработать денег и заплатить налоги за следующий месяц. Вряд ли flying pot и the faust tapes могут претендовать на те места в чартах, которые занимают Rolling Stones или Боб Дилан. Но совершенно иначе обстояло дело с альбомом «tubular bells»: после сегодняшней радиопередачи что-то должно было произойти. Компания Virgin никогда не смогла бы позволить себе купить столько эфирного времени, чтобы рекламировать альбом.
   Майк Олдфилд сидел молча. Он прислонился к Пенни и, не отрываясь, смотрел, на радиоприемник. Интересно, что сейчас происходит у него внутри. Я втиснул конверт от альбома «tubular bells» с изображением гигантского трубного колокола, подвешенного над морем, и волн, вздымающихся на переднем плане, поверх одной из картинных рам. Майк смотрел на него, как будто видел перед собой море. Видимо, он уже мечтал о следующем альбоме?
   Назавтра мы принимали заявки от музыкальных магазинов на «tubular bells». Мало того, что вопреки всем правилам Джон Пил дал в эфир весь альбом целиком, он еще и прорецензировал его на страницах TheListener.
   «Часто, когда мне говорят, что пластинка современного рок-музыканта имеет „непреходящее значение“. я стремлюсь не делать далеко идущих прогнозов. Сегодня музыкальные эксперты, наверное, скажут, что через двадцать лет коллекционеры будут по-прежнему без ума от пластинок таких авторитетных групп, как yes и emerson, lake и palmer. Готов поспорить на несколько шиллингов, что Yes и ELP будут забыты всеми, кроме самых непреклонных фанатов, незначительные исполнители, вроде Гарри Глиттера и Sweets, будут рассматриваться в качестве визитной карточки 1970-х.
   Хочу рассказать о новой пластинке такой силы, энергии и настоящей красоты, что, на мой взгляд, она олицетворяет первый прорыв в истории, сделанный когда-либо рок-музыкантом. Майк Олдфилд… »
   У Джона Пила было много приверженцев, и то, что он сказал, подхватили тысячи людей.
   Мы организовали гастроли по стране как для группы Gong, так и для faust, но именно запланированный на 25 июня грандиозный концерт, посвященный выходу в свет альбома «tubular bells». должен был, по моему замыслу, предоставить представителям национальной прессы возможность стать свидетелями незабываемого музыкального торжества. Мы превратили этот концерт в событие, которое нельзя было пропустить. Нам удалось договориться с такими музыкантами, как Мик Тейлор, в то время гитарист группы Rolling Stones, Стивом Хилладжем и Хэтфилдом, группой north, все они готовы были играть на разных инструментах. Вив Стэншел из группы Bonzo Dog Doo-Dah Band согласился стоять на сцене и называть музыкальны инструменты, как делал это на пластинке.
   В день концерта Майк зашел ко мне в плавучий дом.
   – Ричард, – сказал он тихо. – Я не смогу участвовать в сегодняшнем концерте.
   –Но все уже подготовлено, – возразил я.
   – Я просто не смогу быть на виду, – повторил он шепотом.
   На меня накатила волна отчаянья. Майк мог быть таким же упрямым, как я, если хотел. Я попытался абстрагироваться от мыслей о концерте, который полностью был готов, билеты были проданы, и была даже договоренность его трансляции на телевидении. Я не мог прибегнуть ни к одному из этих доводов в качестве средства достижения цели, поскольку это только укрепил бы Майка в его намерении. Пришлось схитрить.
   – Давай-ка, прокатимся на машине, – сказал я безобидно и пошел вдоль бечевника к своему Bentley, припаркованному снаружи. Я знал, что Майк всегда восхищался этой серой машиной с выцветшими сиденьями красной кожи. Я надеялся, что успокаивающая поездка мимо Куин Элизабет-Холл поможет Майку изменить решение. Мы отправились в путь, Майк сидел напряженно и прямо. Очень быстро добрались до Куин Элизабет-Холл, и я сбавил скорость. Повсюду висели афиши с именем Майка Олдфилда. Толпа народа уже подходила к залу.
   – Я не могу подняться на сцену, – повторил Майк.
   Не имело смысла говорить, что это было совершенно необходимо, что концерт мог бы сразу переместить его в группу лидеров и поставить наравне с Pink Floyd. Я остановил машину.
   – Хочешь сам повести машину?
   – Давай, – сказал Майк благодарно.
   Мы продолжали ехать, перемахнули через Вестминстерский мост, проехали мимо Виктории. В окне промелькнул Гайд-парк. Майк свернул на Бейсвотер-роуд и проехал недалеко от церкви, где я редактировал журнал Student
   – Майк, – сказал я. – Ты хотел бы иметь эту машину? В качестве подарка?
   – Подарка?
   – Да. Я выйду здесь и пойду домой пешком. А ты просто поедешь дальше, и машина твоя.
   – Да перестань! Тебе же ее подарили на свадьбу.
   – Все, что тебе надо сделать, это поехать на ней к Куин Элизабет-Холл и сегодня вечером выйти на сцену. И она твоя.
   Мы оба молчали. Я наблюдал за Майком, он держал в руках руль и представлял себя в роли водителя этой машины. Это было искушение. Я надеялся, что он согласится.
   – Идет, – сказал Майк.
   Предстояло рассказать Кристен, а после родителям, как я поступил с нашей машиной, но я знал, что они не слишком возражали бы против этого. Несмотря на все ее очарование и сентиментальное значение, это была всего лишь машина. Было жизненно важно поднять Майка на сцену и продать пластинки с его альбомом. В случае успеха я смог бы выбрать для себя любую машину, какую захотел. Моя мать одобрила бы меня.
   Когда под сводами Куин Элизабет-Холл затихли последние такты «tubular bells». возникла короткая пауза, как будто люди пытались понять, что они только что услышали. Они казались загипнотизированными, и никто не хотел разрушать чары. Потом все повскакали со своих мест и стали аплодировать стоя. Это была овация. Я сидел между Кристен и Саймоном, и мы встали вместе со всеми, кричали «Браво. » и аплодировали. Слезы текли у меня по щекам. Майк стоял перед органом, он казался таким маленьким, он просто кланялся и говорил:«Спасибо». Даже музыканты на сцене аплодировали ему. Он был новой звездой.
   В тот вечер мы продали несколько сот экземпляров альбома. Майк был слишком разбит, чтобы общаться с прессой. Глядя на людей, кричащих и толпящихся вокруг в попытке купить его пластинку, он сказал:«У меня такое чувство, будто меня изнасиловали». С этими словами он исчез в своем новом Bentley. Много лет после этого Майк отказывался возвращаться на сцену. Мы с Кристен пошли домой пешком. Пластинка Майка Олдфилда «tubular bells» стала самым знаменитым альбомом года. Это принесло известность компании Virgin Music, и деньги начали поступать в большом количестве.
   Молва об альбоме распространялась, и 14 июля «tubular bells» появился в альбомных чартах под номером 23. К августу он был уже первым. В последующие пятнадцать лет, когда Майк Олдфилд выпускал новый альбом, он неизменно попадал в десятку лучших. Со временем было продано свыше тринадцати миллионов экземпляров «tubular bells». и это позволило ему стать одиннадцатым бестселлером среди альбомов, когда-либо выпускавшихся в Великобритании. Жертва Bentley стоила того.
   Хотя Virgin и стала за один вечер признанной фирмой грамзаписи, мы были маленькой компанией, штат насчитывал всего семь человек, и у нас не было возможности доставлять пластинки во все музыкальные магазины страны. Открывались две возможности. Первая – предоставить лицензию на наши пластинки другому более крупному, звукозаписывающему брэнду. Этот вариант сработал бы только в отношении довольно успешных групп. Другая компания выплатила бы нам предоплату за право продвигать пластинку на рынок, распространять ее и оставляла бы себе большую часть прибыли. Если бы деньги, полученные от продажи пластинки, превысили сумму аванса, эта фирма заплатила бы нам гонорар, обычно составлявший 16%. Таков был порядок взаимодействия с новичками в бизнесе звукозаписи, каким на тот момент являлась Virgin.
   Второй путь был более рискованным. virgin могла бы предвидеть сумму авансового платежа и гонораров и просто заплатила бы другой фирме звукозаписи за производство и распространение пластинок по мере поступления заказов от магазинов по всей стране. virgin отвечала бы за продвижение на рынок всех пластинок и брала бы на себя все риски в случае неудачи. Соответственно, в случае удачи львиная доля прибыли была бы нашей.
   Большинство маленьких фирм звукозаписи продавало лицензии на свои пластинки, поскольку это были легкие деньги: они получали от другой компании 16% в качестве вознаграждения и выплачивали артисту те деньги, о которых договаривались, скажем,5 или 10%. Но мы с Саймоном решили, что пойдем по второму пути -производства и распространения. Это было дерзким шагом, но даже тогда я знал, что, не дерзая, нельзя получить чего бы то ни было. Когда рискуешь, все искусство заключается в том, чтобы защищать свои тылы. Нам представлялось, что альбом «tubular bells» был настолько хорош, что мы могли взять на себя его раскрутку. Я уверен, что наши инвестиции будут покрыты за счет продажи достаточного числа пластинок. С мыслью, что производство и распространение предпочтительнее прямой продажи лицензии, мы обратились в компанию Island Records.
   Впервые я столкнулся с этой компанией, когда редактировал журнал Student. Она была основана Крисом Блэквелом, который воспитывался на Ямайке и практически в одиночку открыл музыку регги для Великобритании. Фирма Island Records выпускала пластинки Боба Марли, который стал первой суперзвездой в стиле регги, они записывали и пластинки Кэта Стивенса и Free.
   Как и ожидалось, Island сначала отвергла наше предложение. Они уже купили лицензии таких фирм, как chrysalis и charisma (последняя записывала группу genesis). и хотели, чтобы Virgin была в этом же ряду. Поэтому нам предложили чрезвычайно привлекательную сделку: мы продаем лицензию, а они платят 18% вознаграждения. Мы платили Майку 5%, а это значило, что в случае принятия предложения от Island мы оставили бы себе 13% от продаж альбома «tubular bells». При цене в ?2. 19 за пластинку наша доля составила бы 28. 5 пенсов, и общая прибыль исчислялась бы примерно в ?171000 при условии, что альбом Майка пошел бы изумительно хорошо, и его было бы продано, скажем,600000 экземпляров. Тогда этот тираж должен был в два раза превысить «платиновый». Диск называется «золотым». если выпущено 200000 экземпляров,«платиновым» – если тираж достигает 300000. При тираже в миллион экземпляров наша компания получила бы ?285000. причем, не затрачивая никаких денег на продвижение пластинки и ее продажу. island располагала неизмеримо большими возможностями продвижения пластинки во все магазины и по всей стране, чем Virgin. На нашем месте большинство маленьких звукозаписывающих компаний приняло бы предложение, и, разумеется, руководство Island и наши юристы настаивали на этом.
   Но мы с Саймоном думали по-другому. У нас было четырнадцать магазинов, которые могли рекламировать альбом «tubular bells» в таких городах, как Ливерпуль, Манчестер, Лидс, Ньюкасл, Шеффилд, Эдинбург, Глазго, Бирмингем, и на юге Англии – вплоть до Бристоля, Бата и Саутгемптона. Мы могли бы взять на себя раскрутку альбома в национальных и музыкальных изданиях. Опыт продажи 100000 экземпляров журнала Student по всей стране придал уверенности в том, что мы могли бы выиграть за счет количества. Разумеется, нам очень облегчило работу то обстоятельство, что альбом «tubular bells» был настолько хорош, что люди хотели купить его в тот же миг, как только слышали.
   Со стороны это выглядело чудовищной авантюрой. Если бы объемы продаж альбома были низкими, virgin music оказалась бы на мели. Но если бы удалось продать 600000 экземпляров за ?1. 3 млн., virgin получила бы около ?920000 после вычета магазинной розничной наценки. Из этой суммы мы заплатили бы Майку Олдфилду как автору ?65700 и ?197100 – Island Records за производство и распространение пластинки. У нас оставалось бы ?658000. чтобы расплатиться за раскрутку пластинки, а оставшуюся часть можно было бы вложить в других артистов. Таков был наш план.
   Авторское право на альбом «tubular bells» было нашей интеллектуальной собственностью, и мы намеревались преумножить ее. Поэтому отвергли предложение Island Records и настаивали на единственном варианте – сделке по производству и распространению альбома. Они бы напечатали и распространили пластинку, а мы бы заплатили им за это 10-15%. Они предлагали сделку по продаже лицензии до тех пор, пока мы не пригрозили, что обратимся к их конкурентам – фирме звукозаписи CBS. Таким образом, мы подписали с ними договор, предполагающий производство и распространение пластинки, и немедленно заплатили наличными сумму, разрешенную банком Courts, так как мы все еще были должны за Манор. Все проблемы, связанные с продажей альбома «tubular bells». мы взялись решить собственными силами.
   Island Records, сама того не желая, вырастила в своем гнезде кукушонка – virgin music. Мы разбогатели так, как и не мечтали, поскольку по продажам альбом быстро стал «серебряным». «золотым». «платиновым». двойным «платиновым» и затем перешагнул порог миллионного тиража. Мы превратились в одну из самых крупных компаний в индустрии звукозаписи и в конце концов, составили конкуренцию самой Island Records. Хотя количество отчислений, выплаченных Майку Олдфилду и компании Island со временем изменилось, как, впрочем, и цена на пластинку, альбом продолжал продаваться миллионами экземпляров и сегодня все еще продается по всему миру. Авантюра с раскруткой альбома позволила нам впервые разбогатеть.
   Следующим шагом было попытаться продать наши пластинки за океаном. Я прилетел в Нью-Йорк, чтобы встретиться с главой фирмы Atlantic Records Ахметом Эртеганом, одним из влиятельнейших людей в сфере развлечений.
   Ахмет был гуру американской музыкальной индустрии, мне же было всего 23 года. Меня провели в его офис, из которого открывался сногсшибательный вид на Манхэттен на фоне неба. Ахмет поднялся из-за огромного стола и пожал мне руку. Турок по происхождению, он был чрезвычайно учтивым приятным собеседником. Он дал понять, что очень занят, день у него полностью расписан, но он мог бы выкроить пятнадцать минут, чтобы оговорить условия сделки в отношении альбома Майка Олдфилда. Он сказал, что заинтересован в Майке Олдфилде из-за его оригинальности, но склонен относиться к сделке скорее как разовой. Он предложил $180000 и ободряюще улыбнулся. Он ожидал, что я попрошу больше, и мы можем за эти пятнадцать минут договориться о $200000. Я покачал головой. Ахмет снова улыбнулся и признал, что на моем месте он тоже отказался бы от подобного предложения, но теперь он действительно предлагает $200000. И это окончательная ценз. Ожидалось, что я подпишу соглашение без вопросов. Я позволил себе промолчать.
   – Что у вас на уме? – спросил Ахмет.
   – Не скажу, – ответил я. – Но моя цена значительно выше.
   К вечеру сделка так и не была заключена. Его расписание было в значительной степени пересмотрено и встречи перенесены, и теперь он приглашал меня в ночной клуб, где нам пришлось бы придти к соглашению, прежде чем разойтись по домам. Как только его длинный лимузин появился у моего обшарпанного отеля, настроение резко улучшилось: Ахмет сидел на заднем сиденье лимузина с двумя потрясающе красивыми чернокожими девушками. Если он зашел так далеко, что организовал такую прекрасную компанию, то, должно быть, очень хочет получить «tubular bells». Я был на седьмом небе от счастья: предстояла потрясающая ночь с одной из этих красавиц, да и Ахмет наверняка собирался предложить мне более $500000 за альбом «tubular bells».
   По дороге мы мило беседовали, Ахмет достал из холодильника бутылку шампанского. Мы остановились у ночного клуба, и Ахмет бросил на девушек по пламенному взгляду, когда выходил из машины. Следом и я вошел в клуб.
   – Можно сказать пару слов на ухо? – Ахмет отвел меня в сторону, пока не был готов столик.
   – Конечно, – улыбнулся я. Мой час настал. Он намеревался предложить за «tubular bells» миллион долларов с огромными комиссионными. Я могу принять его предложение и больше не беспокоиться о деле, чтобы ничто не мешало нам насладиться остатком вечера.
   – Вы меня слышите? – Ахмед повысил голос, стараясь перекричать музыку.
   – Да, – ответил я, с улыбкой глядя на одну из девушек.
   – Я хотел бы кое-что прояснить. Неважно, подпишу я договор на альбом Майка Олдфилда или нет, – сказал он, похлопывая меня по руке, – но я хотел бы, чтобы все было ясно. Обе девушки – для меня.


   8. Быть вторым – ничто

 //-- 1974-1976 --// 

   Уезжая на моем старом Bentley после концерта в Куин Элизабет-Холл, Майк Олдфилд исчезал из поля зрения в прямом смысле этого слова. В течение всех месяцев, пока он находился в Майоре, где они с Томом Ньюманом работали над альбомом, стараясь достичь идеала, Майк мечтал о том, чтобы все купили его «tubular bells». Но когда он стоял на сцене Куин Элизабет-Холл и видел публику, устроившую ему овацию, что-то надорвалось у него внутри. Он обнаружил, что хотя признание и было предметом его вожделения, теперь, получив желаемое, он не может с этим справиться.
   Музыкальная индустрия способна сделать людей богатыми помимо их воли за какие-то месяцы. Хотел он того или нет, он уже попал в водоворот событий, превративших его в одного из богатейших людей Великобритании. Но успех опустошил его, и мне пришлось научиться жить с этой ответственностью. До сих пор не знаю, должен ли я был тогда заставлять его участвовать в концерте. Майк уехал со своей подружкой в отдаленную часть Уэльса и отказывался разговаривать со всеми, кроме меня.
   Когда я в первый раз поехал на машине навестить его, то еле-еле смог найти дом. Это был маленький каменный коттедж, построенный на горной гряде Херджест Ридж. С задней стороны дом был открыт всем ветрам и находился так далеко, что напоминал Уатеринг Хайте [47 - Wuthering Heighis– «Грозовой перевал», название романа Эмилии Ьрсште.]. Всю переднюю комнату занимал рояль. Майк взял меня в горы, прихватив шестифутовый планер, который сам смастерил из пробковой древесины. Я наблюдал за тем, как он осторожно бежал вниз по горе, а затем мягко запускал огромный самолет. Сначала казалось, что он совсем неподвижен и завис над головой Майка, но затем ветер подхватывал его, планер делал вираж, взмывая вверх и улетая от нас за гору к полям внизу. Майк следил за этим, порывы ветра откидывали его волосы назад так, что были видны глаза, и я впервые видел, как он улыбается.
   Я вернулся в Лондон и оставил Майка на Херджест Ридж. В отличие от меня, перевезшего вещи Кристен на борт «Альберты». чтобы принудить её переехать ко мне, он сделал все с точностью до наоборот. Однажды вечером пошел в местный паб, попросил приятеля упаковать вещи своей подружки и отвезти ее на станцию. Последующие десять лет Майк Олдфилд жил как затворник и ничего не предпринимал для рекламы своих альбомов. К счастью, мы сняли документальный фильм о Майке, исполняющем «tubular bells». Кадры перемежались абстрактными скульптурами Уильяма Пайа. Би-Би-Си доказала этот фильм трижды. Каждый раз после показа продажи «tubular bells» и других альбомов Майка заметно увеличивались. Проведи Майк следующие десять лет на гастролях, как Pink Floyd, уверен, он стал бы одной из крупнейших рок-звезд в мире, и предсказание Джона Пила исполнилось бы. Как бы то ни было, альбом «tubular bells» стал известнее самого Майка Олдфилда, и хотя он записал много красивой музыки, в том числе мой любимый альбом «ommadawm». ни один не был так же успешен, как «tubular bells».
   Многие фирмы звукозаписи были озадачены тем, что Майк избегал публичного представления. Ахмет Эртеган, которого я оставил в окружении двух его чернокожих красавиц, в конце концов, после длительных переговоров, приобрел лицензию на производство альбома «tubular bells» в Америке, не мог этого понять:
   – Ты говоришь, что для рекламы у тебя есть фильм со скульптурами? – рычал он. – Не понимаю этого. И не уверен, что кто-нибудь здесь поймет. Мы все можем сходить в музей, если захотим.
   Как всегда, Ахмет сумел найти решение: он продал «tubular bells» в качестве фонограммы к фильму «Изгоняющий дьявола» [48 - ПмКхогая.]. Поскольку фильм стал в Америке хитом, таковым стал и альбом. В итоге он достиг первой строчки в американских чартах, через год после британских.
   Одна из целей, которую ставит каждая фирма звукозаписи, – превратить группы, чью музыку она записывает, в общеизвестные. Когда группа достигает определенных высот, она больше похожа на торговую марку, и люди начинают покупать ее новые альбомы на веру. Несмотря на то, что два плохих альбома не пройдут бесследно для карьеры почти любой звезды, если уж ты создал имя артисту, довольно легко предугадать количество экземпляров следующего альбома, которое будет продано. Начинающие артисты чаще терпят неудачу, но, однажды перейдя некий порог, имеют намного больший потенциал для роста, чем книги, фильмы или что-либо другое. Если пластинка начинает хорошо продаваться, она может совершить головокружительный взлет: сегодня никто не слышал о Karma Chameleon, а через неделю весь мир напевает шлягер.
   Музыка имеет куда более интернациональный характер, чем любой другой вид бизнеса. Такие страны, как Франция и Япония, стоят несколько особняком, но большие звезды – Стив Уандер, Пол Маккартни или Fleetwood Mac – продают столько своих пластинок, сколько большинству промышленных компаний и не снилось. Отправка продукции на экспорт – трудное дело для любой компании, но только музыке удается преодолевать большинство границ: она распространяется по эфирным волнам, сведения о ней передаются из уст в уста, и если группа становится популярной, для нее уже нет никаких ограничений. В мире легче продаются песни на английском языке: немецкая и скандинавская публика с удовольствием слушает записи Beatles, тогда как мы (при некоторых исключениях в пользу Je T'Aime или Viva Espana) редко выносим исполнение популярной песни на иностранном языке.
   Учитывая все это, мы с Саймоном разработали три ключевых принципа, которых придерживались во время переговоров с группами.
   Во-первых, мы старались оставаться владельцами авторского права настолько, насколько это было возможно. Делали все от нас зависящее, чтобы никогда не заключать сделку, в которой авторское право переходило бы к артисту, потому что единственное, чем обладает фирма звукозаписи, – это авторские права. Мы также старались включить в контракт как можно больше прежних записей артиста, хотя часто это было связано с другими звукозаписывающими компаниями. При всем очаровании рок-звезд их единственная ценность состояла в авторском праве на песни. Мы, естественно, предлагали высокие стартовые суммы, но при этом стремились связать артиста обязательствами записать не менее восьми альбомов. virgin music никогда не упускала группу, которая записывалась у нас. И все потому, что мы всегда пересматривали условия контрактов после выпуска нескольких альбомов, хотя, но иронии судьбы, Майк Олдфилд был единственным человеком, с кем я не поспешил перезаключить контракт и потому едва его не потерял. Основополагающая позиция, связанная с новой группой, заключалась в том, что, если ты создал ей имя, то часто только третий или четвертый альбом мог оказаться наиболее ценным. Хорошим примером может служить группа Human League, которая выпустила на Virgin два альбома, причем второй продавался лучше первого, но настоящий успех пришел только после третьего альбома под названием «dare». проданного двухмиллионным тиражом. Меньше всего мы хотели упустить группу после выхода первых двух альбомов и увидеть, как к ней пришел успех в работе с другой звукозаписывающей фирмой. Вскоре после того, как контракт с артистом был подписан, мы, как правило, старались продлить его, и хотя иногда авторский гонорар увеличивался на 2 или 3%, это было незначительной уступкой по сравнению с потенциальными деньгами, которые можно было получить за два дополнительных альбома к концу срока контракта.
   С самого начала я и Саймон старались позиционировать компанию Virgin как международную, и вторым принципом, на котором мы всегда настаивали при заключении контрактов, была возможность использовать авторское право я продажи пластинок, как в Великобритании и за рубежом. Смысл завключался в следующем: virgin менее всего заинтересована в том, чтобы раскручивать альбомы в Великобритании, а затем наблюдать, как группа использует свой здешний успех для продажи пластинок за океан с какой-нибудь другой компанией.
   Наш последний принцип: гарантия, что Virgin является собственником авторского права на музыку не только конкретной группы, но и отдельных ее членов. Иногда трудно точно определить группу: например, в состав Rolling Stones всегда входили Мик Джаггер, Кейт Ричарде, Билл Уайман и Чарли Уотс, но другие музыканты менялись. Звукозаписывающая индустрия в итоге определила группу Rolling Stones как «Мик Джаггер плюс еще трое». Некоторые коллективы раскололись и их бывшие участники добились собственного успеха. Возможно, пример группы Genesis стоит здесь на первом месте, поскольку Питер Габриэл и Фил Коллинз приобрели гораздо большую известность после того, как покинули группу, нежели когда были в ее составе. virgin не заключает контракт с группой, от которой впоследствии может остаться только название, а ее ведущий гитарист будет преуспевать в качестве солиста на другой фирме звукозаписи.
   Единственная великая истина, которую мы для себя уяснили: если мы действительно очень хотим заполучить группу, то должны подписать контракт, какой бы высокой ни была сумма сделки. Часть секрета в управлении фирмой звукозаписи заключается в создании некоего толчка для привлечения к сотрудничеству новых групп и продолжения сотрудничества с ними на пути к успеху. Даже если известная группа приносила убытки, мы все равно получали неосязаемые выгоды, поскольку привлекали другие группы для заключения контракта и открывали двери радиостанций новичкам.
   Придерживаясь этих принципов, virgin, на фоне успеха Майка Олдфилда, начала подписывать контракты с новыми коллективами. Огромное их количество неминуемо проваливалось. Мы по-прежнему выплачивали себе маленькие зарплаты и все еще жили за счет друг друга, но все деньги, полученные от альбома «tubular bells». вкладывали в новых музыкантов и развитие компании.
   Мы с Кристен были женаты два года, когда поехали отдыхать в Мексику. У нас были некоторые сложности во взаимоотношениях. После свадьбы Кристен настояла на том, чтобы я продал плавучий дом и мы переехали в обычный. Ей требовалось больше места для рисования, и она считала, что на «Альберте» слишком тесно. Сначала мы пытались придти к компромиссу: я купил плавучий дом под названием «Дуанд». который был просторнее и стоял прямо вдоль бечевника. Но это не решило проблему, поэтому я продал его певцу Кевину Аэррсу. Кристен нашла маленький домик на Денби-террас, который находился вблизи от Портобелло-роуд, в двух кварталах от на офисов на Вернон-ярд. Мы перебрались на сушу.
   Мы оба находили жизнь на Денби-террас довольно дискомфортно, Кристен не было покоя от постоянного потока сотрудников Virgin музыкантов, приходивших и уходивших каждый вечер. Я давал свой дома адрес и телефон, потому что хотел быть в курсе любых проблем раньше, чем они перерастут во что-то более серьезное. Со времен работы в студенческо-консультативном центре я проводил многие часы в общении по телефону, поскольку считал, что самое важное в компании Virgin – это ее сотрудники, хотел, чтобы они были как можно счастливее. Но Кристен справедливо утверждала, что у нас нет никакой личной жизни. Она все больше и больше расстраивалась из-за того, что вся моя жизнь – это сплошная работа, и что я не отделяю личные дела от бизнеса. Всякий раз, как я приходил домой, раздавался телефонный звонок. Я всегда снимаю телефонную трубку. Сколько раз слышал из уст деловых людей фразу:«Я перезвоню». но сам никогда не мог поступить так же. Иногда, может, и хотел бы, но всегда кажется, что я должен поговорить с человеком: один звонок тянет за собой другой, а тот может привести к новой возможности. Поскольку постоянно приходилось бороться, чтобы свести концы с концами, я бился за каждый новый контракт. Моя жизнь была непрерывным потоком телефонных звонков.
   Помимо этого, у нас с Кристен возникла странная аллергия друг на друга. Всякий раз, когда мы занимались любовью, болезненная сыпь распространялась но моему телу, и требовалось недели три, чтобы она прошла. Мы обращались ко многим врачам, но так и не разрешили эту проблему. Я даже пошел на то, чтобы сделать обрезание, пытаясь избавиться от нежелательной реакции. Производить обрезание, когда тебе 24 года от роду, – не самая лучшая идея, особенно если на следующий день после операции ты не можешь удержаться, чтобы не посмотреть эротический фильм с участием Джейн Фонды «Барбарелла». Раньше, чем остановиться, я порвал швы. Услышав мой крик, Кристен прибежала выяснить, что случилось. Когда она поняла, стало плохо ей. Мне уже – нет.
   Наша половая жизнь была невероятно сложной и безрадостной, и в результате все остальные взаимоотношения начали идти ко дну. Мы решили съездить в Париж на выходные, чтобы сбежать от Virgin, и остановились в маленьком непрезентабельном отеле неподалеку от площади Вож. В тот вечер Кристен отказалась заниматься со мной любовью. Я чувствовал себя, словно прокаженный, и так никогда и не смог забыть об этом отказе.
   К 1974 году наш брак развалился, и у каждого было множество любовных связей. Меня вполне устраивала такая бродячая жизнь, но Кристен стремилась к более безопасным отношениям. Сейчас странно возвращаться в те годы, потому что я думаю, что любил Кристен больше, чем она меня. Я не мог провести больше одной ночи с другой женщиной, но стоило Кристен завести роман, как он перерастал в серьезные отношения. Помню, как подвозил ее к дому одного из мужчин, с которым у нее был роман, и она просила меня не входить в дом. На следующее утро я приехал, чтобы забрать ее, и отчаянно умолял не возвращаться туда.
   Летом 1974 года мы решили поехать в отпуск, чтобы сбежать от всего и попытаться подштопать наш брак. Кристен выбрала местечко Козумел в Мексике, недалеко от морского побережья, именно из-за отсутствия там телефонов. Мы провели две чудесные недели, которые оборвались на полуострове Юкатан. Никогда в жизни я не рыбачил в открытом море, и однажды вечером в баре маленького порта мы разговорились с несколькими туристами, которые сообщили, что здесь лучшее место в мире для ловли рыбы. Мы договорились, что попросим опытного рыболова взять нас в море на следующий день.
   Несмотря на то, что этот день казался прозрачным и ясным, рыбаки очень осторожно отзывались о возможности выйти в море. Они изъяснялись на плохом английском и ломаном испанском, но Кристен выяснила, что есть вероятность шторма.
   – Да ладно, – умолял я. – У нас осталось здесь всего-то два дня. Заплатим вдвойне.
   Стимул возымел действие. Вместе с двумя туристами, которые тоже заплатили дороже, мы вышли в море. Начали ловить рыбу и по очереди учились управляться с удочками. Вскоре Кристен поймала большого парусника, который выпрыгнул из воды примерно на восемь футов, и потребовалось примерно сорок минут, чтобы завести его в лодку. Мы освободили его от крючка и начали ловить снова. Двое туристов поймали марлиня, один из них попросил у меня наживку. Марлинь часто подбрасывает рыбу вверх из воды при помощи своих острых выступов, а затем ловит ее в воздухе. Мы наблюдали, как вслед за моей наживкой показался плавник, затем она взвилась в воздух, и огромный серебристо-черный бок марлиня показался над водой.
   Развлекаясь с марлинем, мы и не заметили, как внезапно надвинулась темень и стало холодать. За нами собирались тучи, и вскоре стало ясно, что приближается предсказанный шторм. Крупные капли дождя ударили по палубе один из рыбаков без предупреждения достал нож и перерезал мою леску. Внезапная потеря рыбины и мысль о том, что она будет плавать вокруг с торчащей из глотки нейлоновой леской длиной двести ярдов, вызвали у меня тошноту. Мы освободили других пойманных рыб, но этот марлинь был обречен на верную смерть.
   Рыбаки завели мотор, но вместо того, чтобы направиться к берегу, лодка начала описывать круги. Руль заклинило. Волны вздымались вокруг, и вода начала заливать корму. Кристен трясло. Мы промокли и ужасно замерзли. Грозовые тучи полностью скрыли солнце, и стало так темно, как бывает ночью. Мы спустились в крошечную кабину, в которой ужасно пахло моторным маслом. Одного из туристов вытошнило. Я открыл окно, но запахи рвоты и дизеля остались. Лодку так сильно подбрасывало, что не оставалось сомнений – мы утонем.
   После часа ужасной грозы ветер и дождь внезапно прекратились. Волны по-прежнему были очень высокими. Все вокруг как-то зловеще замерло. Должно быть, мы находились в эпицентре тропического циклона. На короткое время выглянуло яркое солнце. Затем мы увидели другую сторону приближающегося шторма – сплошную черную полосу над горизонтом, которая по мере приближения становилась все более угрожающей.
   – Ричард, надо вплавь добираться до берега. – сказала Кристен. – Эта лодка не выдержит еще один удар шторма.
   – Это безумие, – сказали другие туристы. – Оставайтесь на борту.
   Я согласился с Кристен, что лодке не уцелеть после еще одной трепки.
   Мы пытались убедить в этом рыбаков и туристов, но oral не согласились. Берег находился примерно в двух милях. Море вокруг бурлило и было матово-черного цвета с вкраплениями белой пены на поверхности. Мне было страшно, но я решил, что Кристен права. В школе она была хорошей пловчихой на длинные дистанции, и она отдала мне единственную пару ласт, которая нашлась на борту. Мы разделись до белья, рыбаки дали нам деревянную доску. Все пожелали друг другу удачи, и мы с Кристен прыгнули за борт. Почти мгновенно течение понесло нас параллельно лодке и в другую сторону от побережья. Мы потеряли лодку из виду и все свои силы направили на то, чтобы выгрести к берегу, который был виден только с гребней волн. Кристен прокладывала путь, а я старался не отставать. Охотясь за марлинем, мы видели еще и акул. Пока мы плыли, я представлял себе, что первое, что ощутил бы, это огромная рыбина, бешено плывущая подо мной и ударяющая меня сбоку, совсем как марлинь мою наживку, а потом вонзающаяся в мой живот и ноги.
   – Не бей ногами так сильно, – крикнула мне в ухо Кристен. – Ты же не хочешь, чтобы ноги свело судорогой.
   Мы плыли против течения, не беспокоясь, что нас уносит от побережья: во всяком случае, не в море. Мы медленно приближались к берегу. Пробыв в воде почти два часа, я понял, что мы обязательно достигнем суши. Сначала побережье воспринималось как серо-зеленая полоса, потом стали различимы деревья и, наконец, грязный пляж. Даже увидев пляж, мы только через час добрались до него. С трудом пройдя меж досок для серфинга, рухнули на песок. Мы проплыли в бушующем море почти три часа, ужасно замерзли, ладони и ступни были белыми и морщинистыми. Прильнув друг к другу, мы сказали себе, что после того, что случилось, всегда будем вместе.
   – Надо вернуться в порт, – сказала Кристен, – и выслать спасательную экспедицию на помощь лодке. Может быть, у них есть спасательная шлюпка.
   Пришлось преодолеть несколько болот, поросших мангровыми деревьями, и через час мы, полуголые, трясущиеся от перенапряжения и истощения, с кровоточащими ступнями, добрались, наконец, до маленького порта.
   В порту мы нашли капитана местного парома, и Кристен сказала, что терпит бедствие лодка, у которой заклинило руль. Он согласился помочь. Капитан одолжил нам кое-какую одежду, и мы сразу отправились в море. Через пятнадцать минут налетел второй шторм. Он был намного сильнее первого, подхватывал паром – большой тяжелый корабль – и швырял его как щенку. Не верилось, что после спасения мы снова находимся в штормящем море. Через десять минут капитан сказал, что поворачивает назад. Плыть дальше было бесполезно, парому угрожала опасность опрокинуться.
   Рыболовную лодку так и не нашли. Мы с Кристен покинули Мексику через два дня. Остался вопрос: вышли бы рыбаки в тот день в море, если бы не мы? Двое рыбаков и двое туристов утонули, а лодка пропала. Следовало ли нам и тем двоим туристам размахивать пачкой долларов?
   * * *
   Хотя мы с Кристен, выбравшись на берег, и поклялись друг другу навеки оставаться вместе, наш брак начал быстро расползаться по швам, стоило вернуться в Лондон. Все закончилось там, где и началось, – в плавучем доме.
   Однажды вечером мы вдвоем зашли поужинать к Кевину Аэррсу и его жене на «Дуанд». Вскоре стало ясно, что Кевин явно небезразличен Кристен, а мне так же небезразлична его жена. Через некоторое время мы обнаружили себя беседующими на двух разных диванах, затем целующимися, а потом Кевин и Кристен ушли в его спальню, а его жена и я остались на диване.
   Это очень напоминало рассказ Роальда Дала, в котором двое соседей незаметно проникли в спальню друг к другу и занимались любовью с чужими йенами. Очевидно, что-то ошеломляющее произошло между Кристен и Кевином тем вечером. То, что начиналось как безобидное развлечение, закончилось тем, что Кристен ушла от меня и переехала жить к Кевину на «Дуанд». Я понял, что это серьезно, если она вернулась жить в плавучий дом. После нескольких недель они отправились путешествовать по Европе. Я предпринимал отчаянные попытки сделать так, чтобы она передумала: следовал ними в Париж, затем на Майорку, ведя жалостливые разговоры с Кристен, стараясь уговорить ее вернуться в наш дом. Когда я услышал, что они перебрались на Гидру, уже не мог остановиться. Зная, что могу причинить себе боль, решил сделать последнюю попытку.
   Я прилетел в Афины, а затем добрался до Гидры. Прибыв на остров, где нет машин, с мулом отправил наверх, в горы, корзину, полную роз, и записку с известием, что я в порту. Кристен спустилась встретиться со мной. Я посмотрел на нее и увидел застывшее лицо. У нас состоялся ужасный разговор в баре на пристани. Мы так сильно кричали, что хозяин отказался взять плату за напитки. Создавалось впечатление, что Кристен отчаянно разрывается между мной и Кевином, но, в конце концов, она сказала, что не представляет, как бы мы с ней могли жить вместе. Я смотрел, как она поднимается по ступенькам прочь от меня, и заставлял себя смириться, что потерял ее. Вернулся в бар, и хозяин налил мне еще стакан узо и положил руку на плечо. Я решил оставить Кристен в покое и продолжать жить своей жизнью.
   В том же 1974 году у Virgin Music появились проблемы. Следующий альбом Майка Олдфилда «hergest ridge». выпущенный в августе, сразу попал в лидеры чарта. Поскольку «tubular bells» по-прежнему занимали вторую строчку, деньги шли. Над компанией Virgin нависла опасность превратиться в фирму, выпускающую только альбомы Майка Олдфилда. Несмотря на его отказ как-либо себя рекламировать, пластинки продавались в таких количествах, что он затмевал всех.
   Мы с Саймоном стремились заключить больше контрактов с другими артистами. В противовес успеху Майка нам нужен был кто-то чрезвычайно талантливый. Любая новая группа должна была отвечать строгим требованиям Саймона. В январе 1975 года он показал мне статью в журнале Sounds, где говорилось, что группа «10СС» расстается со своей компанией звукозаписи и готова рассмотреть предложения о заключении нового контракта.
   «10СС». названная так по среднему количеству сперматозоидов за одну эякуляцию (10 см3), отвечала критериям Саймона. Это была ярко выраженная коммерческая группа. Они были остроумны, притягательны и успешны. Их песни, вроде «Резиновых пуль». разошлись тиражом в 750000. Понятно, что они запросят большой аванс, необходимый для расторжения контракта с прежней фирмой грамзаписи. Мы позвонили в Манчестер их менеджеру Харви Лизбергу и сели на поезд, чтобы встретиться с ним и группой 18 января 1975 года.
   В группу «10СС» входили четыре музыканта: Эрик Стюарт, Грэхем Гоулдман, Лол Крим и Кевин Годли, но говорил в основном Лизберг.«10СС» связывал контракт с маленькой фирмой звукозаписи, и необходим, о чем Саймон уже догадался, крупный аванс. Они были уверены, что сумма, полученная от продажи их следующего альбома «original soundtrack» [49 - «Оригинальный саундтрек».], будет достаточно большой, чтобы оправдать финансовый риск. Лизберг сообщил, что они вели переговоры и с компанией звукозаписи Phonogram.
   Мы с Саймоном быстро переговорили в уголке, после чего предложили ?100000 аванса. Мы предлагали заключить контракт, для выполнения условий которого потребовалось бы примерно шесть лет. Группа выразила желание заключить с Virgin подобную сделку, хотя ?100000 – это меньше, чем предложила Phonogram. За январь оговоренная сумма увеличилась. В последний день месяца Лизберг просил уже не ?100000. а ?200000 аванса. Мы с Саймоном согласились. Он был настолько уверен в отношении «original soundtrack». что не отступился, даже когда сумма выплаты достигла ?300000. а затем и ?350000 в рассрочку. Мы обзвонили людей, имеющих патент Virgin во Франции, Германии и Голландии, и они согласились оказать поддержку. Удалось получить залог в ?200000 от Ахмета Эртегана из Adantic Records. Это был наш первый большой контракт в условиях конкуренции с крупными международными фирмами звукозаписи, и впервые мы вкладывали в это такие огромные деньги.
   У нас с Саймоном сложились очень хорошие отношения с Лолом и Эриком, но было ясно, что в группе раскол. За день до подписания контракта Эрик и Лол улетели в Сент-Лючию на отдых. Можно было выбрать для этого и более удачное время, но они предоставили Лизбергу все полномочия поверенного в этом деле. В день их отъезда я написал письмо всем менеджерам магазинов Virgin и сообщил о подписании контракта, попросив каждого купить бутылку шампанского, чтобы отметить в компании это событие. Затем я позвонил Лизбергу, чтобы обговорить запись нового альбома. К моему изумлению, он заговорил неожиданно холодно:
   – Мы сами позаботимся о записи, – сказал он. – Мы еще не подписали с вами контракт. И прекратите вынюхивать что-либо про нас.
   Мне было непонятно такое отношение, и оно доказывало, что, хоть мы на словах и договорились, подпись под контрактом еще не обеспечена. В тот же вечер наша сделка провалилась. Том Диксон, второй менеджер группы «10СС». позвонил и отменил подписание, поскольку у него встреча в Phonogram. В конце концов, с этой компанией группа и подписала контракт. Один из уроков, который я извлек из этой истории, касался цыплят, которых не надо считать до осени. Саймон не ошибался в отношении альбома «original soundtrack»: было продано несколько миллионов экземпляров.
   В течение довольно тяжелого периода между 1974 и 1976 годами, когда Майк Олдфилд был нашей единственной суперзвездой, у virgin сорвались! контракты с группами Who и Pink Floyd. Складывалось впечатление, что мы обречены оставаться на втором плане, а в музыке, как и во многом другом, быть вторым – это ничто. В конце 1975 года я остановился на группе Rolling Stones. Разошлись слухи, что мы хотели заплатить ?350000 группе «10СС». это поразило конкурентов, в частности, island. Когда я позвонил менеджеру Rolling Stones Принсу Руперту Лоуэнштейну, он был готов выслушать меня, располагая информацией о нашем предложении группе «10СС».
   – Сколько вы хотите? – спросил я.
   – Вы никогда не сможете столько заплатить, – вежливо ответил мне Прине Руперт. – Как минимум $3 млн. И, кроме всего прочего, Virgin слишком мала.
   Единственным способом привлечь его внимание было предложить. значительно большую сумму.
   – Я заплачу $4 млн., – сказал я. – При условии, что в нашем распоряжении будет каталог уже выпущенных альбомов.
   Приобретение этого каталога дало бы возможность Virgin выпустить сборник величайших хитов и послужило бы хорошим страховым полисом на случай неудачи нового альбома.
   – Я завезу список выпущенных альбомов, – сказал Принс Руперт. – Если к понедельнику сможете подвезти в мой офис банковскую гарантию на $4 млн., мы поговорим серьезно. Всего хорошего.
   Была пятница. Принс Руперт полагал, что поставил передо мной невыполнимую задачу.
   В те выходные я последовательно посетил всех дистрибьюторов Virgin во Франции, Германии, Италии, Голландии, Швеции и Норвегии. Во время этого путешествия по Европе постоянно разговаривал по телефону с теми, кто был в других частях света. Я намеревался занять у каждого из дистрибьюторов по ?250000. К концу воскресенья я разыскал всех и попросил выслать телеграммы на имя руководителей банка Coutts в Лондоне с подтверждением обеспечения оговоренной суммы. Утром в понедельник я уже был в Лондоне, но еще немного недоставало до $4 млн., обещанных Руперту. После того, как были собраны все обязательства, присланные дистрибьюторами, банк Coutts дал согласие покрыть недостающую сумму. Я подъехал к дому Руперта в Питершэм как раз перед одиннадцатью часами с банковской гарантией на $4 млн.
   Принс Руперт был ошеломлен. Я застиг его врасплох. Он взял в руки чек на $4 млн., затем вернул его.
   – Вам представится возможность предложить самую высокую плату, – пообещал он. – Но вы сами начали аукцион.
   В результате студия грамзаписи EMI победила на этом аукционе и заключила контракт с группой Rolling Stones, предложенная ими цена составила $5 млн. Я не смог занять больше $4 млн. Несмотря на огорчение, я знал, что оказал Rolling Stones хорошую услугу, повысив почти вдвое первоначальную цену в $3 млн., которую был бы счастлив получить Руперт.
   К началу 1976 года необходимость подписания контрактов с действительно выдающимися группами встала остро как никогда. Два альбома, выпущенные Virgin, – группы Gong и «ommadawm» Майка Олдфилда входили в лучшую десятку. Это было время популярности «trick of the tail» группы Genesis и «desire» Боба Дилана. Большую часть денег, получаемых от продажи альбомов Майка, мы вкладывали в новые группы, с которыми заключали контракты, но, за исключением Tangerine Dream, остальные были не особо успешными.«phaedra» группы Tangerine Dream стал самым продаваемым альбомом по всей Европе и значительно улучшил репутацию Virgin. Наш каталог изобиловал чудесной, добротной музыкой, но ощущался дефицит музыкантов, чьи альбомы давали бы хорошую отдачу. Наличные деньги быстро иссякали.
   Помимо этого, Майк Олдфилд захотел перезаключить контракт. Мы были рады сделать это, но после согласования второго варианта контракта, предполагающего выплату ему повышенных отчислений, он передал дело другому юристу, который начал требовать еще более высоких гонораров. Мы с Саймоном решили, что Virgin не в состоянии выплачивать Майку проценты сверх предложенных, поскольку вся компания зарабатывает меньше, чем он один. Когда он спросил, как это возможно, я честно раскрылся перед ним, что было ошибкой. Я ответил, что нам нужны такие успешные артисты, как он, чтобы компенсировать неудачи остальных. Его сочувствие тут же улетучилось.
   – Я не для того отчисляю компании деньги, чтобы они выбрали их на целую кучу мусора, – заявил он. – Я воспользуюсь услугами своего адвоката.
   В конце концов, был подписали другой контракт, и Майк остался с нами. Но это было последнее, что у нас оставалось.
   Летом 1976 года мы встретились с Саймоном, Ником и Кеном Берри по поводу нашей кризисной ситуации. Кен начинал работать в магазине пластинок на Ноттинг-Хилл как клерк. В его работу входило контролировать кассовые сборы магазина, но скоро он взял на себя целый ряд других обязанностей. Все заметили, что в любой момент – касалось ли это продаж записей группы Pink Hoyd на текущей неделе, или выплаты зарплаты сотрудникам, или падения Рыночных цен на подержанные машины Saab, которыми мы занимались, Кен мог ответить на любой вопрос. Он стал незаменим. Спокойный и непритязательный, и так же хорошо, как управлялся с цифрами, он обращался и с людьми: Кен ничуть не тушевался, ведя переговоры с рок-звездами первой величины и их адвокатами, и вскоре стал принимать участие в переговорах при заключении контрактов. Мы с Саймоном наблюдали за ним, и когда поняли, что он никогда не проиграет сделку, выпячивая свое эго и стараясь принизить другую сторону, стали передавать ему все большую часть ответственности. Первоначальное трио – я, Ник и Саймон – потеснилось, чтобы высвободить для него место, и во многом он стал тем связующим звеном, которое держало всех вместе.
   На той экстренной встрече мы анализировали показатели магазинов, которые торговали хорошо, но не очень прибыльно. Ник продвигал их, и мы были не склонны осуждать его действия. Потом мы прошлись по списку всех, с кем Virgin заключила контракты. Обсуждали каждого: можем ли мы позволить себе контракты с Дейвом Бэдфордом, Hatfield или the North, если тратим деньги на их раскрутку, хотя в обозримом будущем вряд ли они окупятся.
   – Мне совершенно ясно, – сказал Кен Берри, подытоживая колонку цифр, – что мы должны всерьез подумать о том, чтобы отправить на свалку всех, кроме Майка Олдфилда.
   Мы смотрели на него в изумлении.
   – Все другие группы только в убыток, – продолжал он. – Если бы мы уволили с работы, по меньшей мере, половину персонала, то могли бы очень хорошо выйти из этой ситуации, но в данный момент Майк финансирует целую компанию.
   Я всегда думал, что единственный выход из кризиса недостатка наличности денег можно найти не в сокращении, а в попытке расширения.
   – А что, если бы мы нашли еще десять Майков Олдфилдов? – спросил я, дразня его. – Как тогда?
   Мнения разделились: либо сберечь немного денег и кое-как перебиваться, не предпринимая никаких рискованных шагов, либо истратить наши последние несколько фунтов и попытаться заключить контракт с еще одной группой, которая могла бы вернуть нам успех. Если мы выберем первый путь, то сможем свести концы с концами: у нас будет маленькая компания, но мы выживем и будем вести спокойную жизнь без рисков. Если выберем второй путь, virgin может прекратить свое существование в течение нескольких месяцев, но у нас, по крайней мере, останется последний шанс прорваться.
   Мы с Саймоном хотели использовать эту последнюю возможность и сделать ставку на новую группу. Ник и Кен – мало-помалу согласились с нами, хотя я и видел, что они с большой неохотой отдавали на откуп какой-то группе целую компанию. С того вечера мы находились в шатком равновесии, отчаянно разыскивая следующий большой прорыв.
   В это время мы продали свои машины, закрыли плавательный бассейн в Маноре, сократили расходы на магазины пластинок, не платили себе зарплату, отказали в записи на студии нескольким артистам и уволили девять человек. Последнее было самым тяжелым, и я уклонился от эмоциональной конфронтации, предоставив Нику сделать это.
   Одним из артистов, с кем пришлось расстаться против нашего желания, был Дейв Бедфорд, блестяще одаренный композитор, сочинявший классическую музыку. Дейв хорошо отреагировал на плохую новость: он написал мне длинное письмо о том, насколько понятно это решение, что он принял во внимание тот факт, что его пластинки не продавались, что на моем месте он поступил бы так же и не таит злобы против Virgin, а всем нам всего самого наилучшего в будущем. В это же самое время он написал письмо Майку Олдфилду, в котором отзывался обо мне как о полном дерьме, совершеннейшем ублюдке, низком, лишенном музыкального слуха рваче, паразитирующем на музыкальном таланте. К несчастью для Дейва, отправляя письма, он перепутал конверты.


   9. Не беспокойтесь о яйцах

 //-- 1976-1977 --// 

   Первой значительной группой, к которой мы устремились, была Dire Straits. Артур Фролоуз, помогавший Саймону находить новые группы, однажды днем, в воскресенье, лежа в ванне, услышал по радио новую группу под названием Dire Straits, исполнявшую «Султаны свинга» [50 - «Sultans of Swing».]. Песня так взволновала его, что он выскочил из ванны и позвонил на радиостанцию, чтобы навести справки. Он узнал, что группа еще не записывала свою музыку на студии, а песня, прозвучавшая в эфире, была живым исполнением, специально заказанным Чарли Жилетом, ведущим радио-шоу.
   Virgin была не единственной фирмой звукозаписи, заинтересованной в контракте с Dire Straits, но поскольку мы быстро вышли на них, у нас был хороший шанс. Саймон и Кен считали их довольно ценными музыкантами, поэтому вместе с адвокатами группы продолжали обсуждать каждый нюанс будущего контракта.
   Вечером накануне заключения сделки мы пригласили группу в наш любимый греческий ресторан неподалеку от Вестбурн Гроув. Еда была великолепной. Поскольку все переговоры были закончены, мы могли расслабиться и с нетерпением ждать записи пластинки. В конце ужина хозяин-грек вышел, неся два блюдца, одно – вверх дном на другом. С видом фокусника он снял верхнее блюдце, и все увидели десять сигарет с марихуаной. После моего опыта с ЛСД я редко принимал наркотики, но на этот раз это показалось хорошим окончанием вечера, и чтобы не обижать ресторанного менеджера, который был уверен, что оказывает великую любезность, я взял одну. Каждый выкурил по сигарете, и вечер тихо завершился.
   На следующее утро Dire Straits по телефону сообщила, что собирается подписать контракт со студией звукозаписи PolyGram. Это было сделано без объяснения причин. Мы с Саймоном были в шоке. Мы не могли поверить.
   – Что случилось? – спросил Саймой. – У нас ничего не изменилось. Мы же обо всем договорились.
   – Нет никаких причин, – ответили они и прекратили с нами все контакты.
   Мы с Саймоном ничего не могли сделать. Только десять лет спустя, читая книгу о Dire Straits, я нашел фразу, которая все объяснила:«Группа не подписала контракт с Virgin, поскольку музыканты думали, что люди из Virgin усиленно пичкали их наркотиками перед подписанием, чтобы одурманить».
   Исполненный благих намерений, искренний жест греческого менеджера, который, казалось, тогда приветствовался группой Dire Straits, стоил Virgin Music более ?500 млн., группа стала одной из лучших в мире со своим альбомом «Братья по оружию» [51 - «Brothers in Arms».]. проданным в 18 млн. экземпляров.
   К августу 1976 года virgin была в настоящей беде. Мы пытались заключить контракт с некоторыми из агрессивных панк-групп, которые появлялись на сцене, но складывалось впечатление, что мы продолжаем упускать возможности. Так, мы упустили группу Boomtown Rats, потому что я настаивал на включении в контракт пункта о музыкальных издательских нравах, которые она хотела продать где-то в другом месте. Не удавалось найти новую группу, которая могла бы вырвать нас из привычной колеи или создать нам имидж довольно хипповой фирмы звукозаписи.
   Среди других наших неприятностей был самый разгар спора с группой Gong по поводу некоторых нрав на запись. Компания их фанатов явилась в офисы на Вернон-ярд, чтобы выразить свой протест. Наши кабинеты были оккупированы толпой добродушных, бородатых, длинноволосых и очень миролюбивых активистов, одетых в подпоясанные восточные халаты и сандалии и раскуривающих сигареты с марихуаной. Внешне они походили на странствующих жрецов и чародеев. После приятно проведенного дня на диванах за прослушиванием записей Gong, Генри Кея и Майка Олдфилда и попыток уговорить меня подписать какую-то петицию, они решили уйти. Мы стояли у входной двери и благодарили их за посещение. На выходе мы мягко освободили их оттого, что они прихватили с собой, большей частью, пластинок, которые они старались замаскировать в ниспадающих складках своих халатов. Один или двое пытались вынести афиши, магнитофонные пленки с записями, степлеры и даже телефон. Все они улыбались, когда мы поймали их на этом, и ушли в самом хорошем настроении. Я вышел за ними на Портобелло-роуд и наблюдал, как они проходили мимо прилавков с фруктами. Один из них остановился, чтобы купить немного фиников. Когда лавочник продавал ему финики, мимо прошел мужчина с выбритыми под ирокеза волосами, выкрашенными в розовый и зеленый цвета.
   Одетые в восточные халаты последователи группы Gong непонимающе посмотрели на панка, взяли свои финики и ушли прочь, меланхолично жуя.
   – Отлучусь минут на десять, – сообщил я своей помощнице Пенни. Я перешел Портобелло-роуд и нашел место, чтобы подстричься.
   – Сколько состригать? – спросил парикмахер.
   – Думаю, наступило время получить за свои деньги результат, – сказал я. – Давайте начнем с полутора футов и посмотрим, как я буду выглядеть без них.
   Вместо Hatfield, north и tangerine dream на афишах появились новые группы. Они выбирали себе названия тина The Damned, The Clash, The Stranglers, но самым скандальным из всех было – The Sex Pistols.
   В последнюю неделю ноября я работал в своем кабинете, когда услышал сногсшибательную песню, доносившуюся из кабинета Саймона. Никогда не слышал ничего подобного. Офис Саймона находился этажом ниже, и я побежал вниз по лестнице.
   – Что это было? – спросил я.
   – Это сингл группы The Sex Pistols. Он называется «Анархия в Соединенном Королевстве» [52 - «Anarchy in the UK».].
   – И как он тебе?
   – Очень хорошо, – признался Саймон. – На самом деле очень хорошо.
   – Кто подписал с ними контракт?
   – EMI. Я им отказал пару месяцев назад. Похоже, ошибся.
   В песне было что-то настолько мощное и свежее, что я решил разузнать, не можем ли мы вернуть группу назад. Несколькими днями позже я позвонил Лесли Хиллу, исполнительному директору EMI. Он был слишком занят и важен, чтобы разговаривать со мной лично, поэтому я оставил сообщение через секретаршу. Смысл сообщения сводился к тому, что если он когда-нибудь захочет избавиться от «смущающего обстоятельства». ему следует связаться со мной. Через полчаса он перезвонил, чтобы сказать, что «фирма ЕМi вполне довольна группой The Sex Pistols, спасибо».
   В тот же вечер, а это было 1 декабря в 17. 30 вечера, the sex pistols произвели общенациональный фурор. У них брали интервью для дневного телевизионного шоу «Сегодня». которое вел Билл Гранди. Он прикатил на телевидение после хорошего обеда в ресторане «Панч» и понял, что четверо парней в его студии также довольно пьяны. Билл начал издеваться над ними, рассуждая о великих композиторах – Моцарте, Бахе и Бетховене. Все это было несколько глупо, пока Джонни Роттен не пролил в дальнем углу студии свою выпивку и спокойно не выругался:«Дерьмо».
   – Что ты сказал? – спросил Гранди. – Что это было? Разве не ты только что употребил грубое слово?
   – Я ничего не говорил, – ответил Роттен.
   – Да ладно, что ты сказал?
   Гранди получил то, чего добивался.
   – Я сказал «дерьмо». – выдал Роттен.
   – В самом деле? – отреагировал Гранди. – Ты напугал меня до смерти. Затем Гранди повернулся к Сиоюкси. Сиоюкс, которая также была приглашена на шоу, и спросил, не встретится ли она с ним позднее. Стив Джоунс, один из музыкантов группы The Sex Pistols, засмеялся и назвал его грязным старым педерастом. Гранди повернулся к нему и спровоцировал на употребление других ругательств. Джоунс назвал его «грязным распутником» и «чертовым мерзавцем». и это было концом шоу.
   На следующий день национальные газеты снова и снова выражали негодование по поводу поведения The Sex Pistols. Никто не критиковал Билла Гранди за подначивания участников группы, которые привели к сквернословию. Я как раз завтракал и читал статью о том, что кто-то в приступе отвращения от шоу разнес свой телевизор, когда зазвонил телефон. Еще не было 7 часов утра. Чудесным образом поменявшись со мной ролями, исполнительный директор EMI теперь лично звонил мне.
   – Пожалуйста, приезжайте ко мне немедленно, – сказал он. – Как я понимаю, вы заинтересованы в подписании контракта с The Sex Pistols.
   Я направился прямо в офис EMI. Лесли Хилл и я договорились о том, что EMI передаст The Sex Pistols компании Virgin, если на это согласится Малькольм Макларен, менеджер группы. Мы пожали друг другу руки. Затем из соседней комнаты был приглашен Макларен.
   –virgin предложила взять к себе группу The Sex Pistols, – сказал Хилл, не слишком скрывая нотки облегчения в своем голосе.
   – Превосходно, – сказал Макларен, протягивая свою руку. – Я приду к вам в офис позже сегодня днем.
   Обычно мне требуется шестьдесят секунд, чтобы, встретив незнакомых людей, решить, могу ли я им доверять. Посмотрев на Малькольма Макларена, одетого в узкие черные брюки и остроконечные ботинки, я спросил себя, насколько легко будет иметь с ним дело. В тот день он так и не показался на Вернон-ярд и не перезвонил мне на следующий. После четырех бесплодных попыток я перестал ему звонить. Он знал, как связаться со мной, но не звонил.
   9 мая 1977 года от имени группы The Sex Pistols Макларен подписал контракт с А&М Records. Церемония была организована возле Букингемского дворца, во время нее четверо панков, выстроившись, прокричали оскорбление в адрес королевской семьи. Группа состояла из четырех обыкновенных парней, но их подстегивал Малькольм Макларен.
   Я сидел за письменным столом и размышлял об этом человеке. В его руках был бестселлер – группа, которая преобразила бы Virgin. Если бы Virgin могла подписать контракт с The Sex Pistols, это разом лишило бы нас имиджа покровителей хиппи, который за нами закрепился. Студия звукозаписи emi насмехалась над Virgin и называла ее «Хиппи при графском дворе». И неважно, насколько далеки мы были от графского двора, название пристало, и мне оно не нравилось. Мы ассоциировались с музыкой Gong и Майка Олдфилда. Деньги от продаж этих исполнителей поступали исправно, но я боялся, что ни одна новая панк-группа не воспримет нас всерьез, пока мы выпускаем пластинки только хиппи-групп. virgin music должна была измениться, и быстро. the sex pistols могла помочь в этом.
   – Каждая группа – это риск, – беспечно сообщил прессе Дерек Грин, исполнительный директор компании А&М Records. – Но, по моему мнению, the sex pistols – меньший риск, чем остальные.
   А&М устроила вечеринку, чтобы отметить подписание контракта с The Sex Pistols. Поскольку А&М наращивала свои «капиталы» за счет групп, которые «эксплуатировала». The Sex Pistols ненавидели ее, как, впрочем, ненавидели все студии звукозаписи или, по крайней мере, прикидывались, что ненавидят. Сид Вишес, который в то время был басистом группы, отличился сразу после подписания контракта, разнеся офис Грина и запачкав блевотиной его письменный стол. Услышав об этом, я воспользовался телефоном, чтобы попытать счастья еще один, и последний, раз. К моей радости, Грин сообщил, что они разрывают отношения с группой.
   – Можем ли мы подписать с ними контракт? – спросил я.
   – Если сможете сладить с ними, – ответил он. – Мы точно не можем. the sex pistols получила от А&М Records ?75000 за аннулированный контракт. Вместе с ?50000. которые перед этим заплатила фирма EMI, они заработали ?125000. ничего не делая, если не считать нескольких публичных ругательств, рвоту и один записанный сингл. the sex pistols снова искала фирму звукозаписи.
   Я начал даже восхищаться тем, как умело Макларен набивал себе цену. В тот момент группа The Sex Pistols являлась самой шокирующей во всей стране. Среди всех панк-групп, которые быстро возникали повсюду, the sex pistols по-прежнему оставалась самой скандальной. У них был сингл под названием «Господь, храни королеву». который, по моим сведениям, они хотели выпустить, приурочив ко дню серебряного юбилея восшествия королевы на престол – в июле 1977 года.
   Я следил за ними и ждал, зная, что не нравлюсь Макларену. Он насмехался надо мной, называя «хиппи, который стал бизнесменом». Но недели шли за неделями, приближался день юбилея, а никто, кроме нас, не изъявлял желания заключать с ними контракт. Я был уверен, что, возможно, только Virgin и могла сделать это. У нас не было акционеров, которые бы возражали, компании-учредителя или босса, которые сказали бы «нет». 12 мая 1977 года Малькольм Макларен, в конце концов, пришел встретиться с нами. Мы поменялись ролями. Virgin подписала контракт с группой The Sex Pistols на ?15000. включавший в себя приобретение авторских прав на их первый альбом и его распространение на территории Великобритании с последующей выплатой ?50000 за право распространения во всем мире.
   – Вы отдаете себе отчет в том, во что влезаете? – спросил меня Макларен.
   – Я-то да, – заверил я. – Вопрос в том, понимаете ли это вы?
   С момента заключения сделки Макларен искал возможность предпринять что-нибудь, что заставило бы нас с презрением избавиться от группы. К ужасу и смущению Макларена, мы отказывались быть возмущенными. Мы выпустили сингл «Господь, храни королеву». который был запрещен на радиостанции ВВС и занял второе место в чартах. Он занял бы и первое, если бы магазины пластинок, принадлежавшие компаниям Virgin и НМV, которые, без сомнения, продавали самое большое количество записей, не были исключены из списка магазинов, по результатам продаж которых составлялись чарты.
   В юбилейный день 1977 года Макларен арендовал прогулочный корабль и на всех парах стал подниматься вверх по Темзе по направлению к палате общин. Полиция знала: что-то готовится. И как только мы отчалили от Вестминстерского пирса, две полицейские моторные лодки шли за нами. Группа дождалась, когда корабль точно поравняется со зданием палаты общин, затем музыканты достали свои гитары и барабанные палочки и проорали собственную версию национального гимна:

   Господь, храни королеву,
   Фашистский режим,
   Сделавший тебя идиотом,
   В потенциале – водородную бомбу.
   Боже, храни королеву.
   Она не человек,
   В мечтах Англии нет будущего,
   НЕТ БУДУЩЕГО! НЕТ БУДУЩЕГО!

   Полиция приблизилась к борту корабля и настаивала на том, чтобы группа перестала играть. Это было противозаконно, поскольку имелась лицензия, разрешающая исполнять музыку на борту. Это напомнило о последнем выступлении Beatles вживую на крыше студии «Эппл». которому полиция противодействовала как могла. Если бы на борту был Фрэнк Синатра, это не вызвало бы никаких проблем. Полицейские поднялись на наш корабль и направили его к пирсу, где арестовали Макларена, главным образом за то, что он устроил ужасную драку и кричал:«Фашистские свиньи. »
   На той неделе мы продали свыше 100000 экземпляров пластинки «Господь, храни королеву». Было совершенно ясно, что это пластинка номер один, но радио ВВС и Top of the Pops объявляли, что лидировал Род Стюарт. Запись «Господь, храни королеву» была запрещена на телевидении и радио. Считаю, это способствовало нашему бизнесу: чем больше ее запрещали, тем лучше она продавалась.
   Группа The Sex Pistols стала именно тем, что мы искали, и это явилось поворотным пунктом в наглей жизни. Благодаря им о Virgin снова заговорили, и она приобрела репутацию фирмы звукозаписи, способной вызывать огромный общественный резонанс и сотрудничать с приверженцами панк-рока. The Sex Pistols были общенациональным явлением: каждый покупатель на центральной улице, всякий фермер, пассажиры любого автобуса, даже каждая бабушка в семье, – все слышали о них. Жить под аккомпанемент этого общественного протеста было чертовски приятно. Как отметил Оскар Уальд:«Единственное, что хуже того, когда о тебе говорят, это когда о тебе не говорят». Группа The Sex Pistols породила в печати больше публикаций, чем кто бы то ни был в 1977 году, не считая серебряного юбилей пребывания королевы на престоле. Их скандальность практически была осязаемым активом. Большинство публикаций носило отрицательный характер, но то же самое происходило и с Rolling Stones, которая появилась пятнадцатью годами раньше.
   В ноябре 1977 года virgin выпустила альбом «Не беспокойся о яйцах, здесь The Sex Pistols». Надпись на конверте была блестяще выполнена Джейми Рейдом, он в точности воспроизвел газетные заголовки, сообщавшие о похищении людей и прочих подобных вещах. Магазины, принадлежавшие virgin, разместили в своих витринах большие желтые постеры, рекламировавшие альбом. Неудивительно, что всегда находился кто-нибудь, кого это оскорбляло. В один прекрасный день менеджер нашего магазина в Ноттингеме был арестован согласно тому самому «Акту о непристойных рекламных объявлениях» от 1889 года, по которому я был арестован почти десять лет назад, когда студенческий консультативный центр рекламировал помощь страдающим венерическими заболеваниями. Я позвонил Джону Мортимеру, который тогда меня защищал.
   – Боюсь, мы снова нарушили «Акт о непристойных рекламных объявлениях». – сообщил я ему. – Полиция заявляет, что мы не можем употреблять слово «яйца».
   – «Яйца»? – переспросил он. – Какие, черт возьми, проблемы из-за яиц? Это одно из моих любимых слов.
   Они заставляют нас снять постеры группы The Sex Pistols со словами «Не беспокойся о яйцах, здесь The Sex Pistolls» [53 - «Never Mind ihe Bollocks, Here's the Sex Pistols».] и грозятся запретить альбом.
   Он сказал, что необходим лингвистг-консультант, профессор английского языка, который мог бы дать точное определение слова bollocks. Поскольку прецедент возник в Ноттингеме, я позвкжил в Ноттингемский университет.
   – Нельзя ли поговорить с профессором лингвистики? – спросил я.
   – Профессор Джеймс Кинсли к вашим услугам, – ответила женщина в приемной.
   Нac соединили, и я объяснил, в чем дело.
   – Таким образом, один из ваших служащих был арестован за демонстрацию слова bollocks? – заключил профессор Кинсли. – Что за абсурд! На самом деле, данное слово с восемнадцатого века употреблялось в качестве определения для священников. Позже, из-за того, что служители церкви, как всем казалось, говорят слишком много несуразицы в своих проповедях, оно постепенно стало обозначать «чепуху». «вздор». «абсурд».
   – То есть, слово bollocks на самом деле значит либо «священник». либо «чепуха»? – переспросил я, убеждаясь в том, что ничего не упустил.
   – Совершенно верно, – подтвердит профессор.
   – Могли бы вы засвидетельствовать это в суде? – спросил я.
   – С превеликим удовольствием, – заверил он.
   Судебное разбирательство было блестящим. Обвинитель, представлявший интересы полиции, был полон решимости выиграть то, что виделось ему делом государственной важности. Нашего менеджера подвергли перекрестному допросу, и он признал, что поместил постер группы The Sex Pistols на видное место в витрине магазина. Офицер полиции еще раз рассказал, как арестовал его в тот момент, когда менеджер вывешивал этот оскорбительный постер. При этом у него был самодовольный вид человека, который сослужил обществу великую службу и ожидал за это похвалы.
   – Вопросов нет, – сказал Мортимер, когда ему предложили принять участие в перекрестном допросе полицейского.
   Разочарованный полицейский покинул свидетельское место.
   – Я хотел бы вызвать своего свидетеля, – сказал Джон Мортимер, поднявшись. – Профессор Джеймс Кинсли, профессор лингвистики Ноттингемского университета.
   После того, как профессор Кинсли объяснил, что слово bollocks по значению не аналогично анатомическим яичкам, а на самом деле значит «священник». а позже стало восприниматься как «вздор» и «чепуха» из-за того что проповеди изобиловали этим, Мортимер близоруко уставился на него и казалось, прилагал усилия, чтобы сформулировать свои мысли.
   – Таким образом, профессор Кинсли, вы хотите сказать, что выражение.
   «Не беспокойся о яйцах, здесь The Sex Pistols». которое является основанием для обвинения, следует более точно интерпретировать как «Не беспокойся о священниках, здесь the sex pistols»? – спросил Джон Мортимер.
   – Да. Или как вариант:«Не беспокойся о чепухе, здесь The Sex Pistols».
   Мортимер подождал, пока в зале суда не воцарилась тишина.
   – «Не беспокойтесь о священниках, здесь The Sex Pistols… » – погруженный в размышления, проговорил он. – Вот что значит это выражение. Больше мне нечего добавить. В качестве названия пластинки звучит странно, но я сомневаюсь, чтобы церковь возражала.
   – Я тоже сомневаюсь, – согласился Кинсли.
   Здесь обвинитель стал давить на профессора, спрашивая, как тот может быть уверен, что это не оскорбит ни одного священника.
   Настал черед профессора Кинсли выложить свою козырную карту: он отвернул свой воротник поло, чтобы показать воротничок священника. Профессор был также известен и как преподобный Кинсли.
   –Довольно, – прервал член городского магистрата. Он выпрямил спину, расправил плечи и, придав себе как можно больше судейской важности, объявил:
   – В иске отказано.


   10. «Я подумала. не переехать ли к тебе». – сказала Джоан

 //-- 1976-1978 --// 

   Как-то на выходных, в начале 1976 года, в Маноре я встретил свою будущую жену Джоан Темплмен. У меня складывается впечатление о человеке в течение тридцати секунд после встречи с ним, и я по уши влюбился в Джоан почти в тот же момент, как увидел. Проблема заключалась в том, что она уже была замужем. Он был режиссером звукозаписи и музыкантом-клавищником, продюсировавшим одну из наших групп – wigwam.
   Джоан была практичной шотландской леди, и я моментально понял, что она не переносит восторженных глупостей. Я знал, что не смогу привлечь ее внимание тем же, чем привлек Кристен. Большинство моих прошлых взаимоотношений с женщинами строилось на большом общественном внимании к моей личности, но сейчас я впервые почувствовал, что передо мной женщина, которой не нужны мои обычные эксцентричные поступки.
   Джоан работала в антикварном магазине Dodo на Вестбурн Гроув, недалеко от наших офисов на Вернон-ярд. В понедельник утром я в нерешительности потоптался у магазина, потом собрался с духом и вошел, Магазин торговал старыми вывесками и рекламными объявлениями. Я спросил владелицу магазина о Джоан.
   – Вы покупатель? – спросила она, сердито глядя на меня.
   – Да, я в восторге от старых вывесок, – сказал я, неуверенно оглядываясь. Джоан подошла сзади.
   – Вижу, вы уже познакомились с Диз, – сказала она. – Лиз, это Ричард. – Так что вы хотели бы купить? – не унималась Лиз.
   Выхода не было. За несколько следующих недель визитов к Джоан у меня собралась внушительная коллекция старых жестяных вывесок ручной работы, рекламирующих все: от хлеба Hovis до сигарет Woodbine. На одной жестянке было написано:«Нырни сюда за чаем. ». Еще я купил большую свинью, которая играла на тарелках и когда-то стояла в мясном магазине. Одна из моих любимых вывесок рекламировала датский бекон и куриные яйца. На ней была изображена свинья, прислонившаяся к стене и слушавшая восторженное куриное кудахтанье по поводу только что снесенного яйца. Эта сценка была озаглавлена словами:«Вот что я теперь называю музыкой. » Я отдал ее Саймону Дрэперу, поскольку он был ужасно раздражителен по утрам, пока не съедал изрядный завтрак. Он повесил эту композицию над своим письменным столом она-то позже и подсказала нам название для ежегодного сборника самых выдающихся музыкальных хитов, который с тех пор каждый год становился лидером чартов -«Вот что я теперь называю музыкой. » В тот момент, когда я купил все подарки на Рождество в Dodo, Лиз сказала Джоан, что она – лучший продавец, который у нее когда-либо был.
   Джоан была замужем за Ронни Лихи почти восемь лет, но у них не было детей. Ронни часто находился в разъездах, и мне казалось, возможно, потому что это устраивало меня, что он и Джоан начали отдаляться друг от друга. Всякий раз, когда Ронни уезжал, я звонил друзьям Джоан и спрашивал, не встречаются ли они с ней.
   – Не возражаете, если я приду следом? – спрашивал я мимоходом.
   Скоро они стали называть меня «идущий следом». я не имел ничего против, поскольку таким образом появлялся шанс сидеть где-нибудь рядом с Джоан и разговаривать с ней. Мое ухаживание не было похоже на другие романы, которые я был в состоянии контролировать. Джоан – в высшей степени скрытный человек, и было чрезвычайно трудно узнать, как она относится к своему браку. Я уже понял, что она значит для меня, и терялся в догадках, какого она обо мне мнения. Думал, что, возможно, она заинтригована моей настойчивостью, но все остальное было скрыто.
   Наконец Джоан согласилась поехать на остров Уайт, и мы провели выходные в маленьком отеле в Бембридже. Это стало началом романа. Поскольку Джоан была замужем, мы оба вели двойную жизнь. Она не могла встречаться в будни, когда Ронни был дома, но однажды рано утром решила удивить меня, заскочив на Денби-террас. Когда она позволила себе войти, то увидела, что горничная Марта поднимается по лестнице к моей спальне и несет поднос с двумя чашками чая. Джоан поняла, что я был в постели с женщиной, и это было правдой, поэтому она остановила Марту и положила на поднос цветок.
   – Скажите Ричарду, что Джоан передает ему привет, – сказала она, развернулась на каблучках и пошла в магазин.
   Я был убит. Бросился в Dodo, чтобы убедить ее пообедать со мной.
   – Ну, и к чему все эти слова о вечной любви? – спросила Джоан саркастически.
   – Ну, я был одиноким, – ответил я, запинаясь. – Я не мог ждать до выходных.
   – Какое душераздирающее объяснение! – сказала Джоан.
   Я старался выглядеть пристыженным и раскаивающимся, но посмотрев друг другу в глаза, мы оба рассмеялись.
   Наш роман длился почти год. Нас отчаянно тянуло друг к другу, и мы обычно созванивались, когда выпадали свободные пять минут. Джоан выскальзывала из магазина, я покидал офис на Вернон-ярд, и мы встречались на Денби-террас, который находился как раз посередине. География была очень компактной: Вернон-ярд, Вестбурн Гроув и Денби-террас – и все это в районе Портобелло-роуд, одно место не дальше двадцати ярдов от другого. В пределах этого небольшого треугольника и происходил бурный роман.
   Когда удавалось украсть двадцать драгоценных минут за обедом, четверть часа перед встречей или несколько мгновений после закрытия Dodo, мы старались абстрагироваться от внешнего мира. Несмотря на страсть, мы помнили, что Джоан замужем (на самом деле, только на бумаге, таким был и мой брак). В некоторых аспектах взаимоотношения Джоан и Ронни походили на мои взаимоотношения с Кристен: Ронни выступил инициатором экспериментов по секс-спарингу с другими женщинами и сказал Джоан, чтобы и она тоже не терялась. Джоан попала в затруднительное положение, поскольку ее совершенно не устраивали отношения на ночь, таким образом, исподволь она начала влюбляться в меня.
   Еще больше все осложнилось, когда Кристен, узнав о Джоан, вернулась в Лондон. К этому времени я снова выкупил у Кевина Айеррса «Дуанд». Примерно тогда Кристен ушла от Кевина. Она говорила, что хочет вернуться ко мне. Мы все еще были женаты. Моя семья всегда внушала мне, что брак надо сохранить, и поэтому я был готов согласиться с Кристен. Но любил Джоан. Для каждого из нас это была кошмарная ситуация: Джоан чувствовала, что разрывается между мной и Ронни, Кристен – между мной и Кевином, наконец, я разрывался между Кристен и Джоан. То, что начиналось как волнующее приключение в маленькой спальне на Денби-террас, теперь начинало разрушать жизни пяти человек.
   Спутанный клубок этих сложных взаимоотношений в итоге размотался сам собой, и случилось это на вечеринке, где присутствовали и Джоан, и Кристен. Лучшая подруга Джоан Линда загнала меня в угол:
   – Кого же ты любишь на самом деле? – потребовала она ответа. – Так не может продолжаться. Вы все убиваете себя, и тебе надо решить эту проблему.
   Джоан разговаривала с кем-то.
   – Я люблю одну женщину, – сказал я, посмотрев на Джоан. – А она меня нет.
   – А я говорю тебе, что любит, – ответила Линда.
   На этом мы и остановились.
   На следующий день я был один на борту «Дуанда». Был темный февральский вечер, шел сильный дождь. Я разговаривал по телефону и не слышал стука в дверь. Когда дверь открылась, я резко обернулся. Это была Джоан.
   – Перезвоню позже, – сказал я и двинулся навстречу, чтобы обнять ее.
   – Знаешь, я подумала, не переехать ли к тебе, – сказала Джоан.
   Той весной 1977 года ко мне обратился Ричард Эллис, который утверждал, что сделал потрясающее изобретение «птеродактильный летательный аппарат». Он прислал фотографию: человек на трехколесном велосипеде, парил над верхушками деревьев на двух больших крыльях. Эллис хотел, чтобы я испытал это летательное приспособление, а затем купил лицензию на его распространение. Я пригласил его в Майор, чтобы взглянуть на аппарат. На вид это было что-то среднее между изобретениями Леонардо да Винчи и Хита Робинсона. Велосипед имел маленький мотор с роторами, который подвешивался над головой пилота. Эллис объяснил, что если я как сумасшедший буду крутить педали, двигаясь вдоль по дороге или взлетно-посадочной площадке, мотор включится и будет снабжать аппарат электроэнергией, пока я взлетаю. Затем двигатель будет обеспечивать работу роторов, которые позволят находиться в воздухе.
   Мне было лестно, что Эллис выбрал меня в качестве второго человека, который поднимется в воздух на его летательном аппарате. Он слышал о полетах на воздушных шарах на горячем воздухе, которые я устраивал для сотрудников Virgin во время летней вечеринки прошлого года, и надеялся, что если аппарат мне понравится, я смогу сделать ему рекламу. В очередной раз мое желание испытать что-нибудь новое обернулось серьезной неприятностью.
   – За пару уикендов вы научитесь управляться с ним, – заверил Эллис. – Поэтому сегодня взлетать не будете.
   Он подсоединил двигатель к какому-то тросу с резиновым выключателем на конце. Потом дал мне, чтобы я положил его в рот.
   – Когда двигатель наберет обороты, и вы будете быстро катиться по взлетно-посадочной полосе, прикусите это, и двигатель перестанет работать.
   Джоан и еще несколько друзей стояли в конце полосы летного поля. Меня обмотали ремнями безопасности и положили в рот резиновую затычку. Казалось, все это сулит много веселья.
   – Хорошо! Пошел! – крикнул Эллис.
   Я начал крутить педали как можно быстрее, пока катился по взлетно-посадочной полосе. Двигатель завелся, и велосипед со свистом понесся вперед. Я никого не мог слышать из-за шума двигателя, но мог видеть их лица. Я решил, что передвигаюсь достаточно быстро и эксперимент закончен, поэтому изо всех сил впился зубами в наконечник. Ничего не произошло. Двигатель даже прибавил обороты. Надкусил снова. Ничего. Я несся по полосе со скоростью больше тридцати миль в час, – было ощущение невероятной скорости – когда внезапно велосипед дал крен вверх, и вся эта хитрая штука поднялась в воздух. Я снова сомкнул зубы на резине, но двигатель и не думал глохнуть. Посмотрел вниз и увидел поднятые вверх лица. Только Джоан казалась равнодушной. Я поднялся в воздух сильными порывистыми движениями, как это делают люди, взлетающие с пирса в Брайтоне. Через несколько секунд различил буковые деревья, растущие в лесу рядом с авиационным полем. Я не знал, что делать. Я находился в ста футах над землей, и никто не объяснил, как управлять этой машиной.
   Свободной рукой я дотянулся до двигателя и начал тянуть за все провода, которые мог нащупать. Двигатель ужасно разогрелся, и я обжег руку, но один за другим выдернул провода и отсоединил все, что попалось под руку. Надо было остановить двигатель. Я уже благополучно миновал деревья и находился над очередным полем, когда двигатель, наконец, заглох. Стало тихо. Я попытался удержать равновесие при помощи велосипеда, но крылья надо мной были очень тяжелыми. Я вошел в штопор и устремился к земле. В последний момент я уловил какое-то подобие ветра, он развернул машину, и она рухнула вниз боком. Я лежал на земле потрясенный.
   – Мы думали, что ты хорошо управляешься с этой штуковиной, – услышал я голос Джоан.
   – Я не собирался взлетать, – сказал я. – Это было ужасно.
   Когда я пролетал над головой Джоан в безумной схватке с двигателем и едва избежал смерти, она поняла только то, что я постиг хитрость управления аппаратом. На следующей неделе Эллис поднялся в воздух на той же самой машине и рухнул на землю. Он погиб при ударе.
   – К нам поступил еще один нигерийский заказ, – сообщил мне Крис Стайлианоу. – Любят они этого парня, u-roy.
   Крис был менеджером Virgin по экспорту компании, и за предыдущие несколько месяцев 1977 года заработал тысячи фунтов в самой невероятной стране, какой была Нигерия. Нигерийцы обожали музыку регги. В то время фактически во всей Великобритании только фирма Криса Блэквелла Island Records выпускала записи с музыкой регги.
   В1976 году я отправился на Ямайку, следуя примеру Блэквелла, намереваясь заключить контракт с некоторыми исполнителями регги. Дни напролет я просиживал на его веранде и, в конце концов, сумел подписать контракты с Питером Тотем, который пел с Бобом Марли, и исполнителем U-Roy. Первый альбом Питера Тоша «Легализуй это» [54 - «Legalize it».]. выпущенный Virgin, хорошо раскупался в 1977 году. Но сейчас музыка была иной: ямайские ди-джеи и ведущие радиопрограмм кромсали свои собственные записи и на фоне ритмичной музыки нараспев монотонно проговаривали но большей части рифмованный сленг и политические слоганы. Это был прототип рэпа. Их называли «тостерами». именно таким и был этот U-Roy, обвешанный драгоценностями всезнайка, который имел большой успех в Нигерии. На Ямайке должны были быть и другие «тостеры». мы должны отправиться туда и монополизировать рынок.
   Мне нравится удирать из Лондона в середине зимы. Я обнаружил, что солнечный свет и дальнее путешествие делают более ясными перспективы моей лондонской жизни. На этот раз у меня были две дополнительные причины, чтобы покинуть город: я хотел взять с собой Джонни Роттена, потому что у него были некоторые сложности во взаимоотношениях с Малькольмом Маклареном и The Sex Pistols, к тому же надеялся встретиться с Джоан, которая поехала с Ронни в Лос-Анджелес, чтобы дать их браку последний шанс. Роттен был в восторге от моего предложения, поскольку он любил регги, а мы с Джоан договорились не общаться до тех пор, пока вопрос с ее браком не решится.
   Саймон не смог поехать со мной, и я взял Кена. Таким образом, в начале 1978 года панк-рокер, бухгалтер и преобразившийся «хиппи графского двора» вместе полетели на Ямайку, в Кингстон, чтобы заключить контракт с несколькими регги-группами и поискать «тостеров». Зная, что жители Ямайки не доверяют письменным контрактам, мы прихватили с собой чемодан с $30000 наличными и открыли магазин в отеле «Кингстон Шератон». Вскоре разнеслась весть, что трое гринго прибыли в город для прослушивания музыкантов, и полился поток музыкальных коллективов. Кен сидел на кровати со своим чемоданом, Джонни и я прослушивали записи групп и разговаривали с их участниками. Джонни решал, с какими музыкантами стоит подписать контракт, после чего Кен открывал чемодан и доставал деньги. Американские доллары были устойчивой валютой на Ямайке, где импортные товары были запрещены, и все покупалось на черном рынке. Некоторые из групп настолько стремились произвести на нас впечатление, что брали с собой барабаны и гитары. Наша комната скоро наполнилась высокими людьми, на которых были массивные шляпы в красные, желтые и зеленые полосы с кисточками. Один певец возвышался над нами и нежно пел о своей божественной родине Эфиопии.
   Джонни сидел на диване и едва кивал головой в такт музыке. Было трудно поверить, что это тот же самый человек, вытянутый и худой, как громоотвод, который выкрикивал пронзительным голосом ругательства, плевал на изображения королевы и олицетворял яростное поколение. Размышляя об императоре Хайле Селассие, вдохновившем растафарианцев [55 - Хайле Силассие (Haile Selassie) – последний император Эфиопии, 44 года стоявший во главе государства, его считают одним из основателен Организации Африканского единства. Подлинное имя императора-растафари, князь Тафари – и его личность стали символами нового религиозного движения ямайских негров, называющих себя растафарианцами и считающих, что они и есть подлинные иудеи, выходцы из Африки, а растафари был мессией. Растафарианцев немало во многих странах, в том числе и в Англии. Они не едят свинину, не лечатся у врачей, не признают бракосочетаний, исповедуют Ветхий Завет и отвергают любое колдовство и магию.], я сомневался, поняла ли до конца британская королевская семья то, что произошло.
   За неделю мы заключили контракты почти с двадцатью группами, исполнявшими регги, и нашли еще двоих «тостеров» впридачу: Prince Far I и Тарра Zukie. Все это время я старался убедить Джонни остаться в составе The Sex Pistols, но было бесполезно. Он рассказал, что все в группе перессорились друг с другом и с Малькольмом Маклареном, что Сид Вишес принимает наркотики и становится все более несдержанным по отношению к своей подруге Нэнси. Джонни хотел выступать соло, и у него на примете были двое музыкантов, с которыми он намеревался основать новую группу под названием Public Image Limited или сокращенно PIL. Мне было очень жаль слышать это, поскольку я хотел создать из группы Sex Pistols еще одну классическую рок-команду, наподобие rolling stones. В конце концов, rolling stones тоже начинали как самая шокирующая группа в мире, а Мика Джаггера арестовывали за хранение наркотиков и возмущение общественности. К 1978 году Rolling Stones выступали уже больше пятнадцати лет, они стали частью истэблишмента. И было непохоже, чтобы они собирались останавливаться.
   Испытание успехом – это очевидная трудность, с которой сталкивается рок-группа, но сложнее всего добиться, чтобы твое имя вошло в сознание людей. Без сомнения, the sex pistols стали частью мировой терминологии, пусть даже в качестве символа того, что для большинства людей представляется отвратительным, и я знал, что надо быть сумасшедшим, чтобы пренебречь таким преимуществом. Я старался убедить Джонни, что группа могла бы использовать свое имя в несколько другом амплуа, и, возможно, отойти от имиджа экстремальной панк-группы. Я также хотел, чтобы о них по-настоящему узнали за океаном: там было продано всего 300000 экземпляров альбома «Не беспокойся о яйцах… ». примерно столько же их было продано в Великобритании, но ситуация с последующими альбомами могла быть намного лучше. После мгновенного успеха Майка Олдфилда и затем его ухода из общественной жизни я был уверен, что с Sex Pistols такого не произойдет, и они будут на виду. Они являлись лучшей группой Virgin Music и были катализатором как ее большей известности, так и новой волны в рок-музыке. Но Джонни не был настроен слушать меня.
   В последний вечер мы нашли бар «Раста» вверх по побережью от Кингстона, где продавали рыбу в остром соусе. Мы сели снаружи, любуясь морем. Стая пеликанов, подобно пикирующим бомбардировщикам, в боевом порядке прокладывала путь сквозь косяки рыб. Каждый пеликан выходил из общего строя и пикировал, подбирая под себя крылья, прежде чем погрузиться в воду. Мы пили пиво Red Stripe и слушали Боба Марли. Несмотря на то, что я продолжал возвращаться в разговоре к тому, что могли бы сделать Sex Pistols, Джонни на самом деле не слушал.
   Была огромная разница между Майком Олдфилдом и Sex Pistols. Несмотря на то, что тот, и другие не смогли выдержать бремени славы, с моей точки зрения (как главы их звукозаписывающей фирмы). в остальном их судьбы диаметрально расходились. Майк принес virgin music потрясающее количество денег, которые мы вложили в расширение компании и заключение новых контрактов. Без него мы не смогли бы ничего сделать. Хотя Sex Pistols были группой номер один с синглом «Господь, храни королеву» и альбомом «Не беспокойся о яйцах… ». virgin столько не заработала на них.
   Сидя с Джонни Роттеном на ямайском побережье, я вынужден был смириться с мыслью, что virgin никогда не заработает на Sex Pistols больше. Малькольм Макларен организовал участие группы в фильме «Великий рок-н-ролльный обман». и меня интересовало, не могли бы мы выпустить саундтрек к этому фильму. Но, так или иначе Саймон, Кен и я были близки к тому, чтобы признать: отныне на Sex Pistols делать ставку нельзя.
   Было тяжело наблюдать, как группа разваливается – и это было намного хуже, чем ситуация с Майком Олдфилдом, который продолжал записывать пластинки, и они хорошо продавались. Но было и то, что могло служить утешением. После заключения контракта с группой Sex Pistols Virgin стала модной фирмой звукозаписи для панк-музыкантов и групп новой волны. Музыкальный мир оценил ту рекламную кампанию, которую мы организовали для The Sex Pistols, и новое поколение интересных групп повернулось к нам лицом. Саймон выбрал среди них The Motors, xtc, the skids, magazine, penetration и the members, чьи записи пользовались спросом, еще одна группа – The Human League постепенно упрочивала свое положение. virgin music publishing заключила контракт с Гордоном Самнером, школьным учителем из Ньюкасла, выступавшим под псевдонимом Стинг и певшим в составе многообещающей группы Last Exit.
   Я вернулся в «Кингстон Шератон». размышляя о перспективах Virgin без Sex Pistols. Меня ожидало сообщение от Джоан, она просила позвонить.
   – Встретимся в Нью-Йорке? – спросила она.
   На следующее утро я покинул Ямайку.


   11. Жизнь на пределе

 //-- 1978-1980 --// 

   Я встретил Джоан в Нью-Йорке. Ее попытка реанимировать брак с Ронни не удалась. Мы провели неделю на Манхеттене и ощущали себя беженцами. Мне еще предстояло пройти через развод с Кристен, а Джоан только за несколько дней до этого рассталась с Ронни. Мы как раз подумывали о том, чтобы сбежать из Нью-Йорка и провести некоторое время вместе подальше от цивилизации, когда кто-то спросил меня, не назвал ли я компанию Virgin Music в честь Виргинских островов [56 - Virgin Islands.]. Я ответил «нет». но эти острова представлялись именно тем романтическим укрытием, которое было так необходимо мне и Джоан.
   Поддавшись порыву, мы решили слетать на Виргинские острова. Нам негде было остановиться, денег было не очень много, но я слышал, что если проявить серьезный интерес к покупке острова, то местный агент по продаже недвижимости разместит тебя бесплатно на великолепной вилле и покажет острова с вертолета. Это казалось довольно забавным. Я нахально сделал несколько звонков и был достаточно убедителен, когда представился (упомянув the sex pistols и Майка Олдфилда) и сообщил, что компания virgin music расширяется, и мы хотим купить остров, куда наши рок-звезды могли бы приезжать, чтобы побыть вдали от зевак, и где, возможно, будет звукозаписывающая студия. От этих слов агент по недвижимости пришел в явное возбуждение.
   Мы с Джоан прилетели на Виргинские острова, где нас приняли, как членов королевской семьи, и препроводили на роскошную виллу. На следующий день мы облетели на вертолете все острова, которые были выставлены на продажу. Мы сделали вид, что нам вполне приглянулись первые два острова из увиденных, но спросили, имеются ли другие.
   – Есть еще один – настоящее маленькое сокровище, – ответил агент. – Его продает один английский лорд, который здесь никогда не бывал. Остров называется Некер, но не думаю, что это хороший вариант, потому что находится он очень далеко.
   Это нас вполне устраивало.
   – Хорошо, – сказал я. – Не могли бы мы увидеть его?
   По дороге на Некер я смотрел вниз из окна вертолета и восхищался чистым лазурным морем. Мы приземлились на белый песчаный берег.
   – На острове нет воды, – сказал агент. – Последними из известных обитателей были два журналиста, прибывшие сюда для тренинга на выживание. Они послали радиограмму, взывая о помощи, раньше чем через неделю. Это самый красивый остров архипелага, но он требует больших денежных вложений.
   Над пляжем возвышался холм. Мы с Джоан полезли на вершину, чтобы оглядеть весь остров. Тропинок не было, поэтому когда мы достигли вершины, паши ноги были в царапинах и кровоточили, поскольку пришлось продираться сквозь кактусы. Но открывшийся вид стоил того: мы увидели риф, огибающий остров, и обнаружили, что отмель занимала большую часть пространства вдоль береговой линии. Еще раньше агент сообщил, что кожистые черепахи приплывают откладывать яйца на песчаные берега острова Некер. Вода была настолько чистой, что мы различили гигантского ската, который, колыхаясь, безмятежно прокладывал путь вдоль песчаного дна внутри рифа. Там были тысячи гнездящихся чаек и крачек и небольшая стая пеликанов, ловивших рыбу. Выше планировала птица фрегат, подхваченная воздушным потоком. ; ее большие крылья были широко раскинуты. Оглянувшись на остров, мы заметили два озера с соленой водой и маленький тропический лес. Стая черных попугаев пролетела над деревьями. Глядя по ту сторону на другие острова, мы могли различить только их зеленые береговые линии, ни одного жилища не попалось на глаза. Мы спустились с холма, чтобы найти агента.
   – Сколько хозяин хочет за него? – спросил я.
   – ?3 млн.
   Только что в наших мечтах мы уже любовались закатом с вершины холма.
   После слов агента видение улетучилось.
   – Хорошая мысль, – сказала Джоан, и мы устало потащились к вертолету.
   – А какова была ваша предположительная цена? – спросил агент, внезапно почуяв неладное.
   – Мы могли бы предложить ?150000. – ответил я бодро. – $200000. – добавил я, стараясь произнести это так, чтобы сумма выглядела солиднее.
   – Понятно.
   Как только мы прилетели назад на виллу, стало ясно, что нам здесь больше не рады. Упомянутых $200000 было явно недостаточно, чтобы предоставить нам ночлег на вилле. Наши сумки были выставлены к дверям, и мы с Джоан перетащили их на другой конец деревни, где переночевали и позавтракали.
   Было очевидно, что полетов над островами больше не предвидится. Однако мы были полны решимости купить Некер. Мы чувствовали, что этот остров может стать нашим тайным убежищем, где мы всегда сумеем уединиться. Поэтому, хотя нас практически выгнали с Виргинских островов, как каких-нибудь воров крупного рогатого скота, мы поклялись вернуться туда.
   Позже в Лондоне я узнал, что хозяин острова Некер хочет продать его срочно. Он собирался построить дом где-нибудь в Шотландии, и это обошлось бы ему примерно в ?200000. Я поднял свою цену до ?175000 и ждал у телефона три месяца. Наконец, мне позвонили.
   – Если вы предложите ?180000. остров ваш.
   Не было даже намека на то, что эта сумма – всего лишь ничтожная часть от тех ?3 млн., о которых говорил агент по продаже недвижимости. Поэтому я согласился, и остров Некер стал нашим. Но даже при такой низкой цене была одна загвоздка: правительство Виргинских островов издало предписание о том, что, кто бы ни купил Некер, он обязан в течение пяти лет обустроить остров, в противном случае право собственности переходит к правительству. Потребовались бы огромные деньги, чтобы построить дом и протянуть водопровод от соседнего острова, но я хотел вернуться туда с Джоан. Я намеревался заработать достаточно денег, чтобы позволить себе это.
   Остаток тогдашнего отпуска мы с Джоан провели на острове Биф. и именно там я основал компанию Virgin Airways. Мы пытались вылететь в Пуэрто-Рико. но местный регулярный пуэрто-риканский рейс отменили. Терминал аэропорта был забит страждущими пассажирами. Я позвонил нескольким чартерным компаниям и договорился зафрахтовать самолет до Пуэрто-Рико за $2000. Поделив эту сумму на количество мест. я взял напрокат доску и написал: «Virgin Airways: $39 за билет на самолет до Пуэрто-Рико». Я прошелся с доской по аэропорту. и скоро все места на чартерный рейс были заняты. Как только мы приземлившись в Пуэрто-Рико. один из пассажиров повернулся ко мне и сказал:
   –Virgin Airways – не такая уж плохая компания. Немного улучшить сервис и дело бы пошло.
   – Как раз это я мог бы сделать. – засмеялся я.
   Ричард, я хочу жениться и прошу тебя быть моим шафером, – сказал мне Майк Олдфилд.
   – Это чудесно. – отреагировал я. – А кто она?
   – Дочь моего преподавателя по лечебному курсу. Всю жизнь Майк Олдфилд был интровертом. В сентябре 1976 года он поехал на лечебный курс в Уэльс. предполагавший участие в неком действе, где тебя поочередно то унижали, то хвалили перед группой людей. Мне это напоминало скорее жесткий курс по выживанию в условиях частной закрытой школы или армии. Но когда Майк появился после курса, его интроверсия исчезла. В течение нескольких дней он позировал фотографу какого-то музыкального издания обнаженным в позе роденовского «Мыслителя». А теперь он хотел жениться.
   – Как давно ты ее знаешь? – спросил я. – Три дня.
   – Не хочешь подождать?
   – Я не могу ждать, – ответил он. – Она отказывается спать со мной, пока мы не поженимся. Это произойдет завтра в Челси.
   Поскольку попытка переубедить его не увенчалась успехом, мы с Джоан отправились туда и стали ждать Майка и его невесту. В качестве свадебного подарка мы прихватили с собой два резных африканских табурета, поставили их на тротуар рядом со зданием и сели. Поток женщин и мужчин следовал мимо нас, и выходили они мужьями и женами. Пока мы сидели и ждали, я чувствовал, как сама идея женитьбы становилась все менее и менее привлекательной. Мы оба – Джоан и я – страдали от неудачных браков, и вид этого конвейера зарегистрированных пар, выходивших из дверей каждые шесть с половиной минут и, на наш предвзятый взгляд, направлявшихся прямиком к юристам, занимающимся разводами, удерживал нас от клятв, которые мы однажды уже произносили. Они казались фальшивыми. Я знал, что люблю Джоан, но чувствовал, что нет необходимости произносить какие-то заученные слова, чтобы подтвердить это.
   Майк и Сара зарегистрировались, и мы подарили им африканские табуреты. Вечером мы вместе поужинали, но длилось это недолго, поскольку Майк не скрывал своего намерения как можно скорее уединиться с Сарой. На следующее утро раздался телефонный звонок.
   – Ричард, я хочу развестись, – это был Майк.
   – Что такое?
   – Мы несовместимы, – ответил Майк голосом, не допускавшим дальнейших расспросов.
   Майк и Сара отправились к юристам, и все закончилось тем, что Саре присудили больше ?200000 в качестве алиментов. Ума не приложу, что происходило той ночью, но что бы там ни было, это, должно быть, самая высокая плата за проведенную вместе ночь, какую знала история.
   В 1977 году компания virgin в целом получила без учета налогов прибыль в ?400000. в 1978 эта цифра возросла до ?500000. После провала The Sex Pistols мы оставались с небольшим числом наших артистов, самым важным из которых был Майк Олдфилд – его альбомы стабильно продавались, несмотря на наступление панка и новой волны. Мы подписали контракт с двумя новыми коллективами, оба исполняли эзотерическую музыку с использованием синтезатора: orchestral manoeuvres in the dark и the human league. Пока эти группы только набирали обороты, ХТС, the skids и magazine были уже довольно успешными в плане продаж. Наши пластинки продолжали хорошо расходиться во Франции и Германии, особенно это касалось группы Tangerine Dream.
   В 1979 году, посмотрев на Virgin со стороны, можно было придти к выводу, что это пестрая коллекция различных компаний. Из нашего маленького здания бывшей конюшни на Вернон-ярд мы управляли магазинами пластинок, которыми занимался Ник; звукозаписывающей фирмой – ее курировали Саймон и Кен; музыкальной издательской компанией, – за это отвечала Кэрол Уилсон. В Маноре дела тоже шли неплохо, и мы расширили свой звукозаписывающий бизнес, приобретя Лондонскую студию звукозаписи. Наш план, заключавшийся в том, чтобы иметь в арсенале все, что необходимо рок-звезде, – возможность записать, опубликовать, распространить и продать то, что создано, – начинал приносить плоды. Помимо этого, мы также основали Virgin Book Publishing, которая первоначально была ориентирована на издание книг о музыке, биографий и автобиографий рок-звезд.
   Вместо будущих альбомов группы The Sex Pistols, которые, скорее всего, никогда не появились бы, мы получили права на фильм, который продюсировал Малькольм Макларен, -«Великий рок-н-ролльный обман». Это гарантировало еще один и последний их альбом – саундтрек к фильму. Чтобы работа пошла успешнее, мы основали Virgin Films, ею стал руководить Ник.
   Другим предприятием, которое затеял Ник, был ночной клуб Venue, где наши группы могли бы выступать, а люди есть и общаться, слушая музыку. По мере того как мир рок-музыки становился все более изощренным, становилось ясно, что группы больше не хотят просто записывать свои песни, а затем продавать их. Видеоролики становились наиболее эффективным способом продвижения песен, и некоторые циники замечали, что видеоряд не менее важен, чем сама музыка. Чтобы восполнить этот пробел, Ник также организовал фильмомонтажную студию, на которой наши группы могли бы создавать и редактировать свои видеосюжеты.
   Еще одна услуга, которую Virgin предоставляла своим артистам, возможность продавать их пластинки за рубежом. Хотя мы были крошечной компанией с офисом в здании конюшни на Ноттинг-Хилл, я знал, что если у нас не будет представительств за рубежом, нам не представится возможность подписать контракты с международными группами. Одной из прелестей рок-музыки является то, что, достигая ведущих позиций на рынке, она становится универсальным предметом потребления. Наилучшим показателем успешности группы является количество пластинок, проданных за границей.
   Большие многонациональные компании имели огромные преимущества перед Virgin или Island, поскольку во время переговоров с группой могли упоминать продажи пластинок во Франции и Германии.
   Единственной возможностью, открытой для Virgin, было не конкурировать с многонациональными компаниями, а сконцентрироваться на внутреннем рынке Великобритании и давать разрешение на выпуск пластинок наших групп за рубежом, как мы поступили в отношении Майка Олдфилда в самом начале деятельности. Несмотря на то, что это был заманчивый вариант, поскольку мы экономили на накладных расходах, он не доставлял мне радости. Компании Island и Chrysalis пошли по этому пути, и это ограничивало их рост, ибо они зависели от милости зарубежных обладателей патентов. Выдав лицензию на производство пластинок группы другой компании, ты теряешь всякий контроль над тем, что происходит дальше. Мы же хотели не только быть в курсе перспектив наших английских групп за рубежом, но и привлечь внимание иностранных групп к возможности их записи на Virgin. Чтобы французские, немецкие и американские коллективы знали, что они могут быстрее заключить контракт для распространения записей по всему миру с нами, чем с большими международными звукозаписывающими фирмами.
   Было трудно представить, что с небольшим штатом офиса на Вернон-ярд, действительно, можно взяться за установление контактов за рубежом. Но мы решили рискнуть. В 1978 году Кен отправился в Нью-Йорк основывать фирму Virgin в Америке. Аналогично тому, как virgin в Лондоне разрослась и стала занимать несколько маленьких домиков в окрестностях Ноттинг-Хилл, я представлял, что Virgin America обоснуется в каком-нибудь доме в Гринвич Вилледж, а затем будет медленно расширяться, скупая дома по всей стране, в Чикаго, Лос-Анджелесе, Сан-Франциско и других региональных центрах. Это позволило бы не возводить один монолитный головной офис.
   В 1979 году я поехал во Францию, чтобы встретиться с Жаком Кернером, главой французского отделения компании PolyGram. Я не знал никого из французской музыкальной индустрии, и хотя встречался с ним для того, якобы, чтобы предложить polygram распространять пластинки, выпущенные virgin, на самом деле я подыскивал кого-нибудь, кто мог бы основать Virgin во Франции. Кернер представил меня человеку с интригующей внешностью Патрику Зелнику, который делал записи для PolyGram. Слегка сумасшедшей наружностью Патрик очень напоминал Вуди Аллена – с такими же густыми, жесткими, непослушными волосами и тяжелыми очками в черной оправе. Патрик был не только похож на Вуди, он и пел себя, как тот: когда мы в первый раз пошли с ним вместе пообедать, то потратили после этого четыре часа, стараясь узнать, где он припарковал машину. Патрик сообщил, что с интересом наблюдал за прогрессом компании Virgin. Впервые он попытался встретиться с нами, когда у нас был свой прилавок на музыкальном фестивале в Каннах в 1974 году, но нашел только объявление «Уехали кататься на лыжах». После этого Патрик стал приезжать в магазин Virgin на Оксфорд-стрит за пластинками, и ему очень нравились Майк Олдфилд и Tangerine Dream.
   Кернер предлагал мне ?300000. чтобы представлять весь каталог Virgin во франции с процентом комиссионных сверх того. Поскольку тогда у Virgin было мало денег, и мы только что взяли еще один заем, чтобы заплатить за Некер, самым простым было согласиться. Но вместо того, чтобы покорно занести в записную книжку детали сделанного мне предложения, я написал:«Патрик Зелник: Virgin France». Я удивил Кернера, попросив у него время на размышление.
   После встречи я поблагодарил обоих и попросил дать знать, когда они в следующий раз будут в Лондоне, и встретиться со мной на борту плавучего дома. В следующем месяце Патрик прибыл в Лондон и позвонил. Мы пообедали на «Дуанде» и я спросил, не уйдет ли он из PolyGram, если я предложу ему возглавить независимую дочернюю фирму Virgin во Франции. Я предоставил бы ему полную свободу выбора французских групп, которые ему нравятся, с ними и были бы заключены контракты. На листе бумаги мы вчерне набросали несколько цифр, и Патрик согласился. Он основал Virgin France вместе со своим другом, Филиппом Константином, диким взлохмаченным индивидуумом, время от времени употреблявшим героин, но обладавшим превосходным музыкальным вкусом. Пока Патрик занимался делом, Филипп проводил время с группами.
   – Когда вас приглашают на ужин, – укоризненным тоном сказал по телефону Жак Кернер, когда Патрик расторг с ним договор, – это не значит, что надо уходить домой с чужими ножами.
   Я извинился, что таким образом заполучил Патрика, но сказал Жаку, что основать французскую Virgin было решением самого Патрика. И только после того, как Патрик уже покинул PolyGram, мы вернулись к цифрам и поняли, что просчитались: мы забыли включить в расчеты налог на добавленную стоимость, розничная наценка была неверна, мы безнадежно преувеличили число пластинок, проданных в Париже. Но когда все выяснилось, было слишком поздно: Патрик и Филипп уже работали в Virgin. Одна из первых групп, с которой они заключили контракт, называлась Telephone, в тот год она лидировала по количеству проданных во Франции пластинок. Позже Патрик будет только качать головой, не веря, что предпочел фактического банкрота – английскую звукозаписывающую фирму безопасности PolyGram.
   Пока продолжались переговоры с Патриком, я вернулся во Францию, чтобы встретиться с исполнительным директором Компании Arista Records. Мы не могли прийти к соглашению по поводу распространения пластинок, но в навострил уши, когда он начал хвастаться, что они вот-вот подпишут контракт с Жюльеном Клером, самой яркой французской поп-звездой. Я понятия не имел, о ком идет речь, но простил себе это недоразумение и выскользнул в туалет. Нацарапав на запястье имя Клера, я осторожно прикрыл надпись рукавом свитера, чтобы спрятать ее. После окончания встречи я бросился к телефонной будке и позвонил Патрику.
   – Ты слышал о певце по имени Жюльен Клер? – спросил я.
   – Конечно, слышал, – ответил Патрик. – Это самый лучший певец во Франции.
   – Ты знаешь, у него еще ни с кем не подписан контракт. Давай попытаемся сделать это. Мы можем пригласить его на обед?
   На следующий день за обедом мы с Патриком смогли убедить Жюльена заключить с нами контракт, уведя певца из-под носа у фирмы Arista. Так, за каких-то две недели, я преуспел в том, что перестал быть желанным гостем сразу в двух фирмах звукозаписи, но оба – и Патрик, и Жюльен – заложили фундамент и своего благосостояния, и Virgin France.
   С Кеном в Нью-Йорке, Патриком в Париже, Удо в Германии и нашей компанией в Лондоне Virgin могла выступать на рынке в качестве международной фирмы звукозаписи. Бедой было то, что не было запаса наличных денег, и любое понижение цен могло стать фатальным. Теперь, направляясь в банк Courts, я надевал туфли, и мои волосы были не такой длины, чтобы попадать во вращающиеся двери, но там ко мне по-прежнему относились скорее как к одаренному школьнику, чем как к бизнесмену. Даже глядя на итоги продаж Virgin, исчисляемые ?10 млн., здесь только качали головами и улыбались.
   – Это хорошая поп-музыка, не правда ли? – добродушно спрашивал менеджер банка Courts. – Мой сын любит слушать Майка Олдфилда. Я просто мечтал бы о том, чтобы мой второй сын не включал эту громкую панковскую дребедень. Я не перестаю кричать, чтобы он выключил ее.
   Я старался обратить внимание на то, что Virgin разрастается в большую компанию. У нас очень хорошо обстояло дело с продажами, и мы зарабатывали такие же хорошие и стабильные деньги, как в любом другом бизнесе. Но служащие банка всегда придерживались своей точки зрения:«В данный момент у вас все замечательно, – говорил менеджер. – Но, конечно, качественные показатели вашей прибыли низкие. Мы не можем предугадать, какими они будут через месяц».
   Вопреки этим безрадостным прогнозам в конце 1978 года мы чувствовали себя вполне уверенно: в Соединенном Королевстве год выдался очень удачным, поскольку ряд хитов, записанных нами, вошел в десятку лучших, и продажи в магазинах шли очень успешно. Но в 1979 году Маргарет Тэтчер была избрана премьер-министром; процентные ставки стремительно повысились, и мы были ввергнуты в тяжелейший кризис. Продажи пластинок в Великобритании упали впервые за двадцать лет, и наша сеть магазинов потеряла очень много денег. Неудача постигла и Кена в Нью-Йорке: раскрутка первого сингла, выпушенного там virgin, обошлась в $50000 и абсолютно себя не оправдала. С сожалением мы решили закрыть американский офис и отозвать Кена домой. Казалось, все идет наперекосяк, даже дома. В ноябре 1979 года Джоан позвонила мне, чтобы сказать, что наш плавучий дом под угрозой затопления. Я оставил включенным водяной насос, и вместо того, чтобы откачивать воду, он начал закачивать ее. Мы встретились на «Дуанде». и, стоя в воде, пытались спасти мебель и ящики с архивами. Достав все, что могли, мы продолжали стоять на бечевнике и разговаривать с нашими соседями о том, как лучше всего поднять корабль. Один из соседей передвинул коробку, и к нашему смущению из нее выпал большой вибратор. После удара о землю он самопроизвольно включился и начал вибрировать. Мы все наблюдали за тем, как он с жужжанием перемещался, пока не свалился в канал, где промелькнул в воде подобно торпеде и скрылся из виду.
   – Это имеет к тебе отношение, Ричард? – спросила Джоан язвительно.
   – Нет. А к тебе?
   – Конечно же, нет.
   Та коробка (конечно.) находилась на борту «Дуанда» в течение многих лет. Расходящиеся круги на месте, где затонул вибратор, представлялись подходящим завершением 1970-х годов.
   В 1980 году я предпринял поездку в Лос-Анджелес в попытке заинтересовать американские звукозаписывающие фирмы английскими артистами. Поездка была провальной. Я взял с собой набор презентационных записей, но никто не интересовался ничем новым. Майк Олдфилд был популярен как всегда; кто-то даже изменил написание его фамилии на Оилфилд [57 - Oilfield – нефтяное поле.], что, конечно, отражало реальную ситуацию в компании Virgin. Все остальные группы, лицензию на производство пластинок которых я предлагал, – The Skids, the motors, xtc, iapan, orchestral manoeuvres in the dark (по поводу последних один из покупателей на CBS сказал:«Слушай, Ричард. У нас не так много времени. Давай мы будем называть их просто OMD?»). The Flying Lizards – слушали с вежливым интересом, но мало что из этого взяли.
   Видя, что доход Virgin иссякает, я постоянно составлял списки тех вещей, на которых можно сэкономить. Я продал дом на Денби-террас и вложил деньги в Virgin, мы продали две квартиры на Вернон-ярд, которыми владели, урезали расходы на все, что только можно. Недавно я наткнулся в записной книжке на список первоочередных задач, относящихся к тому времени. Это хорошее свидетельство нашего отчаянного положения:
   1.Перезаложить Манор.
   2.Прекратить обогрев воды в бассейне.
   3.Заключить контракт с Japan (группа).
   4.Продать дома на Вернон-ярд.
   5.Спросить Майка Олдфилда, не можем ли мы придержать его наличные деньги.
   6.Продать плавучий дом.
   7.Продать мою машину.
   8.Сдать в аренду все записывающее оборудование.
   9.Ник мог бы продать свою долю акций коммерческому банку или Warner Bros.
   10. Продать клуб Venue.

   Я обратился с письмом к персоналу Virgin и объяснил, что нам крайне необходимо потуже затянуть пояса:«Хорошая новость заключается в том, что новая пластинка Яна Гиллана прямиком заняла третью строчку в чартах. Плохая новость – что ее продано всего 70000 экземпляров, это составляет как раз половину того, что принесло бы такое же место в прошлом году. Наши доходы сократились более чем вполовину, поскольку накладные расходы остаются прежними».
   По подсчетам Ника, virgin должна была потерять в 1980 году ?1 млн.
   – Я не могу продать свои акции коммерческому банку, – сообщил он. – В этом году потери Virgin составят ?1 млн. Мои акции ничего не стоят.
   – Но это же брэнд, – возражал я.
   – Virgin? Цена ему – минус ?1 млн., – ответил Ник. – Для них брэнд не представляет ценности. Что стоит брэнд British Leyland?
   Внезапно Virgin оказалась в отчаянном положении. Спад 1980 года подхватил нас с неожиданной жестокостью морского шквала. Во второй раз мы были вынуждены произвести сокращение штата: девять человек, составлявших шестую часть тех людей, которые представляли интересы Virgin Music по всему миру. Пропорционально это было меньше тех сокращений, которые проводились тогда в других компаниях, но для нас это было душераздирающим шагом. Ник, Саймон, Кен и я проводили часы напролет, обсуждая возможные пути выхода из кризиса. Без яркой рок-звезды, готовой „ыпустить успешный альбом,у Virgin не было шанса получить денежные вливания. Получалось, что мы отчаянно пытаемся доказать друг другу, что служащие банка Coutts ошибались. Снова и снова мы шли по списку с названиями наших групп и кое-кого вычеркивали. Нам пришлось отказаться от большинства рэгги-груип, с которыми были заключены контракты на Ямайке, поскольку военный режим в Нигерии наложил запрет на все импортные товары и свел на нет наши продажи.
   По мере споров между Ником и Саймоном о том, какие группы стоит сохранить, в их отношениях росла напряженность. Ник доказывал, что Virgin должна отказаться от группы The Human League, новой команды из Шеффилда, игравшей на синтезаторах.
   – Только через мой труп, – заявлял Саймон.
   – Они маргиналы, – возражал Ник. – Мы не можем позволить себе поддерживать их.
   – The Hu man League – именно то, ради чего я занимаюсь этим бизнесом. – парировал Саймон, едва сдерживаясь.
   – Ты просто транжиришь те деньги, которые я экономлю на магазинах, – отвечал Ник, тыча пальцем в лицо Саймону.
   – Слушай сюда, – огрызался Саймон, вскакивая на йоги. – Никогда больше не тычь своим чертовым пальцем мне в лицо. И The Human League останется.
   Я наблюдал, как Саймон и Ник решают вопросы с позиции силы, и чувствовал, что надо что-то предпринять. Ник являлся моим основным деловым партнером, он был моим ближайшим другом с детства, мы с ним работали бок о бок со времен издания журнала Student, когда нам было по шестнадцать лет. Но его слишком обуревала идея снижения издержек и экономии денег, хотя, надо признать, именно в тот момент, когда мы попали в большую беду. Но я понимал, что если не предпринять что-то кардинальное, а это новые траты, то мы никогда не выберемся из болота.
   Ник и Саймон зашли в тупик и обратились ко мне, чтобы я рассудил, кто из них прав. К бешенству Ника, я встал на сторону Саймона. Это стало поворотной точкой в наших трехсторонних отношениях, которые были так хороши до этого. Только музыкальный вкус Саймона мог спасти Virgin от полного краха. Без групп нового поколения, за которые ратовал Саймон, мы не сдвинулись бы с мертвой точки. Ник считал, что мы выбрасываем деньги на ветер, он вернулся к управлению магазинами пластинок и был намерен Добиться еще большей экономии на них.
   Во время одной из встреч мы обсуждали новый контракт с барабанщиком из группы Genesis. В сентябре 1980 года Саймон хотел потратить ?65000. чтобы заключить контракт с Филом Коллинзом, как с соло-музыкантом. И опять Саймон был уверен, что это правильный шаг, и он выстоял после всех критических замечаний и сомнений, высказанных Ником. Сотрудничество с Филом Коллинзом стало возможным из-за расширения нашего студийного звукозаписывающего бизнеса. Наряду с Манором мы приобрели студию в западной части Лондона на Таун-хаусе. Позади Таун-хауса построили вторую студию, которая сдавалась напрокат по более низкой цене. Мы не только, как это обычно делалось, обили стены для устранения акустической реверберации, мы сделали их каменными. Когда Фил Коллинз захотел записать музыку, он решил, что не может позволить себе сделать это в лучших студиях, поэтому остановил выбор на нашей студии с каменными стенами. Фил нашел, что именно здесь сумел достичь наилучшего звучания своих барабанов и рассчитывал записать альбом «В воздухе сегодня вечером» [58 - «In The Air Tonight».]. Это звучало фантастически. Фил настолько легко вошел в контакт с нашими звукооператорами, что сам не заметил, как уже разговаривал с Саймоном, и раньше, чем мы поняли, что произошло, был готов подписать с нами контракт.
   Ник заставил Саймона произвести все возможные расчеты продаж, пытаясь определить, сколько экземпляров сольного альбома Фила мы могли бы продать. Ника беспокоило, что фанаты Genesis не будут покупать его, но Саймон доказал, что даже если 10% фанатов группы купят дебютный альбом Фила, мы уже заработаем. Со страхом глядя на цифры превышения кредита в банке и ужасно низкие показатели продаж пластинок других групп, мы знали, что поставлено на карту. К чести Ника, он согласился, что следует заключить контракт с Филом Коллинзом, даже если пришлось бы взять деньги из кассы магазинов, чтобы набрать необходимую сумму для аванса. Фил был необыкновенно одаренным музыкантом и певцом. Его голос запоминался, а стихи брали за душу: ему было суждено стать более успешным, чем сама Genesis.
   Между тем NewMusicalExpress написал, что Virgin Music находится в тяжелом финансовом положении. Если бы служащие банка Coutts читали это издание, в чем я сомневаюсь, они бы очень хорошо подумали, предоставлять ли мне кредит, на который я рассчитывал. Я немедленно постарался пресечь подобные разговоры, написав письмо редактору:«Поскольку в последнем номере вы позволили себе опубликовать сведения о том, что я нахожусь в глубоком финансовом кризисе, примите во внимание мое намерение преследовать вас в судебном порядке, чтобы получить некоторую сумму беспроцентных денег, а не обращаться за ними в коммерческие банки… » Несмотря на то, что NewMusicalExpress был явно не FinancialTimes, я признавал, что если слухи, подобные этим, и не бьют по голове, у них все же есть ужасное свойство самоувековечивания. Но хуже всего было то, что они соответствовали действительности.
   Два месяца спустя после наших споров о Филе Коллинзе и The Human League я наткнулся на две сделки, перед которыми не смог устоять. Обе касались ночных клубов. В первом случае речь шла о Roof Garden в Кенсингтоне, который предлагалось купить за ?400000. В Virgin, разумеется, не было денег, но пивовар, поставлявший пиво в этот ночной клуб, был готов предложить нам беспроцентный заем при условии, что мы будем продолжать продавать его вина, пиво и спиртные напитки. Другой клуб назывался Heaven. Это был большой ночной клуб для геев, размещавшийся под Чеарин-Кросс-етейшн. Хозяином был друг моей сестры Ванессы, и он хотел продать заведение человеку, который уважал бы желание сохранить его в качестве клуба для геев. Зная меня по работе в консультативном центре, он полагал, что мне можно доверить это дело. Цена была ?500000. и снова пивовар был готов предоставить нам беспроцентный заем, чтобы покрыть всю покупную сумму в обмен на продажу его пива. Я понятия не имел, почему пивовары в открытую не хотят стать владельцами этих клубов, но прыгал от радости, что мне предоставлялась возможность купить их.
   Я знал, что Ник будет против этих приобретений, поэтому подписал соглашения без его ведома. Он был в бешенстве, считая, что я транжирю деньги. Он смотрел на платежное обязательство в еще один миллион фунтов и считал, что я разрушаю Virgin.
   – Это погубит нас, – возражал он.
   – Но нам не надо платить никаких процентов, – говорил я. – Это бесплатные деньги. Если кто-то предлагает тебе Rolls-Royce по цене Mini, ты обязан взять.
   – Не существует такой вещи, как бесплатный сыр, так же, как не существует бесплатных денег, – ответил Ник. – Это все равно долг. Мы, скорее всего, не сможем покрыть его. Практически мы банкроты.
   – Это деньги бесплатные, – сказал я. – И я думаю, что есть такая вещь, как бесплатный сыр. Мы выберемся из беды.
   Ник выразил несогласие со мной настолько решительно, что стало ясно: наши пути расходятся. Он считал, что я веду Virgin прямиком к банкротству. Он хотел оградить оставшиеся 40% своей доли бизнеса, пока не стало слишком поздно. Что касается меня, то, несмотря на то, что мы давно знали друг друга, последние два или три года наши профессиональные взаимоотношения не приносили радости. Мы с Ником всегда были лучшими друзьями, но после того, как Virgin расширилась и превратилась из розничного продавца пластинок в фирму звукозаписи, я ощущал, что он исчерпал себя. Ник считал, что мы все исчерпали себя, и это, возможно, соответствовало действительности. На студии звукозаписи для него не было предусмотрено комнаты, и что бы ни происходило, он не чувствовал себя комфортно при общении с музыкантами, которым занимались Саймон, Кен и я. Я подозревал, что пуританское мировоззрение Ника заставляет его сопротивляться каждому фунту, потраченному на еще одну бутылку шампанского, даже если она может повлиять на заключение контракта и принести хорошие прибыли. У меня было чувство, что Ник всегда старался удержать меня от того, что я хотел делать, включая, признаю, рискованную трату денег на новые группы. Интересно, что примерно с 1977 года Ник перестал принимать участие в корпоративных лыжных праздниках. Я всегда хотел, чтобы персонал virgin прекрасно проводил время, и первым не прочь подурачиться, если это придаст размах вечеринке. Ник не понимал, как можно получать от этого удовольствие. Мы знали друг друга настолько хорошо, что могли бы написать повесть о сильных и слабых сторонах каждого. В конце концов, оба осознали, что лучше расстаться, пока мы еще друзья. Так мы сможем остаться ими, не дожидаясь, пока станем непримиримыми врагами.
   Я получил еще одну ссуду в другом банке и выкупил долю Ника в Virgin. Вместе с наличными деньгами Ник также забрал с собой несколько любимых частей Virgin Group: кинотеатр «Скала». киностудию и студию производства видео-роликов. Настоящий интерес Ника был в мире кино, и уйдя, он основал Palace Pictures, чтобы делать фильмы. Со своим талантом он скоро начал создавать прекрасные фильмы:«Компания волков». «Мона Лиза» и получившую Оскар «Кричащую игру» [59 - «The Company of Wolves». «mona Lisa», «the crying game».].
   После того, как произошло разделение, мы с Ником обнялись и примирились. Оба получили, что хотели, и чтобы отпраздновать наш «развод». закатили прощальную вечеринку в Roof Garden. Мы выиграли во многих отношениях: остались друзьями, часто виделись, и каждый сумел самостоятельно достичь процветания. Несмотря на то, что я приобрел 40% доли Ника в Virgin, я прекрасно понимал, что нет разницы, владеешь ли ты 100% или 60% обанкротившейся компании. Ник был прав в своих прогнозах на 1980 год: убыток от торговли составил ?900000.


   12. Успех может свалиться как снег на голову

 //-- 1980-1982 --// 

   Порвав с Ником, я чуть было не расстался и с Джоан. Я работал как безумный, чтобы удержать Virgin на плаву, и понимал, что Джоан чувствует себя все более и более разочарованной. Телефон мог звонить в любое время дня и ночи. Едва мы просыпались утром в субботу, – он звонил опять. Однажды вечером я вернулся в плавучий дом и обнаружил, что он пуст. Джоан ушла, оставив записку:«Я беременна. Боялась сказать тебе об этом. Я сбежала из дома. Если будешь скучать по мне, позвони в квартиру Роуз».
   Читая записку, я понял, что моя жизнь изменилась. Я сел и думал о том, что делать. После ухода Кристен у меня было много романов. Я любил разнообразие и свободу. С тех самых пор, как Джоан переехала ко мне, боюсь, я принимал ее присутствие как нечто само собой разумеющееся. Брак с Кристен превратил меня в скептика в отношении длительных взаимоотношений, и в тот момент я не воспринимал наши с Джоан отношения так же серьезно, как она. Кроме того, на меня оказывали воздействие родители, считавшие, что мне надо снова жить с Кристен, а если это невозможно, то жениться на какой-нибудь девушке из графства Суррей с университетским образованием и навыкам и игры в теннис. Джоан категорически не соответствовала этому образу. Помню, как я рассказал своим родителям о том, что Джоан переехала ко мне жить. Папа рыбачил на берегу озера, а мама указывала ему на выскакивающую из воды форель.
   В возникшей тишине папа не справился с забрасыванием удочки, и леска перепуталась.
   – Это ее оборвало, – сказал он.
   Но когда я сидел в плавучем доме, держа нацарапанную рукой Джоан записку и думая о нашем еще не рожденном младенце, я осознал, что действительно люблю ее. До этого момента у меня было все, что я хотел: я получал удовольствие от взаимоотношений с женщинами без каких-либо обязательств перед ними и никогда не заботился о последствиях. Думаю, огромное количество мужчин жили бы себе припеваючи без детей, если бы жены не заставлял! их вспомнить о потомстве. Я позвонил Роуз, свояченице, и сделал все, чтобы быть с Джоан.
   Когда было примерно шесть месяцев беременности, я находился во Франции, а Джоан отдыхала в Шотландии. В форте Вильям у нее случился приступ аппендицита. Я полетел в Шотландию, чтобы присутствовать на операции. На самом деле, это был не аппендицит, а разрыв кисты яичника, но врачи решили удалить и аппендикс. Это представляет опасность и в лучшие-то времена, а уж тем более, если оперируют женщину на шестом месяце беременности. Операция спровоцировала роды. Джоан положили под капельницу, чтобы ослабить схватки, и мы в машине скорой помощи немедленно выехали, в надежде успеть добраться до более современной больницы в Инвернессе. Езда во время снегопада через Шотландию была сущим кошмаром. Каждый толчок на неровной дороге вызывал дальнейшие схватки. Когда мы добрались до места, Джоан была в агонии, вызванной болью от операции и схваток, и отчаянно пыталась удержать ребенка в себе.
   В больнице Инвернесса стало ясно, что Джоан придется рожать. Было похоже, что у ребенка мало шансов выжить, поскольку он рождался на три месяца раньше срока. Родилась девочка, которая весила всего четыре фунта [60 - 1 фунт = 0,454 кг.], и мы назвали ее Клэр в честь моей тети. Клэр едва могла есть, а в больнице не было необходимого оборудования для поддержания ее жизни.
   Хотя Клэр открыла свои прекрасные, глубокие, молочно-голубые глазки, она умерла четыре дня спустя. Все, что я помню о ней сейчас, это миниатюрность. Никому из нас не разрешалось держать или трогать ее. Инкубатор был ее недолгим домом. Она была такая маленькая, что могла бы поместиться в моей ладони. Мы тщательно рассматривали ее личико, изумлялись ее крохотным ручкам и тому выражению непреклонности, которое читалось на ее личике во сне. Но сейчас это поблекло. Когда я пытаюсь представить себе Клэр, моим воспоминаниям мешают больничный запах антисептиков, металлические стулья нашей комнаты, царапающие по линолеуму, и выражение лица медсестры, когда она пришла сообщить, что Клэр умерла.
   Клэр жила в своем собственном мире, она вошла в наши жизни и покинула нас, оставив только отчаянье и пустоту, и еще любовь. Она была такой маленькой и жила так недолго, как будто ее здесь почти и не было, но в горе она сделала нас очень близкими друг другу. Ваш бы я не увидел хрупкое тельце Клэр, завернутое в крохотную пеленку, и то, насколько красива она была, и не знал, что это наш младенец, не думаю, что захотел бы снова стать отцом.
   После смерти Клэр мы с Джоан твердо решили обзавестись ребенком, и к нашей радости, в течение года Джоан снова забеременела.
   Опять роды начались раньше времени, на этот раз – на шесть недель. Нас обоих это застало врасплох. Я был на вечеринке в клубе и добрался до дома в три часа утра, мертвецки пьяный. Я сразу же крепко заснул и с трудом проснулся, только когда почувствовал, что Джоан бьет меня по щекам и кричит, что у нее начались схватки. Я свалился с кровати, но сумел довезти ее до больницы. Врачи осмотрели Джоан и новели в родильное отделение.
   – Вы хорошо выглядите, – заверили ее. Потом взглянули на меня.
   – А вы выглядите ужасно. Вам бы лучше принять аспирин и пойти спать. Позже тем же утром я был разбужен и увидел четверых врачей, пристально рассматривающих меня сквозь свои маски. Я предположил, что попал в ужасную катастрофу и нахожусь в какой-нибудь палате для пострадавших от несчастного случая.
   – У Джоан начинаются роды, – сказали они. – Вам бы лучше пойти с нами.
   Родилась Холли, она весила неполные шесть фунтов. Это было самым потрясающим переживанием в моей жизни. Под конец (я верю. ) я был даже более истощен, чем Джоан. Я дал себе торжественное обещание, что никогда не пропущу рождение хотя бы одного из наших детей. Однако после того, что случилось с Клэр, нашей ближайшей заботой было сохранение жизни Холли. Мы вернулись в наш плавучий дом очень холодным ноябрьским утром 1981 года, и Джоан положила малышку Холли вместе с собой в кровать. Весь остаток зимы они провели в основном в спальне, а я работал в соседней комнате. В 1981 году virgin music начала, наконец, зарабатывать. Хитами стали выпущенные группой Japan альбомы с песнями «Джентльмены берут „Полароиды“ и „Жестяной барабан“ [61 - «Gentlmen Тake Polaroid» и «Tin Dram».]. Среди наших недавних успешных синглов были:«Генералы и майоры» и «Сержантский рок» [62 - «Generals And Majors» и «Sgl Rock».] в исполнении ХТС,«Беда» и «Новый Орлеан» [63 - «Trouble» и «New Orleans».] Яна Гиллана. Группы the professionals и The Skids также были успешны. Мы еще не знали, что получится у Фила Коллинза, и – двадцать четвертым пунктом того, что мне надо было сделать в тот месяц – я организовал поездку в Шотландию на концерт одного из наших новых коллективов-Simple Minds. Их альбом «Новая золотая мечта» [64 - «New Gold Dream».] был бестселлером. Самой лучшей новостью 1981 года стало то, что оправдались предсказания Саймона в отношении The Human League. Их первые два альбома были экспериментальными и стали основой последующего культа группы. Когда обнаружилось, что продажи их пластинок стабильно возрастают, мы поняли, что появился шанс прорваться. Их третий альбом под названием «Вызов» [65 - «Dare». ] ворвался сразу в десятку лучших, а затем занял первую строчку в чартах. Альбом разошелся миллионным тиражом в Великобритании, и 3 миллиона экземпляров было продано по всему миру. Хитовый сингл «Ты разве не хочешь: меня, малышка?» [66 - «Dоn 't You Warn Me, Baby?».] крутили снова и снова, и он стал фоном повседневной жизни.
   Запасы наличности Virgin быстро иссякли. Всякий раз, когда в компании появлялись деньги, я возобновлял поиски возможностей для расширения бизнеса. Я стремлюсь расширить рамки Virgin Group, чтобы мы не зависели от одного источника дохода, но подозреваю, что это происходит скорее из-за чрезмерного любопытства и неугомонности, чем финансового расчета. На этот раз я думал, что увидел прекрасную возможность.
   Лондонцы традиционно читают журнал TimeOut, чтобы узнать, что и где идет в городе. В те дни журнал отражал крайне левые взгляды. Шутка заключалась в том, что после прочтения обзора в TimeOut и ознакомления с его рекомендациями ты делал все наоборот, поскольку издатели придавали всему очень сильную политическую окраску. Мик Джаггер однажды заметил, что пробраться собственно к разделу с афишей в TimeOut так же трудно, как преодолеть заслон пикетчиков. Несколько раз я разговаривал с Тони Элиотом, владельцем журнала, о его покупке, потому что мне казалось, был спрос на исключительно развлекательный путеводитель без всякой политики.
   Весной 1981 года у Элиота вышел спор с сотрудниками, приведший к забастовке. Поскольку сферой деятельности Virgin были развлечения, я полагал, что мы можем воспользоваться случаем и издавать свой собственный журнал.
   Мы с Джоан купили дом в сельской местности вблизи от студий в Маноре. Деревня называлась Милл Энд, это было хорошее местечко для уединения в выходные дни. Однажды в уик-энд я пригласил Элиота на обед и предложил объединить наши усилия по изданию нового развлекательного журнала, пока его сотрудники бастуют. Тони был против этой идеи. Тем не менее, я решил создать наш собственный журнал-конкурент и назвать его Event
   Поскольку из-за забастовки TimeOut не выходил, рынок таких изданий был свободен. Я надеялся, что если нам удастся быстро выпустить Event, даже после того, как TimeOut снова появится, мы сможем сохранить часть своей аудитории. Мы наняли Пирса Марчбанка, дизайнера TimeOut, в качестве дизайнера журнала Event, и он убедил меня, что он же должен быть и редактором. Возможно, это было ошибкой, но стоило приступить к совместной работе, как внезапно в TimeOut произошли события, которые были не в нашу пользу.
   Зная о том, что Event на подходе, Элиот предъявил своему персоналу ультиматум и прекратил забастовку. Его политизированные, придерживавшиеся левых взглядов сотрудники ушли из редакции TimeOut, чтобы организовать свой собственный журнал CityLimits, а без них TimeOut мог снова появиться на рынке. Мы поняли, что не в состоянии одержать верх над конкурентом в лице TimeOut. Но что было еще хуже, мы осознали, что без сорока сотрудников левого толка этот журнал мог стать именно тем развлекательным и информационным изданием, каким мы намеревались сделать Event, но только иод хорошо известной и устоявшейся торговой маркой. Новый TimeOut появился на прилавках 18 сентября и оправдал наши самые худшие опасения. Это был очень хороший всеобъемлющий развлекательный журнал. На следующей неделе вышли в свет первые номера отколовшегося CityLimits я нашего Event. Трех близких по тематике журналов было слишком много, лондонский рынок был переполнен.
   В тот момент у Virgin не было ресурсов наличности, чтобы поддержать новое начинание. Когда Event не смог обеспечить высокий тираж, я вмешался, пытаясь помочь. Но дело было проиграно: в войне тиражей победителем оказался TimeOut, и я решил сократить наши потери и прекратил издание журнала. После закрытия журнала Event два других издания -CityLimits и TimeOut стали оспаривать место на лондонском рынке. В результате CityLimits проиграл и обанкротился, закрепив место лидера за TimeOut.
   Всегда тяжело признавать себя побежденным. Но был в истории с журналом Event и позитивный момент: я осознал, как важно разделять компании, входящие в состав Virgin Group, если потерпит крах одна из них, это не будет угрожать существованию остальных.Event был провалом, но провалом со смыслом. На счету каждого успешного бизнесмена есть неудачные начинания, и большинство предпринимателей, управляющих своими компаниями, хотя бы раз объявлялись банкротами. Имея обязательства по долгам, мы выплатили все сполна и прекратили существование журнала.
   Деньги, потерянные на журнале Event, Virgin быстро восполнила за счет групп The Human League и Simple Minds, невероятно успешного дебютного сольного альбома Фила Коллинза «Ценность лица» [67 - «Face Value».]. и затем к этому списку Довольно эффектно присоединился молодой певец Бой Джордж.
   Впервые о Бое Джордже и группе Culture Club я услышал после того, как Саймон пошел послушать их на студию звукозаписи в Стоук-Ньюинтон, где они выступали в 1981 году. Музыкальные издательские права уже принадлежали Virgin, и Саймон был заинтригован поразительной внешностью их солиста, красивого молодого гомосексуалиста, н той мягкой, беззаботной музыкой «белого» рэгги, которую они исполняли. Саймон пригласил группу и Вернон-ярд, где они заключили договор на запись.
   Когда Саймон представил меня Джорджу О'Дауду, я обнаружил, что пожимаю руку человеку, который внешне совершенно пи на кого не был похож. Его длинные волосы были перехвачены тесьмой, как у растафарианцев, у него было бледно-белое лицо, огромные изогнутые брови, он был одет в богато украшенное кимоно гейши.
   Хотя мы знали, что Culture Club – экстраординарная группа, ее первый сингл «Белый мальчик» [68 - «White boy».] прошел незамеченным. virgin выпустила его 30 апреля 1982 года, но ничего особенного не произошло: было продано около 8000 экземпляров, и в мартах он был под номером 114. Мы не обращали на это внимания, полагая, что стоит Боя Джорджа мастерски сфотографировать или суметь прорекламировать через Top of the Pops, его записи стали бы раскупаться. Людям достаточно было увидеть певца, чтобы они захотели купить его музыку. Подростки просто сходили бы по нему с ума. Наряду с потрясающей внешностью Джордж обладал поразительным голосом, умом в обаянием. Он был бунтарем совсем по-другому, чем the sex pistols или Джеймс Дин, но он был. В июне virgin выпустила второй сингл группы Culture Club «Я боюсь себя» [69 - «I'm Afraid of Me».], и хотя он продавался лучше, чем «Белый мальчик». в чартах он был сотым. Группа продолжала записывать альбом, основную часть которого сочинила еще до подписания контракта с нами.
   Когда 3 сентября 1982 года мы выпустили третий сингл Culture Club под названием «Ты действительно хочешь причинить мне боль?» [70 - «Do You Really WaniTo Hun Me?».] это было нашей последней попыткой продвинуть группу. Забавно, что Radio-2 проиграло песню в эфире раньше, чем Radio-1. и общие отзывы о сингле были неблагоприятными:«Разбавленный водой, четвертосортный регги, – наткала Smash Hits. – Ужасно». Но с подачи Radio-2 сингл начал свое восхождение в чартах: в первую неделю поднялся до 85 места, во вторую был уже 38-м. Мы популяризировали его, как только могли, но на ВВС отказались брать интервью у Боя Джорджа, назвав его трансвеститом. Затем мы услышали об отказе от Top of the Pops. Однако мы сделали все, чтобы Бой Джордж не упустил эту возможность, и когда top of the pops все же согласилась, мы подозревали, что находимся на пороге сенсации.
   С бледным лицом, развевающимися одеяниями, фетровой шляпой и невероятными округлыми бровями, Бой Джордж перещеголял любую другую романтическую группу, наподобие Spanday Ballet, сразив конкурентов их же собственным оружием. Его аудиторией были подростки обоих полов, дети восьми-девяти лет и даже их бабушки. Было невозможно определить, почему он так популярен: родители хотели усыновить его, девчонки хотели быть такими же красивыми, парни хотели, чтобы их девчонки были такими же красивыми, как он. На следующий день телефоны на столах разрывались на части, и заказы на сингл посыпались, как из рога изобилия.«Ты действительно хочешь пр1гчинить мне боль?» поднялся в чартах до номера 3. После этого Джордж появился на шоу Ноэла Эдмонда, и тот спросил, является ли он большим поклонником Liberace,«Больше нет». – ответил Джордж, подразумевая, что они поменялись ролями. Сингл стал лидером чарта. А когда Джордж объявил, что предпочитает сексу чашку чая, он превратился в идола международного масштаба.
   К Рождеству 1982 года мы выпустили первый альбом группы Culture Club «Целуйся, чтобы быть умным» [71 - «Kising To Be Clever».]. Он разошелся по миру тиражом в 4 млн. экземпляров. А затем произошло еще одно изумительное событие: шестой сшил группы под названием «Карма Хамелеон» [72 - «Каrma Chameleon».] стал бестселлером в 1983 году. Было продано более 1. 4 миллиона экземпляров в Великобритании, он стал первым в каждой стране, где существовали марты, – по нашим сведениям, более, чем в тридцати. culture club стал мировым феноменом поп-искусства, было продано почти 10 млн. экземпляров их второго альбома «Цвет цифрами» [73 - «Colour By Numbers».]. Финансовое положение Virgin радикально изменилось: от убытков в ?900000 в 1980 году до прибыли в ?2 млн. в 1982-м при объеме продаж в ?50 млн. В 1983 году продажи составили ?94 млн., а наша прибыль – ?11 млн. После того, как мы организовали фан-клуб Боя Джорджа, его популярность уже невозможно было контролировать, и в 1983 году 40% нашей прибыли принес Бой Джордж. Для первых двух лет история группы Culture Club была превосходной. Она свидетельствует о необыкновенной особенности индустрии звукозаписи – успех может придти без предупреждения. Минуту назад никто еще не слышал о Бое Джордже, а через минуту каждый человек по всему миру – от Ирландии до Кореи и от Японии до Ганы – уже напевает «Карму Хамелеон». Успех Боя Джорджа распространялся буквально со скоростью звука. Многие люди находят такую всеохватность пугающей, и они правы, полагая, что это создает панику в компании. К счастью, паника и адреналин всегда придавали мне больше сил, так что я чувствовал себя в своей тарелке в то время, когда мы раздували пламя успеха группы Culture Club.


   13. Ты сделаешь это только через мой труп

 //-- 1983-1984 --// 

   Всегда легче жить, имея возможность оглянуться в прошлое. Многие утверждали, что Ник продал свои 40% virgin не вовремя. Но когда мы прервали деловые отношения, он был так же осведомлен о показателях продаж и прогнозах на прибыль, как и я, и финансовая ситуация была тяжелой. В то время мы оба были счастливы: Ник был счастлив покинуть компанию, которую, казалось, не ждет ничего хорошего, а я был счастлив взят?) фактически полную ответственность за будущее, даже несмотря на то, что знал – virgin на грани краха. Вскоре после ухода Ника случились две вещи, которые никак нельзя было предвидеть. Во-первых, широкое распространение получили компакт-диски, и поэтому мы могли перепродавать записи наших групп, сделанные на новом носителе. Многие воспроизводили целую коллекцию своих пластинок на компакт-дисках, и, конечно, записи на CD такого артиста, как Майк Олдфилд, продавались чрезвычайно хорошо, the sex pistols – хуже. Второе изменение: virgin стала ведущей независимой фирмой звукозаписи. Это был заслуженный триумф музыкального вкуса Саймона: именно на virgin music были записаны синглы и альбомы, которые вошли в десятку лучших и доминировали в чартах. Воспринимавшаяся до этого как фирма звукозаписи одного музыканта, совершившая необъяснимый прыжок от Майка Олдфилда до группы The Sex Pistols, virgin music теперь была предметом зависти в индустрии звукозаписи. Все музыканты, с которыми Саймон заключил контракт за последние два года, реализовались одновременно: the human league со своей дочерней группой Heaven 17. simple minds, Бой Джордж, Фил Коллинз, china crisis и japan. Самое чудесное, что все эти артисты своим успехом были отчасти обязаны нам. Я по-прежнему был нацелен на подписание контракта с проверенными временем звездами величины Брайана Ферри и The Rolling Stones, но вся прелесть приведенного списка музыкантов заключалась в том, что они были отечественные, и их записи, в конечном счете, начинали пользоваться спросом за рубежом.
   Глядя на то, как деньги текут на наш банковский счет, я начал подумывать о других возможностях распорядиться ими. Активно участвуя в переговорном процессе и подписании контрактов, я ощущал, что для меня это уже пройденный этап. Нужна была новая сверхзадача. Появилась возможность использовать деньги, чтобы учредить еще больше компаний Virgin и расширить основу группы Virgin, чтобы, в случае следующего спада, все наши яйца не оказались в одной корзине. Мне хотелось расширить брэнд Virgin, сделать так, чтобы он ассоциировался не только с фирмой звукозаписи, но и с другими средствами массовой информации. Прошло только три года, как virgin избежала банкротства, и два года, как ее покинул Ник. В течение последних трех лет финансовая ситуация кардинально изменилась, от ничтожно малого количества денег вначале до счета в банке, который постоянно увеличивался, поэтому я хотел как можно скорее вложить деньги в новое дело.
   В поисках бизнес-идеи я подумал о расширении нашего книгоиздательского бизнеса. Я знал, что музыкальная издательская сфера деятельности Virgin Music обеспечивалась выпуском музыки и сбором вознаграждений, и задался вопросом, может ли книгоиздательское подразделение, как следует организованное, быть таким же успешным. Фоном шла мысль о том, что если рок-звезда добилась известности, ей должны быть предоставлены иные способы самовыражения, в которых она бы могла попробовать себя, к примеру, книги и видеоролики, участие в фильмах и саундтреках.
   Моя младшая сестра Ванесса встречалась с Робертом Деверексом еще с тех пор, когда он учился в Кембриджском университете: Роберт стал членом семьи. Несмотря на то, что virgin не является семейной компанией в традиционном понимании, то есть, не передается от поколения к поколению по вертикали, но это – семейная компания по горизонтали, поскольку вся семья всегда в курсе любых моих дел, и я так же внимательно прислушиваюсь к мнениям близких, как и к любым другим. Многие бизнесмены изолируют семьи от своих дел: они не приглашают детей в офисы, и дома никогда не обсуждают то, чем занимаются на работе. Это английская черта – не говорить о деньгах за едой, но когда она превращается в замалчивание любых аспектов бизнеса, это, на мой взгляд, означает утраченные благоприятные возможности. Бизнес – это образ жизни. И просто удивительно, что так мало предпринимателей говорят о своих делах в семейном кругу.
   Когда я раздумывал, что делать с Virgin Books, Ванесса предложила мне поговорить с Робертом, который уже три года работал в издательстве Macmillan Publishers! Роберт заглянул на «Дуанд» со своим боссом Робом Шривом, и я спросил, не перейдут ли они работать в Virgin Books. he было четкого представления, чем должна заниматься Virgin Books, кроме того, что можно как-то использовать растущий успех рок-звезд, записывавшихся на нашей фирме. Роберт предложил продавать книги и видеоролики в тех же самых магазинах, и у него появилась идея, что Virgin Books, наряду с изданием книг, могла бы более широко представлять интересы Virgin в средствах массовой информации, включая телевидение, радио, фильмы и видеоролики. Бесстрашно приняв реальность – переход в крошечную издательскую компанию, Роберт оставил прежнее место работы и влился в Virgin. Роб Шрив решил повременить и остался в Macmillan.
   Роберт немедленно положил конец череде романов, которые мы продавали. Он изменил направленность печатных изданий Virgin Books, сделав акцент на документальных книгах о рок-музыке и спорте. Несколькими годами позже он решил купить издательский дом WH Allen, который присоединил к Virgin Books. Оглядываясь назад, можно с уверенностью сказать, что это была ошибка: мы пытались взвалить на себя слишком много, в 1989 году издательский бизнес столкнулся с проблемами, и мы были вынуждены радикально сократить его. Это было одним из наших первых приобретений, и с ним связана боль от вынужденного увольнения людей. Но это же продемонстрировало и преимущества построения компании с нуля, когда нанимаешь именно тех сотрудников, которых хочешь, и создаешь желанную атмосферу.
   Годом позже Роб Шрив пришел в Virgin Books в качестве исполнительного директора, а Роберт стал председателем правления. Вместе они энергично взялись за дело под названием Virgin Publishing, делая ставку на наши сильные стороны: музыку и развлечения. За несколько лет компания стала чрезвычайно успешным издателем книг развлекательного характера и, вероятно, ведущим мировым издателем книг по популярной музыке.
   По мере превращения Virgin Music в одну из ведущих фирм звукозаписи Роберт начал настаивать, чтобы больше денежных средств вкладывалось в Virgin Vision. Поскольку это было первой диверсификацией, отличной от издания книг, Роберт хотел, чтобы компания Virgin Vision была вовлечена в британскую киноиндустрию.
   Хотя я был заинтересован в создании фильмов, меня привлекли и те налоговые льготы, которые могли бы позволить нам списать вложенные в кино капиталовложения, в расчете на прибыли Virgin Music. Мы создали несколько фильмов:«Секретные места» [74 - «Secret Places».] и «Свободные связи» [75 - «Loose Connections».]. затем «Электрические мечты» [76 - «Electric Dreams».]. Этот фильм и virgin music сделали то, что в биологии называется перекрестным опылением: песню в фильме исполнил артист Virgin Фил Оуки из группы The Human League, и она вошла в десятку лучших. Следующим фильмом был «1984» по Джорджу Оруэллу. Его первоначальный бюджет составил ?2 млн. С Саймоном Перри и Майком Рэдфордом, которые были продюсерами и директорами нашего предыдущего фильма, были заключены аналогичные контракты в «1984». а на главные роли приглашены Джон Херт и Ричард Бертон. После начала съемок бюджет фильма вышел из-под контроля. Роберту и мне очень не хотелось идти на компромисс в отношении качества фильма, но когда бюджет достиг ?5. 5 млн., мы решили вмешаться. Долг, который возник из нашего желания профинансировать производство фильма, почти довел всю Virgin Group до краха, и банки давали ссуды только благодаря очень успешным продажам Virgin Music. Саймон и Кен были настроены в отношении кинопроизводства очень скептически, И мне пришлось нажать на них, чтобы обеспечить финансовую поддержку «1984».
   Вместо того чтобы уволить Перри и Рэдфорда и заменить их другими людьми, способными уложиться в разумный бюджет, мы позволили им закончить работу, но решили заменить саундтрек, который хотел заказать Рэдфорд. Его выбор пал на неизвестного композитора Доминика Малдауни. Мы предпочли воспользоваться услугами The Eurythmics, которые превосходно выполнили бы заказ и обеспечили бы выпуск успешного альбома. Он мог бы отчасти компенсировать ужасный перерасход.
   После выхода «1984» Перри обрушился на нас из-за саундтрека и публично обвинил в посягательстве на его артистическую неприкосновенность. Однако саундтрек, записанный The Eurythmics, позволил возместить часть денег, потерянных на фильме. «1984» был выдающимся творением и получил награду как лучший английский фильм года. После этого мы сняли всего одну картину -«Абсолютные новички» [77 - «Absolute Beginners».]. налоговые льготы на создание фильмов в Великобритании были урезаны, и мы приняли решение уйти из этого рискованного бизнеса, предоставив другим снимать кино.
   Большинство непосвященных ставят фильмы и музыку в один ряд, называя их развлечением, но мы быстро осознали, что между ними огромная разница. Когда мы подписываем контракт с рок-звездой, сумма сделки может показаться гигантской. Пресса может назвать ее «5-миллионным контрактом». но наша финансовая экспозиция разворачивается медленно. Первоначальная сумма выплаты покрывает аванс и затраты на продвижение первого сингла и альбома. Это может быть приблизительно ?300000. В случае успеха первого альбома оговариваются условия выпуска последующего и так далее. Таким образом, мы всегда можем прогнозировать будущее, анализируя показатели продаж предыдущего альбома перед тем, как осуществлять следующий этап инвестирования. И в нашем распоряжении каталог уже выпущенных произведений – для подстраховки по мере продвижения вперед. Если речь шла о фильмах, наши ?5 млн. затрат значили именно это: прямой разовый платеж, который, по существу, сразу весь тратился на создание фильма и не давал никаких гарантий на успех или съемки будущих картин. По принципу: все или ничего. Даже при моем инстинктивном складе характере такой способ зарабатывать деньги казался сомнительным.
   Роберт изменил направление деятельности и вместо создания фильмов начал активно продвигать Virgin в качестве дистрибьютора кинолент и видеороликов. Такой аспект бизнеса был гораздо менее рискованным, чем съемки. Для того чтобы завоевать большую долю на рынке, Роберт начал поставлять поп-видеоролики во все фирмы звукозаписи. Он также покупал каталоги старых фильмов и распространял их как видеофильмы. Когда бы я невзначай ни столкнулся с ним, Роберт всегда был занят какой-нибудь новой темой. Однажды он заработал целое состояние на поставках старых дублированных голливудских фильмов при содействии кантонца из Гонконга. К концу 1980-х virgin vision стала крупным дистрибьютором фильмов и видеороликов, чьи продажи достигли ?50 млн.
   Со временем Virgin Vision стала поглощать слишком много денег. Мы должны были выложить кругленькую сумму за приобретение прав на прокат фильмов, например,«Робокопа-2». и только затем начинать зарабатывать. Мы решили, что не можем позволить себе такую утечку денег, и попросили Роберта продать бизнес. Роберт продал virgin vision американской компании MCEG. Как история с wh allen научила нас многому, что связано с приобретением компаний, так продажа Virgin Vision научила тому же в отношении расставания с ними. Хотя цена и составляла $83 млн., мы получили нашу плату акциями MCEG, которые были зарегистрированы на американской фондовой бирже. Все выглядело довольно респектабельно, и наша доля акций компании MCEG составляла 22% ее стоимости. Но в течение шести месяцев компания обанкротилась, и наши $83 млн., то есть 22% MCEG, превратились в ничто. Никогда больше мы не совершали такой ошибки.
   Развитие Virgin Vision дополняло Virgin Music в том, что первая имела дело с интеллектуальной собственностью и расширила представление о компании, доказав, что музыка не единственное, чем занимается Virgin Group. Многие стали обращаться с предложениями, которые могли бы усилить влияние Virgin в сфере развлечений, но более всего мое воображение было захвачено предложением, которое свалилось как снег на голову и никак не могло быть отнесено к разряду развлечений. В феврале 1984 года молодой американский юрист Рандолф Филдз спросил, не хочу ли я управлять авиакомпанией.
   Филдз искал инвесторов для финансирования новой авиакомпании, которая через Гэтвик обеспечивала бы полеты в Нью-Йорк, по маршруту, который стал свободен после ухода из бизнеса в 1982 году сэра Фредди Лейкера. Он прислал предложение, которое я взял с собой прочитать в Милл-Энд. Было очевидно, что перед тем как прислать его мне, Филдз связывался со множеством других инвесторов, владелец звукозаписывающей компании вряд ля был первым претендентом. Бегло просматривая текст предложения, я не переставал повторять:«Не обольщайся. Даже не думай об этом».
   Как мое мнение о людях складывается в течение тридцати секунд после первой встречи, так, глядя на бизнес-предложение, я примерно за то лее время определяю, интересно оно мне или нет. И намного больше доверяю внутреннему голосу, чем изучению статистических данных. Это, возможно, происходит потому, что из-за своей дислексии я не верю числам, которыми можно манипулировать как угодно, чтобы доказать все что угодно. Идея запуска авиакомпании Virgin захватила мое воображение, но следовало определить потенциальные риски.
   Весь уик-энд я размышлял над предложением. Идея Рандолфа заключалась в том, чтобы предложить услуги только бизнес-класса, но меня это не привлекало. А как же быть в те дни, когда бизнесмены не летают: Рождество, Пасха, государственные праздники, вся неделя, приуроченная ко Дню благодарения? Я подумал, что в эти дни мы будем вынуждены заполнять самолет туристами. Если мы собирались отличаться от других авиалиний с их первым, бизнес– и туристическим классами, возможно, мы могли бы предложить два класса: бизнес и туристический? Было интересно, каковы возможные последствия такого шага. Если бы мы ориентировались только на бизнесменов и туристов, кого бы мы пропустили? Я выписал перечень вопросов, которые хотел понять в отношении лизинга самолета. Если бы я мог арендовать самолет на год и имел возможность вернуть его после этого, у нас была бы прямая дорога к отступлению, окажись затея неудачной. Мы были бы в неловком положении, но сократили бы количество потерянных денег. К концу выходных я принял решение: если можно ограничить все одним годом – контракты личного найма, аренду самолета, показатели валютного обмена и всего остального, что включает в себя открытие авиалинии на Нью-Йорк – то я хотел бы попробовать.
   Единственной авиакомпанией, предлагавшей дешевые билеты для перелета через Атлантику в 1984 году, была People Express. Я попытался позвонить им. Номер был занят. Все утро было невозможно дозвониться до их службы бронирования билетов. Вывод: либо people express очень плохо управляется, в таком случае их будет легко обойти, и они не выдержат конкуренции, либо услуги настолько востребованы, что есть место и для нас. Поскольку короткие гудки раздавались в трубке всю субботу, они красноречивее всего укрепляли мою веру в то, что мы можем основать авиакомпанию и управлять ею. Я позвонил Саймону в воскресенье вечером.
   – Что ты думаешь насчет того, чтобы открыть авиакомпанию? – спросил я беззаботно. – У меня тут есть предложение…
   – Ради Бога! – прервал он меня. – Ты не в своем уме. Перестань. – Я говорю серьезно.
   – Нет, – сказал он – Ты сошел с ума.
   – Ладно, – ответил я. – Не будем сейчас говорить об этом. Но думаю, надо вместе пообедать.
   В понедельник утром я позвонил в международное справочное бюро и попросил номер телефона компании Boeing. boeing базируется в Сиэтле, и из-за разницы во времени я не мог говорить с ними раньше второй половины дня. Они были явно ошеломлены тем, что какой-то англичанин расспрашивает по телефону о всех возможных способах получения авиалайнера-гиганта. Я провел весь вечер в разговорах по телефону со служащими компании, и, наконец, нашел человека, который мог мне помочь. Я услышал, что они предоставляют в аренду самолет, и что есть подержанный лайнер, который они готовы через год принять назад, если бизнес не пойдет. С этой основной, а точнее, приблизительной, информацией я готовился к встрече с Саймоном и Кеном.
   Разговор за обедом не получился. После того, как я рассказал, как сложно дозвониться до People Express, и что у boeing есть самолеты, которые она готова сдать в аренду, оба выглядели шокированными. Думаю, они поняли, что я провел все необходимое, с моей точки зрения, исследование рынка, и принял решение. Они не ошиблись: я уже был полон решимости.
   – У тебя мания величия, Ричард, – сказал Саймон. – Мы дружим с тобой с юности, но если ты сделаешь это, я не уверен, что мы сможем продолжать работать вместе. Я говорю тебе: ты сделаешь это только через мой труп.
   Кен был менее откровенен, но тоже полагал, что идея сочетания фирмы звукозаписи с авиакомпанией абсурдна.
   – Я не вижу связи, – сказал он. – И если ты ищешь источник убытков, чтобы противопоставить его нашим прибылям, мы всегда можем вкладывать деньги в новые группы.
   – Хорошо, – сказал я. – Не будем ничего объединять. У нас будут две независимые компании. Можно организовать финансирование таким образом, что virgin music почти не будет подвергаться риску. Я разговаривал с Boeing, они могут предложить такую аренду: возврат самолета через год, если дело не заладится. Самое большее, что может потерять Virgin, – это ?2 млн.
   Саймон и Кен были по-прежнему решительно против. – Ну, давайте… – продолжал убеждать я. – virgin может себе позволить этот шаг. Риск составляет меньше трети прибыли за год. Деньги от группы Culture Club льются рекой. И потом это интересно.
   Саймон и Кен поморщились при слове «интересно». которое для меня имеет особое значение – это один из моих главных бизнес-критериев. Поскольку я принял решение, то знал, что должен убедить их. Я продолжал приводить аргументы, что у нас будет только один самолет, что мы можем просто попробовать воду пальцами ног, и если вода будет слишком горячая, сможем сократить наши потери. Я объяснял, что красота дела, начатого с нуля, в отличие от покупки уже существующей авиакомпании, заключается в том, что мы можем легко отступить, если это не сработает. На мой взгляд, все было просто. Саймона особенно волновало, что я подвергаю риску стоимость его доли в Virgin Group, думаю, и Кен полагал, что я перешел все границы.
   Как спор по поводу группы The Human League стал поворотной точкой наших с Саймоном взаимоотношений с Ником, так и этот спор за обедом стал поворотной точкой моих отношений с Саймоном. В течение многих лет я несколько раз лишал его спокойствия, но на этот раз он почувствовал, что я готов рискнуть компанией и всем нашим накопленным благосостоянием ради проекта, который он считал совершенно безрассудным. Интерес и любовь к жизни у Саймона неразрывно связаны с искусством, музыкой, книгами, его коллекцией живописи и красивыми машинами. Мой интерес к жизни рождается из того, что я ставлю перед собой огромные, явно недостижимые цели и пытаюсь достичь их. С чисто коммерческой точки зрения, Саймон был абсолютно прав. Но с точки зрения желания прожить жизнь на все сто процентов, я ощущал, что должен попробовать сделать это. Начиная с памятного обеда, в наших отношениях появилось напряжение, которое никогда полностью не исчезло.
   Рандолф предлагал назвать авиакомпанию British Atlantic, но раз уж я собирался в этом участвовать, то хотел, чтобы в названии фигурировало слово Virgin. Мы договорились определиться с этим, когда проект будет ближе к реализации. Мне предстояло разобраться во многих вещах, поэтому я спросил сэра Фредди Лейкера, которым всегда восхищался, не мог бы он помочь мне. Сэр Фредди пришел пообедать на «Дуанд» и объяснил, как устроена авиакомпания. Он сходу подтвердил правильность моих подозрений о нецелесообразности открывать авиакомпанию, рассчитанную исключительно на пассажиров бизнес-класса.
   – Но ты ведь не хочешь предлагать только куцый сервис туристического класса, – заметил он. – Это было моей ошибкой. Ты будешь уязвим перед натиском простого снижения затрат, что и выкинуло меня из бизнеса.
   За обедом мы начали обсуждать философию обслуживания бизнес-класса. Мы говорили о предложении первоклассного сервиса при стоимости билетов, соответствующей бизнес-классу, и о разных дополнительных услугах за ту же цену. В результате родились две идеи: встреча в аэропорту на лимузине с водителем, и бесплатный билет туристического класса любому, кто летит бизнес-классом.
   Фредди также предупредил, что следует ожидать жесткой конкуренции со стороны British Airways.
   – Делай все, что можешь, чтобы остановить происки ВА, – сказал он.
   Жалуйся как можно громче, используй Управление гражданской авиации без колебаний судись с ними. Они беспощадны. Моя ошибка заключалась том, что я никогда не жаловался достаточно громко. Они разрушили моё финансирование, и теперь уже слишком поздно. Я преследовал их судебным порядком, отсудил миллионы долларов, но потерял свою авиакомпанию. Если у тебя когда-нибудь будут неприятности, подавай на них в суд до того, как станет слитком поздно. Еще одна проблема, Ричард, – это стресс. Я не шучу, но ты должен будешь регулярно проходить медицинское обследование. Это бизнес очень располагает к нервным срывам.
   Фредди сообщил, что он как раз приходит в себя после рака поджелудочной железы.
   – Тебе необходимо пойти к врачу и попросить его засунуть палец тебе задницу. Он сможет рассказать тебе, что есть что, – сказал Фредди.
   Меня воодушевило то, что, несмотря на все свои проблемы, Фредди по прежнему был полон энергии. Пережитое не сломило его, и он воспринимал меня как своего преемника, поднимающего флаг, который выронил он. Я спросил, не будет ли он возражать, если первому самолету Virgin Atlantic я дам название «Дух сэра Фредди»? Но он только отшутился:
   – Только не первый, – сказал он. – Мое имя сейчас – это синоним долгов, и это будет неверный сигнал. Но, когда увеличишь парк самолетов, почту за честь.
   Покидая борт «Дуанда». Фредди обернулся и крикнул:
   – Последний совет, Ричард. Когда нагнешься, и доктор засунет свой палец в твою задницу, убедись, что его руки не лежат на твоих плечах…
   Хохоча во все горло, он шел по бечевнику.
   Первое, о чем я договорился с Рандолфом, это равноправное партнерство: я инвестирую в авиакомпанию деньги, он ею управляет. Рандолф уже принял на работу двоих специалистов из компании Laker Airways: Роя Гарднера, возглавлявшего техническую службу, и Дэвида Тейта, отвечавшего за американские операции.
   – Что вы думаете по поводу названия? – спросил я Тейта.
   – British Atlantic? – фыркнул он. – Ага, еще одна ВА! Воспользовавшись реакцией Дэвида, я смог убедить Рандолфа изменить название на Virgin Atlantic Airways, после чего мы образовали наше совместное предприятие.
   – Какого вы мнения о новом названии? – спросил я Тейта.
   – Virgin Atlantic? – фыркнул он. – Никто никогда и не ступит на борт самолета с названием Virgin. Оно нелепо. Кто полетит самолетом авиакомпании, которая не готова пройти всю дистанцию?
   За две недели стало ясно, что договоренность между Рандолфом и мной не будет выполняться. Во время нашей первой встречи с представителями Управления гражданской авиации, следившими за безопасностью авиалиний, Рандолф пустился расписывать свои шины в отношении новой авиакомпании. Там находился мой юрист Колин Науэз из Harbottle and Lewis. Послушав несколько минут хвастовство Рандолфа, Колин незаметно покинул пределы слышимости и позвонил мне, посоветовав добраться до Кингзуэй в Холборне:
   – Дело обстоит не очень хорошо, – сказал Колин. – Думаю, Рандолф роет себе яму.
   Когда я вошел и услышал, о чем идет речь, стало ясно, что Рандолф подвергается яростному перекрестному допросу представителей British Caledonian, которые возражали против нашего ходатайства о выдаче лицензии. Наша авиакомпания была только идеей, она существовала лишь на бумаге, поэтому им нетрудно было заткнуть нас за пояс, спрашивая, например, как мы намерены организовать тренинг по безопасности, как мы собираемся оснастить самолет, чем мы можем гарантировать безопасность пассажиров. Рандолф был нетерпеливым человеком, и я видел, как от этого непрерывного допроса его лицо все больше приобретает раздраженное и озадаченное выражение. Управление гражданской авиации так же довольно скептически смотрело на способности Рандолфа запустить авиалинию. Когда Управление подошло к вопросу финансирования, юрист British Caledonian посмотрел на меня через комнату и сказал:
   – Вам понадобится много хитов на телешоу Top of the Pops, чтобы помочь авиакомпании материально.
   – На самом деле, – заметил я саркастически, – компания Virgin получила ?11 млн. прибыли в прошлом году, это в два раза больше, чем ваш клиент British Caledonian.
   Я решил не упоминать, что мы должны выплатить большие суммы денег, чтобы продолжить съемки «1984».
   Управление гражданской авиации предписало, что новой авиакомпания необходимо иметь ?3 млн. оборотных фондов, и дало нам свое разрешение летать – теоретически. Это было официальным благословением. Разумеется, Управление могло отозвать разрешение в любой момент, если бы мы не отвечали требованиям безопасности. Следовало пройти еще один тест после того, как арендуем самолет, но на данный момент нам предстояло основать авиакомпанию. Мы взяли в аренду складское помещение недалеко от аэропорта Гэтвик, где разместили Роя Гарднера и его техническую службу, и приступили к комплектации летного состава и стюардесс. Сняв помещение в офисе компании Air Florida на Вудсток-стрит, совсем недалеко от Оксфорд-стрит, мы присоседились к их компьютерной системе резервирования и создали временный файл с информацией о полетах авиакомпании Virgin Atlantic. Дэвид Тейт перевез семью из Майами домой в Торонто и жил в офисе Virgin Music в Нью-Йорке. Команда юристов, представлявшая интересы Boeing, прибыла в Лондон, чтобы начать переговоры на предмет лизинга самолета, и скоро проводила большую часть времени со мной на верхней палубе «Дуанда»; Джоан и Холли жили на нижней палубе.
   В плавучем доме становилось все многолюдней: с появлением Холли, а теперь и потока людей, причастных к открытию авиалинии. Мы с Джоан решили поискать для семьи что-нибудь на суше и вскоре обосновались в большом уютном доме недалеко от Лэндброук Гроув.
   Первой катастрофой в авиакомпании Virgin Atlantic Airways стали мои отношения с Рандолфом Филдзом. Возникло две проблемы. Первая была связана с тем, что поскольку Virgin Group просили гарантировать финансирование Virgin Atlantic, банк coutts предоставлял нам долгосрочный кредит при условии нашего контроля над Virgin Atlantic. Банк не одолжил бы денег, если бы мы контролировали только половину новой авиакомпании. Поскольку Рандолф не вкладывал денег, он признал справедливость этого требования и неохотно согласился на то, чтобы Virgin имела контрольный пакет акций авиакомпании.
   Вторая, более сложная проблема, была следствием взаимоотношений Рандолфа с новым персоналом Virgin Atlantic. Возможно, если бы мы имели больше времени, чем те четыре месяца, которые отвели себе на подготовку, все было бы иначе. Но если мы хотели выжить в первый год, следовало приступить к работе в июне. Только так можно было воспользоваться преимуществом интенсивных летних перевозок, обеспечить резервы и наличность, чтобы продержаться во время неприбыльных зимних месяцев.
   Мы работали в совершенно невозможном режиме, из-за которого нас никогда не было дома. То мы выбирали фасоны униформы для стюардесс или разрабатывали меню, то дискутировали с представителями Boeing по поводу одного из пунктов 96-страничного документа о правилах лизинга самолета.
   Первый сигнал о серьезности проблемы я получил от Дэвида «Гейта, которого Рандолф нанял в Америке и который должен был стать ключевой фигурой нашего успеха.
   – Я отказался от должности, – сказал он. – Мне очень жаль, но с Рандолфом невозможно работать.
   – Что случилось? – спросил я.
   Я знал, что без Дэвида, который продавал бы билеты в Америке, авиакомпания Virgin Atlantic станет мертворожденной.
   – Не могу сказать всего, – сказал Дэвид. – Это просто невозможно. Прошу прошения и желаю всего самого хорошего. Надеюсь, что компанию ждет большой успех.
   Я почувствовал, что Дэвид собирается повесить трубку, и упросил его приехать в Лондон. У него не было денег на билет, и я выслал их. Он прибыл двумя днями позже. Когда Дэвид пришел на «Дуанд». он увидел меня с Холли на руках, которая была чем-то встревожена и кричала. Джоан ушла купить детскую микстуру Calpol. Мы понимающе улыбнулись друг другу, пока я укачивал Холли.
   – Возможно, для вас это громко, – сказал Дэвид. – Но хочу сказать, что Рандолф может кричать громче. Я не могу работать на него.
   Опыт Дэвида подсказывал, что уже становилось понятно всем: отодвинуть Рандолфа в сторону, если мы намереваемся открывать авиалинию. Дэвид был очень заинтересован в сотрудничестве с Virgin Atlantic. Он перевез семью из Майами в Торонто и жил один на верхнем этаже в Гринвич Виллидж-хаусе, который купил Кен Берри. Все, что у него было, это письменный стол, телефон и крохотная спальня, и он должен был попытаться продать американцам билеты на рейс новой авиакомпании. Поскольку без американской лицензии (которую мы должны были получить только задень до первого рейса) он не Мог рекламировать авиакомпанию Virgin Atlantic, Дэвид предпринял попытку оповестить нью-йоркцев своеобразным способом. Ясным весенним днем пять Небольших самолетов поднялись в небо над Манхэттеном, выстроились в определенном порядке и струями белого и красного дыма стали выводить на небе слова:«Ждите английскую девственницу». К сожалению, именно когда они заканчивали, единственное облачко выплыло и закрыло последнюю букву. Поэтому нью-йоркцы вытягивали шеи и гадали, что же означает таинственное послание WAIT FOR THE ENGLISH VIRGI.
   Камнем преткновения для Дэвида и Рандолфа стала система продажи билетов. Рандолф хотел обойтись без агентов бюро путешествий, которые взимали за свои услуги 10% от стоимости билета. Вместо этого каждый билет он решил продать через агентство по продаже театральных билетов Ticketron. Дэвид познакомился с системой этого агентства, которое взимало только $5 за продажу билета, но отказался иметь с ними дело. Он доказывал Рандолфу, что 30000 агентов бюро путешествий по всей Америке продают 90% всех авиабилетов, и если Virgin Atlantic постарается отстранить их, используя театральную билетную компанию, они отомстят, выкинув нас из бизнеса. Помимо всего прочего, ticketron имел только шесть нью-йоркских офисов, чего было недостаточно для продажи 200 билетов на каждый рейс до Великобритании. Что касается системы продажи билетов дома, в Лондоне, то ею занимался менеджер по бронированию билетов, назначенный Рандолфом, и здесь царил хаос.
   Система продажи билетов – это неотъемлемая часть жизнеспособности авиакомпании. Для того чтобы уладить этот вопрос, Дэвид самостоятельно заключил соглашение об использовании билетной системы Electronic Data Systems, принадлежавшей авиакомпании американского бизнесмена и политика Росса Перота. Дэвид поступил так, потому что понимал: если воспользоваться услугами Ticketron, мы останемся без надлежащей системы резервирования, и авиакомпания развалится. Когда об этом услышал Рандолф, он был в бешенстве и накричал на Дэвида по телефону. В итоге Дэвид решил, что ему нет необходимости выслушивать крики 29-летнего юриста, не компетентного в вопросах индустрии авиаперевозок.
   В билетном офисе на Вудсток-стрит также жаловались на поведение Рандолфа. Служащие рассказали, что он постоянно врывается в помещение и просит всех выйти, чтобы поговорить по телефону без свидетелей. Я понял, что Рандолф – не тот человек, который может возглавить новую авиакомпанию. Я пообещал Дэвиду Тейту, что если он останется, у него скоро не будет проблем с Рандолфом.
   – Он здесь долго не задержится, – сказал я. – Вы можете обращаться ко мне напрямую.
   В течение апреля и мая все больше и больше служащих авиакомпании работали напрямую со мной. Рандолф оказался в изоляции. С ним становилось все труднее ладить. В конце концов юристы посоветовали сменить замки в билетном офисе, чтобы не пускать его. Приближался инаугурационный полет, намеченный на июнь, мы с Рандолфом находились в полной боевой готовности.
   До сих пор удивляюсь, как мы смогли все утрясти в эти последние несколько дней. Только что прошедшие подготовку члены летного состава пришли в офис на Вудсток-стрит, чтобы отвечать по телефонам, которые просто разрывались от звонков. Договоренность с Boeing о лизинге самолета была достигнута, несмотря на путаницу в юридических положениях. Главное, было разрешено вернуть самолет после года эксплуатации с возмещением, по крайней мере, его первоначальной стоимости. Если самолет поднимется в цене, сумма полученных нами денег увеличится. Два месяца шли переговоры с представителями Boeing, и думаю, они были немало удивлены нашим упорством.
   – Легче продать целую флотилию лайнеров американской авиакомпании, чем всего один – компании virgin, – признал их представитель после завершения переговоров.
   Непрерывные переговоры о заключении контрактов на запись пластинок не прошли даром. Помимо соглашения о лизинге мы заключили валютное соглашение на случай, если фунт упадет в цене по сравнению с долларом (наша экспозиция была в долларах).
   Однажды я привел Боя Джорджа на встречу с персоналом офиса на Вудсток-стрит. Он, как обычно, был облачен в свое причудливое одеяние, волосы украшали вплетенные ленты и поверх перчаток было надето множество огромных колец с бриллиантами. С минуту он наблюдал за царившим хаосом: один отвечал по телефону, другой выписывал билеты, третий сообщал пассажирам расписание, четвертый приглашал почетных гостей и журналистов на пнуагурационный полет, пятый продолжал работать над макетом журнала для распространения на борту… Потом Джордж сказал:
   – Я рад, что мои ноги твердо стоят на земле.


   14. Дети Лейкера

 //-- 1984 --// 

   1 июня 1984 года, за три дня до того, как мы должны были выпустить самолет на линию, я отправился в Гэтвик, чтобы принять участие в контрольном полете для получения последнего одобрения Управления гражданской авиации. maiden voyager стоял у выхода из зала отправления, и я снова восхитился размерами самолета. Меня удивил размер логотипа Virgin на его киле. Он был огромен – самый крупный вариант из тех, что я видел. Я мысленно вернулся в начало 1970-х годов, когда мы с Саймоном попросили Тревора Кия зайти со своими идеями по поводу нового логотипа. Потерпев неудачу, Тревор перепоручил это графическому дизайнеру Рэю Кайту из дизайнерского бюро Kyte & Company, который разработал концепцию и представил наглядную модель. Логотип был выдержан в стиле факсимильной подписи и мог быть интерпретирован как мое личное подтверждение, причем, буква v образовывала выразительную галочку. Ряд маркетинговых экспертов, проанализировавших логотип, заключили, что направленность вверх создает приятное впечатление. Это, конечно, могло быть на уме и у Рэя, когда он разрабатывал первоначальную идею логотипа. Увидев логотип на киле самолета, я начал осознавать, что мы затеяли. Все шло к тому, чтобы это произошло: авиалайнер переходил в наше распоряжение.
   Стюардессы в полном составе поднялись на борт, чтобы прокатиться, как и более ста человек персонала Virgin; я сел сзади с чиновником из Управления. Самолет прилетел из Сиэтла только накануне днем, и до тех пор, пока мы не получили от Управления гражданской авиации официального разрешения на полеты, двигатели были не застрахованы. Мы взлетели, и все члены экипажа захлопали в ладоши и радостно закричали. Я едва удержался, чтобы не смахнуть слезу: меня переполняла гордость за всех.
   И тут снаружи послышался громкий хлопок. Самолет накренился влево, огромный язык пламени, а затем длинный столб черного дыма вырвались из одного из двигателей.
   В ужасной оглушающей тишине чиновник из Управления положил руку мне на плечи.
   – Не волнуйтесь, Ричард, – сказал он. – Такие вещи случаются. Мы влетели в стаю птиц, один из двигателей втянул нескольких вовнутрь и загорелся. Необходимо было за ночь найти новый двигатель, чтобы повторить контрольный вылет. Наш инаугурационный полет в Нью-Йорк с 250 журналистами и телеоператорами на борту должен был состояться послезавтра.
   Рой Гарднер находился рядом со мной, он связался по радио со специалистами из British Caledonian, обеспечившими наше техническое обслуживание. Накануне, когда прибыл Maiden Voyager, Рой забраковал два двигателя, считая, что они нам не по карману, и попросил два других, более подходящих. Теперь он хотел вернуть один из отвергнутых двигателей, который был доставлен в Хитроу и вот-вот должен был отправиться назад в Сиэтл.
   После посадки я стоял возле самолета, пытаясь сообразить, как решить проблему, когда ко мне, широко улыбаясь, подошел фоторепортер.
   – Извините, – сказал я. – Мне сейчас не до этого.
   – Это вы меня извините, – ответил он. – Я увидел пламя и дым, вырывавшиеся из двигателя, и прекрасно все это засиял.
   Он посмотрел на мое онемевшее лицо и затем прибавил:
   – Но вы не беспокойтесь. Я из FinancialTimes. У нас издание другого рода.
   Он открыл фотоаппарат, вытащил пленку и отдал мне. Я не находил слов
   для благодарности. Попади фотография в прессу, это было бы смертью Virgin Atlantic еще до ее рождения.
   К несчастью, именно из-за того, что Virgin Atlantic не имела лицензии УГА, у нас не было страховки на двигатель. Мы должны были платить ?600000 за новый двигатель. После нескольких отчаянных звонков по телефону я понял, что альтернативы нет. С тяжелым чувством я позвонил в банк Courts, чтобы поставить их в известность, что платеж на ?600000 должен быть принят к оплате.
   – Вы подошли очень близко к лимиту, – сказал Крис Рэшбрук, менеджер нашего счета.
   Лимит овердрафта на всю Virgin Group в банке Courts составлял ?3 млн.
   – Случилось ужасное и странное происшествие, – сказал я. – Один из наших двигателей загорелся, но мы не можем получить страховку, пока не получим лицензию. А без нового двигателя мы не сможем получить лицензию. Просто какой-то замкнутый круг.
   – Я лишь предупреждаю вас, – сказал Рэшбрук. – Вы истратили целое состояние на съемки фильма «Электрические мечты». и мы до сих пор ждем чек от MGM.
   Чек от MGM составлял ?6 млн., которые компания согласилась выплатить за приобретение прав на прокат фильма в Америке.
   – Пожалуйста, давайте вернемся к этому разговору после инаугурационного полета, – попросил я. – Уладим это, когда я вернусь домой. Я буду в пятницу. У нас будет только ?300000 превышения лимита. Когда придет чек от MGM, у нас не будет овердрафта, и около ?3 млн. будут лежать на депозите.
   Он ответил, что подумает.
   За день до инаугурационного полета Maiden Voyager был оснащен другим двигателем. Чиновник Управления гражданской авиации сел в самолет, и мы снова поднялись в воздух. На этот раз обошлось без пожара, и мы получили лицензию. Я бросился назад в Лондон, чтобы уладить еще одну сложную проблему, связанную с Рандолфом Филдзом. Мы предложили Рандолфу ?1 млн., но он считал, что это недостаточно. Он обратился в американский суд с требованием запретить взлет Maiden Voyager. Всю ночь у нас проходило экстренное совещание с Дэвидом 'Гейтом, Роем Гарднером и моими адвокатами по злободневным финансовым вопросам. Мы пытались наметить меры, которые помогли бы предотвратить разрушение авиакомпании Рандолфом. Суд, в конце концов, отклонил его просьбу, но это произошло после того, как мы всю ночь бились, чтобы спрогнозировать, какое решение будет принято. На рассвете мы поняли, что выиграем дело, и в 6 утра я набрал воды в ванну и лег в нее. Я пытался умыться, но глаза были воспалены и зудели, как будто с порывом ветра в них попал песок. Вошел Дэвид Тейт, сел на крышку унитаза, и мы пробежались по списку оставшихся необходимых дел. Затем Дэвид улетел на Concorde в Нью-Йорк, чтобы прибыть туда раньше всех и организовать праздничный прием в честь нашего рейса.
   Во время инаугурационного полета я находился на борту в окружении членов моей семьи и друзей, – людей, которые последние десять лет много значили для меня и для компании Virgin. Я сидел рядом с Джоан, державшей на коленях Холли. Позади расположились чуть ли не все сотрудники Virgin Group. Самолет был забит журналистами и фотографами, а также множеством артистов эстрады и фокусников во главе с Ури Геллером [78 - Ури Геллер (Uri Geller) – эстрадный маг, о котором впервые заговорили в 1971 году, обладатель уникальных психокинетнческих способностей. Он разрывал металлические кольца и ремонтировал сломанные часы, не прикасаясь к ним, однажды в Мюнхене на глазах у репортеров взглядом остановил на полпути гондолу канатной дороги, в Великобритании устраивал телесеансы, во время которых в домах англичан сгибались пилки и ложки, о чем они тут же сообщали на телевидение по телефону…]. Когда Maiden Voyager выезжал на взлетно-посадочную полосу, перед кабиной ожил экрана, и все увидели спины пилотов и бортинженера, и то, как они, сидя в кабине, манипулируют рычагами управления. Сквозь ветровое стекло поверх их плеч было все видно. Через громкоговорители мы услышали сообщение:
   – Поскольку это наш первый полет, мы подумали, что, возможно, вы захотите вместе с нами насладиться видом из кабины пилотов и увидеть, что происходит на самом деле, когда мы взлетаем.
   Пред нами простиралась взлетно-посадочная полоса. Скорость движения самолета по ней начала увеличиваться, гудронированное шоссе под ветровым стеклом стало мелькать все быстрее, пока белые пунктирные линии не начали сливаться. Но пилоты, похоже, не собирались приступать к своим обязанностям: вместо того, чтобы сосредоточенно смотреть вперед и управлять самолетом, они поглядывали друг на друга и улыбались. У одного были под фуражкой очень длинные волосы, другой оказался западным индийцем. Мы с грохотом неслись по взлетно-посадочной полосе, но пилоты ничего не предпринимали. Они просто не обращали на это никакого внимания. Все, кто смотрел на экран, затаили дыхание: все это напоминало полет сумасшедших самоубийц, организованный лунатиком Брэнсоном. Наступила мертвая тишина. Потом, как только нос самолета поднялся, а полоса начала исчезать из поля зрения, индиец откуда-то из-за уха достал косячок и предложил своему напарнику. Раньше, чем все поняли, что это, разумеется, розыгрыш, самолет взлетел, два пилота сняли свои фуражки и повернулись лицом к камере. Это были Ян Ботэм и Вив Ричардз. Бородатого бортинженера изображал я. Весь самолет грохнул от смеха. Мы сделали эту запись накануне, воспользовавшись тренажером полета.
   На борт погрузили семьдесят ящиков шампанского. Это количество не казалось таким уж большим, если учесть, что наш праздник длился восемь полетных часов. Люди танцевали в проходах под новый хит Мадонны «Подобно девственнице» [79 - «I like a Virgin».]. песни Фила Коллинза и Culture Club. Чтобы сделать паузу и успокоиться, мы показали художественный фильм «Самолет». а стюардессы положили начало традиции Virgin разносить в середине фильма мороженое в шоколаде.
   По прибытии в Нью-Йорк, в аэропорту Ньюарка, я понял, что из-за волнения перед вылетом забыл свой паспорт. С большим трудом мне удалось пройти на торжественный прием, устроенный в терминале. Стюардессы по ошибке выкинули все ножи, поэтому им пришлось рыться в мусорных контейнерах, по горло в мусоре, в поисках ножей, чтобы вымыть их и вернуть на борт самолета. Я смутил всех, кроме мэра Ньюарка, когда во время разговора с ним почему-то решил, что это он организовал кейтеринг. Сев на обратный рейс до Гэтвика, я впервые за много недель выспался. Мне снились взрывающиеся двигатели, стюардессы, предлагающие еду на тарелках, только что извлеченных из мусорных бачков, и пилоты, курящие марихуану. Когда я проснулся, у меня было ощущение, что ничего плохого больше не произойдет.
   Я жестоко ошибался.
   В Лондон я вернулся на такси. Когда мы подъезжали к дому, я увидел человека, сидевшего на ступеньках и чувствовавшего себя довольно неуютно.
   Сначала я принял его за журналиста, но потом узнал Кристофера Рэшбрука, менеджера нашего счета из банка Coutts. Я пригласил его войти, он сел в гостиной. Я был очень усталым, а он – нервозным. До меня медленно доходило то, что он говорил. Но в какой-то момент я вдруг услышал, что coutts не может продлить кредит Virgin, как я просил; и поэтому, как ни прискорбно, будет возвращать любые чеки сверх нашего кредитного лимита в ?3 млн. Я редко теряю самообладание, в сущности, я могу перечислить такие случаи по пальцам одной руки. Но, посмотрев на этого человека напротив, одетого в синий костюм и тонкую полоску с аккуратным маленьким чемоданчиком из черной кожи, я почувствовал, что кровь во мне закипает. Он стоял в своих до блеска отполированных оксфордских башмаках и спокойно сообщал мне, что собирается разорить компанию Virgin. Я подумал, сколько раз, начиная с марта этого года, мы вместе с персоналом Virgin Atlantic работали ночи напролет, чтобы решить какую-то проблему. Как горды были стюардессы, только приступившие к работе. Еще я подумал о затяжных переговорах с Boeing, в которых мы отстояли свои интересы. Если этот банковский менеджер не будет принимать к оплате наши счета, то virgin разорится за считанные дни: никто не станет обеспечивать авиакомпанию, начиная с горючего и еды и заканчивая техническим обслуживанием, если пройдет слух, что чеки возвращаются неоплаченными. И никто из пассажиров не полетит на наших самолетах.
   – Извините, – сказал я, пока он все еще извинялся. – Вы больше не можете оставаться в моем доме. Пожалуйста, уходите.
   Я взял его за руку, довел до входной двери и вытолкнул на улицу. Захлопнул дверь, несмотря на смущенное выражение его лица, вернулся в гостиную и рухнул на диван в слезах – от изнеможения, огорчения и волнения. Потом я принял душ на верхнем этаже и позвонил Кену:
   – Сегодня нам необходимо получить из-за рубежа как можно больше денег.
   А затем найти новый банк.
   Зарубежные дочерние компании спасли нас на той же неделе. В пятницу мы смогли получить достаточно денег, чтобы удержаться ниже 3-миллионного лимита кредитования. У банка coutts не было оснований не принимать наши счета к оплате, и так мы предотвратили занесение компаний Virgin, включая новую авиакомпанию, в разряд временно несостоятельных. Ситуация сложилась сюрреалистическая: virgin music оценивала свою прибыль в текущем году в ?12 млн., по прогнозам следующего года прибыль должна была составить ?20 млн. Мы были уже одной из крупнейших частных компаний в Великобритании, но банк coutts готов был назвать нас банкротами и превратить 3000 человек в безработных. И все это из-за ?300000 перерасхода нашего лимита, в то время как со дня на день должен был придти чек на ?6 млн. из США.
   Кризис отношений с банком Coutts заставил осознать, что нам нужен сильный финансист, чтобы заменить Ника. Нужен был управляющий финансами как Virgin Atlantic, так и virgin music, служивший бы мостом между ними. Для всей Virgin Group баланс между денежными потоками и долгами становился слишком опасным. Середина 1980-х была временем бума деловой активности, и каждая компания, казалось, стремилась продать часть своих акций и получить миллионы фунтов, чтобы вкладывать деньги в бизнес. Возможно, подумал я, это путь вперед и для Virgin.
   Кроме четырех наших основных компаний: virgin music, virgin records, virgin vision и авиакомпании Virgin Atlantic, теперь существовало множество новых маленьких фирм, действующих под покровительством Virgin. Среди них были Top Nosh Food, доставлявшая еду в промышленные зоны; линия одежды Virgin Rags; virgin pubs and vanson property – девелопер, чьей основной задачей было заботиться о нашем все возрастающем имуществе, побочно зарабатывавшая много денег на покупке, расширении и затем продаже имущества. Этот разношерстный набор компаний нуждался в том, чтобы кто-то привел его в порядок.
   Английский кинорежиссер Дэвид Путнэм рекомендовал нам Дона Круикшанка. Он был бухгалтером, который пять лет проработал в консалтинговой компании McKinsey, прежде чем стать генеральным директором SundayTimes, далее он перешел в Pearson, где был управляющим директором газеты FinancialTimes. Роберт Деверекс, который к тому моменту был женат на моей сестре Ванессе, сталкивался с ним, когда имел дело с Goldcrest Films, частью pearson, но Саймон ничего не знал об этом человеке. Дон начал работать в тесных офисах на Лэдброук-Гроув, и был первым человеком в Virgin, кто носил костюм и галстук. Все восхищались им, С появлением Дона и качестве управляющего директора Virgin стала превращаться в компанию, которая могла привлечь инвесторов со стороны.
   Вскоре Дон привел Тревора Эбботта в качестве финансового директора. Тревор работал в Management Agency & Music, или сокращенно МАМ, развлекательной компании, которая помогла построить карьеру Тому Джонсу и Энгельберту Хампердинку и основала свою собственную фирму звукозаписи, чтобы сделать имя Гильберту О'Салливану. Затем МАМ вложилась в выпуск музыки, а также владела сетью гостиниц, управляла флотилией корпоративных самолетов, ночными клубами, предоставляла в аренду игровые автоматы и дисководы с автоматической сменой дисков -«вертушки». У Virgin и МАМ было очень много общего, но когда Тревор уходил, он работал над слиянием МАМ и Chrysalis.
   Скоро Дон и Тревор уже проводили встречи с представителями банков и занимались реорганизацией как финансов, так и внутренней структуры Virgin Group. В целом товарооборот компании в 1984 году обещал достичь ?100 млн., и всякий раз, когда Дон и Тревор встречали меня, они выражали изумление оттого, как ведутся дела. Они пришли в ужас от отсутствия компьютеров в Group, контроля над состоянием товарных запасов и, несомненно, довольно легкомысленного способа решения вопроса инвестирования наших денег, которым пользовались Саймон, Кен, Роберт и я. Они встретились с нами на «Дуанде» и изложили свои предложения по реорганизации Virgin с перспективой приглашения некоторых заинтересованных инвесторов.
   Первое, что они сделали, это уладили вопрос банковского кредитования. Банк Courts и его компания-учредитель National Westminster Bank собирались закрыть нас за превышение овердрафта, исчисляемого ?3 млн. Обратившись с тем же самым бухгалтерским балансом в другой консорциум банков, Дон и Тревор условились о возможности овердрафта в ?30 млн. После этого они занялись структурой Virgin Group и решили закрыть несколько наших маленьких компаний, в частности, top nosh food и пабы. Они разделили Virgin Group на Music, retail и vision и затем выделили Virgin Atlantic вместе с Virgin Holidays, heaven, The Roof Garden и Necker Island в отдельную частную компанию. Саймону и мне было по 33 года, столько же было Тревору и Кену. Дон был немного старше, Роберт – немного моложе. Мы знали, что можем принять на работу любого, и решили привлечь к Virgin Group внимание общественности. От рынка рок-музыки мы двигались к фондовой бирже.


   15. Ощущение. будто ты привязан к громадному отбойному молотку

 //-- 1984-1986 --// 

   Часто спрашивают, почему я так увлекаюсь рекордами: гонки на катерах, полеты на воздушных шарах на горячем воздухе. Говорят, что с моим успехом, деньгами и счастливой семьей следует перестать подвергать себя и их риску и получать удовольствие от того, что есть. Это очевидная истина, и половина меня всецело согласна. Я люблю жизнь, свою семью и ужасаюсь при мысли, что могу погибнуть и оставить Джоан без мужа, а Холли и Сэма без отца. Но другая половина побуждает пускаться в новые приключения, и мне по-прежнему хочется знать, где границы моих возможностей.
   Я стремлюсь испытать и познать как можно больше. Физические испытания придавали моей жизни особый размах, что только усиливало удовольствие от бизнеса. Если бы я отказался от затяжного прыжка с парашютом, путешествия на воздушном шаре или пересечения Атлантики на катере, жизнь была бы скучнее. Не думаю, что умру от несчастного случая, но если этому суждено произойти, тогда все, что я могу сказать: да, я ошибался, а убежденные реалисты, которые никогда не отрывались от земли, были правы. Но я хотя бы попытался. Кроме самого приключения я люблю подготовку к нему. Внутри команды рождается высокий дух товарищества; и если мы возвращаемся, побив рекорд, то это не только прорыв, с точки зрения технологии, но и проявление патриотизма, поскольку нас всегда ободряет публика. Так было и со множеством английских исследователей, это в лучших традициях покорителя Антарктики Скотта, и я испытываю гордость, что следую по их стопам.
   Первое испытание, в котором я принял участие, – попытка вернуть Великобритании «Голубую ленту». Во времена королевы Виктории «Голубой лентой» награждались пароходы, быстрее всех пересекавшие Атлантику. В 1893 году эта награда удерживалась British Cunard Line. Потом она перешла к трем немецким судам, после чего Cunard снова завоевал «Голубую ленту». Это случилось в 1906 году, а рекорд побила «Лузитания». затонувшая в 1915 1'оду после атаки немецкой подводной лодки. После первой мировой войны немцы снова вернули себе награду, затем выиграло итальянское судно Rex, развив среднюю скорость пересечения океана в 29 узлов [80 - 1узел = 1морским милям в час. т.е. 1,852 км в час. ]. В честь этого достижения и для того, чтобы отметить целую эру состязаний за право обладания «Голубой лентой». английский судовладелец и член парламента Гарольд Хейлз учредил увековечившую его награду. С того момента и далее «Приз Хейлза» присуждался вместе с «Голубой лентой».
   В кратком комментарии к условиям получения награды Хейлз пообещал отдать ее самому быстроходному судну, пересекшему Атлантический океан. Он определил Атлантику как часть океана между Амброуз Лайтшип на американском побережье и Бишоп Рок Лайтхаус возле островов Силли Айлз. Хейлз не оговаривал размеров судна, но оно должно было быть пассажирским. В то время никому и в голову не могло прийти, что маленькое суденышко будет иметь хоть какой-нибудь шанс в состязании с большими кораблями.
   Следующим «Приз Хейлза» выиграл пароход «Нормандия». французский лайнер, который пересек Атлантику во время своего первого плаванья со средней скоростью в 30 узлов. В 1952 году, перед тем, как эра больших пассажирских судов подошла к концу, пароход «Соединенные Штаты» завоевал «Приз Хейлза». затратив на пересечение океана 3 дня 10 часов и 40 минут. Приз был помещен в американский музей торгового флота. К сожалению, сам Гарольд Хейлз не дожил до дня, когда мог бы стать свидетелем успеха парохода «Соединенные Штаты». По ужасной иронии судьбы он утонул в Темзе в результате несчастного случая. Славные времена пассажирских лайнеров постепенно ушли в прошлое, поскольку люди стали пользоваться новыми видами транспорта, например, самолетами, и все забыли про «Приз Хейлза».
   В 1980 году судостроитель Тед Тоулман решил возродить состязание за приз «Голубая лента Атлантики» и попытаться вернуть «Приз Хейлза» в Великобританию. Ему пришлось построить судно, способное пересечь Атлантический океан менее чем за 3 дня 10 часов и 40 минут. Пароход «Соединенные Штаты» был действительно впечатляющим: водоизмещение составляло 52 тыс. тонн, и его машины развивали мощность в 240 тыс. лошадиных сил. Рекорд скорости, который он установил, также поражал: в среднем это было 35. 6 узла (что равняется 40 милям в час). По контрасту с этим гигантом с плавательным бассейном и роялем, Тед запланировал построить легковесный катамаран.
   Плыть на маленьком быстром катере через океан чрезвычайно опасно. Например, ты очень подвержен воздействию волн. В этом отношении большому пароходу намного легче в бурных морях: он просто разрезает волны. Пассажиры могут воспользоваться вполне простительным легким скольжением от крена, чтобы упасть друг другу в объятья на скользком танцевальном полу, но скорость катера не гасит ничто. Если катер маленький, быстрое движение со скоростью в 30 узлов при рулевом управлении может вызвать погружение носа в ниспадающую часть волны, тогда катер может уйти под воду или разломиться па части.
   Тоулман сконструировал 65-футовый [81 - 1 фут = 304,8 мм.] катамаран и спустил его на воду в 1984 году. В отличие от двигателей парохода «Соединенные Штаты» мощностью в 240 тысяч лошадиных сил размером с маленькие кафедральные соборы, Тед использовал двигатели в 2 тысячи лошадиных сил, которые обеспечивали его катамарану скорость почти в 50 узлов на тихой воде. Разумеется, одно дело промчаться с такой скоростью по тихому озеру, совсем другое – развить ее на покрытой зыбью поверхности Атлантического океана, где волны могут достигать 20 футов в высоту. Тед знал, что при удачном стечении обстоятельств средняя скорость будет 35 узлов. Это все равно заняло бы от трех до четырех дней пути. Вопрос заключался в том, пересечем мы океан за 3 дня и 9 часов или за 3 дня и 11 часов.
   В течение 1984 года Тед превысил бюджет на строительство катамарана и обратился ко мне с предложением взять на себя расходы но путешествию. За это мне предоставлялось право дать катамарану имя и составить Теду компанию в этом рискованном деле. Он уже попросил Чея Блита, яхтсмена с опытом кругосветного плавания, помочь. В то время авиакомпания Virgin Atlantic только начала свою деятельность, и хотя меня сразу привлекла идея выиграть приз и вернуть его в Великобританию,– на счету моей страны не так уж много таких наград, – я был в восторге и от возможности прорекламировать нашу новую авиалинию. Успешное пересечение Атлантики обеспечило бы нам паблисити как в Нью-Йорке, так и в Лондоне-двух наших пунктах назначения.
   – Как у тебя со здоровьем? – спросил Чей.
   – Неплохо, – рискнул я заверить его.
   – Этого недостаточно, – заметил Чей. – Там нет помещения для пассажиров. Тебе надо быть в форме.
   Начались тренировки по самой напряженной в моей жизни программе.
   – Ты будешь испытывать удары целых три дня подряд, – сказал Тед, пока мы истязали себя в спортивном зале. – Ты должен быть в состоянии выдержать.
   Мы попросили компанию Esse стать спонсором, предоставив необходимое топливо, и когда они любезно согласились, мы пошли все вместе на праздничный обед, где присутствовало все правление Esso.
   – Благодарю вас всех, – сказал я искренне. – Это будет потрясающая поездка, мы будем рекламировать British Petroleum всеми возможными способами.
   Показалось, что я слышу что-то вроде коллективного вдоха, но я бодро продолжал, не придав этому значения:
   – Мы обклеим символикой ВР все топливозаправочные корабли, ваш логотип будет помещен на катамаран, ВР действительно займет видное положение на рынке. Никто уже не перепутает вас с вашим старым конкурентом…
   На этой фразе я взглянул на противоположную стену и увидел огромный логотип Esso. И тут я понял свою ошибку. Высокие чиновники из Esso смотрели на меня с ужасом, как будто я был привидением. Я упал и стал ползать по полу.
   – Простите, – сказал я и начал наводить на их туфли идеальный блеск.
   Но Esso не изменила данному слову и выступила в роли спонсора.
   Втечение двух месяцев катамаран и команда проходили испытания, пока не были полностью готовы.
   Джоан ждала нашего второго ребенка, и поскольку было уже почти восемь месяцев, я отчаянно надеялся успеть вовремя пересечь океан и вернуться к родам. Но мы застряли в Нью-Йорке на три недели в ожидании благоприятной погоды. Я летал в Лондон, чтобы побыть с Джоан, и возвращался в Нью-Йорк, когда сообщили, что мы можем отправиться в плавание. К тому времени я пересек Атлантику на самолете восемь раз, казалось, я знаком с маршрутом настолько хорошо, насколько мне хотелось этого на высоте 30000 футов.
   Штормы ушли, и нам дали зеленый свет. Джоан сказала, что чувствует себя хорошо и что я должен отправляться в путь. У нее оставалось еще две недели до срока. Мы с ревом покинули Манхэттен и направились на север.
   Решающим отличием Virgin Atlantic Challenger от больших лайнеров было удобство: если пассажиры в 1930-е годы танцевали под музыку джаз-оркестров и играли в метание колец, мы были пристегнуты ремнями к авиакреслам и беспрестанно испытывали толчки вверх и вниз. Оглушающий рев двигателей и постоянная вибрация создавали впечатление, что мы привязаны к огромному отбойному молотку. Мы едва могли разговаривать, не говоря уже о движении; просто надо было переносить чередующиеся тряску, хлопанье и лязг. К концу первого дня я получил радиосообщение.
   – Ричард, – это была Пенни, которая находилась в центре управления. – Джоан в больнице, и она только что родила мальчика. Роуз была с ней, и все прошло прекрасно.
   Я нарушил свою клятву, но самое важное, – у нас родился здоровый ребенок. Мы все закричали от радости, а Стив Риджвэй, еще один член команды, раздобыл бутылку шампанского, чтобы выпить за Джоан и нашего сына. Пробка вылетела, и пенистый напиток залил все вокруг. Пить было невозможно. Шампанское пенилось во рту и в горле. Держась за спасательный трос, я перегнулся через борт и выкинул бутылку в воду, где она и поплыла в кильватере. Теперь надо было сделать все, чтобы увидеть Джоан, Холли и нашего малыша.
   Мы спокойно пересекли океан в рекордно короткое время. Вынесли три адских дня невозможного психического напряжения. Сделали три остановки для дозаправки горючим с интервалом в 800 миль. Топливные заправщики представляли собой огромные корабли, которые возвышались подобно небоскребам. Даже при небольшом волнении приближение к ним вызывало страх: мы останавливались на расстоянии около 30 ярдов [82 - 1 ярд = 3 фута = 914,4мм.], и они выстреливали из линемета в нашем направлении буек на конце линя [83 - Линь-В морской терминологии верёвка из белой пряжи, без смолы.]. Мы подтягивали его к боргу и затем вытягивали с корабля огромный шланг с топливом. Когда его закрепляли, давали команду, и топливо закачивалось в баки. Запах дизельного топлива и качка вызывали рвоту. Когда мы наклонялись к планширю [84 - Планширь – верхний продольный брус но борту, перила из судах.], и нас выворачивало, существовала опасность разбиться о высокий черно-ржавый отвесный борт топливозаправщика.
   Когда мы приблизились к Ирландии, и оставалось идти всего несколько сот миль, начался ужасный шторм. Нас колотило целых три дня, и это было ужасно. Но то, что мы испытали теперь, не шло ни в какие сравнения. Наше суденышко швыряло вверх и вниз. Мы держались за свои сиденья и ничего не видели. У островов Силли, когда оставалось всего лишь 60 миль, и «Приз Хейлза» был почти у нас в руках, обрушилась гигантская волна. Секундой позже раздался крик нашего инженера Пита Дауни:
   –Мы погружаемся. Трещина в корпусе. Быстро выбирайтесь.
   –SOS! sos! sos! – радировал Чей, в мгновение ока оказавшийся у ириемника. – Virgin Challenger тонет. Мы покидаем корабль. Повторяю: мы покидаем корабль. Эй, Тед! – резко обернулся Чей. – Ты – капитан, и тебе полагается последним покинуть судно.
   Катамаран начал погружаться. Первый спасательный плот налетел на что-то острое и распоролся. Был запасной, мы выбросили его за борт и дернули за надувной шнур.
   – Без паники! – крикнул Чей. – Не спешите! По очереди!
   Когда мы выстроились вдоль ограждения, чтобы сойти на спасательный плот. Чей завопил:
   – Быстрей! Быстрей! Мы идем ко дну. Шевелитесь!
   Спасательный плот напоминал маленькую надувную рыбачью лодку с капюшонообразным навесом. Мы сбились вместе, вздымаемые морем вверх и низвергаемые вниз, как будто катались в каком-то безумном парке аттракционов. Я оказался рядом с радиоприемником и взял микрофон. Патрульный самолет Nimrod королевских ВВС получил наш SOS. Я сообщил пилоту координаты, и он быстро радировал всем кораблям, находившимся поблизости.
   – Три судна, находящихся в квадрате, движутся в вашем направлении. – пилот снова обращался ко мне. – Говорю в произвольном порядке: здесь есть qe 2. который направляется в Нью-Йорк; мобилизован военный вертолете Силли, и еще на пути к вам судно компании Geest, идущее на Ямайку. Пожалуйста, воспользуйтесь помощью первого, кто подойдет.
   – Скажи, что я не собираюсь на этом чертовом судне двигать на Ямайку. – сказал Чей. – И не собираюсь возвращаться в Нью-Йорк. Меня устраивает только этот проклятый вертолет.
   – Спасибо за помощь, – сказал я в микрофон, решив не передавать комментарии Чея. Мы находились не в том положении, чтобы препираться.
   Тед выглядел уничтоженным. Он сидел молча, его мечта потерпела крах.
   В крохотную щель навеса была видна корма Virgin Challenger, торчащая Над волнами. Остальная часть катамарана находилась под водой. Все, что можно было разглядеть, – это слово Virgin.
   – Ну, Ричард. – сказал Чей, указывая на то, что осталось от названия, – как всегда, последнее слово остается за тобой.
   Пока мы ждали, я начал петь припев из «Мы все едем летом отдыхать… » Все подхватили, даже Тед.
   В итоге нас подобрало судно компании Geest, направлявшееся в Карибское море. Нас по очереди подняли при помощи лебедки, автоматически свернувшийся плот мы оставили.
   – Пусть будет под рукой на случай, если кто-нибудь еще опрокинется, – сказал Чей.
   Было время ужина, гости собрались в капитанских апартаментах. Как в старые добрые времена океанских пароходов, все были в смокингах и вечерних платьях. Мы сильно напачкали, появившись в своих влажных нейлоновых спаскостюмах.
   – Мой бедный мальчик, – сказала одна пожилая дама. – Ты ведь еще не видел своего новорожденного сына, не так ли?
   – Нет, – ответил я. – Боюсь, что из-за этого путешествия на Ямайку я не увижу его еще некоторое время.
   – Ну, у меня есть его фотография.
   К моему изумлению, она достала свежий номер лондонской «Ивиинг стандарт». На первой странице была помещена фотография нашего крохотного сына, завернутого в покрывало. Я не мог без слез смотреть на него.
   Спасательная команда по радио запросила разрешение поднять катамаран.
   – Конечно, – сказал я, высматривая из иллюминатора то место, где по-прежнему виднелась корма, торчащая подобно надгробному памятнику.
   – Ты чертов идиот! – Чей набросился на меня. – Ты ведь не хочешь увидеть этот катер снова. Это же просто куча полузатопленной электроники, которая никогда не будет работать. Ты не получишь ни пенни от страховых компаний.
   – Я тут немного подумал, – сказал я, – может быть, я перезвоню вам?
   – Как угодно, – ответили мне.
   Я положил трубку, и мы с Чеем посмотрели через водную гладь на Virgin Challenger. На наших глазах катамаран тихо погрузился в пучину.
   Прошел месяц, прежде чем у меня прекратился звон в ушах. Я уже начал думать, что получил хроническое повреждение мозга. Однако «Голубая лента Атлантики» и «Приз Хейлза» остались недостигнутыми целями. Мы были полны решимости довести дело до конца и победить. После того, что случилось с катамараном, мы с Чеем считали, что должны построить однокорпусное судно, потому что оно будет устойчивее. Поскольку Тед Тоулман специализировался на строительстве катамаранов, он отказался менять модель, и наши пути разошлись. Мы сформировали новый экипаж, в состав которого вошли три ключевые фигуры из команды Тоулмана: Крис Вити, Стив Риджвэй и Крис Мосс, желавшие работать в Virgin. Чей Блит остался в проекте в качестве председательствующего эксперта по плаванью, и все вместе мы придумали модель нового судна.
   15 мая 1986 года Virgin Atlantic Challenger II был спущен на воду принцем Майююм Кентским. Корабль достигал 75 футов в длину и был однокорпусным. Мы были уверены, что он намного лучше справится с волнами, чем его предшественник. Но, совершая на нем первое плаванье вокруг южного побережья по направлению к Сэлкоум, мы столкнулись с гигантской волной, которая почти перевернула судно. Все были сбиты с ног и оказались на палубе, один член команды, Пит Дауни, сломал ногу. Отчаянье, написанное на его лице, больше было вызвано осознанием того, что он не сможет быть с нами, чем физической болью. Чей сломал палец на ноге, а Стива почти выкинуло за борт. По прибытии в Сэлкоум наш корабль больше напоминал плавучий госпиталь.
   Мы перегнали судно в Нью-Йорк и снова стали ждать хорошей погоды. Покинув нью-йоркскую гавань погожим июньским утром 1986 года и взяв курс на Новую Шотландию, мы снова испытали тряску. Она не была такой сильной, как в первый раз, и движение вдоль восточного побережья Америки проходило намного быстрее, чем ожидалось. Мы неслись вперед и после восемнадцати часов пути встретили первый танкер близ побережья Ньюфаундленда.
   Мы заправились и остались один на один со сгущающейся темнотой. Летняя ночь была короткой, к тому же мы шли на северо-восток, что делало ее еще короче, но пять часов пришлось провести в кромешной темноте. Мы полагались на радар и напряженно вглядывались вдаль, пользуясь очками ночного видения, по все равно не знали, что нас ждет впереди. Движение на такой скорости ночью равносильно езде с завязанными глазами, и мы чуть не наскочили на кита, всплывшего на поверхность.
   Ко второму дню приток адреналина, который заставлял нас держать темп, иссяк. Мы испытывали ужасные непрерывные удары. Каждая волна била по нам изо всех сил сверху и снизу, сверху и снизу, пока, наконец, мы больше не могли скрывать под улыбкой свои переживания: надо было просто стиснуть зубы и вытерпеть это.
   Подойдя к танкеру RV2 близ побережья Канады, мы были вынуждены неустанно наблюдать за айсбергами. Большие айсберги можно выявить при помощи радара и таким образом избежать столкновения; но «маленькие» которые едва виднеются над поверхностью, а на самом деле весят 100 тонн и могут пробить корпус, – вот что представляет настоящую угрозу. Даже ледовый айсберг размером с большую подушку, он действительно может серьезно повредить корпус. Трудность заключалась в том, что время нашего дежурств исчислялось часами, и мы были оглушены ревом двигателей, поэтому невозможно было сохранять концентрацию внимания. Нам оставалось более 2 тысяч миль пути. Каждая минута каждого часа давалась с боем. Вот когда проявился коллективный дух команды: все сплотились и помогали друг другу преодолеть испытание.
   После того как мы на прощанье помахали рукой и увеличили число оборотов, чтобы быстро отойти от второго танкера, двигатели вдруг закашляли, стали давать сбои и, наконец, заглохли. Эки Растит, наш новый инженер, пошел вниз посмотреть, что случилось. Он вернулся в ужасе: топливные фильтры полны воды. Это беда. Он взял пробу и подсчитал, что на каждые 12 тонн топлива, взятых на борт, приходится 4 тонны воды. Оставалось полной загадкой, как вода смешалась с топливом, но не было времени думать об этом. Может быть, это было местью директоров Esso за то, что я перепутал ее с ВР. Дизельное топливо и вода, соединившись, превратились в эмульсию. Поскольку невозможно было отделить воду от топлива, мы должны были полностью выкачать содержимое четырех топливных баков и начинать всё сначала. Заправщик компании Esso вернулся и встал борт о борт, мы заполнили баки, потеряв еще три драгоценных часа.
   Запустили двигатели, но они заглохли. Было 23 часа, мы провели несколько часов, подпрыгивая на волнах рядом с заправщиком посреди замерзающего океана. О гонке уже никто и не вспоминал. Волны ощутимо усиливались.
   – Приближается шторм, – сказал Чей. – Это уже не смешно.
   Шторм, последовавший за прекрасной погодой, которой мы наслаждались в первый день пути, не был свирепым и резким. Он просто был ненастьем, превратившимся в худший из ночных кошмаров. Скоро судно качалось на волнах, вздымавшихся до 50 футов. Мы не отваживались стоять на палубе, потому что в какой-то момент оказались буквально под бортом огромного танкера Esso. Казалось, он должен вот-вот опрокинуться на нас; в следующую секунду нас подбросило, и мы оказались над ним, трудно было поверить, что мы не скатимся по гребню волны и не врежемся в него. К этому моменту удушающие топливные пары возымели действие: нас выворачивало наизнанку, мы корчились от боли. Спаскостюмы пропитались морской водой и были в пятнах от рвоты, лица были бело-зелеными, волосы смерзлись.
   – Нет смысла продолжать, – крикнул Чей мне в ухо. – Мы сделали, что могли, и выдохлись. Все кончено. Мне жаль, Ричард.
   Я знал, что если эта попытка провалится, третьей уже не будет. Нужно было убедить всех пойти до конца.
   –Давайте просто попробуем запустить двигатели и посмотрим, как далеко мы сможем уйти, – предложил я. – Ну, давайте. Попытаемся сделать это.
   На борту танкера Esso находился знакомый специалист по двигателям Стив Лоис. Я попросил его перейти к нам на борт и помочь. Воспользовавшись лебедкой, его подняли над бортом. Имея дело с двумя судами, поднимавшимися и опускавшимися на гигантских волнах, было удивительно смело с его стороны проделать этот трюк. Идеально рассчитав время, Стива опустили на нашу палубу, и он отстегнул ремень раньше, чем мог быть снова поднят в воздух, поскольку очередная волна опустила нас вниз, а танкер подняла наверх. Стив спустился в машинный отсек, чтобы присоединиться к Эки. Рядом с двигателями негде было развернуться, но, тем не менее, вдвоем они освободили топливные баки и взяли дополнительное количество горючего. Я спустился вниз, чтобы взглянуть на них, но там не было места для кого-нибудь еще.
   Мне не пришлось уговаривать Стива остаться с нами.
   – Остаюсь ради удовольствия, – сказал он с масляными пятнами на лице.
   Внезапно у нас появился шанс.
   – В топливе по-прежнему вода, – сказал Эки. – Но можно отфильтровать ее, когда тронемся в путь. Придется делать это через каждые несколько часов.
   С трудом поднявшись по ступенькам, я обнаружил, что Чей готов переправиться на соседний корабль. Я схватил его за плечо.
   – Стив собирается остаться, – закричал я ему в ухо. – Мы продолжаем.
   – Все кончено, Ричард, – крикнул Чей. – Все к чертовой матери. Эта посудина никуда не годится.
   – Мы должны продолжать, – кричал я.
   С минуту мы стояли лицом к лицу, схватив друг друга, как двое старых пьяниц. У нас в бородах были остатки рвоты, глаза воспалены и налиты кровью от соли и паров, лица бескровны, а руки – ободраны и кровоточащи. Из-за очередного крена корабля мы, пошатываясь, стояли друг против друга и были совершенно измучены. Мы ненавидели этот корабль, ненавидели это плаванье, ненавидели море, ненавидели погоду, и – в данный момент – мы, без сомнения, ненавидели друг друга.
   – Мы должны продолжать и сделать это,-повторял я как сумасшедший. – Мы просто должны это сделать. Другого пути нет. Что ты предлагаешь? Придти домой на буксире?
   – Господи, да ты хуже меня, – сказал Чей. – Хорошо. Мы сделаем последнюю попытку.
   Я обнял его, и мы оба упали на ограждения.
   – Ладно! – Чей крикнул команде: – Отчаливаем.
   Все снова собрались с силами и начали действовать. Мы отошли от заправщика, и благодаря точной регулировке Эки и Стива, двигатели ожили. Они кашляли, фыркали и, похоже, могли заглохнуть, но, по крайней мере, работали, и нам не надо было садиться на весла. Мы попрощались с командой танкера Esso и взяли курс на Старый Свет. Теперь мы чувствовали себя лучше, поскольку были далеко от топливных паров, но все были измождены. Было ощущение, будто по желудку снова и снова колотит какой-то боксер. Сейчас каждый находился наедине с собой, пытаясь выдержать еще один час. Я просто повторял себе, что мы должны идти вперед. Противостоять надо было не только плохой погоде и топливным парам, внутри каждого происходила борьба с самим собой, когда воля не должна дать сломаться.
   Каждые четыре часа топливные фильтры настолько забивались, что их приходилось менять. Останавливали двигатели, Стив и Эки заменяли фильтры на новые, и мы шли дальше. Часы тянулись за часами, стало ясно, что нам не хватит фильтров на последнюю дозаправку горючим. Они закончатся, и двигатели выйдут из строя. Мы затеряемся в океане. Я связался с пролетающим мимо патрульным военным самолетом Nimrod, который взял нас под свое покровительство. Эти самолеты часами летают над Атлантикой в поисках подводных лодок, и мы вносили разнообразие в их службу. Пилот предложил доставить груз с фильтрами другим самолетом, если они получат разрешение высшего руководства. Я по радио связался с Тимом Пауэлом, курировавшим центр управления из Megastore, что на Оксфорд-стрит.
   – Тим, помоги. Надо, чтобы нам сбросили несколько топливных фильтров. Пилоты nimrod предложили сделать это, но им нужно разрешение сверху.
   В течение часа Тим поговорил с нужными людьми на Даунинг-стрит, и экипаж Nimrod забрал фильтры из Саутгемптона и вылетел нам навстречу.
   Мы не услышали приближения самолета. Он низко спикировал, появившись прямо из серого облака позади нас. Он выглядел огромным, и хотя солнца не было, казалось, самолет вобрал в себя весь свет и отбрасывал на нас тень. Самолет проревел над нами, его рокот потряс судно, он выкинул маленький барабан, прикрепленный к бую, на пути нашего следования. Мы танцевали и кричали от радости. Чей сбавил обороты и нацелился на маленький красный маркер. Стив подцепил его длинным крюком, и мы затащили груз на борт. Это был стальной барабан, внутри которого находились фильтры. Поверх фильтров лежало несколько плиток шоколада и записка:«Удачи. » было написано от руки.
   Мы связались по радио с пилотом и поблагодарили его. – У меня на борту телевизионщики, – сказал он. – Вся страна, затаив дыхание, следит за вами. Хорошая скорость.
   Мы дошли до третьего танкера Esso; полные топливные баки и приготовленная специально для нас тушеная баранина – первая горячая еда за два дня – придали нам решительности. Приближался завершающий этап пути. Мы вычислили, что должны двигаться со средней скоростью 39-40 узлов в течение последних двенадцати часов, если хотим побить рекорд. Учитывая состояние двигателей, это казалось совершенно нереальным. Мы пробились сквозь еще более мрачную погоду и три часа не могли делать больше 30 узлов. Потом вышло солнце, море успокоилось. Стив и Эки заменили фильтры в последний раз, и мы с шумом понеслись по направлению к островам Силли. Проходя мимо места, где в предыдущий раз затонул наш катамаран, мы зааплодировали и вдруг осознали, что можем осуществить свою мечту. В пяти милях от Силли нас встретили вертолеты, а потом сотни самых разнообразных лодок, которые приветствовали нас на пути домой. В 19. 30 мы миновали Бишоп Рок. Эки и Стив, пошатываясь, вышли из машинного отделения. Они были героями: в условиях тряски выдержали трехдневное пребывание в жарком, тесном машинном отсеке, стоя по щиколотку в масле, и делали все, чтобы поддерживать работу двигателей. Дат Пайк отключил навигационную систему, и все обнялись. Мы сделали это. Уложились в 3 дня 8 часов и 31 минуту. Совершив вояж, превышающий 3 тысячи миль, мы побили рекорд «Голубой ленты Атлантики» на 2 часа и 9 минут.


   16. Самый большой воздушный шар в мире

 //-- 1986-1987 --// 

   После большого «бум» как насчет маленького «хлоп»? К началу 1986 года взоры всех обратились к Сити [85 - Лондонский Сити (city), также известен под названием Квадратная миля, является первоначальным историческим местом Лондона. Сити управляется Корпорацией Лондона, уникальной неполитической местной властью, не зависимой от других окружных советов Большого Лондона. Сегодня это один из ведущих мировых финансовых центров, имеющий значительную долю от всех финансовых сделок и объемов на многих мировых рынках. В Лондонском Сити располагается 550 иностранных банков.]. Все, кто приобрел акции British Telecom, удвоили свои деньги, а приватизация british gas заставила говорить о Сиде:«Если увидишь Сида, скажи ему…».
   Я никогда не забуду, как поехал в Сити, чтобы взглянуть на скопление людей, выстроившихся в очереди. Они хотели купить акции компании Virgin. Мы уже получили по почте свыше 70 тысяч заявок на покупку акций. но эти люди отложили все на последний день – 13 ноября 1986 года. Я ходил вдоль очереди и благодарил людей за доверие, несколько юс реплик остались в моей памяти:
   – Мы не поедем отдыхать в этом году. Мы вкладываем свои сбережения в Virgin.
   – Давай, Ричард, докажи, что мы правильно делаем.
   – Мы полагаемся на тебя, Ричард.
   В какой-то момент я обнаружил, что фоторепортеры снимают мои ноги.
   Яне находил этому объяснения. Потом посмотрел вниз и с ужасом обнаружил, что в спешке надел разные ботинки.
   Размещением своих акций компания Virgin привлекла большее количество людей, чем любой другой дебютант фондовой биржи, не считая приватизируемых огромных государственных компаний. Свыше 100 тысяч частных лиц подали заявки на приобретение наших акций, и почта задействовала дополнительно двадцать человек персонала, чтобы обработать мешки с корреспонденцией. В тот день мы услышали, что The Human League стала группой номер один в Америке. К нашей эйфории по этому поводу примешивалось еще и беспокойство, поскольку всего несколько учреждений, представлявших деловые круги, подали заявки. Это было первым предвестником трудностей, с которыми предстояло столкнуться в Сити.
   К 1986 году virgin стала одной из крупнейших английских частных компаний, насчитывавшей примерно 4 тысячи наемных служащих. На конец июля того же года объем продаж компании составил ?189 млн. Если сравнивать с аналогичным периодом предыдущего года, когда было ?119 млн., рост составил примерно 60%. Наша прибыль до налогообложения составила ?19 млн., а не ?15 млн., как это было в предыдущем году. Несмотря на то, что мы были большой компанией, было очень мало возможностей для расширения; все, что мы могли сделать, это воспользоваться теми деньгами, которые заработали, или просить банки, в которых имели счета, увеличить размер овердрафта. Я видел, что многие другие частные компании продают свои акции на фондовой бирже: body shop, tsb, sock shop, our price, reuters, atlantic computers… Практически каждую неделю появлялась еще какая-нибудь компания, и фондовой бирже приходилось формировать очередность таким образом, чтобы между крупными приватизируемыми компаниями, такими как British Telecom, british airways и ВР, соблюдался справедливый порядок. Размещение акций на фондовой бирже было привлекательным вариантом во многих отношениях: позволило бы virgin получить деньги, необходимые для инвестирования в дочерние компании; увеличило бы активы и позволило чувствовать себя более независимыми от банков – мы могли бы распоряжаться увеличенным уставным капиталом и при желании взять взаймы больше денег. Кроме того, это позволило бы выпускать акции, которые могли быть приобретены и персоналом Virgin, что являлось бы для него стимулом и укрепило позиции Virgin. И брезжила мысль, что в свое время мы смогли бы использовать акции Virgin для покупки Thorn EMI, крупнейшей фирмы звукозаписи в стране. Дону нравилась такая перспектива, он был бы очень рад стать исполнительным директором компании, акции которой котируются на рынке. Тревор и Кен не проявляли особой заинтересованности, они предупредили меня, что мы все вскоре откажемся от этой идеи, что Сити очень ненадежное место, и так мы в значительной степени лишаемся своей независимости. Что касается Саймона, ему представилась бы возможность по своему желанию свободно продать собственную долю акций Virgin в любой момент. В конечном счете, я отбросил все пессимистические резоны и решил осуществить задуманное. В качестве первого шага в прошедшем году Тревор уже организовал частное размещение конвертируемых привилегированных акций Virgin. Он рассчитывал получить ?10 млн., но поскольку компания Virgin была у всех на слуху, Морган Гренфелл, гарантировавший размещение займа, в итоге закрыл частный оферт на уровне ?25 млн.
   Когда началась открытая для публики продажа ценных бумаг, финансовые учреждения конвертировали свои привилегированные акции приблизительно в 15% обычных акций, и мы выпустили новые акции для продажи инвесторам со стороны, что позволило получить ?30 млн. После размещения акции я владел 55% акций Virgin Group, Саймону принадлежало 9%, Кен, Дон, Тревор, Роберт и некоторые другие сотрудники имели по 2%, сторонним инвесторам принадлежало 34% акций. Мы продали каждую акцию Virgin за 140 пенсов, при такой стоимости вся Virgin Group оценивалась в ?249 млн. Разумеется, это было стоимостью только части компании – virgin atlantic, virgin holidays, virgin cargo и ночные клубы не вошли сюда, поскольку деловые круга Лондона полагали, что при размещении их акций повышался финансовый риск. virgin group участвовала в том самом бизнесе, в котором каких-нибудь двенадцать месяцев назад банк Courts готов был принудить нас назвать себя финансово несостоятельными за перерасход ?300 тыс. сверх 3-миллионного кредитного лимита. Часть полученных денег была немедленно направлена на финансирование Voyager, холдинговой компании для авиалинии, в которую мы считали необходимым инвестировать средства наряду с другими адресатами.
   За фасадом стабильности, который должно иметь любое открытое акционерное общество, моя жизнь оставалась такой же активной, как всегда. Середина 1980-х: начало деятельности Virgin Atlantic было временем, когда я действительно стал намеренно привлекать к себе всеобщее внимание ради рекламы Virgin. Мы не располагали такими средствами, которые British Airways и другие компании были вынуждены тратить на рекламу, но я обнаружил, что пресса с удовольствием публикует материалы о Virgin, если помимо названия у компании есть еще и лицо. В отличие от рекламы Virgin Music, когда мы раскручивали группы, а не саму компанию Virgin как брэнд, я впервые начал использовать себя для продвижения компаний и нашего брэнда. Поэтому мое собственное имя и торговая марка Virgin стали восприниматься как единое целое.
   Моя семья всегда сторонилась прессы, но сам я рад сделать все, чтобы усилить интерес общественности к Virgin: реклама была одним из ключей к нашему росту. Если никто не будет знать о нас, никто не будет и летать нашими самолетами. А если никто не будет летать, мы разоримся. Поэтому, если я мог, нацепив защитные очки Biggies или лежа в пенной ванне, как-то помочь авиалинии, то делал это.
   Одной из моих величайших неудач, связанных с прессой, стало участие в проекте, придуманном Министерством по труду для создания дополнительных рабочих мест. Он назывался «Великобритания-2000». Меня привлек Кеннет Бейкер, в то время – секретарь по окружающей среде, который попросил меня стать председателем комитета по этому проекту. Я согласился при условии, что правительство возьмет на себя безусловное финансовое обязательство в отношении проекта, и он будет, насколько это возможно, выглядеть как неполитическая акция. Безработица приближалась к 4 млн. человек, и новый проект казался неплохим способом сократить ее.
   Идея «Великобритании-2000» состояла в том, чтобы подобрать для большого количества безработных такую работу, которая принесла бы пользу окружающей среде. Это могли быть разные виды деятельности, от приведения в порядок внутригородских территорий до строительства игровых площадок: расчистка каналов, воссоздание пешеходных дорожек, уборка промышленных зон и посадка деревьев. Я связался с благотворительными организациями, в частности, с «Друзьями Земли» и «Основой» [86 - «Friends of the birth» и «Groundwork».]. Их представители согласились помочь в проведении некоторых работ и придти со своим собственным списком того, что они хотели бы видеть сделанным, да не хватает денег и рабочей силы. Я размышлял над тем, соглашаться ли на отведенную мне роль, в течение выходных, когда опустился на острова Силли, чтобы поблагодарить людей за их гостеприимство во время нашего пересечения Атлантического океана. Прибыл вертолет, что взбудоражило всех. Оказалось, что это прилетел журналист из Sun. В руках он зачем-то держал метлу.
   – Слушай, Ричард, – сказал он. – Подержи это для меня, хорошо? Вот так, – он отщелкал несколько кадров, – сделай улыбочку.
   Я не вспоминал об этом до следующего дня, пока не увидел в Sun заголовок «Мусорный король».
   С этого момента проект «Великобритания-2000» стал восприниматься как кампания по уборке мусора. Как ни пытался я изменить это впечатление, ассоциации возникали одни и те же. Когда бы и какая бы газета ни писала статью о той работе, которую мы пытались делать, она характеризовала ее как «уборку мусора». Я послал бессчетное количество писем множеству редакторов, обращая их внимание на наши проекты по охране окружающей среды по всей стране. Их либо игнорировали, либо помещали на странице писем, где они благополучно оставались никем незамеченными. Ни один из наших тогдашних проектов не включал в себя уборку мусора, поскольку это было не то, что нас просили делать. Наша задача состояла в поисках полезной работы, которая включала бы своего рода тренинг и вела к полной занятости. Сбор мусора – само по себе достойное похвалы занятие – не соответствовал нашим устремлениям.
   Три года я оставался председательствующим проекта «Великобритания-2000». но это было пропащее дело. Участники начали терять моральный настрой, поскольку, что бы они ни делали, над ними насмехались и относились не иначе как к дворникам. Даром, что Джонатон Поррит и другие видные защитники окружающей среды того времени были вовлечены в проект, люди все равно не восприняли идею. Это было огромным огорчением: благодаря проекту можно было создать намного больше рабочих мест, чем удалось, и сделать Великобританию местом, немного лучшим для жизни.
   Однако все остальное складывалось превосходно. Когда мы вернулись из атлантического вояжа, казалось, вся страна радовалась его успешному завершению. Миссис Тэтчер выразила заинтересованность в осмотре судна, и я предложил ей прогулку вверх по Темзе. Нам удалось добиться разрешения превысить скорость движения по Темзе, которая составляет 5 миль в час, и когда Atlantic Challenger со свистом проносился под Тауэрским мостом, его створы открылись. Мы пригласили миссис Тэтчер, и вместе с Бобом Гелдофом и Стинтом совершили круг почета до зданий парламента и обратно. В это время другие катера на реке гудели в сигнальные гудки, а бригада пожарных салютовала нам, взметая в воздух огромные струи воды. Миссис Тэтчер,«железная леди». стояла на палубе рядом со мной, и резкий ветер бил ей в лицо.
   – Должна признать, – сказала она, когда мы ускорили ход вверх по реке, – я обожаю быструю езду. Мне нравятся мощные катера.
   Я посмотрел на нее. Она действительно наслаждалась. Ее лицо, подобно бушприту [87 - Бушприт – горизонтальный или наклонный брус на парусном судне, служащий, главным образом, для крепления носовых парусов.], было открыто всем ветрам, и ни единая прядь волос не шелохнулась на ее голове.
   Так я оказался на гребне успеха. В это время проводились разные странные опросы, которые выдвигали меня на звание то лучше всех одетого, то хуже всех одетого мужчины Великобритании и признавали Virgin самой любимой компанией страны. При таком отношении нам нельзя было допускать промахов. Каждый день меня просили дать интервью какой-нибудь газете, открыть торговый пассаж или выступить с речью в школе бизнеса. Однажды, на фоне всех этих событий, у меня даже появилось чувство, что, по-видимому, я действительно представляю собой довольно важную персону. Как-то раз я поймал такси.
   – Куда едем, папаша? – спросил водитель.
   – Биллингсгейт, пожалуйста. – ответил я. Как только мы отъехали, он вопрошающе посмотрел в зеркало, как если бы почти узнал меня, и сказал:
   – Подскажете мне?
   – Ну» как вам сказать, – начал я скромно, – фирма звукозаписи, авиалиния, ночной клуб Heaven, магазины пластинок…
   – Нет, – сказал водитель такси. – Подскажите мне…
   – Пересечение Атлантики, – продолжал я, – Sex Pistols, Бой Джордж, Фил
   Коллинз…
   – Извините меня, сэр, – сказал водитель, теряя терпение, – Я не понимаю, о чем вы там распространяетесь. Подскажите мне, как добраться до Биллингсгейта.
   А однажды, после того, как я всю ночь прозанимался проблемами авиакомпании, мне пришлось рано утром взять такси, чтобы успеть на встречу. Как всегда, я немного опаздывал и пытался на бегу попрощаться с семьей, подхватить свои бумаги и сделать последний звонок по телефону – все одновременно. Я плюхнулся на заднее сиденье такси, планируя почитать газеты и подготовиться к встрече.
   – Ой! – воскликнул таксист. – Я знаю вас. Вы тот самый Дик Брэнсон.
   У вас есть фирма звукозаписи.
   – Да, это так, – признался я.
   – Разве у меня сегодня не удачный день, – продолжал таксист. – Представить себе только – мистер Брэнсон в моем такси. Теперь я знаю, что я таксист, я имею в виду, – теперь это ясно, не так ли. Но знаете что? Я еще и музыкант. В самом деле. Я барабанщик в группе.
   – Здорово. – сказал я без энтузиазма, чувствуя себя усталым и надеясь, что он замолчит, а я смогу почитать газету.
   –Вы не возражаете, если я поставлю свою демонстрационную запись? Я в том смысле, что этот день мог бы быть счастливым для меня. И для вас тоже. Вы могли бы заработать на мне кучу денег.
   – Это было бы прекрасно, – сказал я.
   – Нет, вы выглядите немного усталым, – сказал он, искоса глянув в зеркало. – Вы должны послушать это спокойно.
   – Нет, пожалуйста, включите магнитофон.
   – Нет, вы выглядите слишком усталым. Но вот что я хочу сказать: моя матушка как раз живет здесь за углом. Вы не возражаете, если я завезу вас к ней, и мы выпьем чашку чая?
   – Знаете, мне надо быть на телестудии, – ответил я упавшим голосом.
   – Она будет так рада вас видеть. Для нее это будет целым событием. – сказал он. – Быстро выпьем по чашке чая и все.
   – Хорошо, это было бы прекрасно, – ответил я, тем самым обрекая себя на ужасное опоздание.
   Машина свернула в боковую улочку.
   – Знаете что, – сказал таксист, – я все-таки включу свою запись. Чтобы просто показать.
   Как только такси остановилось у маленького домика, пошла запись, и е первых тактов я услышал знакомые звуки барабанных ударов. Через динамики донеслись слова:«Я могу это почувствовать, выходя на улицу сегодня вечером… »
   Таксист вышел и открыл мою дверцу. Это был Фил Коллинз.
   Накануне я упомянул в интервью, что хотя слабо знаю рок-звезд и запоминаю их имена, есть один, чье лицо я всегда узнаю, – это Фил Коллинз.
   Несмотря на то, что мы получили ?30 млн. от размещения акций на фондовой бирже, скоро выяснилось, что это было неправильное решение. Через несколько недель после ноябрьского размещения акций в отношении нашего инвестиционного банкира в Morgan Grenfell Роджера Силига началось разбирательство, инициированное Департаментом труда и промышленности. Расследовалась его роль во взятии компанией Guinness под свой контроль и управление компании Distillers, которое произошло в январе. Роджер вышел из состава Morgan Grenfell, и хотя его дело в итоге развалилось, карьере пришел конец. Я начал терять веру в Сити и те обременительные официальные требования, которые нам предъявляли.
   Во-первых, Сити настоял, чтобы virgin назначила нескольких директоров, не являющихся сотрудниками компании. Нам порекомендовали сэра Фила Хэрриса. Это был человек, выбившийся из низов и сделавший состояние на продаже ковров. Мы также назначили Коба Стенхэма, который был финансовым директором Unilever и к тому же уважаемым банкиром. Я находил трудновыполнимым соблюдение всех формальностей, на принятии которых настаивал Сити. Саймон и Кен имели обыкновение обсуждать со мной те группы, с которыми считали нужным подписать контракт, а затем работали с ними сами. Собрания членов правления Virgin всегда были в высшей степени неформальными мероприятиями. Мы встречались на «Дуанде». в моем доме на Оксфорд Гарденс или когда проводили вместе выходные. В моем представлении, наш бизнес не подходил для строго регламентированною расписания собрании. Мы должны были принимать решения быстро, без подготовки. Если бы нам пришлось ждать четыре недели до следующего собрания членов правления, чтобы уполномочить Саймона подписать контракт с UB40. мы, вероятно, потеряли бы эту группу.
   У меня также были разногласия с Доном, больше всего по поводу дивидендов. Я не хотел следовать английской традиции и выплачивать большие дивиденды. Мне больше импонировали американская и японская традиции, когда компания во главу угла ставит реинвестирование своей прибыли, чтобы укрепить позиции и повысить рыночную стоимость акций. Высокие дивиденды означали потерю денег, которым лучше было бы найти применение внутри Virgin. Мне казалось, что сторонние держатели акций доверили свои деньги Virgin для того, чтобы мы обеспечили их рост, а не для того, чтобы мы вернули им 5% от тех же денег, которые будут обложены налогом как доход и моментально потеряют 40% своей стоимости.
   Возможно, подобный аргумент кажется незначительным, но он иллюстрирует общую потерю контроля, пережитую мной. Большинство людей полагает, что владение 50% открытого акционерного общества – это ключ к контролю над ним. И хотя теоретически это так, на практике ты в очень большой степей и теряешь контроль, к примеру, из-за необходимости назначать директоров, не являющихся сотрудниками компании, а в целом – тратишь время на то, чтобы угодить Сити. До этого я всегда был уверен в решениях, которые мы принимали, но сейчас virgin являлась открытым акционерным обществом, и я начал терять веру в себя. Стало трудно принимать быстрые решения, и я задавался вопросом: неужели каждое решение должно быть формально утверждено и запротоколировано на собрании членов правления? Во многих отношениях 1987 год, когда мы были открытой компанией, оказался для Virgin самым неудачным в творческом плане. Мы потратили, но меньшей мере, половину своего времени на поездки в Сити, чтобы объяснять, что мы намерены делать для финансирования менеджеров, консультантов по финансовым вопросам и PR-фирмы Сити, вместо того чтобы взяться и сделать это.
   К тому же я чувствовал ответственность за людей, инвестировавших деньги в Virgin, приобретя ее акции. Фил Коллинз, Майк Олдфилд и Брайэн Ферри приобрели акции, Питер и Сэрис, мои соседи и близкие друзья на Милл Энд вложили часть своих сбережений в Virgin, моя семья, кузины и множество людей, встретившихся мне на дорогах жизни, – все они купили акции. Тревор Аббот занял у меня ?250 тыс., чтобы купить акции Virgin, и хотя он управлялся с цифрами даже лучше меня, я все-таки чувствовал ответственность за возможное падение акций.
   Я бы ничего не имел против, если бы аналитики Сити были правы, оценивая, что в компании Virgin делается плохо или уровень компетентности ее менеджмента. Меня начало выводить из себя другое. Вне зависимости от того, как и сколько раз Саймон, Кен и я пытались объяснить, что 30% нашего дохода составляют выплаты от ранее выпущенных записей, и даже если не удастся выпустить новую пластинку, к нам все равно будут поступать деньги, или что 40% прибыли, заработанной во Франции, получены за счет французских певцов, а не за счет Боя Джорджа или Фила Коллинза, обеспечивавших нас стабильным местным доходом, – Сити продолжал упрощенно трактовать систему работы Virgin. Аналитики по-прежнему полагали, что virgin полностью зависела от меня и Боя Джорджа. Саймон и Кен начали проигрывать записи UB40. the human league и simple minds на совещаниях аналитиков, но это не производило никакого впечатления. Акции virgin, сначала продававшиеся за 140 пенсов, вскоре упали до 120 за штуку. Доверие, которое люди в очереди, артисты и персонал Virgin проявили ко мне, потратив свои собственные деньги на покупку акций Virgin, стало слишком тяготить меня.
   На протяжении 1987 года стоимость акций Virgin вернулась на прежний уровень, достигнув примерно 140 пенсов за штуку, но не поднялась выше. Мы начали использовать деньги, полученные от продажи акций, для осуществления двух инвестиционных проектов. Первый был нацелен на создание полноправной дочерней компании Virgin в Америке, второй – на компанию Thorn EMI с целью ее последующего приобретения. Создание Virgin Records American Inc. было недешевым предприятием. Мы учли те сложности, с которыми столкнулись раньше, и на этот раз не поскупились. В 1987 году мы сумели выпустить в Америке четыре сингла, вошедших в лучшую двадцатку, и один «золотой» альбом. Несмотря на то, что в 1987 году virgin america была убыточной, мы рассматривали ее как долгосрочный инвестиционный проект и были уверены, что в итоге подучим намного больше денег, имея собственную фирму звукозаписи, чем продавая американским компаниям лицензии на выпуск пластинок наших лучших артистов.
   Вторую трудную задачу – поглощение Thorn EMI – надо было решать осторожно. Мы чувствовали, что руководство EMI было довольно вялое, и что невероятный каталог выпущенных ею альбомов, включавший записи Beatles, мог бы быть использован намного прибыльнее. Вся thorn emi group оценивалась примерно в ?750 млн., что троекратно превышало стоимость компании Virgin. В конце концов, я подумал, что лучше всего пойти поговорить с сэром Колином Саутгейтом, управляющим директором Thorn EMI, и спросить его, не хочет ли он продать нам EMI Music.
   – Не пойти ли нам с тобой? – спросили Саймон и Кен.
   – Это может быть слишком, – ответил я. – Я просочусь к нему, поговорю с глазу на глаз, а потом, если он заинтересуется, мы можем пойти вместе.
   Я позвонил сэру Колину и договорился о встрече в его офисе на Манчестер Сквер. Меня направили на верхний этаж и пригласили войти в комнату. Там царило молчание. По меньшей мере, двадцать лиц без малейшей тени улыбки были обращены ко мне. Люди сидели по одну сторону стола, плечом к плечу, в костюмах в тонкую полоску, образуя непробиваемую стену. Сэр Колин пожал мне руку и посмотрел через мое плечо, нет ли там еще кого-нибудь.
   – Я один, – сказал я. – Где мне сесть?
   Одна сторона длинного блестящего коричневато-красного стола была пуста. Там находилось десять или пятнадцать блокнотов для записей, на них лежали остро отточенные карандаши. Я сел и посмотрел на море лиц напротив.
   – Разрешите представить вас, – начал сэр Колин. Он отбарабанил имена банкиров, адвокатов, бухгалтеров и консультантов по менеджменту.
   – Я – Ричард Брэнсон, – представился я, нервно засмеявшись. – И я здесь потому, что просто хотел узнать, не хотите ли вы, может быть, хотели бы…, – я сделал паузу. Все шеи напротив вытянулись в мою сторону.
   – Может, вы хотели бы продать дочернюю компанию EMI, – сказал я. – Мне кажется, Thorn EMI – такая большая группа компаний, что EMI Music, возможно, не является вашим высшим приоритетом. У вас есть столько других вещей. Это все.
   Наступила мертвая тишина.
   – Мы вполне довольны EMI, – сказал сэр Колин. – Мы принимаем все меры для управления этой ведущей компанией Thorn EMI Group.
   – Ну, хорошо, – сказал я. – Думаю, разузнать все-таки стоило.
   С этими словами я встал и вышел из комнаты.
   Я поехал прямо на Вернон-ярд переговорить с Саймоном и Кеном.
   – У них все серьезно, – сказал я. – Они находятся в критическом положении.
   Думали, я буду торговаться с ними. Встретили меня в штыки. Если сэр Колин настолько обеспокоен, что пригласил к себе всю свою тяжелую артиллерию, значит они действительно уязвимы, и думаю, мы должны надавить.
   Саймон и Кен согласились со мной. Тревор устроил нам встречу с руководством инвестиционного банка Samuel Montagy. Эти господа представили нас группе по недвижимости Mountleigh и посоветовали выставить совместное предложение. Поскольку сэр Колин не продал бы нам только EMI, мы могли бы вместе с Mountleigh постараться получить всю Group, а затем разбить ее на части. Если в двух словах, то Mountleigh взяла бы себе сеть магазинов, выдающих телевизоры напрокат, а мы бы взяли EMI Music.
   Наша прибыль за первый год существования в качестве открытой акционерной компании выросла более чем вдвое, то есть составив больше ?30 млн. (несмотря на стоимость проекта в Соединенных Штатах). и мы планировали опубликовать эти результаты в октябре одновременно с объявлением о наших притязаниях на Thorn EMI.
   В течение лета Тревор сумел договориться в банке Новой Шотландии о ссуде в ?100 млн., мы медленно начали скупать акции Thorn EMI, платя около ?7 за акцию, и таким образом приобрели долю, которую могли использовать как стартовую площадку для предложения своей цены. По мере роста активности торгов на фондовой бирже в летние месяцы стали распространяться слухи о том, что thorn em] колеблется, и я забеспокоился, что если мы оставим это до октября, будет слишком поздно. Но я мало что мог поделать, потому что был полон решимости встретить вызов, который многие считали началом моего конца. Этот вызов был таким же путающим и дерзким, как и в мире бизнеса: мы с Пером Линдстрэндом планировали перелететь через Атлантический океан на воздушном шаре на горячем воздухе. До моего возвращения целым и невредимым никто не собирался всерьез рассматривать идею приобретения Thorn EMI компанией Virgin.
   Все началось с телефонного звонка, раздавшегося в моем офисе в первый же день после возвращения из путешествия на борту Atlantic Challenger.
   – Звонит некто Пер Линдстрэнд, – сказала Пенни. – Он говорит, что у него есть потрясающее предложение.
   Я взял трубку.
   – Если вы думаете, что в пересечении Атлантики на катере есть что-то необычное, – сказал человек высоким голосом со шведским акцентом, – не спешите с выводами. Я планирую соорудить самый большой в мире воздушный шар, летающий на горячем воздухе, и также планирую полететь на нем в струйном течении на высоте 30 тысяч футов. Я верю, что мой шар сможет пересечь Атлантику.
   Я смутно представлял, кто такой Пер Линдстрэнд. Я знал, что он является международным экспертом по воздухоплаванию, и ему принадлежит несколько рекордов, в том числе, и в наибольшей высоте полета. Пер объяснил, что никто не летал на воздушном шаре на горячем воздухе дальше, чем на 600 миль, и никому еще не удавалось удержать такой воздушный шар в воздухе дольше, чем 27 часов. Для того чтобы пересечь Атлантику, воздушный шар должен будет преодолеть свыше 3 тысяч миль (что в пять раз превышает дальность всех предыдущих достижений) и провести в воздухе в три раза больше времени.
   Воздушный шар, наполненный гелием, как и старые цеппелины, может оставаться в воздухе несколько дней. Принцип действия воздушного шара основан на использовании горячего воздуха внутри оболочки, возвышающейся над окружающим холодным воздухом и поднимающим за счет этого в воздух сам шар. Но поскольку происходит быстрая потеря теплоты через оболочку воздушного шара, воздухоплаватели сжигают пропан. До предложенного Пером полета воздушным шарам очень мешал невероятный груз горючего, необходимый для поддержания их движения.
   Пер полагал, что мы сможем совершить рекордный полет, осуществив на практике три теоретических замысла. Первый – поднять воздушный шар на высоту примерно 30 тысяч футов и лететь там, где быстрые ветра или струйные течения движутся со скоростью 200 миль в час. До сих пор это считалось невозможным, поскольку их мощь и турбулентность потоков способны разорвать любой воздушный шар. Второй замысел состоял в использовании солнечной энергии для обогрева воздушного шара в дневное время и, следовательно, сокращении потребления горючего. Этого никто никогда не пытался делать. И третий замысел был обусловлен тем, что воздушный шар должен лететь на высоте 30 тысяч футов, поэтому пилоты будут находиться в герметичной гондоле, а не в корзине, сплетенной из ивовых прутьев.
   По мере изучения предложения Пера я с изумлением осознал, что при помощи этого огромного воздушного шара, этой здоровенной неуклюжей штуковины, которая могла поглотить Ройал Альберт Холл со всеми потрохами, можно пересечь Атлантический океан гораздо быстрее, чем это сделал наш Atlantic Challenger с мотором в 4 тысячи лошадиных сил. Пер подсчитал, что при средней скорости в 90 узлов весь перелет займет меньше двух дней, что не шло ни в какое сравнение со скоростью катера в 40 узлов. Это можно было представить как езду по быстрой автостраде, когда обогнать может только Ройал Альберт Холл, движущийся в два раза быстрее.
   Промучившись с некоторыми научными вычислениями и теоретическими выкладками, касающимися инерции и скорости ветров, я попросил Пера встретиться со мной. Когда мы увиделись, я положил руку на стопку бумаг с теоретическими расчетами.
   – Мне никогда не осилит. » всю эту науку и теорию, – сказал я, – но я полечу с вами, если вы ответите на один-единственный вопрос.
   – Слушаю, – ответил Пер, приосанившись в готовности к какому-нибудь невероятно сложному вопросу.
   – У вас есть дети? – Да. Двое.
   – Тогда хорошо.
   Я встал и пожал ему руку.
   – Я полечу. Но сначала мне бы хотелось лучше узнать, как на них летают.
   Только потом я узнал, что семь человек уже пытались пересечь Атлантический океан на воздушном шаре, и пятеро из них погибли.
   Пер взял меня в Испанию на недельные курсы по управлению воздушным шаром. Обнаружилось, что полет на воздушном шаре, – это одна из самых возбуждающих вещей, которые я когда-либо встречал в жизни. Взмывание ввысь, тишина, когда горелки отключены, ощущение перемещения в воздушном пространстве и захватывающие дух панорамы – все это сразу покорило меня. Через неделю, в течение которой на меня кричал инструктор Робин Бэтчелор, как две капли воды похожий на меня, я получил лицензию воздухоплавателя. Я был готов.
   Поскольку господствующие струйные течения движутся с запада на восток, мы выбрали место для старта в штате Мэн недалеко от Бостона, около ста миль от побережья, чтобы исключить влияние морского бриза. Пер подсчитал, что к тому времени, как мы пересечем прибрежную линию, мы достигнем струйного течения и будем вне досягаемости местной погоды. Двумя главными нашими руководителями были Том Бэрроу, возглавлявший инженерную группу, и Боб Райе, эксперт-метеоролог. Оба, без сомнения, были такими крупными специалистами, что я совершенно доверился им. Струйное течение разделялось над Атлантическим океаном: один поток устремлялся к Арктике, другой сворачивал в сторону Азорских островов, а потом возвращался к середине океана. Райе сказал, что если мы выберем путь направо, это будет то же самое, что «катить мяч, испытывающий притяжение двух магнитов». Если горючее иссякнет или произойдет обледенение, нам придется сделать вынужденную посадку на воду.
   – Вокруг гондолы предусмотрены кольца, обеспечивающие плавучесть, которые способны удержать ее на поверхности, – пояснил Бэрроу.
   – А что, если они не выдержат? – спросил я.
   – Вам вернут деньги, – ответил он. – Или мы получим деньги от вашего имени.
   Во время завершающего инструктажа с участием Тома на горе Шугарлоуф в штате Мэн, за день до запуска воздушного шара, он проводил последние учения по эвакуации:
   – Приземление этой штуковины сравнимо с танком Шермана без тормозов.
   Это равносильно крушению.
   Его последнее предупреждение было самым красноречивым:
   – Сейчас, несмотря на то, что мы здесь, я еще могу отменить полет, если сочту его слишком опасным или если у вас имеются проблемы со здоровьем.
   – Проблемы психического здоровья сюда входят? – пошутил я.
   – Нет, – ответил Том. – Это предварительное условие для выполнения полета. Если вы не сумасшедший и не напуганы до смерти, то вас не должно быть на борту, – это прежде всего.
   Я определенно был напуган до смерти.


   17. Я почти наверняка должен был умереть

 //-- 1987-1988 --// 

   Вечером, накануне запуска воздушного шара, мы с Пером приняли снотворное. Когда в 2 часа ночи нас разбудили, было очень темно, но едва нас привезли на стартовую площадку, мы увидели гигантский воздушный шар, освещенный прожекторами и возвышавшийся над деревьями. Он выглядел потрясающе: бока были серебристыми, а купол – черным. Он был грандиозен. Воздушный шар, полностью наполненный воздухом, удерживался якорями. Мы беспокоились о том, что поднявшийся ветер может опрокинуть его, поэтому забрались в гондолу, наземная служба начала последние проверки.
   Находясь внутри гондолы, мы и не знали о происшествии, в результате которого нас катапультировало. Случилось так, что вокруг двух из пяти пропановых резервуаров обмотался канат, и поскольку натяжение шара шло вверх и вниз, он стащил их. Лишившись части веса, воздушный шар взлетел, таща за собой два каната, к которым были привязаны мешки с песком. После того, как мы увеличили высоту и, пролетая над лесом, направились в сторону моря, Пер вылез из гондолы и обрубил два последних каната. Мы быстро двигались к блистающему рассвету, совершая парящий полет в струйном течении со скоростью 85 узлов, то есть, до 100 миль в час. После десяти часов полета мы преодолели расстояние в 900 миль и таким образом легко побили рекорд дальности полета на воздушном шаре на горячем воздухе. Боб Райе по радио советовал придерживаться высоты 27 тысяч футов, что бы ни случилось, – там самые быстрые воздушные потоки.
   Вечером мы попали в шторм и спустились ниже, где погода была спокон нее, но шел снег, и мы моментально потеряли скорость струйного течения. – Необходимо вернуться наверх, – сказал Пер.
   Он включил горелки, и мы вновь взметнулись вверх навстречу плохой погоде. Воздушный шар било нещадно, гондолу мотало взад и вперед, но едва мы подумали, не снизиться ли, как вырвались в область ясной погоды, и скорость достигла 140 узлов – свыше 160 миль в час. На следующее утро прибыл самолет Virgin 747 – Maiden Voyager – и стал выписывать восьмерки вокруг нас. Через потрескивание по радио я различил мамин голос:
   – Быстрее, Ричард, быстрее! Мы обгоним тебя.
   – Я делаю все возможное. Пожалуйста, поблагодари экипаж и пассажиров за то, что изменили курс ради того, чтобы поприветствовать нас, – сказал я.
   Мы достигли побережья Ирландии в 14. 30 того же дня. Это было 3 июля, пятница. О таком пересечении океана можно было только мечтать. Мы находились в воздухе всего 29 часов.
   Невероятная скорость полета породила неожиданную проблему: у нас лее еще оставалось три полных бака с горючим, прикрепленных к гондоле, и они могли взорваться при приземлении. Мы решили спикировать очень низко и сбросить баки с горючим на пустое поле, а потом спуститься во второй раз для контролируемого приземления. Пер перестал жечь пропан и опустил воздушный шар достаточно низко, чтобы нам было видно, куда можно безопасно сбросить дополнительные баки с горючим. Стоило опуститься, как ветер неожиданно образовал водоворот вокруг нас и был намного сильное, чем мы ожидали. Пока мы перемещались со скоростью почти в 30 узлов, или 35 миль в час, скорость у земли не представляла такой большой проблемы, как внезапный рывок вниз. Мы ударились о землю и стали быстро двигаться по полю. От удара все наши баки с горючим оторвались вместе с радиоантеннами. Освободившись от их веса, воздушный шар рванулся вверх. Я этого не видел, но мы едва разминулись с домом и опорой электропередач. Это случилось в Лимаварди, крохотной ирландской деревушке.
   Без баков с горючим мы не контролировали ситуацию. Пока была возможность нагревать воздух, мы поднимались вверх, но достигнув наивысшей точки, могли быстро начать падать, увеличивая скорость падения подобно человеку с нераскрывшимся парашютом. Внутри гондолы оставался один маленький запасной бак с горючим, и Пер быстро подсоединил его к горелкам.
   – Он запутался, – сказал Пер. – Канаты перепутаны.
   Воздушный шар поднимался, как ракета. От давления верх купола был примят, и канат, свисающий вниз посередине шара, зацепился за что-то и стал скручивать нас в узел. Воздушный шар сворачивался в тугую спираль, закрывая отверстие таким образом, что доступ горячего воздуха внутрь был невозможен. Поскольку нас начало сносить вниз, я открыл люк гондолы и взобрался на крышу. Достав нож, я начал рубить скрутившийся канат.
   – Быстрее! – выкрикнул Пер. – Мы быстро падаем.
   В конце концов, мне удалось перерубить канат, и шар быстро повернулся. Купол выпрямился, отверстие на дне оболочки открылось.
   – Залезай! – крикнул Пер.
   Как только я ввалился в гондолу через люк, он максимально включил горелку. Мы находились в 300 футах от земли, но поток теплого воздуха затормозил падение, и мы поднялись снова. Я попытался воспользоваться переключателями, но в гондоле не было электроэнергии.
   – Проклятье, – сказал я, – Нет света, нет радиосвязи, измеритель горючего тоже не работает. Только высотомер в порядке.
   – Давай попытаемся опуститься на пляж, – предложил Пер. – Приземляться где-нибудь внутри страны слишком рискованно.
   Я надел спасательный жилет, парашют и пристегнул к ремню спасательный плот. Мы видели приближающуюся береговую линию, Пер выпустил горячий воздух из верхушки шара, чтобы снизиться. И снова ветер внизу оказался значительно сильнее, чем мы ожидали, и нас понесло к морю. Мы двигались на северо-восток, без радио и электричества внутри гондолы и как никогда были предоставлены всем ветрам.
   – Держись крепче, – сказал Пер.
   Он выпустил еще немного нагретого воздуха, чередуя это со сжиганием пропана, в попытке сократить скорость прохождения сквозь густое серое облако. Как только мы миновали туман, я увидел пенное море, поднимавшееся навстречу. Мы проскочили пляж, двигаясь слишком быстро. Я осознал правоту слов Тома Бэрроу: это похоже на попытку остановить танк Шермана без тормозов. С ужасом я видел, что океан несется на нас.
   Мы ударились о поверхность моря, и меня швырнуло на Пера. Нас опрокинуло под ужасным углом, было невозможно встать прямо. Воздушный шар начал тащить гондолу по поверхности океана. Нас подбрасывала каждая волна.
   – Болты! – крикнул Пер.
   Он схватился за стул в качестве опоры и потянулся вверх. Я попытался помочь ему встать на ноги, но гондола ходила ходуном вверх и вниз, и всякий раз, когда я поднимался, меня туг же опрокидывало назад. Я видел, как Пер протянул руку, схватил красный рычаг и потянул вниз. Предполагалось, что после этого воспламенятся разрывные болты, которые отрубят канаты, соединяющие гондолу с шаром. Воздушный шар после этого, теоретически, должен отплыть и утонуть в море, предоставив возможность гондоле остаться на поверхности.
   В нашем случае ничего такого не произошло. Пер дернул рычаг вверх и вниз, но болты не сработали.
   – Боже мой! – завопил Пер. – Болты неисправны.
   Теперь воздушный шар подбрасывал нас на поверхности Ирландского моря, как исполинский пляжный мячик. Меня опять откинуло в сторону, и я ударился о перевернутый край крыши кабины.
   – Выбирайся! – крикнул Пер. – Ричард, нам надо выбраться.
   Пер бросился к люку, дернул рычаги вниз и толчком открыл его. Шар притормозил движение, поскольку гондола врезалась в воду, и Пер с усилием поднялся и выбрался на поверхность. Как только я увидел, что Пер преодолел проем люка и исчез из поля зрения, я рванулся и последовал за ним по ступенькам вверх. Я обнаружил, что на Пере по-прежнему надет парашют. Мы ухватились за стальные тросы и старались удержаться на качающейся гондоле.
   – Где твой спасательный жилет? – крикнул я.
   Похоже, Пер не услышал. Ветер вернул мне прямо в лицо мои же слова. Шар накренился под углом, одна сторона его с трудом преодолевала поверхность серого моря. Не было никаких признаков замедления скорости. Позади оставался белый пенный след. Затем порыв ветра подхватил нас, и воздушный шар поднялся с поверхности.
   Пер бросился с крыши гондолы в черную холодную воду. Казалось, это не меньше 100 футов. Я был уверен, что он разбился.
   Я медлил. Потом с ужасом понял, что уже слишком поздно. Без Пера огромный воздушный шар взметнулся ввысь. Я чуть было не опрокинулся через край гондолы, поскольку она качалась под шаром, словно маятник. Пригнулся, схватился за ограждение и наблюдал, как море исчезает подо мной. Я быстро поднимался и не мог видеть Пера. Сейчас, когда шар плыл по ветру, и гондола больше не испытывала сопротивления воды, он был намного уравновешеннее. С возрастающим ужасом я наблюдал, что вхожу в плотное облако и перестаю различать что-нибудь вокруг.
   Теперь я был предоставлен самому себе в этом самом большом из когда-либо созданных человеком воздушном шаре и направлялся в Шотландию. Ветер был ужасно холодным, море подо мной – ледяным, а я – в густом тумане. И оставался только небольшой запасной бак с горючим.
   Я забрался внутрь гондолы. Сейчас ничто не препятствовало подъему шара, и я несколько успокоился, увидев экраны и механизмы управления в том же положении, что и во время пересечения Атлантики. Я перебирал имеющиеся варианты: могу прыгнуть с парашютом в море, где никто, вероятней всего, не найдет меня, и есть все шансы утонуть; могу подняться в темнеющее небо и попытаться приземлиться ночью, если мне повезет достичь земли. Я взял микрофон, но радио по-прежнему не работало. Я был полностью изолирован от внешнего мира.
   Показания высотомера свидетельствовали о снижении, поэтому я инстинктивно зажег пропан. К моей радости, пламя полыхнуло внутрь шара, и он стал более устойчивым. Морская вода не испортила горелки. Я пустил еще один большой поток горячего воздуха, и воздушный шар снова стал подниматься. Стало труднее дышать, и я надел кислородную маску. Посмотрел на высотомер:12 тысяч футов. Плотное белое облако окружило меня. Я не имел представления о своем местонахождении. Все что я знал – внизу меня ждет серое пенистое море. Перед тем, как совершить вынужденную посадку на воду, Пер сказал, что вряд ли нам хватит горючего, чтобы достичь Шотландии до наступления темноты. Оставшееся в запасном баке топливо могло продлить полет разве что на час. Рано или поздно все равно придется встретиться лицом к лицу с Ирландским морем.
   Теперь мои мысли занимали разрывные болты. Возможно, они обрубили один, два, три или даже четыре из пяти основных канатов, присоединяющих гондолу к воздушному шару. Возможно, прямо сейчас этот последний канат подвергается сильному натяжению, изнашивается от нагрузки и может не выдержать. Если это так, кабина может резко оторваться и упасть в море, при этом я погибну от удара. Именно это опасение вынудило Пера прыгнуть в море. Люк гондолы был все еще открыт, я обеспечил полноценное горение пропана перед тем как опять вылезти на крышу, чтобы осмотреть канаты. Было совершенно тихо. Я не мог увидеть все канаты, не перегнувшись через ограждения гондолы. Стоя так, посреди клубящегося белого облака, я испытал непреодолимое чувство одиночества. Канаты выглядели невредимыми, и я протиснулся через люк в гондолу.
   То, что я предприму в последующие десять минут, может привести либо к гибели, либо к спасению. Все зависит только от меня. Мы побили рекорд, но я почти наверняка должен был погибнуть. Без спасательного жилета Пер или уже мертв, или старается плыть дальше. Я должен найти кого-нибудь, кто мог бы спасти его. Я должен выжить. Я старался мыслить ясно и сосредоточиться на вариантах, которые у меня имелись. Я не спал уже больше 24 часов, сознание туманилось. Я решил поднять воздушный шар достаточно высоко, чтобы иметь возможность прыгнуть с парашютом прямо из гондолы. Я поджег пропан и нашел свою записную книжку. Нацарапал на открытой странице:«Джоан, Холли, Сэм, я люблю вас». Подождал, пока показания высотомера достигли 8 тысяч футов, и выбрался наружу.
   Я был один в облаке. Перегнувшись через ограждение, посмотрел вниз. В голове по-прежнему прокручивались варианты моих действий. Если прыгну, возможно, проживу всего две минуты. Если смогу раскрыть парашют, все равно найду свою погибель в море, где, скорее всего, утону. Я нащупал свободный конец парашюта и задумался, правый ли он. Возможно, по причине моей дислексии мне бывает трудно быстро определить, где правая сторона, а где левая, особенно это относится к парашютам. В последний раз во время затяжного прыжка я дернул не за тот конец и лишился парашюта. В тот момент рядом оказалось несколько парашютистов, и они помогли мне воспользоваться запасным. Но сейчас я один на высоте 8 тысяч футов. Я сильно ударил себя по лицу, чтобы сконцентрироваться. Должен быть иной, лучший выход.
   – Дай себе время подумать, – сказал я громко. – Давай.
   Стоя согнувшись на крыше кабины, я посмотрел на огромный воздушный шар над головой. Меня вдруг осенило, что я стою под самым большим в мире парашютом. Если бы мне удалось опустить воздушный шар, тогда, возможно, я смог бы прыгнуть с него в последний момент перед его падением в море. Теперь я знал, что у меня достаточно горючего еще на полчаса полета. Лучше было остаться в живых еще на тридцать минут, чем прыгнуть с парашютом и, возможно, прожить всего две.
   – Пока жив, я еще могу что-нибудь сделать, – сказал я себе. – Что-то должно случиться.
   Я залез внутрь гондолы и снял парашют. Я принял решение. Буду занимать себя всем чем угодно в эти дополнительные минуты. Схватил немного шоколада, положил его в карман жилета и застегнул карман на молнию. Проверил, там ли находится фонарик.
   Всматриваясь из гондолы в туман внизу, я старался определить, когда следует перестать жечь пропан, когда открыть люк, когда оставить управление и вылезти на крышу гондолы для последнего прыжка. Надо рассчитать последний поддув наверняка, чтобы воздушный шар ударился о поверхность моря как можно медленнее. Несмотря на потерю всех баков с горючим, воздушный шар все равно поднимал груз, равный примерно трем тоннам.
   Едва шар вышел из облаков, я увидел под собой серое море. И вертолет королевских военно-воздушных сил. Я в последний раз прибег к помощи пропана, чтобы замедлить падение, и затем предоставил воздушному шару снижаться, как ему будет угодно. Схватил красную тряпицу и выбрался наружу через люк. Присел на корточках на гондолу и помахал тряпкой пилоту вертолета. Он помахал мне в ответ довольно игриво, по-видимому, не обратив особого внимания на мою панику.
   Я перегнулся через край и увидел приближающееся море. Переместился по диаметру гондолы, чтобы определить, откуда дует ветер. Это трудно было сделать, поскольку казалось, что ветер дует сразу со всех сторон. В конце концов, я выбрал сторону против ветра и посмотрел вниз. До воды оставалось пятьдесят футов, примерно высота дома, и море поднималось вверх, чтобы ударить меня. Проверил спасательный жилет и ждал, держась за ограждение. Я надеялся, что, став легче после моего прыжка, воздушный шар снова поднимется, вместо того, чтобы обрушиться на меня сверху всем своим весом. Я ждал до того момента, пока не оказался прямо над поверхностью моря, потянул за рипкорд спасательного жилета и оттолкнулся от гондолы.
   Море было ледяным. Глубоко погрузившись в воду, я почувствовал, как мерзнет кожа головы. Благодаря спасжилету меня вытолкнуло на поверхность.Я испытал истинное блаженство: я был жив. Я повернулся и посмотрел на воздушный шар. Лишившись моего веса, он поднялся вверх и тихо входил в облака, похожий на величественный инопланетный космический корабль, пока не исчез из поля зрения.
   Вертолет завис надо мной и спустил петлю. Я сел в нее, как на качели, но всякий раз, когда меня пытались поднять, снова падал в воду. Я не мог сообразить, что делаю неправильно, и был слишком слаб, чтобы дольше находиться в воде. Наконец меня подняли вверх при помощи лебедки, кто-то протянул мне руку и втащил внутрь.
   – Вам надо было поместить петлю под руки, – произнес голос с шотландским акцентом.
   – Где Пер? – спросил я. – Вы уже подобрали Пера?
   – Разве он не на воздушном шаре? – спросил военный.
   – Вы не нашли его? Он в воде. Он находится там с тех самых пор, как я снова поднялся в воздух. Около сорока минут.
   Пилот изменился в лице. Он поговорил с кем-то по радиосвязи, но было трудно разобрать, о чем шла речь. Вертолет продолжал вращать лопастями винта и снялся с места.
   – Мы доставим вас на наш корабль, – сказал пилот.
   –Я хочу отправиться на поиски Пера, – ответил я. – Я в порядке. Если Пер уцелел после падения, он все еще плывет, или, что более вероятно, тонет в Ирландском море. Уже темнело, и с воздуха могла быть видна только его голова. Это все равно, что искать футбольный мяч: серый футбольный мяч в сером бурном море. Пилот не обращал внимания на мои доводы. Через две минуты мы опустились на палубу военного корабля, и меня вытащили из вертолета. Пилот немедленно взлетел и направился в море. Я прошел через палубу, и меня положили в горячую ванну. Затем я поднялся на мостик посмотреть, как идет поиск. Десять, пятнадцать, двадцать минут ничего не происходило. Потом радио ожило.
   – Мы заметили его, – сказал пилот. – Он все еще плывет. Он жив. Но на этом борьба Пера за существование не закончилась. Лебедку, которая подняла меня, защемило, поэтому пришлось привлекать для его спасения моторную лодку. К тому времени, когда моторная лодка прибыла, Пер был едва жив. Он пробыл в воде два часа, плывя как можно энергичнее, чтобы поддерживать кровообращение, но все это было безуспешно из-за волнения на море. На нем не было спасательного жилета, и к моменту, когда его вытащили, он совершенно замерз и выдохся. Было невероятным, что он выжил, и позже он приписывал это тому, что еще в детстве отец заставлял его каждый день плавать в ледяной воде шведских озер.
   Мы встретились на борту корабля и бросились друг другу в объятья. Пер был раздет догола, на нем была лишь защитная накидка. Его лицо напоминало белый мрамор, тело было голубого цвета, и стук зубов невозможно было унять.
   И все это ради того, чтобы первыми пересечь Атлантику на воздушном; шаре на горячем воздухе. Но что было важнее, – мы остались в живых. Мы не могли поверить в то, что выжили.
   В течение лета 1987 года авиакомпания British Caledonian делала все возможное, чтобы удержаться на рынке авиаперевозок. Она прибегла к серии рекламных роликов, изображавших бизнесмена, напевавшего «Я хочу, чтобы все они были шотландскими девушками» на мотив песни группы The Beach Boys «Калифорнийские девушки». и всячески обыгрывала шотландки, в которые были одеты ее стюардессы. Но это не помогло: авиакомпания несла убытки и в августе объявила, что согласна с условиями, на которых British Airways присоединяет ее к себе.
   Мне казалось, что это слияние напрямую противоречит требованиям Комиссии по монополиям и объединениям в том отношении, что крупнейшая и вторая по величине авиакомпании Великобритании, объединившись, получат долю рынка трансатлантических перевозок, намного превышающую 50%. Мы обратились с жалобами в Комиссию, отмечая, что эта сделка увеличит долю присутствия ВА на некоторых трансатлантических маршрутах примерно с 45 до 80%. Несмотря на это, в сентябре разрешение на сделку было получено. Обе авиакомпании разыграли спектакль, будто В-Cal будет управляться независимо, и ее стюардессы будут продолжать носить в качестве летной формы свои шотландки и сохранять независимость. Ликвидировав British Caledonian как конкурента, компания British Airways могла теперь собрать все силы, чтобы разделаться с последним небольшим английским конкурентом – нами и занять лидирующее место на рынке атлантических авиаперевозок.
   Когда заключалась эта сделка, мы осознали, что, кроме исходящей от ВА в отношении нас угрозы, слияние авиакомпаний предоставляло нам и скрытую ранее возможность. Мы уже воспользовались повышением цены на наш первый авиалайнер, которая составила ?10 млн., чтобы взять в лизинг второй самолет, он летал в Майами. Мы хотели и дальше расширяться. По условиям Бермудского соглашения, регулирующего международное движение воздушного транспорта между Америкой и Великобританией, предусматривается обеспечение полетов двух английских авиакомпаний. Наши юристы обнаружили также, что, согласно японскому межправительственному соглашению, предполагалось наличие двух английских и двух японских авиакомпаний для полетов в Японию. С уходом В-Cal со сцены авиакомпании Virgin Atlantic предоставлялась возможность выдвинуться вперед и попробовать стать этой второй английской авиакомпанией.
   Точно так же, как Майк Олдфилд и группа The Sex Pistols были поворотными пунктами для Virgin Music, поглощение ВА авиакомпании В-Са1 ознаменовало новый этап в истории Virgin Atlantic. До их слияния мы летали только в Майами и Ньюарк, что рядом с Нью-Йорком. Теперь, в качестве второй английской магистральной авиакомпании, virgin atlantic было дано право подать заявку на полеты по маршрутам, которые ранее обслуживались В-Cal и в точности повторяли маршруты альянса ВА/B-Cal. Нашими первоочередными задачами были полеты до аэропорта Кеннеди, главного аэропорта Нью-Йорка, а также в Лос-Анджелес и Токио. Далее мы планировали наладить сообщение с Сан-Франциско, Бостоном и Гонконгом – тремя пунктами назначения, куда летали самолеты В-Cal. В 1987 году у нас было только два самолета. Для того чтобы осуществлять полеты в Лос-Анджелес и Токио, нам пришлось взять в лизинг еще два авиалайнера и удвоить число стюардесс.
   Изучая маршруты B-Cal, мы продолжали отслеживать и Thorn EMI. В последнюю неделю сентября Тревор решил вопрос нашей ссуды на ?100 млн. в банке Новой Шотландии. Несмотря на подъем курса ценных бумаг, наблюдавшийся на фондовой бирже все лето, мы чувствовали, что thorn emi по-прежнему недооценивалась. Со ста миллионами, которые были в нашем распоряжении, мы начали покупку 25 сентября 1987 года. Не страшась затрат, мы начали подавать заявки на приобретение 100 тысяч акций ЕМ1. решив скупить около 5% компании до объявления нашей цены за нее. Если бы даже наша цена была перекрыта на торгах, мы знали, что в отдаленном будущем доля в 5% повысилась бы в цене.
   На бирже моментально поползли слухи, что есть претендент на приобретение Thorn EMI. В иные дни мы покупали 250 тысяч акций стоимостью ?1. 75 млн., в другие – тратили на это ?5 млн. Иногда мы продавали акции, чтобы сбить людей с толку. Мы разжигали любопытство и уверяли, что большое количество акций Thorn EMI продано, что только подогревало слухи. Ко второй неделе октября наша доля акций оценивалась в ?30 млн.
   Вечером в четверг,15 октября 1987 года, на Великобританию налетел ураган. Я помню, как шел пешком из Оксфорд Гарденз на «Дуанд» и видел, что все улицы завалены зелеными листьями. Из-за того, что мало кто смог добраться до работы, фондовая биржа была в пятницу закрыта. Но в Америке продажа акций, начавшаяся в среду, вызвала панику. В пятницу я с изумлением наблюдал, как в течение вечера индекс Доу-Джонса снизился на 95 пунктов; тогда это было самое большое падение в течение одного дня. Значение того, что произошло на Уолл-стрит, в Лондоне, равно как и в других точках земного шара, не осознавали в полной мере до понедельника. Воскресные газеты были полны оптимистической трескотни, воодушевляя своих читателей покупать как можно больше акций компании ВР. В понедельник первой открылась австралийская биржа, и падение курса акций составило одну пятую. На токийской бирже падение составило 1500 пунктов. Я подумал, что это прекрасная возможность купить больше акций EMI, позвонил нашему брокеру н попросил его первым делом купить акции Thorn EMI на ?5 млн. Я хотел, чтобы наша заявка была подана раньше других, и беспокоился, чтобы кто-нибудь другой не перехватил инициативу. Мне, конечно, не было необходимости беспокоиться. Не думаю, что кто-нибудь мог поверить в свое везение увидеть хотя бы одного покупателя на бирже. Брокер заполнил заявку за какие-то двадцать секунд и спросил, не хочу ли я купить еще. – Там тонны этого добра, – добавил он.
   Почувствовав неладное, я остановился. Как я и предполагал, котировки на лондонской фондовой бирже упали на 100 пунктов, потом еще на 100. потом еще на 50. Таким образом, падение за день достигло 250 пунктов. В тот день индекс Доу-Джонса снизился еще на 500 пунктов. За какие-то три дня мировые фондовые биржи потеряли около четверти своей рыночной стоимости.
   Мы встретились с Тревором. Меня потрясло известие, что стоимость акции Virgin упала почти наполовину: со 160 пенсов до 90. Кто-то подсчитал, что я потерял на обесценивании акций Virgin Group ?41 млн. Реальное положение было намного хуже. Цена на акцию Thorn EMI упала с ?7.30 до ?5.80. то есть, падение составило свыше 20%, и наша доля акций оценивалась уже в ?18 млн. Руководство банка Новой Шотландии было озабочено. В связи с обвалом стоимости акций нас попросили произвести немедленный наличный платеж в ?5 млн. Как ни странно, эти события не поколебали мою решимость купить Thorn EMI. Меня не слишком тронуло резкое падение цен на акции Virgin, поскольку в любом случае я никогда не собирался их продавать и был абсолютно убежден, что цена сильно занижена. Мои мысли были больше заняты получением возможных прибылей и денежных потоков от Thorn EMI, в свете чего я рассматривал обвал на фондовой бирже как редкую возможность купить компанию. Но кризис нанес сокрушительный удар но Mountleigh: стоимость ее акций упала на 60%, и из-за этого компания не имела возможности брать дополнительные денежные ссуды для покупки акций Thorn EMI, впрочем, как и всего остального тоже.
   На той же неделе у меня состоялся яростный спор с двумя не исполнительными директорами, представлявшими интересы сторонних держателей акций, которых мы привлекли, когда virgin акционировалась. Сэр Фил Хэррис и Коб Стенхэм были категорически против продолжения осады Thorn EMI и объявления о наших претензиях на компанию после опубликования результатов деятельности Virgin позже, в октябре.
   – Но это уникальная возможность приобрести компанию. – доказывал я. – Такого больше может не быть: сейчас стоимость Thorn составляет только две трети от ее же стоимости в пятницу. Мы знаем, сколько денег можно заработать на одних уже выпущенных ими альбомах, поэтому, с точки зрения прибыли, это выгодная покупка.
   – Впереди нас могут ожидать тяжелые времена, – предупреждали меня. – Этот финансовый обвал многое изменил.
   – Люди, которые покупают пластинки, будут продолжать это делать, – парировал я. – Большинство людей вообще не имеют никаких акций. Они просто будут и дальше покупать записи Beatles и альбомы Фила Коллинза.
   Но никто не встал на мою сторону. Все хотели посмотреть, что будет происходить на фондовой бирже дальше. Цена на акции Thorn EMI продолжала снижаться, пока не достигла ?5. 30 за штуку. Я был уверен, что если бы мы смогли объединить наши усилия, то были бы в состоянии найти деньги и купить Thorn EMI по сниженной цене. Я доказывал, что для обвала нет достаточных оснований и цены на акции скоро вернутся в исходное положение. Я настаивал на том, что никогда больше не представится такая чудесная возможность сделать это. Но все были против, и поскольку я не мог переубедить их, то вынужден был оставить все, как есть. Я ожидал, что когда мы огласим результаты финансового года, цена акций Virgin подскочит. Поэтому когда мы объявили, что доходы Virgin за год, включая июль 1987 года, увеличились более чем вдвое – с ?14 до ?32 млн., – мы не упоминали компанию Thorn EMI. Но случилось так, что цена наших акций не поднялась. Нисколько. У меня не укладывалось в голове, что в предыдущем году Virgin могла размещать свои акции по 140 пенсов за штуку, а сейчас на фоне удвоенных прибылей они стоили вдвое дешевле.
   Обвал на фондовом рынке вбил последний гвоздь в крышку гроба того, чем представлялась Virgin в качестве открытой акционерной компании. Я знал, что Дон будет возражать против изменения взятого курса, но мы с Тревором спокойно поговорили о необходимом материально-техническом обеспечении, чтобы снова стать частной компанией. Тревор приступил к расчету финансов, требуемых для скупки такого большого количества собственных акций, которое стало бы следствием подобного шага.
   В июле 1988 года мы объявили, что руководство virgin приобретет контрольный пакет акций Virgin Group pic. Можно было бы обмануть акционеров и заплатить меньше, чем первоначальные 140 пенсов за акцию, но мы решили, что к той цене, по которой продавались наши акции на фондовой бирже, мы добавим свыше 70 пенсов, – именно по такой цене наши акции передавались из рук в руки как раз накануне нашего объявления. Это означало, что ни один человек, инвестировавший в Virgin, когда ее акции были размещены на рынке, – включая всех тех людей из очереди, что желали мне благополучия, – не потерял своих денег. Наша репутация осталась незапятнанной.
   Тревор пересмотрел всю финансовую структуру Virgin Group и в конце ноября 1988 года запустил механизмы приватизации компании. Это было колоссальной задачей, которая не стала легче, когда наши советники из Samuel Montagu обратились к своему контролирующему банку Midland Bank с просьбой присоединиться к синдикату банков-кредиторов – им сразу было в этом отказано.
   Тревор решил обойтись без услуг Samuel Montagu, оставив только имя. Вместо того чтобы основывать банковский синдикат, в котором один ведущий банк был бы как точка соприкосновения и главный посредник, он начал создавать консорциум банков, к каждому из которых обращался напрямую. Это означало, что ему пришлось очень много ездить, поскольку с каждым он разговаривал лично, но это означало также и то, что он мог противопоставлять каждого всем остальным в своих интересах. В конце концов, он связал себя кредитными обязательствами с двадцатью банками, и мы получили кредит на ?300 млн. Скупив акции сторонних держателей акций, мы рефинансировали долг под гарантии акций Virgin Group pic. и virgin atlantic.
   С нашими 300 и даже больше миллионами фунтов долга мы были до такой степени связаны долговыми обязательствами, что понимали: надо быстро шевелиться, если хотим выжить. Пришлось отказаться от идеи покупки Thorn EMI, поэтому мы продали акции и сконцентрировали усилия на решении собственных проблем. Я всегда ощущал, что деловые круги Сити занижают стоимость Virgin Music, теперь нам предоставлялась возможность узнать, какова ее реальная ценность. Дон Круикшанк, сэр Фил Хэррис и Коб Стенхэм покинули Virgin. Дон замечательно справился с задачей преобразования компании как один из тех, кто может продемонстрировать понятные подходы в менеджменте. Его место финансового директора занял Тревор.
   Мы с Тревором начали искать другие компании, которые хотели бы вложить деньги в любые из дочерних компаний Virgin и образовать совместные предприятия. Мы хотели заменить владельцев акций из Сити на одного или двоих основных партнеров в дочерних компаниях Virgin. Структура virgin group становилась чрезвычайно сложной.


   18. Все было пущено на продажу

 //-- 1988-1989 --// 

   Выкупив 40% компании virgin, принадлежавшие Нику, я смог погасить свой овердрафт, насчитывавший ?1 млн. В это время Virgin выпустила пластинки целого ряда успешных исполнителей, начиная с Фила Коллинза. Я знал, что хожу по лезвию ножа. Сейчас речь шла о деньгах, количество которых было устрашающим: наш долг превышал ?300 млн., и в течение первого года мы должны были сократить его до ?200 млн. Это долговое бремя означало, что все теперь будет пущено на продажу. Никаких священных коров. Появись выгодное предложение в отношении даже части любой из компаний Virgin, мы в этой ситуации примяли бы его. Тревор, Кен и я начали забрасывать удочки, чтобы посмотреть, что мы с этого сможем получить. И первым объектом, попавшим в поле нашего зрения, стала Virgin Retail.
   С момента своего возникновения в 1971 году virgin никогда не зарабатывала больших денег на магазинах пластинок. Благодаря им имя нашей компании красовалось на центральной улице, в восприятии людей магазины во многом ассоциировались с Virgin. С их помощью мы могли поддерживать контакт с теми группами, чьи записи пользовались у покупателей спросом. Но после того, как мы выплачивали зарплату персоналу, платили за аренду и распределяли накладные расходы центральной группы, в магазинах практически не оставалось денег.
   Проблема Virgin Retail состояла в том, что после ухода Ника в 1980 году никому так и не удалось сделать работу магазинов эффективной. Компании hmv и our price начали обходить нас. Когда в 1987 году Дон Круикшанк подготовил анализ состояния компании, стало ясно, что розничная торговля до сих пор не приносила нам денег и, по-видимому, никогда не принесет.
   – Давайте продадим ее, – предложил я на собрании директоров после того, как мы еще раз прошлись по ожидаемым убыткам Virgin Retail. Однако хорошенько подумав, изменил свое мнение: теперь мне казалось целесообразным продать лишь маленькие магазинчики, но сохранить большие. К этому меня побудили два обстоятельства: во-первых, новый магазин HMV на Оксфорд-стрит, крупнейший магазин пластинок в мире, был открыт с большой помпой и реально увеличил продажи пластинок на Оксфорд-стрит; во-вторых, Патрик Зелник нашел здание на Елисейских полях в Париже, которое можно было превратить в потрясающий по масштабам магазин пластинок Virgin.
   По всей Великобритании было 102 магазина пластинок Virgin, и когда представители WH Smith обратились с предложением купить у нас несколько и переименовать в Our Price Records, мы ухватились за эту возможность. В июне 1988 года мы согласились продать 67 маленьких магазинов за ?23 млн.
   Затем мы с Тревором разделили Virgin Retail на три части. Первая состояла из магазинов, которые мы не стали продавать WH Smith, – типичных для центральной улицы магазинов, включая Oxford Street Megastore. Вторая – магазин paris megastore на Елисейских полях, который предлагал открыть Зелник. Причем он брался основать самостоятельную французскую дочернюю компанию, чтобы инвестировать в магазин. Третья включала планы, которые мы связывали с Аэном Дафеллом, спроектировавшим и открывшим магазин пластинок HMV на Оксфорд-стрит, которого мы смогли убедить присоединиться к Virgin.
   До сих пор не пойму, почему Аэн решился уйти из Thorn EMI и перейти в Virgin. С точки зрения краткосрочной перспективы, он терял приличную зарплату в большой, респектабельной компании, чтобы начать работать с нами именно в то время, когда у virgin были огромные трудности с розничной торговлей. Правда, мы предоставили ему возможность открывать мегамагазины Virgin в любой точке мира и пообещали поддерживать и позволить иметь свою долю в этих мегамагазинах. Аэн был одним из лучших в сфере розничных продаж: у него были прекрасные планы в отношении магазинов звукозаписи, и впервые с момента появления магазинов Virgin я почувствовал, что мы можем вернуть свои позиции на рынке. Аэна интересовала возможность открыть мегамагазины Virgin за океаном.
   Мы думали обосноваться в Америке, но тамошние арендные ставки в тот момент были астрономическими, а конкуренция высока. Поэтому мы выбрали для открытия первого заокеанского магазина другое место – Сидней, где легче было выйти на рынок и не существовало такой жесткой конкуренции. Там мы могли открыть мегамагазин и немного поэкспериментировать, не боясь потерять большие деньги. Аэн отправился в Сидней, где, как мы говорили, шутя только отчасти. thorn emi никогда не сможет найти его, чтобы вернуть назад. Аэн пригласил своего давнишнего партнера из НМV Майка Инмана, и вместе они приступили к работе над созданием мегамагазина в Сиднее.
   Между тем в Париже материализовался наш первый зарубежный магазин. Патрик нашел здание огромного старого банка, построенного в конце XIX века. Здесь были мраморные полы, высоченные потолки и чрезвычайно эффектная лестница. Это захватило мое воображение. Мы знали, что маленькие магазины пластинок не приносили достаточно денег, они всего лишь привлекали прохожих, но их разочаровывало отсутствие достаточного ассортимента. Когда 1970-е миновали и диванные подушки с пола были убраны, казалось, что традиционные магазины Virgin потеряли свою индивидуальность и преданность покупателей. Мы должны были стремиться к чему-то большему, чтобы предложить лучший ассортимент продукции в мире.
   Части совета директоров Virgin не понравилась идея парижского мегамагазина. Я рассматривал ее в качестве последней попытки сделать ставку на розницу. Если бы это не дало результатов, мы могли бы распродать весь бизнес. Когда Патрик впервые представлял проект парижского мегамагазина, никто из директоров не поверил его прогнозам продаж.
   – Если мы не можем заработать, имея магазин на Оксфорд-стрит, – возражал Саймон Дрейпер, – как, скажите на милость, мы собираемся зарабатывать, находясь на задворках Елисейских нолей?
   Я знал, что он очень раздражен из-за продолжающейся несостоятельности Virgin Retail, поскольку ее финансировала звукозаписывающая фирма, в которой он владел 20%. Поскольку все директора были против идеи, я, со своей стороны, должен был что-то предпринять, поскольку Патрику необходимо было получить разрешение, чтобы двигаться дальше. На следующей неделе меня спросили, буду ли я делать рекламу на телевидении о ведении бизнеса в Европе. Я немедленно согласился и тихо спросил, не можем ли мы снять сюжет в Париже. Следующим, что увидел совет директоров Virgin, был рекламный ролик, в котором я стоял на Елисейских полях и говорил, что делать бизнес в Европе здорово – и, в подтверждении этого, следующий мегамагазин Virgin будет прямо здесь. Саймон, Кен и Тревор были в бешенстве от моей выходки, но я доверял Патрику и был убежден, что он победит. Хотя, как правило, я внимательно выслушиваю каждого, бывают моменты, когда я решаюсь на что-то и просто иду и делаю это. В такие минуты чем больше людей не соглашаются со мной, тем упрямее я становлюсь.
   На долю мегамагазина Патрика в Париже выпал невероятный успех. С первого дня своего существования он оправдал все прогнозы продаж и превратился в самый знаменитый магазин Парижа. На деле он значил намного больше: он стал достопримечательностью и туристическим объектом. Спустя несколько месяцев он привлекал столько же посетителей, сколько Лувр. Его продажи и сегодня, в пересчете на квадратный фут площади, в два раза превышают показатели любого другого магазина музыкальных записей в мире. Создается впечатление, что каждый японский и немецкий турист подросткового возраста совершает сюда паломничество и покупает огромное количество лазерных дисков, а кафе наверху стало модным местом встреч французских руководителей. Я был рад за Патрика, но по-прежнему не представлял, что делать с английскими магазинами пластинок.
   Неприятности, связанные с празднованием Дня святого Валентина в 1988 году, привели к кризису. Персонал магазинов решил в этот день продавать орхидеи и заказал 5 тысяч штук. К несчастью, то ли никто не знал об их наличие в магазинах, то ли люди предпочитали розы, но к 15 февраля было продано всего 50 штук. Магазины остались с 4950 непроданными орхидеями, которые, в отличие от лазерных дисков, вяли и погибали, и должны были быть выброшены. Так много я не мог подарить даже Джоан. Мы решили, что пришло время привлечь новых людей, чтобы полностью изменить работу Virgin Retail. Предупреждать об увольнении всегда тяжело, и я ненавижу делать это. Я ненавижу состояние конфронтации и ненавижу разочаровывать людей. Я всегда стремлюсь дать еще один шанс. Но было очевидно, что существующая команда исчерпала себя и теряет деньги без надежды па изменение ситуации к лучшему. Последней каплей, переполнившей чашу, стало то, что после окончания финансового года руководство Virgin Retail признало, что убытки компании будут на ?2 млн. больше, чем ожидалось. Узнав об этом так поздно, мы оказались в тупике.
   Мы попросили нескольких хед-хантеров [88 - Хед-хантер – head-hunter, буквально «охотник за головами» – посредник между работником и работодателем, имеющий дело со специалистами экстракласса, заваленными предложениями по работе, поступающими от разных фирм. Хед-хантер, как правило, работаете одним или несколькими людьми, пытаясь повлиять на выбор их места работы или попросту переманить из одной фирмы в другую. Он ведет предварительные переговоры с клиентом по поводу условий работы и оплаты труда. Заказы на хед-хантинг встречаются гораздо реже и оплачиваются значительно выше, чем заказы на подбор персонала среднего звена. Как правило, стоимость таких услуг составляет 20-40% годового дохода.] составить небольшой список подходящих кандидатов, но я был очень заинтригован, когда Саймон Берк подал заявление на должность исполнительного директора компании. Саймоя пришел в Virgin за два года до этих событий в качестве менеджера по развитию. Его работа заключалась в том, чтобы тщательно рассматривать все поступающие бизнес-предложения и решать, какие из них могут представлять для нас интерес.
   Что я всегда стараюсь делать в Virgin, так это заставляю людей заново открывать себя. Я твердо убежден, что все возможно. И, несмотря на то, что у Саймона не было очевидной квалификации, чтобы превратить большую сеть магазинов пластинок из неуспешной в успешную, я был уверен, что если кто-то и может это сделать, так это он. И действительно, как только Саймой приступил к работе в Virgin Retail в августе 1988 года, ситуация начала меняться. После первоначальной продажи 67 магазинов компании wh smith у нас осталось 35. Из них 25 размещались в разных магазинах Debenhams.
   Первое, что сделал Саймон, – очистил магазины от накопившегося мусора. В ответ на давление совета директоров с требованием зарабатывать деньги, менеджеры магазинов заключали все виды сделок со всеми подряд. Они расширили ассортимент товаров настолько, что здесь можно было купить все: от металлических значков и боксерских шорт до факсовых аппаратов и канцелярских товаров. В нескольких магазинах площади сдавались субарендаторам, торговавшим скейт-бордами или принадлежностями для американского футбола, в других можно было найти плакаты с видами Афин и поздравительные открытки. Но худшую уступку сделал магазин в Бирмингеме, сдав площади в субаренду фирме Comet: вход в магазин был заполонен стиральными машинами. Хотя такие меры и давали некоторый сиюминутный денежный эффект, в целом, это только запутывало покупателей и мешало относиться к нашим магазинам как к месту, призванному продавать пластинки.
   В магазине на Оксфорд-стрит находился мини-завод по производству лазерных дисков. Должен признать, что это была моя идея, и она оказалась провальной. Эта идея пришла мне в голову, потому что я полагал, что людям будет интересно увидеть, как прямо у них на глазах изготавливаются диски. Когда только появились первые лазерные диски, мы вложили деньги в завод по их производству в Уэльсе Nimbus. Мы попросили руководство завода открыл, у нас производственную линию, из Уэльса привезли все это сверкающее оборудование, сделанное из нержавеющей стали. Я думал, что оно само по себе станет туристической достопримечательностью. Но ошибся. Вероятно, это был единственный завод за столетие, размещенный в районе дорогой недвижимости на Оксфорд-стрит. Но это было провалом и по ряду других причин. Во-первых, большая часть готовой продукции была украдена и продана на черном рынке. Во-вторых, персонал, обслуживавший оборудование, нужно было доставлять на автобусе из Уэльса, в результате люди четыре дня работали, а три – нет. И хотя мы были рады, что могли штамповать CD-диски любой фирмы звукозаписи, наш мини-завод был слишком мал, чтобы конкурировать по цене продукции с заводами-гигантами, производившими лазерные диски. В результате, основным многострадальным получателем дисков, произведенных на Оксфорд-стрит, была, конечно же, virgin music. Кен и Саймон брали, стиснув зубы, потому что их руки были отчасти связаны. Я был убежден, что этот вариант вертикальной интеграции будет работать по той же схеме, которая существует между звукозаписывающей студией, фирмой звукозаписи и магазинами пластинок.
   Саймон Берк в итоге добрался и до мини-заводика и настоял на том, чтобы его немедленно демонтировали, а освободившиеся площади снова отдали под продажу пластинок.
   – Это просто рекламный трюк, – сказал он. – Это нужно убрать.
   Оба – Саймон Дрейпер и Кен – благодарно согласились с этим, и мы вернулись к нашему обычному способу делать бизнес, который сводился к минимизации денежной массы, аккумулированной в основных средствах, и покупке услуг у самого эффективного поставщика. Я питаю слабость к идее вертикальной интеграции, которая, признаю, не всегда работает. Затея с заводом по производству CD была одной из моих самых больших ошибок. Правда, однажды я еще купил и паб под названием Earl of Lonsdale на Портобелло-роуд, потому что многие из сотрудников Virgin проводили там много времени, и мне было невыносимо видеть, как наши денежки исчезают по другую сторону стойки. План не оправдал себя. В другой раз я почти купил компанию по надзору за собственностью, потому что у нас во владении было много собственности, требующей ремонта, и я полагал, что будет лучше, если будет своя служба. В некоторых случаях я бывал прав, – что прекрасно продемонстрировало подписание договора с Филом Коллинзом, который тесно сблизился с нами за время пребывания в Таун Хаусе, – но частенько мне приходилось брать свои слова назад и признавать, что лучше заплатить эксперту со стороны.
   Стратегия, выбранная Саймоном Верком, начала давать результаты, и к июню 1989 года virgin retail принесла первую за всю свою историю прибыль. Во время презентации на совете директоров он показал несколько слайдов и попросил инвестировать в новые магазины ?10 млн. Он обратил наше внимание на то, что Retail разваливается, и продемонстрировал несколько фотографий с изображением магазинов, в которых черепица свисала с крыши и электропроводка была в ужасном состоянии. Он предположил, что если подобное увидят пассажиры нашей авиакомпании, они выразят беспокойство и по поводу состояния самолета. К несчастью для Саймона, Патрик Зелник тоже обратился к нам с просьбой о выделении ?10 млн. на развитие мегамагазинов Virgin в Бордо и Марселе. Окрыленный недавним успехом мегамагазина в Париже, я был склонен направить средства скорее во Францию, чем в Великобританию. Должно быть, это уязвило Саймона. Тем временем был готов к открытию мегамагазин в Сиднее, и Аэн с Майком подумывали о Японии.
   Для того чтобы найти инвестиции для английских магазинов и помочь погасить общий долг, мы открыли новое совместное предприятие. В идеале мы хотели, чтобы инвестор выкупил долго, равную 30%, но из-за высоких процентных ставок и общего ощущения, что торговля на центральных улицах идет на спад, мы не нашли покупателя. Начались переговоры с Кингфшлером, владельцем Woolworth's. Пока они тянулись, до кого-то из WH Smith дошли слухи об этом, и мне позвонили с вопросом, могут ли они внести свое предложение. Таким образом, пока Берк преуспевал в разрешении проблем Virgin Retail для компании Virgin, он внезапно обнаружил, что у него новый босс: существо о двух головах – virgin и wh smith. Компания wh smith купила 50%-ную долю в десяти наших английских мегамагазинах, которые, в отличие от проданных ранее, продолжали торговать под именем Virgin. Эта продажа позволила нам получить ?12 млн., которые мы немедленно использовали для погашения ссуды Virgin Atlantic. Это был еще один из тех случаев, когда мы прибегали к разного рода уловкам, чтобы опередить наших банкиров. Пока английская часть компании, занимавшаяся розничной торговлей, создавала совместное предприятие с WH Smith, а европейская часть начала расширяться, охватывая Париж, Бордо, Марсель и затем Германию, несколько компаний Virgin обратили свои взоры на Японию.
   Многие британские фирмы сетуют на то, что делать бизнес в Японии очень трудно. Что касается Virgin, у нас всегда было превосходное взаимопонимание с японцами. Я приписываю это успеху моей первой поездки в Токио. Я отправился туда, когда мне было двадцать лет, еще до женитьбы на Кристен. Преисполненный честолюбивых планов, я организовал ряд встреч с людьми, представлявшими средства массовой информации и сферу развлечений, на предмет открытия своего рода совместных предприятий по продаже пластинок. Думаю, это было до основания Virgin Music, поэтому у меня еще не было записей Майка Олдфилда. Я был юн, беден и мало что мог предложить. Я побывал на многих встречах, где опрятные девушки-гейши подавали чай, а я сидел в джинсах и свитере и с энтузиазмом говорил о делах с добрыми и терпеливыми японскими бизнесменами. Никаких сделок не последовало, зато огромный успех ждал меня в отеле.
   Прибыв в аэропорт и сев в автобус до Токио, я понял, что не могу остановиться ни в одном из отелей, предложенных туристическим агентством. Поэтому взял такси и попросил отвезти меня в дешевую местную гостиницу. Снаружи это небольшое бетонное здание совсем не походило на гостиницу, и моя комната была очень маленькой. В тот вечер я был одинок, скучал и поэтому заинтересовался, когда мне предложили сделать массаж. Две красивые японские девушки пришли в комнату, попросили лечь в ванну и сделали самый эротический массаж в моей жизни. Мы все кончили в моей ванне. Когда, затаив дыхание, я заказал массаж вечером следующего дня, чтобы повторить опыт, предо мной предстали две огромные женщины в суровых передниках и объяснили, что у тех двух девушек выходной. Они приступили к выполнению упражнений по каратэ и, словно отбивную, раскатали меня на совесть. Сейчас мне резервируют номера в огромных отелях, которые очень хороши, но ни один из них не идет ни в какое сравнение с той первой деловой поездкой.
   К 1988 году virgin стала в Японии достаточно известным брэндом. Записи нескольких наших артистов и групп хорошо раскупались, особенно Бой Джордж и Фил Коллинз, the human league и simple minds. После слияния авиакомпаний British Airways и British Caledonian мы получили право совершать полеты в Токио. Рассматривая варианты сокращения нашего овердрафта, мы понимали, что придется продать часть акций как авиакомпании Virgin Atlantic, так и Virgin Music, чтобы сократить долг.
   Наша первая сделка заключалась в продаже 10% авиакомпании большой японской туристической группе Seibu-Saison. Virgin Atlantic только что анонсировала удвоение прибыли (без налогообложения) в ?10 млн., и seibu-saison купила 10%-ную долю за ?36 млн. В то самое время, когда заключалась эта сделка, Роберт Деверекс от имени Virgin Communications подписывал долгосрочный контракт с компанией Sega на продажу игр. Становилось ясно, что японские компании разделяют многие положения философии Virgin.
   Они тоже стремились к сотрудничеству на долгосрочной основе. Кроме стеснения, которое я испытывал от необходимости отчитываться перед акционерами и внешними директорами, одним из моих главных разочарований, связанных со статусом компании как открытого участника фондовой биржи, был краткосрочный интерес инвесторов. На нас давили с требованием сиюминутных результатов, и если мы не выплачивали большие дивиденды, это отражалось на стоимости акций. Японские инвесторы вкладывают деньги не с мыслью о дивидендах, их главным образом интересует рост капитала. Никого не смущает, что может пройти много времени, прежде чем инвестиции начнут окупаться. Потому в Японии соотношение цена-доход в три раза выше, чем в Великобритании. Однажды я услышал о японской компании, которая в своей работе руководствовалась 200-летним бизнес-планом! Это напоминает высказывание Дэн Сяопина, сделанное в 1980-е, когда его спросили, что он думает по поводу последствий французской революции 1789 года, ответ был:«Говорить об этом слишком рано».
   Настал черед следующему члену Virgin Group – компании virgin music – выбирать себе японского партнера. Это было ключевой сделкой. Чтобы выкупить virgin group pic, надо было получить хорошую цену за Virgin Music. Саймон, Тревор и я вели переговоры с несколькими американскими компаниями, предлагая им долю в Virgin Music. Руководство одной из них предложило наибольшую сумму, но не было готово выступить в роли пассивного долгосрочного инвестора. Мы все тяготели к японской медиа-компании Fujisankei. Думаю, решение я принял во время встречи с мистером Агичи из Fujisankei, проходившей в саду нашего дома № 11 по Холланд-парк.
   – Мистер Брэнсон, – спросил он тихим голосом. – Вы предпочли бы американскую жену или японскую? С американскими женами очень трудно – сплошные суды и алименты. Японские жены очень хорошие и покладистые.


   19. Готовясь к прыжку

 //-- 1989-1990 --// 

   Продав 25% компании virgin music за $150 млн., или ?100 млн., мы тем самым подтвердили свое предположение, что Сити занижал стоимость Virgin. Продажа была прямым свидетельством того, что одна только эта компания стоит не менее ?400 млн., и это без рыночной цены других компаний ~ таких как Retail, составляющих акционерное общество Virgin Group. Сити оценил нас в сумму свыше ?180 млн. до того, как мы вышли с предложением выкупить компанию, и более ?240 млн. мы в итоге заплатили, чтобы снова стать частной фирмой.
   У нас уже были японские партнеры в двух основных видах нашего бизнеса – авиаперевозках и музыке, когда мы обратились к розничной торговле и решили также расширить ее, выйдя на рынок Японии. Аэн Дафелл и Майк Инман вместе с нашим японским консультантом Шу Уиямой уже приступили к маркетинговым исследованиям. Майк начал изучать японский язык в Сиднее, потому что его брат женился на японской девушке. Аэн послал его в Токио, а сам направился в Лос-Анджелес, где начал присматривать место для мегамагазина на бульваре Сансет.
   Майк сообщал, что собственными силами невозможно открыть мегамагазин в столице Японии: Токио – громадный город с несколькими явно выраженными районами, и для человека со стороны чрезвычайно трудно определить его ключевые части. Магазины розничной торговли, жилые здания, коммерческая собственность – все располагается вместе, совсем не так, как в Лондоне, где легко различимы торговые территории – Оксфорд-стрит, Найтсбридж и Кенсингтон Хай-стрит – и сравнительно легко ориентироваться. В Токио все выглядит одинаковым. Собственность невероятно дорогая, и для того, чтобы арендовать магазин, необходимо внести огромный задаток, называемый здесь key money -«входная плата». Тревор, Аэн и Шу переговорил со множеством потенциальных японских партнеров, и, в конце концов, решили объединиться с компанией Marui, торговавшей модной одеждой. Тревор сформировал товарищество с участием сторон пятьдесят на пятьдесят, что расценивалось как начало появления мегамагазинов Virgin в Японии.
   Трудность, связанная с магазином пластинок, заключается в том, что ты пытаешься продать продукт, идентичный тому, что можно найти в любом другом музыкальном магазине. Не было ничего, что было присуще только нам или доступно только в магазинах Virgin. Наши конкуренты несли большие убытки в Токио отчасти из-за очень высоких вступительных взносов за свои магазины, но также из-за того, что им не удалось добиться лояльности покупателей и, соответственно, жизненно важных повторных посещений.
   Чтобы не натыкаться на эти подводные камни, мы учредили с Marui совместное предприятие. Они были первыми розничными продавцами, которые понимали важность соседства с железнодорожными станциями. Они размещали магазины как можно ближе к ним, и таким образом привлекали огромные потоки пешеходов. Одежда от Marui была рассчитана на молодых, которых становилось все больше, и еще – они раньше других ввели свою собственную кредитную карту, пользовавшуюся популярностью. Компания marui сумела закрепить за нами сказочное место в Шиньюку, лучшем торговом районе центрального Токио, и мы расположились на 10 тыс. кв. футов. Эти земли были в частной собственности Marui, и мы договорились о системе, по которой платили определенный процент с продаж вместо фиксированной ежемесячной аренды. В этом случае мы уходили от уплаты разорительного вступительного взноса, и хотя, по европейским стандартам,10 тыс. кв. футов считалось небольшой площадью, все-таки это был самый крупный магазин пластинок в Токио. Именно такой флагманский магазин, какой я хотел.
   Чтобы отличаться от конкурентов и привлечь покупателей, мы поставили в магазине оборудование для прослушивания музыки и пригласили ди-джея. Он не только развлекал: проигрывая потрясающую музыку, он быстро окупил затраты, приведя к всплеску продаж. Мегамагазин virgin в Токио вскоре приобрел репутацию культового места, чем славились первые магазины на Оксфорд-стрит и Ноттинг-Хилл. Подростки со всего города толпились здесь, магазин стал местом, куда шли специально. Токио – дорогой город, поэтому подростки радовались возможности провести дневное время, бесплатно слушая музыку, болтая и покупая записи. Средняя продолжительность посещения нашего токийского мегамагазина равнялась сорока минутам – значительно дольше, чем, скажем, за едой в McDonald's. Это расширило рамки нашей изначальной философии розничных продаж 1970-х годов. С 10 тысячами покупателей в день магазин был даже более прибыльным, чем мы ожидали.
   Пока Аэн находился в Лос-Анджелесе, Майк был предоставлен самому себе. Со временем он последовал примеру брата и влюбился в японскую девушку. Свадьбу сыграли на острове Некер.
   За какие-то два года – с 1988 по 1990 – каждая дочерняя компания Virgin уже вела бизнес с японскими компаниями. С такими партнерами, как Sega, Marui, Seibu-Saison, Fujisankei, мы получили уникальную базу для расширения своего присутствия в Японии. Я собирался принять участие в еще одном рискованном предприятии, правда, совсем иного рода: мы с Пером планировали подняться в воздух с территории Японии на нашем втором воздушном шаре на горячем воздухе и пересечь Тихий океан, долетев до Америки.
   Пер рассказал мне о своем худшем опасении, когда было уже слишком поздно. Мы находились в самолете, совершающем рейс в Японию, когда он признался, что не смог проверить гондолу в напорной камере, поэтому не на 100% уверен, что она выдержит высоту в 40 тыс. футов. Если окно вылетит на такой высоте, у нас будет 7-8 секунд, чтобы надеть кислородные маски.
   – Надо иметь их под рукой, – сказал Пер в своей невозмутимой манере. – И, конечно, если окажется, что другой человек спит, надо будет надеть маску на себя, уложившись в три секунды, а затем – на другого, тоже за три секунды.
   Две секунды отводятся на замешательство.
   Я не мог представить себе, что замешкаюсь хоть на две секунды, если речь пойдет о Пере, поэтому дал себе обещание не спать на всем протяжении полета. ~ Будем ли мы заранее предупреждены об этом? – спросил я.
   – Если произойдет декомпрессия, внезапно все окажется, как в тумане. Будет ощущение, что гондола наполнилась им. Ты услышишь пронзительный свист в ушах и испытаешь чувство, будто кто-то высасывает твои легкие.
   Когда один из журналистов спросил меня об опасностях полета, я пересказал слова Пера.
   – Понимаете, главное – чтобы один из нас бодрствовал во время всего полета, – объяснил я. – Поэтому вместо удобных кресел авиакомпании Virgin, которыми пользовались во время пересечения Атлантики, мы попросили парочку кресел у British Airways.
   Мы намеревались подняться в воздух в ноябре, когда струйное течение над Тихим океаном самое мощное. Однако в это время года океан больше всего штормит. Мы осуществим взлет с территории Японии и почти сразу же окажемся над поверхностью воды, После этого, чтобы достичь Америки, необходимо будет преодолеть расстояние, более чем в два раза превышающее наш атлантический рекорд дальности в 3 тысячи миль.
   Команда Пера доставила воздушный шар и гондолу на место запуска в Мияконойо, маленький городок на юге Японии, который, по расчетам, располагался прямо под струйным течением. В первый же вечер по прибытии мне позвонил Том Бэрроу, который был в ссоре с Пером со времени нашего трансатлантического полета. Мы заметши Тома Майком Кендриком, но Том следил за достижениями Пера и был очень взволнован.
   – Скорей всего, полет закончится в воде, – сказал он. – Ваша главная задача – быть готовыми к безопасной и безотказной посадке на воду. Если, вопреки всем предположениям, вы все же достигнете материка,60% вероятности, что это произойдет в темное время суток. В Северной Америке в ноябре пятнадцать часов в сутки – темно, особенно в отдаленной северной части, куда вы направляетесь. Вы не сможете приземлиться в темноте, поэтому, вероятно, вам придется провести в воздухе еще добрых пятнадцать часов. Даже при скорости 30 миль в час вас унесет на 1000 миль вглубь материка, но и тогда вам может угрожать опасность. Вы не должны исключать вероятность штормовых погодных условий. Очень маловероятно, что это будет тихий безветренный день. Если вас занесет на север, вы будете иметь дело с людьми, забившимися в свои домишки в ожидании хорошей погоды, поэтому, ради Бога, имейте свою поисково-спасательную команду. Не связывайте себя необходимостью спокойной погоды в момент приземления.
   Проверьте все системы перед подъемом в воздух. Не стоит держаться за установленные сроки взлета. Даже если все хорошо сконструировано и работает, полег все равно остается ужасно опасным.
   Я поблагодарил Тома за советы.
   – Последнее, что хочу сказать, – добавил он. – Пересечение Атлантики было успешным полетом, который вышел из-под контроля. Все мы знаем об этом. В конце он был полностью неконтролируемым, но вы оба остались в живых. Вы научились летать на этом воздушном шаре. В Атлантическом океане можно совершить посадку на воду рядом с кораблем. В Тихом океане это исключено. Поэтому либо вы сядете на воду и погибнете, либо вы ударитесь о землю в темноте и будете на волосок от смерти.
   Я положил трубку. Я был в поту. Едва я закончил записывать то, что он только что сказал, как телефон зазвонил снова. Это была Джоан. Холли исполнилось восемь лет. Я услышал ее голос:
   – Я веду дневник, папа, – сообщила она. – Когда ты вернешься домой, мы обменяемся нашими дневниками.
   – Да, дорогая, – ответил я, чувствуя комок в горле.
   Когда я высказался о том, насколько неправдоподобно выжить в случае посадки на воду, Пер согласился.
   – Нам не надо беспокоиться о страховании здоровья, – сказал он мимоходом. – Стоит позаботиться только о страховании жизни.
   Пока команда Пера монтировала электрические системы в гондоле, мы сидели и обсуждали все этапы полета. Было трудно поверить, что мы снова собирались заключить себя в крошечной гондоле, окружив всеми этими приспособлениями – нашими единственными средствами связи с внешним миром.
   – Послушайте, – сказал я одному репортеру, который пробегал глазами список того, что может подвести, – это тот случай, когда паи или пропал.
   Струйное течение над Тихим океаном по форме отличается от того, с каким мы столкнулись над Атлантикой. Атлантическое представляет собой клиновидное арктическое струйное течение, напоминающее перевернутый шоколад Tobleron. Когда поднимаешься, оно становится шире, и ветры дуют быстрее, поэтому постепенно повышается скорость передвижения относительно земли. На высоте 10 тысяч футов скорость воздушного потока может быть 50 узлов, на высоте 27 тысяч футов -100 узлов, и так далее. Воздушный шар может легко войти в него, не испытывая ударов. Тихоокеанское струйное течение – совершенно другой зверь. Это субтропическое явление, и по форме оно совсем иное. На высоте в 20 тысяч футов воздушный поток может быть совершенно неподвижным. На 25 тысячах футов – так же. И вдруг внезапно, на высоте в 27 тысяч футов, ты врываешься в струйный поток, который движется со скоростью между 100 и 200 узлами. Раньше никто никогда не летал на воздушном шаре в тихоокеанском струйном течении, и мы знали: существует опасность, что, столкнувшись с потоком, верх воздушного шара может быть отрезан от гондолы, подвешенной внизу. Если этого и не произойдет, мы будем испытывать очень сильный бафтинг [89 - Бафтинг– buffeting, буквально «биение, соударение» – вибрация летательного аппарата под воздействием периодически изменяющихся аэродинамических условий внутри завихрений воздушных потоков.]. Когда гондола движется со скоростью 5 узлов, а воздушный шар -200. вначале это будет ощущаться так, будто тебя тащит тысяча лошадей.
   Если нам удастся попасть в струйное течение, оно будет иметь внутреннюю часть, которая обычно достигает в диаметре примерно 4 тысяч футов. Удержаться внутри этой трубы – значит, постоянно сверяться с высотомером и следить за малейшими признаками бафтинга, которые могли бы означать, что воздушный шар и гондола находятся в разных воздушных потоках.
   Атмосфера в Мияконойо была почти праздничной. Даже священник синто пришел благословить место взлета. Прибыли мои родители, но Джоан предпочла оставаться дома до тех пор, пока воздушный шар не поднимется в воздух, а затем сесть в самолет на Лос-Анджелес с таким расчетом, чтобы она и дети могли встретить меня в конце полета. В воскресенье вечером метеоролог Боб Райе предсказывал превосходную погоду на вторник, но в понедельник это сдвинулось на среду. Мы с Пером провели еще один день в гондоле, снова и снова обсуждая все возможные причины сбоев.
   «Поддерживать огонь горящим – это все, что имеет значение». – написал я поперек страницы записной книжки после одного трехчасового разбора.
   Отсрочка позволила мне вспомнить назначение циферблатов, средств измерения и переключателей, встроенных в стенки гондолы. Было достаточно времени убедиться, что я помню разницу между переключателями, при помощи которых отцепляются пустые топливные баки, и теми, что отделяют воздушный шар от капсулы!
   – Его цвет – желтый, – объяснял Райе. – Тот, что зеленого цвета, будет важен не раньше, чем в 21. 00 23 ноября.
   – Тихий океан – самый большой? – спросила Холли по телефону. – А сколько он миль? И сколько надо времени, чтобы облететь весь мир?
   Пора было спать. Я лежал в гостиничной кровати, но не мог держать глаза закрытыми, поэтому начал писать в дневнике:«Пытаюсь отдохнуть хотя бы пару часов. Ужасно разбит. Просто выглянул в окно, чтобы полюбоваться на окончание красивого дня. Дымок из вулкана выглядит тонким облачком в небе. Машины с громкоговорителями разъезжают по улицам, объявляя о времени нашего отправления в полет. На 2. 30 утра запланированы гражданские фейерверки для тех жителей городка, кто еще не проснулся. Невозможно представить, чтобы муниципальный совет где-нибудь в Англии пошел на такое! По-прежнему не испытываю нервозности: окрыленность, волнение – да, но никакой нервозности. Кажется, все прошло так хорошо. У Боба есть ощущение, что погодные условия во время перелета и приземления будут почти настолько хороши, насколько мы ожидаем. Все еще вызывает некоторое беспокойство накачивание воздуха в воздушный шар. Через два часа должен вернуться на место старта для „живого“ интервью NewsatOne».
   Придя на место старта, я почувствовал тревогу. Оболочка воздушного шара все еще лежала на земле, наполнение ее газом не началось. Диспетчерская была полна людьми Пера, их мнения в целом были следующими:«Слишком ветрено, слишком рискованно, слишком сильный ветер при взлете». Они решили оставить оболочку лежать на земле и надеялись, что ветер утихнет к следующей ночи. Стационарные конструкции воздушного шара весили 70 тонн, порыв ветра мог разорвать ткань. Я вышел на улицу и попросил нашего переводчика помочь. Кто-то протянул мне микрофон, я извинился перед огромной толпой, собравшейся на холме выше места предполагаемого запуска. Мы пообещали попробовать осуществить запуск завтра.
   Следующий день был длинным и бездеятельным. Казалось, струйное течение ведет себя необычно, и Райе силился рассчитать, приземлимся мы в Калифорнии или Юконе.
   – А, к черту погоду, – заявил, в конце концов, Боб, самый известный и скрупулезный метеоролог Америки. – Надо просто лететь!
   Я вернулся в гостиницу, чтобы поспать в последний раз перед вылетом, но снова засмотрелся из окна на вулкан. Я услышал, как в городе начали бить в барабаны. Затем под мою дверь просунули факс. Тонкими, наклонными буквами Холли написала:«Я надеюсь, что ты не приземлишься в воду, и у тебя не будет плохой посадки. Надеюсь, что у тебя будет хорошее приземление, и ты опустишься на сушу, мисс Сэлавесен тоже желает тебе благополучного приземления. Надеюсь, что у тебя будет удачный полет. С любовью, Холли. P. S. Удачи, и еще, я люблю тебя».
   Я принял снотворное и лег в постель. Через несколько часов меня разбудил Пер, и мы поехали на место старта. Почти 5 тысяч человек вышли в ужасный холод, чтобы наблюдать за нами. Приходили семьями, были старые женщины и дети. Я услышал радостные возгласы, когда воздушный шар оторвался от земли и заколыхался над гондолой. Горелки работали на всю мощность, нагревая воздух. Было безветрие, но следовало взлететь как можно скорее, чтобы никакие порывы ветра у земли не застали нас врасплох. Сотни угольных жаровен были принесены на скат холма. Их дымы поднимались прямо вверх, в звездное ночное небо, что было явным подтверждением полного безветрия. Я стоял рядом со своими родителями, восхищаясь великолепием воздушного шара, когда полоска ткани внезапно отошла от оболочки и повисла.
   – Что это? – спросил меня отец.
   Я побежал разыскивать Пера.
   – Не о чем беспокоиться, – сказал он. – Просто небольшой выброс горячего воздуха. Воздушный шар достаточно велик, чтобы совладать с ним.
   Я привел Пера в диспетчерскую, отец схватил его за руку.
   – Что это там свисает посередине оболочки? – спросил он.
   – Воздух, поднимающийся к боковине воздушного шара. —сказал Пер.
   Ответ не убедил отца.
   Мы с Пером вышли и остановились под воздушным шаром. Не оставалось сомнений, что в месте расслоения в нем была дыра. Мы вернулись в диспетчерскую, я нашел отца.
   – Папа, не говори маме, – сказал я, – но у нас дыра. Пер все-таки считает, что мы сможем долететь до Америки.
   –Ты не можешь лететь на этом, – сказал отец.
   Спустя минуту другие полоски на оболочке начали отпадать.
   – Ричард, боюсь, мы будем вынуждены отменить полет, – сказал Пер. – Если мы взлетим, все закончится в Тихом океане.
   Я посмотрел на усыпанный людьми склон холма. Надо объявить, чтобы все они спускались вниз. Трясущимися от холода и горького разочарования руками я вновь взял микрофон.
   – Мне очень жаль, – произнес я, стараясь говорить ровно. – Оболочка воздушного шара разорвалась. Думаем, это из-за того, что всю прошлую ночь мы держали воздушный шар под открытым небом, и мороз повредил его…
   Когда переводчик повторял мои слова, в толпе послышался гул. Потом все разом ахнули, я взглянул наверх и увидел, как три или четыре огромных куска материала отрываются от оболочки и падают на горелки. Кто-то оттащил их, но на наших глазах весь воздушный шар начал распадаться на части.
   – Потушите горелки! – закричал я. – Отойдите оттуда.
   Без работающих горелок воздушный шар обвис. Он завалился на одну сторону, горячий воздух вырывался из дыр.
   – Мы вернемся на следующий год, – пообещал я. – Верьте в нас.
   – Ну, Ричард, – сказал отец, когда мы возвращались в гостиницу, – с тобой не соскучишься.
   Джоан уже два часа летела на самолете в Лос-Анджелес, когда услышала, что произошло.
   – Великолепно! – воскликнула она. – Всем шампанского, пожалуйста!
   Пилот сбросил скорость, вертолет поднялся еще выше. Бледно-голубое море мерцало и блестело под нами. Мы приближались к острову Некер: вот уже показались белый коралловый риф и затем бледная полоска пляжа, свисающие пальмы и заостренная крыша дома Бали, темно-зеленый лес в глубине. Мы сделали в небе круг, и я увидел свою семью и друзей, стоявших на пляже. На большинстве были белые широкополые шляпы. Яркие расцветки рубашек бросались в глаза. Я различил Ванессу и Роберта, Линди и ее мужа Робина, всех детей, Питера и Сэрис, моих друзей и соседей с Милл-энда, Кена и его жену Нэнси, Саймона и его жену Франсуазу. Я помахал им. В середине толпы я увидел Джоан в великолепном белом платье, с Холли и Сэмом, ее сестру Роуз, брата Джона и маму, стоявшую позади. Бабушка стояла с мамой и папой, весело помахивая мне рукой.
   Я похлопал пилота по плечу, и он сделал еще круг.
   Я взял коробку Milk Tray и зажал ее в зубах. Все было готово. Я низко нагнулся и задержался у открытой двери. Горячий ветер бил в лицо, пляж и серебристо-голубое море завертелись подо мной, как бешеные, когда я взглянул вниз. Мы зависли над плавательным бассейном. Я схватился за край двери и оглянулся на пилота.
   – И все это из-за того, что дама любит Milk Tray! – крикнул он.
   Я на секунду вынул коробку изо рта.
   – И дети тоже! – крикнул я в ответ. Сделал ему знак поднятыми вверх большими пальцами, последний раз взглянул на бассейн, который был прямо подо мной, вылез на стойку и примерился. Это был день нашей с Джоан свадьбы, и я не хотел, чтобы milk tray растаял. Я приготовился к прыжку.


   20. Что. черт возьми. мнит о себе этот Ричард Брэнсон?

 //-- август-октябрь 1990 --// 

   Я проснулся от сильного удара ногой в спину. Всю ночь меня колотили и толкали. Поскольку было уже 5. 30 утра, я выскользнул из постели и надел домашний халат. Я видел, что Сэм уютно устроился в теплом углублении моей подушки, которое на протяжении ночи он всеми силами стремился занять. Он и Холли иногда еще спали вместе с нами. Я включил Си-Эн-Эн и склонился поближе к экрану телевизора, чтобы послушать новости. Мне не нужно было увеличивать громкость, чтобы понять, что ситуация не изменилась к лучшему. На предыдущей неделе Ирак напал на Кувейт, и мир пребывал в замешательстве. Цена на сырую нефть, которая до вторжения составляла $ 19 за баррель, возросла до $36. Цена на авиационное топливо с 75 центов за галлон взвинтилась до полутора долларов, что было даже более резким повышением по сравнению сценами на сырую нефть. Это объяснялось тем, что коалиционные силы начали создавать резервы авиационного топлива, готовясь к воздушно-десантной атаке на Ирак.
   Две основные составляющие прибыльности любой авиакомпании – это количество перевозимых пассажиров и стоимость авиационного топлива. Независимые авиакомпании оказались в тяжелом положении: мы должны были осуществлять полеты, в то время как цена на топливо – что составляет 20% общих непроизводственных издержек – увеличилась более чем в два раза, а количество пассажиров сократилось. В первую неделю после вторжения Ирака авиакомпания Virgin Atlantic получила 3 тысячи аннулированных заказов. Банк lloyds предоставил нам кредит по текущему счету на ?25 млн., и срок оплаты только что истек. Интересно, сколько еще пройдет времени, пока Lloyds предложит нам как-то решить проблему. Я постарался прогнать эту мысль.
   Подумал о том, сколько еще пассажиров откажутся сегодня лететь нашими самолетами. Принадлежавшие государству большие авиакомпании несли еще большие убытки, поскольку никто не хотел рисковать и пользоваться услугами официального авиаперевозчика из-за угрозы терактов. С тех пор, как миссис Тэтчер дала разрешение на заправку американских самолетов в Великобритании для обеспечения их полетов в Ливню, компании, солидаризирующиеся с правительством, воспринимались как уязвимые для террористов. Бомба на борту самолета авиакомпании Pan Am, взорвавшаяся над Локерби, продемонстрировала, насколько страшным может быть возмездие. Несмотря на то, что British Airways была обычной акционерной компанией, она провозгласила себя главным британским авиаперевозчиком, и сейчас был первый случай, когда это было нам на руку. После недели порожних рейсов у меня появился луч надежды, что пассажиры начнут осторожно возвращаться к нам: мы заметили небольшое предпочтение, которое они отдавали Virgin Atlantic в сравнении с любой американской авиакомпанией или British Airways.
   Летом 1990 года virgin atlantic все еще была маленькой авиакомпанией. Наши самолеты летали всего в две страны к четырем пунктам назначения. Каждый день мы внимательно следили за количеством проданных билетов по этим четырем направлениям, чтобы найти хоть малейшее подтверждение, что люди возвращаются к нам. Хуже всего обстояло дело с рейсами на Токио. Нам было разрешено летать только четыре раза в неделю, исключая воскресенье, а именно в этот день бизнесмены предпочитают совершать свои перелеты, поэтому на токийском направлении мы терпели убытки еще до оккупации Кувейта Ираком. В течение лета мы предпринимали необходимые в таких случаях шаги, чтобы заполучить два дополнительных рейса в Токио, которые вот-вот могли освободиться, но, как всегда, возникли проблемы с British Airways. Наши полеты на Ньюарк и Лос-Анджелес с первой недели после вторжения проходили при недостаточной заполненности самолетов, но сейчас пассажиры стали склоняться в сторону Virgin, отдавая предпочтение ей, а не американским авиаперевозчикам. Самой лучшей новостью было то, что, похоже, наши рейсы в Майами и Орландо мало пострадали.
   В прошлом месяце мы отпраздновали мое сорокалетие, и хотя Джоан организовала чудесную вечеринку на острове Некер, я был подавлен, что для .меня не характерно. Саймон потерял интерес к Virgin Music, и я сочувствовал ему. Каждый контракт требовал больших усилий при переговорах, и иногда было скучно снова и снова обсуждать одни и те же пункты. Несмотря на то, что Virgin Music стала одной из крупнейших независимых фирм звукозаписи, все благосостояние Саймона было заключено в этой единственной компании, и я знал, что он обеспокоен тем, что я могу поставить ее под удар, втянув в какое-нибудь рискованное предприятие. Ему не были интересны другие проекты, а к virgin atlantic он всегда относился как к огромной обузе, которую несут все остальные компании, входящие в состав Virgin Group. Он считал это бизнесом, который в любой момент может быть поставлен в безвыходное положение British Airways или еще чем-нибудь совершенно непредвиденным, вроде войны в Персидском заливе.
   Сорокалетие заставило меня задуматься о дальнейшей жизни. После всплеска активности, связанного с открытием Virgin Atlantic, я понимал, что трудно развивать авиакомпанию так быстро, как хотелось. Хотя год выдался удачным, и мы были названы «лучшей авиакомпанией в бизнес-классе». в нашем распоряжении по-прежнему был только аэропорт Гэтвик. Наличие единственной короткой взлетно-посадочной полосы и отсутствие стыкующихся рейсов делали этот аэропорт менее прибыльным в плане перевозок как пассажиров, так и грузов, чем аэропорт Хитроу. Деньги доставались тяжело. Помимо всего прочего, мы ввязались в спор с British Airways no вопросам технического обслуживания, и это грозило стать яблоком раздора.
   Учитывая постепенное снижение делового интереса Саймона и наши бесконечные попытки свести концы с концами в Virgin Atlantic, я начал задаваться вопросом, не следует ли заняться чем-нибудь совершенно другим. Я даже подумал, не поступить ли в университет и не заняться ли изучением истории: было бы хорошо иметь время для чтения. Когда я заикнулся об этом, Джоан сказала напрямик, что это действительно прекрасный предлог, чтобы встречаться со множеством красивых девушек вдали от дома. Была идея участия в политической кампании. Думал, не изучить ли мне некоторые из основных социальных проблем, например, здравоохранение и бездомность, ведь я мог понять, как лучше решить эти проблемы, а затем добиваться политических решений для претворения моих идей в жизнь.
   Но все эти планы были разом сметены Саддамом Хусейном, напавшим на Кувейт. Авиакомпания находилась на пике кризиса, и я обнаружил, что война в Персидском заливе задевает меня лично.
   – Папочка, пожалуйста, можешь мне помочь найти туфли? Это была Холли.
   – Какие?
   –Ты знаешь, мои новые кроссовки.
   На экране телевизора показывали, как мир готовился к войне, а наш 747 maiden voyager полупустым летел через Атлантический океан, взяв курс на Гэтвик и рассвет. В это время моя семья собралась позавтракать в постели. Джоан принесла огромный поднос с жереными яйцами, жареным хлебом, беконом и печеными бобами. Пока мы ели, вошли несколько человек из персонала Virgin. Я слышал, как Пенни запустила фотокопировальный аппарат на первом этаже. Наш новый пресс-атташе Уилл Вайтхорн поднимался вверх по лестнице в свой офис. Неисчерпаемый источник живой энергии, Уилл уже проявил себя в этом качестве.
   Сборы Холли и Сэма в школу всегда напоминали что-то вроде безумного теста на нестандартность мышления. Туфли, носки, жилеты, рубашки, блейзеры и береты должны были быть найдены, где бы они ни спрятались за ночь. Их можно было заставить появиться, как по волшебству, только благодаря самому всестороннему подходу к вопросу.
   – Вот они где! – Джоан каким-то образом догадалась поискать туфли Холли внутри большого кукольного дома, которым, насколько я мог припомнить, давно никто не пользовался.
   –Что они там делали? – поинтересовался я.
   – Понятия не имею, – ответила Холли и положила их в школьный рюкзак.
   – Сэм, мы выходим через две минуты, – пригрозила Джоан.
   Сэм начал снова собирать гоночную машину Scalextric.
   Как только они, наконец, подобрали все свои мелочи и направились к дверям, зазвонил телефон. Это была королева Hyp из Иордании.
   Дружба с королевой Hyp явилась одним из неправдоподобных следствий нашего с Пером перелета через Атлантику. Королева hyp считалась иорданской Грейс Келли. Она была американкой и когда-то даже работала стюардессой. Высокая блондинка, совершенно очаровательная, сейчас она жила в обнесенном стеной и усиленно охраняемом дворце в Аммане. Королева Hyp услышала о нашем полете и позвонила, чтобы узнать, не возьмусь ли я обучить ее и ее семью полетам на воздушном шаре. Я отправился в Иорданию с Томом Бэрроу и провел неделю во дворце короля Хусейна, обучая королевскую семью, как управляться с воздушным шаром на горячем воздухе.
   Мы летели над Амманом, паря над крышами домов и глядя вниз на средневековый город с его минаретами, побеленными стенами и выцветшими оранжевыми черепичными крышами. Никто в Аммане раньше не видел воздушного шара, и люди смотрели в изумлении, как мы проплывали над их головами. Когда понимали, что в корзине, сплетенной из ивовых прутьев, стоят их король и королева, они в знак приветствия радостно кричали, бежали и махали руками. Когда мы включили газовую горелку, все собаки в городе принялись лаять. С лаем собак, радостными возгласами людей и криками муэдзинов город превратился в совершеннейший ад. Король Хусейн, королева Hyp и принцессы махали людям, пока воздушный шар пролетал в трех футах от крыш домов. Я думаю, что единственными, кто не наслаждался полетом, были телохранители короля, которые успешно отразили девять попыток вероломно убить его, прикрыв щитами, но сейчас они ничего не смогли бы сделать, чтобы защитить его, поскольку ивовая корзина постоянно перемещалась.
   Когда Саддам Хусейн вторгся в Кувейт, король Иордании Хусейн оказался среди немногих мировых лидеров, отказавшихся разорвать отношения с Ираком. Король Хусейн обращал вниман