ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА КОАПП
Сборники Художественной, Технической, Справочной, Английской, Нормативной, Исторической, и др. литературы.



Иван ЕФРЕМОВ
Рассказы

АДСКОЕ ПЛАМЯ
АЛМАЗНАЯ ТРУБА
АТОЛЛ ФАКАОФО
БЕЛЫЙ РОГ
БУХТА РАДУЖНЫХ СТРУЙ
ВСТРЕЧА НАД ТУСКАРОРОЙ
ГОЛЕЦ ПОДЛУННЫЙ
"КАТТИ САРК"
ОБСЕРВАТОРИЯ НУР-И-ДЕШТ
ОЗЕРО ГОРНЫХ ДУХОВ
ОЛГОЙ-ХОРХОЙ
ПОСЛЕДНИЙ МАРСЕЛЬ
ПУТЯМИ СТАРЫХ ГОРНЯКОВ
ПЯТЬ КАРТИН
ТЕНЬ МИНУВШЕГО
ЭЛЛИНСКИЙ СЕКРЕТ
ЮРТА ВОРОНА

     Рассказы, вошедшие   в  тома  сочинений,  за  малым  исключением,
написаны в начале моего литературного пути.  Семь рассказов:  "Встреча
над  Тускаророй",  "Эллинский Секрет",  "Озеро Горных Духов",  "Путями
Старых Горняков",  "Олгой-Хорхой" (о первом издании неточно  названный
"Аллергорхой-Хорхой"), "Катти   Сарк"   и  "Голец  Подлунный"  -  были
написаны в 1942 - 1943  годах  и  увидели  свет  в  1944  году  (кроме
"Эллинского  Секрета",  изданного  лишь  в  1968 году).  Другие восемь
рассказов:  "Белый   Рог",   "Тень   Минувшего",   "Алмазная   Труба",
"Обсерватория   Нур-и-Дешт",   "Бухта   Радужных   Струй",  "Последний
Марсель",  "Атолл Факаофо" и "Звездные Корабли" - написаны в 1944-м  и
изданы  в  1945 году,  кроме последнего,  опубликованного в 1948 году.
Третий цикл рассказов:  "Юрта Ворона",  "Афанеор,  дочь  Ахархеллена",
"Сердце Змеи" и "Пять Картин" - появился лишь в 1958 - 1959 годах.  За
время почти  15-летнего  перерыва  был  написан  только  один  рассказ
"Адское Пламя" (написан в 1948 году, издан в 1954 году).
     Большинство рассказов первого и  второго  циклов  было  посвящено
популяризации    необыкновенных    явлений    и    научных   открытий,
реже - высочайших достижений  мореходного  мастерства  ("Катти  Сарк",
"Последний  Марсель").  "Эллинский  Секрет",  где  я  впервые поставил
вопрос о  материалистическом  понимании  генной  памяти,  и  "Звездные
Корабли",  с  их концепцией множественности обитаемых миров и общности
мыслящих существ Вселенной, слишком опережали привычные для литературы
того времени представления и потому задержались с опубликованием.
     В позднейшем  цикле  центр  интереса  передвинулся  на  людей   в
необычайной обстановке настоящего или далекого будущего.
     Когда писались первые рассказы, наука в нашей стране да и во всем
мире еще не претерпела того бурного развития,  можно сказать,  взрыва,
какой характерен для второй половины века.  Научная  популяризация  по
количеству   книг  находилась  на  весьма  низком  уровне.  Знакомство
широкого читателя с достижениями, а главное - возможностями науки было
еще весьма ограничено.
     Для меня,  ученого,  тогда  не  помышлявшего  о  пути   писателя,
казалось важным показать всю великолепную мощь познания, беспредельный
интерес  видения  мира,  открывающийся  трудом  ученого,  решающее  ею
воздействие   на   самовоспитание.   Все   это  ныне  не  нуждается  в
доказательствах.  Многое (хотя все еще недостаточно) сделано в области
популяризации науки. Интерес и романтика научного исследования знакомы
большинству читателей, число ученых возросло в сотни раз.
     Рассказы "о  необыкновенном"  вряд  ли удивят сейчас кого-либо из
образованных людей, тридцать лет спустя после их написания.
     Этот срок,  большой  даже для обычных темпов довоенной науки,  на
самим деле  гораздо  больше  после  гигантского  перелома  в  мощности
исследований и открытий, совершившегося в конце сороковых годов и ныне
грозящего перенасыщением  научной  информацией.  Интересно  оглянуться
назад  и  посмотреть,  как же отразилось современное развитие науки на
"необыкновенностях" конца тридцатых годов, тогдашней передовой линии в
некоторых естественноисторических вопросах.
     Проблема накопления тяжелой воды вне  термического  перемешивания
на  дне глубочайших океанических впадин ("Встреча над Тускаророй") еще
остается открытой. Не добыто решающих доказательств ни за, ни против.
     С изобретением   компьютеров   и   разработкой   кибернетики   мы
приблизились наконец к материалистическому пониманию  работы  мозга  и
механизма памяти.  Поэтому рассказ "Эллинский Секрет", не напечатанный
сначала  из-за  его  кажущейся  "мистики",  мог  быть  опубликован   в
шестидесятых  годах,  уже  после  более  подробной  трактовки  "памяти
поколений" в моем романе "Лезвие бритвы".
     Поучительно для  отъявленных скептиков,  что все явления природы,
не поддающиеся объяснению на современном  уровне  науки,  кажутся  нам
мистикой.  Однако  они  сразу  теряют свое сверхъестественное одеяние,
едва наука поднимается до их понимания и объяснения.
     Со времени   опубликования   "Озера   Горных   Духов"   на  Алтае
действительно открыто ртутное месторождение при иных,  не связанных  с
картиной Г.И.   Гуркина,   обстоятельствах.   Это   совпадение,  а  не
пророчество,  потому что,  зная геологию Алтая,  был убежден,  что там
будет  найдено  не  одно  месторождение ртути.  Однако среди алтайских
геологов родилась легенда, соответствующая содержанию рассказа.
     "Путями Старых  Горняков"  не содержал никаких научных новшеств и
остался памятью труда геологов. Читатели Оренбургской области отметили
место действия рассказа мемориальной доской.
     "Олгой-Хорхой" не оправдал надежд на находку в недоступных местах
Гоби  особого  червеобразного  животного,  убивающего  на  расстоянии.
Недоступные  прежде  районы  Гобийской  пустыни  сейчас   обстоятельно
исследованы. Очевидно, "кишка-червяк" монгольского фольклора относится
к животному,  ныне вымершему,  но сохранившемуся в народных преданиях,
подобно  волосатому  носорогу  и  мамонту у юкагиров нашего Севера или
снежному человеку гималайских шерпов.
     Рассказ о  великолепном  паруснике  "Катти  Сарк"  исполнился  до
конца. Только корабль поставлен в музей не американцами, как я написал
в  первом  варианте 1942 года,  а самими англичанами.  Судя по письмам
английских читателей,  мой рассказ в первом варианте,  переведенный  и
опубликованный  в  Англии,  сыграл известную роль в "освежении" памяти
"Катти Сарк" у народа, построившего этот изумительный клипер.
     "Голец Подлунный" в первом варианте назывался "Сумасшедший танк",
но был сочтен мною неудачным и полностью переделан  в  хроникальное  и
точное  описание одного из моих сибирских путешествии.  Фантастическое
ядро рассказа - находка пещеры  с  рисунками  африканских  животных  и
бивнями слонов  - неожиданно зазвучало реальностью после открытия А.В.
Рюминым рисунков Каповой пещеры,  правда, не в Сибири, а в Башкирии (и
без  склада слоновой кости).  Вероятно,  предчувствие подобных находок
говорит о возможностях дальнейших  открытий  пещер  типа  описанной  в
"Гольце Подлунном".  Тогда окончательно снимается фантастика рассказа.
Интересно отметить, что ныне утраченное искусство размягчения слоновой
кости,  о котором я напомнил в рассказе "Эллинский Секрет",  оказалось
известным еще в незапамятной древности.  Недавняя находка О.Н. Бадером
у   города   Владимира   палеолитического  погребения  двух  мальчиков
показала,  что люди того времени владели искусством выпрямлять и гнуть
мамонтовые   бивни.   В  могиле  оказалось  прямое  копье  из  цельной
мамонтовой кости (бивня) свыше двух метров длины.
     Второй цикл  рассказов  был  написан после того,  как первые семь
удостоились опубликования сразу в нескольких журналах.  Он  отличается
большей широтой "необыкновенных" научных проблем.  Я увидел,  что даже
сложные,  далекие от разрешения  гипотезы  или  необъяснимые  открытия
вызывают  живой  интерес  читателей,  лишь  бы за ними стояла ощутимая
перспектива новых путей в науке.
     За исключением   романтических   "Белого   Рога",   "Обсерватории
Нур-и-Дешт" и "Последнего Марселя",  в рассказах  1944  -  1945  годов
отразились неразгаданные и,  казалось бы, непосильные для исследования
вопросы тех  наук,  которым  я  посвятил  свою  жизнь,  -  геологии  и
палеонтологии. Неполнота геологической летописи, занимавшая меня тогда
уже на протяжении всех двадцати лет  научной  деятельности,  заставила
сконцентрировать  все знания и опыт в создании теоретических основ для
хотя бы частичного  заполнения  пробелов  великой  исторической  книги
природы.
     В 1943  году  окончательно  сформировалась   та   новая   отрасль
исторической геологии и палеонтологии - тафономия, которая в 1952 году
была отмечена Государственной премией.  Но и после того  потребовалось
еще   около  двадцати  лет,  прежде  чем  тафономия  получила  мировое
признание.  Строго говоря,  даже до сей поры она еще не  внедрилась  в
историческую геологию полностью.  Это показывает,  насколько тафономия
опередила геологическую мысль тех лет.
     В документах  геологической  летописи,  как  бы  остроумно  мы ни
решали ее загадки, существует безнадежная недостаточность. Нет надежды
увидеть  человеческими  глазами  хотя  бы  мимолетные,  случайные,  но
цельные живые ландшафты  давно  минувших  времен,  облики  животных  и
растений, вид тогдашних скал и рек, озер и морей...
     Безнадежность не  смирила  стремления  к  познанию  и   заставила
обратиться  к грезе о картинах прошлого,  якобы запечатленных в горных
породах и в особых случаях освещения  и  отражения  предстающих  перед
внимательным   взором   исследователя.   Так   родился  рассказ  "Тень
Минувшего".  Опыты основателей фотографии со световыми отпечатками без
бромосеребряного     процесса     послужили    научным    обоснованием
"сверхнеправдоподобной правды",  как выразился в своем письме один  из
читателей.  Три  года  спустя  известный  физик  Денис  Габор выдвинул
теоретическое обоснование голографии.
     Профессор Ю.Н. Денисюк, создатель практической голографии в нашей
стране,  сказал  в  недавнем  интервью,  что  именно   рассказ   "Тень
Минувшего" разбудил мечту,  побудившую его заняться голографией,  хотя
возможность технического ее осуществления сначала казалась  ему  делом
почти невозможным. Это признание выдающегося физика не только приятный
подарок   писателю-фантасту,   но   и    доказательство    предвидения
возможностей науки в простом полете воображения.
     Интересно, что   я   почти   инстинктивно   понимал,    насколько
"проявление  световых  отпечатков прошлого",  как оно сформулировано в
рассказе, зависит от силы источников света, направляемых на отпечаток,
но  по  тому времени не мог говорить ни о чем другом,  кроме магниевой
лампы.  Изобретение лазера сразу же дало  надежную  базу  техническому
осуществлению голографии.
     Широкую известность приобрел рассказ "Алмазная Труба". Двенадцать
лет  спустя  после  его  написания на письменный стол,  за которым был
написан  рассказ,  легли  три  алмаза  из  первых  добытых  в  трубке,
расположенной  на  Сибирской платформе,  правда,  южнее места действия
"Алмазной Трубы",  но точно  в  той  геологической  обстановке,  какая
описана  в  рассказе.  Кстати,  я написал,  что распространение трубок
должно быть весьма широким,  и убежден,  что трубки  будут  найдены  и
севернее.
     Как мне рассказывали мои коллеги-геологи,  ведшие поиски алмазов,
они  таскали  в  своих  полевых  сумках  книжку  рассказов с "Алмазной
Трубой".  Секрет этого удивительного на первый взгляд прогноза  прост:
будучи  сибирским  геологом,  я,  несколько  лет  занимаясь тектоникой
древних  щитов,  подыскал  геологические  условия,  очень  близкие   с
африканским  щитом,  после  того,  как  многие  годы изучал Африку.  В
рассказе  я  придумал  находку   трубки   геологическим   отрядом,   в
приключения которого вложил испытанное в собственных маршрутах, как то
сделал в "Гольце Подлунном".  Разумеется,  я принял  во  внимание  все
известные  по  тому  времени  факты:  существование  зоны  повышенного
давления под Сибирской платформой,  аномалии силы тяжести и  пластовые
интрузии  тяжелых  основных  пород,  описал,  что основными спутниками
алмазов должны быть алые гранаты - пиропы,  а  вмещающими  породами  -
кимберлиты.
     Все это до такой степени точно совпало  с  найденными  двенадцать
лет  спустя  месторождениями,  что  фантастический  рассказ  "Алмазная
Труба" стали рассматривать как научный  прогноз.  Нашлись  даже  люди,
которые  обвинили  меня  в присвоении чужих открытий,  именно "теории"
проф. Н.М.  Федоровского,  забыв,  что   фантастический   рассказ   не
претендует на научную теорию, и упустив из виду, что я - исследователь
Сибири.  На поверку оказалось,  что никакой "теории" у Федоровского не
существовало. Все его высказывание о возможности находки месторождений
алмазов заключается в одной строчке его популярной  книги  1934  года:
"Тип же южноафриканских месторождений пока что не встречен,  возможно,
что он будет найден в многочисленных вулканических областях  Сибири  и
Северного Урала".
     Подобные высказывания у геологов,  работавших  в  Сибири  или  на
ультраосновных массивах  Урала,  встречаются начиная с 1912 года (Я.А.
Макеров). Я привожу здесь этот случай в качестве курьеза. Пожалуй, это
первый   раз,  что  автор  научно-фантастического  рассказа  подвергся
обвинению,  хотя бы и клеветническому,  в присвоении  чьей-то  научной
теории!  Правда,  в  1945  году  англо-американского научного фантаста
Олафа  Степльдона  ФБР  обвинило   в   разглашении   сверхсекретнейшей
информации  об  урановой  бомбе,  тогда  еще  "Манхеттенском проекте".
Степльдону  удалось  доказать,  что  фантастическое   описание   бомбы
опубликовано им еще в 1932 году, когда даже сам Эйнштейн не помышлял о
техническом осуществлении уранового взрыва.  Когда ретивые  секретчики
поостыли,  то им стало ясно,  что процесс изготовления урановой бомбы,
особенно на первых стадиях,  на самом деле тысячекратно  сложнее,  чем
описанный фантастом.  Одно лишь разделение изотопов представляло собой
задачу такой технической трудности,  что только гигантские  затраты  и
ряд  гениальных инженерных и научных догадок смогли преодолеть барьеры
на пути  к  созданию  убийственного  оружия.  Это  случается  в  науке
настолько  часто,  что  может  быть возведено в закономерность.  Так и
общепринятая гипотеза  происхождения  алмазов  в  трубках  прорыва  из
стокилометровых  глубин  земной  коры,  которую  я  положил  в  основу
рассказа, в свете последних наблюдений оказывается неполной, а генезис
алмазов гораздо более сложным. Здесь не место обсуждать вновь открытые
факты. Скажу только, что внутри кристаллов сибирских алмазов случается
находить органические вещества и даже тонкие веточки растений!  Это не
вяжется  с  чудовищными  давлениями  и  глубинами  эклогитовой   зоны.
Очевидно, гипотеза происхождения алмазов будет в самое ближайшее время
пересмотрена.
     Рассказ "Бухта Радужных Струй",  к сожалению, не привлек внимания
ботаников  или  биохимиков   к   исследованию   удивительных   свойств
"почечного дерева" (эйзенгартии) современными средствами.  Этот долг -
за учеными молодого поколения.
     Судьба рассказа  "Атолл Факаофо",  ныне кажущегося устарелым,  не
совсем проста.  Основная идея и цель  написания  рассказа  -  изучение
коренных пород океанического дна - зародилась у меня еще в первые годы
геологической работы.  В 1930 году я написал научную статью, в которой
пытался  обратить  внимание  региональных  геологов  на  необходимость
добывания образцов коренных пород из глубин океана  и  указывал  места
океанических впадин,  где возможно зацепить при драгировании подводные
обнажения этих пород.
     Скудные возможности   научных  изданий  тех  лет  заставили  меня
послать статью в авторитетный немецкий геологический журнал "Геологише
Рундшау".  Она  вернулась  с довольно обстоятельным разгромным отзывом
крупнейшего в те годы специалиста по геологии морского дна  профессора
Отто Пратье.  Он заявил, что статья представляет собою химеру. Все дно
океанов и морей сплошь покрыто  рыхлыми  позднейшими  осадками,  из-за
которых  недоступны  коренные  породы,  и  при современной технике нет
никакой возможности добывать образцы их.  Жаль,  что заметка  не  была
напечатана.  Я мог бы записать себе "в актив" еще прогноз,  на сей раз
обставленный   "научно".   В    действительности    коренные    породы
океанического  дна  в  очень  многих  местах  выступают  из-под рыхлых
осадков.  Правда,  как и  в  случаях  с  "Алмазной  Трубой",  истинное
состояние дела оказалось много сложнее, чем представлено было тогда. В
упомянутой  статье  я  обещал  читателю,  что  всего  два-три  образца
коренных пород,  добытые из глубочайших океанических впадин,  сразу же
разъяснят спорные проблемы геотектоники,  особенно вопрос  постоянства
материков   и   океанов.   Ныне  огромные  корабли,  например  "Гломар
Челленджер",  ведут глубоководное  бурение,  добывая  большие  колонки
геологических  разрезов.  Бурение еще не проникло в наиболее глубинные
области, хотя недавно советской океанологической экспедицией был добыт
образец  очень  тяжелой  ультраосновной  породы  из  глубокой  впадины
Индийского  океана.  Выяснилась   геологическая   сложность   строения
коренных  пород дна морей,  в общем не уступающая материкам.  Изучение
морского дна двинулось вперед такими  темпами  и  с  такими  огромными
затратами, какие не могли мне представиться в фантастическом рассказе,
написанном в 1944 году.  И все же современные методы изучения геологии
морского дна кое в чем еще уступают описанным в "Атолле Факаофо",  Еще
нет телевизоров,  могущих обозревать большие участки дна  на  лишенных
света  глубинах.  С появлением когерентных источников света - лазеров,
такие  приборы,  конечно,  будут  созданы,  но  пока  их  нет.  Нет  и
аппаратов, способных бурить на больших глубинах и связанных с кораблем
лишь кабелями для подачи энергии.  Нет  машин,  способных  работать  в
воде,  как в воздушной среде,  без столь трудно достижимой для больших
давлении  герметичности.  Все  же  пока  телевизор  капитана  Ганешина
остается фантастическим.
     По сравнению  с  "Атоллом  Факаофо"  написанный  на  четыре  года
позднее рассказ "Адское Пламя" полностью устарел технически. Я включил
его в данное  издание  ввиду  его  вполне  современной  направленности
против гонки вооружений.  Также любопытно показать,  по какому вектору
наиболее ускоряется научно-техническая мысль современности.  Описанная
мною ракета с направляющим коридорным наземным устройством выглядит по
сравнению с современными самонаводящимися  на  цель  ракетами-роботами
оружием давнего прошлого.
     Последний из рассказов второго цикла,  вернее,  небольшая повесть
"3вездные Корабли"  после  опубликованных ранее на 15-20 лет "Аэлиты",
превосходного рассказа "Чужие" А.  Волкова  (1928  г.)  и  космических
вещей  А.  Беляева,  возобновил  космическую  тему в нашей литературе.
Повесть не сразу получила признание и подверглась  критике  с  позиций
вульгарного  материализма  с  его  геоцентризмом  тогда  авторитетного
метафизика-космогониста  Джемса  Джинса.  Пришельцы   далеких   миров,
достигшие  высокой  ступени  общественного  развития  в  очень  давние
времена,  пугали некоторых критиков.  В результате "Звездные  Корабли"
были  напечатаны  лишь через три года после написания,  в декабре 1948
года.  До сей поры  ископаемые  кости,  пробитые  какими-то  орудиями,
привлекают  особое  внимание исследователей.  Однако во всех известных
случаях кости с  подобными  повреждениями  получили  иное  объяснение,
обходящееся без привлечения человеческой руки. Зато уж тема пришельцев
из иных миров,  некогда  посетивших  нашу  планету,  настолько  широко
распространилась  в  литературе  всего  мира,  что  надоела читателям,
варьируясь в  самых  различных  сюжетах,  от  библейских  пророков  до
детективных приключений с летающими тарелками.
     И все же "Звездные Корабли" остаются особняком  по  связи  времен
через  геологическое  прошлое  нашей  планеты,  во  время которого она
проделала гигантский путь по Галактике.
     Перед третьим  циклом  рассказов,  помимо  научной работы,  я был
занят более  объемистыми  литературными  произведениями.  После  почти
пятнадцатилетнего  перерыва  написал  "Сердце  Змеи"  как дополнение к
роману "Туманность Андромеды" о первом контакте землян с иной звездной
цивилизацией.   Затем  переделал  "Катти  Сарк"  по  полученным  новым
материалам, уже после постановки клипера в специальный музей-док около
Гринвича  в  Англии.  Рассказ  о  подвиге  геолога "Юрта Ворона" почти
документален,  перевал Хюндустый Эг существует, и, возможно, там будет
когда-либо открыто крупное месторождение металлических руд. Я поставил
в  этом  рассказе  также  вопрос   о   новых   наименованиях   женских
специальностей в современном русском языке. Это осталось без внимания.
     В третьем цикле "Афанеор,  дочь  Ахархеллена"  не  принадлежит  к
научной   фантастике  и  написан  в  память  о  замечательном  русском
путешественнике, докторе  Елисееве,  исследователе  очень  интересного
народа туарегов  обитателей  центральных районов Сахары.  Этот рассказ
историко-этнографический из области которая меня интересует не  меньше
фантастики  и к которой принадлежит повесть "На краю Ойкумены" и роман
"Таис Афинская". И наконец, "Пять Картин" - научно-фантастический этюд
в поддержку творчества художника А.К.  Соколова,  ныне уже признанного
мастера космической тематики.  В рассказе впервые поставлен  вопрос  о
переброске пресной воды со льдов Антарктики в засушливые зоны.
     Немало читателей интересовалось,  были ли  допущены  какие-нибудь
ошибки и неточности, обнаруженные после опубликования.
     В рассказах первых  двух  циклов  их  практически  не  было.  Тем
досаднее  погрешности,  допущенные  в  первом  издании повести "Сердце
Змеи", вышедшей в журнале "Юность". Я в то время путешествовал в Китае
и   не   мог  выправить  корректуры,  а  редакторы  не  без  основания
понадеялись на мой научный авторитет.  Сам  не  понимаю,  как  я  смог
перепутать  атомные  числа  с зарядами у столь обычных элементов,  как
кислород и фтор.  Но случилось именно так,  и я  подвергся  ехиднейшей
экзекуции со стороны одного аспиранта МГУ. Молодой человек заявил, что
ежели в повести столь грубые ошибки,  то она  вообще  не  заслуживает,
чтобы  ее  читали.  С  молодыми  учеными  шутки  плохи!  На мою удачу,
аспирант не был осведомлен в иных науках.  Злосчастное  "Сердце  Змеи"
таило   еще  худшую  ошибку,  с  вежливым  недоумением  указанную  мне
ветеринарным  врачом  из  Оренбурга.  Описывая  операцию   с   помощью
запущенного  внутрь  кишечника прибора,  я построил ход операции через
анальное отверстие. Это описание (уже в чистовике рукописи) показалось
мне некрасивым, и хирургическая "сколопендра" была запущена через рот.
Однако  я  забыл  переправить   последовательность   кишок,   анатомия
человеческого  кишечника  получилась  "вверх  ногами" (а корректуры не
было).   Это    чрезвычайно    нелепое    упущение    показало,    что
писателю-фантасту   следует  быть  внимательным  нисколько  не  меньше
ученого в момент опыта или наблюдений.
     Иногда читатели   какого-нибудь   из   переизданий,   приняв  год
напечатания  за  дату   первой   публикации   вещи,   попрекали   меня
архаичностью технических данных.
     Сравнение научных проблем в рассказах первых двух циклов  1942  и
1944  годов  с  современным  состоянием науки дает любопытную картину.
Выбор "необыкновенного" из тысячи задач, стоявших перед наукой, не был
случаен.  Ощущение  важности  этих вопросов носилось,  так сказать,  в
воздухе,  будучи отражено в научных дискуссиях, рискованных гипотезах,
намеках в популярных или строго научных статьях.
     Наиболее часто в интервью,  читательских письмах и  беседах  меня
спрашивали,   каким   образом   проблемы  науки,  еще  находившиеся  в
зачаточном состоянии,  нашли в рассказах  разгадки,  которые  в  общих
чертах совпали с реальными решениями много лет спустя.
     Не обладаю ли я неким даром пророчества, точнее, предвидения?
     Мне думается,  что  такая  таинственная  способность,  во  всяком
случае  в  рассказах  о  необыкновенном,  отсутствует.  Кроме   полета
воображения и интуиции,  координат для заглядывания в будущее нет. Как
для воображения,  так и особенно для точной интуиции необходимо знание
множества  сопредельных  фактов и явлений,  широкая энциклопедичность,
воспитанная разносторонностью интересов,  помноженной на вместительную
память.
     Энциклопедичность образования очень помогала мне в науке. Удалось
подчас проявить загадочную для моих коллег интуицию в решении вопросов
разного калибра.
     Та же интуиция помогла и в моих рассказах.
     Требование развития  интуиции  жизнь   предъявляет   ко   всякому
творческому работнику.

     Сентябрь, 1972,                            Профессор И.А. ЕФРЕМОВ
     Ново-Дарьино

                             Иван ЕФРЕМОВ

                             АДСКОЕ ПЛАМЯ

     Тяжелые грузовики  раскачивались  и  глухо урчали в знойной пыли.
Массивные баллоны с хрустом  давили  поросли  колючек.  Горячий  ветер
задувал под тенты,  сохли и трескались губы людей,  скучившихся на дне
кузова, под надзором конвойных с автоматами.
     Машины бросало из стороны в сторону на кочковатых песках,  головы
усталых людей вяло мотались. Лязгали и гремели замки бортов, назойливо
колотились  на ветру распахнутые брезентовые стенки,  шестерни передач
тянули безнадежно унылую песню.
     На сотни   миль  вокруг  простиралась  Большая  Песчаная  Пустыня
северо-западной Австралии.  Машины пробирались  к  какой-то  неведомой
цели,   скрывшейся   за  серой  пылевой  завесой  тусклого  горизонта.
Озлобленные тяжелой дорогой и жарой,  водители упрямо гнали,  форсируя
моторы,  не  обращая  внимания  на  рытвины  и  бугры  бездорожья и не
церемонясь с живым  грузом,  плотно  забитым  в  раскаленные  железные
кузова.
     Ауробиндо сидел среди  товарищей  по  несчастью  в  предпоследней
машине,  прижатый  к  горизонтальному  ребру борта.  Это ребро,  точно
осатанелый враг,  беспрерывно толкало его в наболевшее плечо. Но мысли
индуса  были  далеко.  В  тысячный раз перебирал он в памяти все,  что
привело его к этой участи.  В  тысячный  раз  спрашивал  он  себя,  не
допустил ли ошибки,  согласившись променять тюрьму на родине,  в Южной
Африке, на работу здесь, в три раза сокращавшую срок его заключения.
     Около двух месяцев прошло со времени суда,  который,  несмотря на
благоприятные  показания  многих  свидетелей,  знавших   Ауробиндо   с
пеленок, несмотря на умелую защиту опытных адвокатов, приговорил его к
трем годам тюремного заключения.  Ведь он был индус,  и его  защитники
тоже были индусы...
     В тюрьме, в тишине одиночной камеры, он мог без конца предаваться
своим мыслям.  Индус  не  думал  о  мести  при  воспоминании  о подлом
предательстве,  бросившем его в тюрьму, опозорившем его имя, повергшем
в  отчаяние  его  родных.  Ауробиндо понял,  что жизнь столкнула его с
огромной и безжалостной  системой,  составлявшей  основу  благополучия
другого,  обладавшего  властью и силой,  государства.  Те подлецы были
только частичками,  неотвратимо включенными в ход  всей  машины...  Он
думал   бороться   с   произволом   властей   оружием  интеллигентного
человека - противопоставить их уму и знаниям, их воле и философии свой
ум  и  свою  философию.  А они в мгновение ока применили к нему грубую
силу,  обошлись с ним как с низким преступником.  С  глубокой  печалью
Ауробиндо  прощался со своими юношескими мечтаниями.  Он думал идти по
жизни бесстрастным,  чистым и далеким от всей ее мелочности,  тоски  и
убожества,  постепенно  совершенствуя себя в духе великих установлений
Веданты. Отстранясь от всего недостойного, не преследуя никаких личных
целей,  кроме  самовоспитания,  он  думал  быть  неуязвимым для ударов
судьбы.  Но вся его жизнь сломилась от первого серьезного столкновения
с судьбой,  подобно вот этой веточке кустарника, только что вдавленной
в песок тяжелым колесом автомобиля.
     "Легко быть  хорошим  среди  хороших,  много труднее быть хорошим
среди плохих" - так говорил новый его друг,  зулус Инценга.  Ауробиндо
встретился с зулусом, тоже студентом, только другого, Блюмфонтейнского
университета,  в тюрьме,  в которую тот  попал  по  столь  же  подлому
обвинению,  как и он сам.  Инценга сообщил ему,  что среди заключенных
производится набор на тяжелые  работы  в  Австралийской  пустыне,  где
белые не могут работать из-за жары, а цветные рабочие бегут вследствие
трудных условий.  За год работы там осужденным не  за  слишком  тяжкие
преступления   засчитываются  три  года  заключения.  Зулус  советовал
Ауробиндо рискнуть и отработать год,  зато быстро  покинуть  тюрьму  и
вернуться к жизни.  Индус согласился и оказался вместе с двумя сотнями
подобных ему заключенных - негров, индусов, малийцев - в Австралии. Но
сейчас,  несмотря на то что неунывающий Инценга находился за несколько
десятков метров  от  него,  в  другом  грузовике,  Ауробиндо  терзался
сомнениями. Тупое существование изнуренного рабочего скота среди таких
же отупевших товарищей было очень тягостно нервному индусу.  Ауробиндо
начинал  мечтать о покое тюремной камеры,  где он мог хотя бы спокойно
размышлять,  погружаясь в философскую флегму. Но как только он начинал
думать о сроке,  то сразу ощущал прилив сил,  угасавшая в душе надежда
возрождалась снова...
     Грузовик повернулся,   солнце   позолотило   запыленные   складки
брезента,  остро напомнив индусу складки занавесей в его родном  доме.
На  мгновение Ауробиндо унесся мыслями в тот далекий и недоступный ему
мир.

     Ауробиндо шел,  гордо неся голову в белоснежном  тюрбане.  Прямые
улицы  Иоганнесбурга  были  полны  тяжелого  зноя.  Запах  разогретого
асфальта смешивался с перегаром бензина.  Прохожие,  редкие в этот час
январского солнцепека, укрывались под рядами белых навесов, затенявших
витрины магазинов.
     В подъезде большого дома прятался пожилой газетчик, хрипло и вяло
выкрикивавший последние новости.  Ауробиндо,  поравнявшись с ним,  был
выведен из задумчивости.
     "Мэлан отстаивает свои  позиции  в  комитете  ЮНО  с  прямотой  и
твердостью  истинного  британца...  Мы  не позволим вмешиваться в наши
внутренние  дела...  Долой  коммунистическую  пропаганду  и  слезливое
сочувствие индусам!.."  -  хрипел газетчик,  обмахиваясь пачкой свежих
листов.
     Молодой индус поспешил взять газету, стараясь не замечать лукавой
гримасы старого пропойцы.
     Худшие опасения   оправдались.  Ни  полные  истинно  человеческой
гуманности  выступления  лидеров  Советского   Союза,   ни   заявления
делегатов  Индии  не  имели  результатов.  Реакционеры в правительстве
Южно-Африканского   Союза   продолжали   неистовствовать,   а    Совет
Безопасности  не хотел вмешиваться...  Смутное ощущение надвигающегося
несчастья легло на душу Ауробиндо.  Мысли индуса перенеслись  к  своим
соплеменникам. Как  по-разному  воспринимают  они  полосу  притеснений
здесь, в этой стране, ставшей для многих второй родиной!.. Ауробиндо и
не знал никакой другой родины.  Да разве в  Ориссе,  где  родился  его
отец,  индусы  в  лучшем положении?  Он вспомнил молодого Ананд-Наду с
обогатительной фабрики  де  Бирса,  посещавшего  вечерние  курсы,  где
преподавали  студенты-добровольцы.  Ауробиндо нередко беседовал с ним,
отдавая должную дань силе его ума. Теперь Ананд-Наду в тюрьме, и с ним
несколько  сот  индусов  -  тех,  которые  думали  серьезно бороться с
притеснениями...  Вот и весь их короткий путь. Разве не более прав он,
последователь   Веданты,   носящий   имя  величайшего  философа  Индии
Ауробиндо  Гоза?  Внутренний  путь   усовершенствования   -   вот   та
единственная   дорога,   которая   приведет   его   к   торжеству  над
угнетателями, над их грубой силой и животными инстинктами. И все же он
не  мог  не думать о тех,  в тюрьме,  без чувства невольного уважения.
Много других покорно склонилось перед неизбежной  судьбой.  Одни  -  с
отчаянием,  другие,  богатые, - с надеждой на продажность чиновников и
судей. Но его путь - ни тот, ни другой.
     Молодой индус незаметно дошел  до  своего  дома.  Длинный  проход
подворотни встретил его приятным полумраком. Домашние отсутствовали, и
Ауробиндо быстро прошел в свою комнату, выходившую в глубину двора. За
приоткрытой дверью послышались легкие шаги. Голос сестры окликнул его.
Девушка быстро вошла, чем-то встревоженная, с гневными словами:
     - Ты   знаешь,  Ауробиндо?  Это  становится  нестерпимым!..  Отца
вызывали в полицию и угрожали,  что вышлют отсюда. Им не нравится, что
ты  студент,  скоро уже будешь врачом.  Ищут,  к чему бы придраться...
Будь осторожен!  -  Девушка  подняла  опущенную руку брата и прижала к
своей щеке.
     Ауробиндо повернулся к сестре и ласково посмотрел на нее.  Черные
глаза из-под длинных ресниц ответили ему преданным взглядом. Бронзовое
лицо сестры,  как всегда,  обрадовало Ауробиндо своей нежной красотой,
часто свойственной дочерям индусского народа. Ауробиндо нежно коснулся
иссиня-черных волос, прикрытых голубой шелковой кисеей, и стал уверять
сестру, что ему ничего не угрожает. Если бы он знал, что через два дня
будет увезен в полицейском автомобиле как тяжкий преступник!..

     На северной окраине пустыни  Джибсона  протянулась  унылая  гряда
холмов красного песчаника. Вокруг, насколько хватал глаз, простиралось
скопище бесчисленных бугров песка,  поросших пучками редкой и высокой,
неимоверно  колючей травы - спинифекса.  Резкий ветер почти не колебал
ее жестко торчащих вверх серых побегов, но зато наполнял воздух тучами
пыли, сквозь   которую   даже   свет   ослепительного  солнца  казался
красноватым.  Этот красноватый свет,  красные пятна голого песка между
редкими   пучками   спинифекса,   красные   скалы  на  склонах  холмов
подчеркивали безжизненность пустыни,  казалось  затерявшейся  на  краю
света.  Высокие  заросли  малли-скреба  -  эвкалиптового  кустарника -
тянулись  полосами  среди  песчанниковых  гряд,  но   лишь   усиливали
безотрадное  впечатление  мертвым  сизо-зеленым  цветом своей жесткой,
повернутой ребром к небу листвы.
     На востоке горизонт был яснее,  и там очень далеко едва выступала
среди песчаного моря в призрачной голубой дымке  острая  вершина  горы
Разрушения.  Но  на западе в багровой дымке пыльного воздуха виднелись
неожиданно четкие контуры каких-то  построек,  стальных  вышек.  Ночью
зрелище было еще более поразительно.  В непроглядной тьме горели,  как
большие звезды,  яркие огни сторожевых вышек, разливалось общее сияние
освещенных зданий, мастерских, строительных площадок...
     Зулус Инценга, тщательно подбирая все крошки драгоценного табака,
набивал  самодельную  трубку.  Оба товарища лежали рядом на самом краю
деревянного помоста, под низкой крышей без стен - месте ночного отдыха
сотни  рабочих.  Сильные  электрические  лампочки  на  высоких столбах
бросали резкий свет в глубину мрака пустынной ночи.  Где-то направо, у
колючей  ограды,  слышались  ленивые шаги часового.  Почему-то на всей
территории строительства было много охраны,  хотя бежать из  лагеря  в
окружающую пустыню было то же самое, что попросту повеситься.
     Слабое дуновение ветра чуть обвевало обнаженные тела  -  индус  и
зулус  были  в  одних  набедренных  повязках.  Черная кожа и бронзовая
одинаково отблескивали в свете сторожевых фонарей,  падавшем  на  край
помоста. Ауробиндо растирал свои руки - они превратились в мозолистые,
грубые лапы с исковерканными ногтями.  Когда-то,  бесконечно давно, он
мечтал  о тончайших операциях нервной хирургии.  Представив себе такую
операцию,  производимую своими лапами,  он горько  улыбнулся.  Инценга
раскурил трубку и, как бы угадав мысли индуса, сказал:
     - Забавно подумать,  что тут вот, в этой безлюдной пустыне, лежат
два студента,  девять месяцев работавшие  землекопами  и  каменщиками.
Должно  быть,  мир  очень  богат медиками и гидрогеологами...  - Зулус
невесело рассмеялся.  - И  как  зависит  человек  от  своей  жизненной
обстановки!..  Вот  мы  с тобой в Австралии - такой интересной стране,
когда-то называвшейся раем для белого человека. А что мы видели здесь,
кроме пустыни? Даже высадить нас сумели в самом унылом порту... Где-то
растут  исполинские  леса  пятисотфутовых   эвкалиптов,   расстилаются
цветущие  просторы  голубых  трав,  плавают  черные  лебеди...  А  как
интересна Австралия для людей нашей науки  -  гидрогеологии!  Огромные
бассейны   подземных   напорных   вод,   очень   древних   по   своему
происхождению, -  таковы и наши артезианы здесь,  в этом гиблом месте.
Большинство этих вод  горячие  -  Австралийский  материк  таинственным
образом более горяч в своих глубинах,  чем все другие материки мира...
Да, обо всем этом нужно сейчас забыть,  - оборвал зулус,  -  иначе  не
вытерпишь и того, что осталось!!
     Они замолчали,  припоминая все испытанное ими за двести семьдесят
дней  отупляющего  рабского  труда.  Они строили дорогу через пустыню,
вырубали  ужасные  колючие  кустарники  акаций   -   мульга-скреб,   -
протянувшиеся  бесконечными  милями под безжалостным солнцем.  Дробили
щебень,  ломали камни,  вертелись,  дрожа и задыхаясь от усталости,  у
ненасытной  пасти  машины,  изготовлявшей  бетон,  и копали,  копали и
копали песок и  затвердевшую  красную  глину,  трещинноватую  скальную
почву... Тянули провода, ставили столбы, возводили стены и крыши...
     Ауробиндо невольно повернул голову  налево,  туда,  где  слышался
ровный,  монотонный  гул электростанции и разливалось в темноте сияние
электрических ламп.
     Там возвышались   огромные   массивы  бетона,  покрытые  толстыми
стальными плитами,  - странные  и  чудовищные  постройки  неизвестного
назначения.  Поодаль  вытянулись  разборные белые дома - жилища только
что приехавших сюда серьезных людей в безукоризненно  белых  костюмах,
которым,  казалось бы, вовсе не место в этой глухой безлюдной пустыне.
Окруженные рвом,  стояли  низкие  здания  без  окон,  как  бы  наглухо
замкнувшиеся   от   окружающего  мира.  Они  намекали  на  недобрую  и
таинственную работу,  которая должна была происходить внутри,  работу,
прятавшуюся от света дня и человеческих глаз.
     Инценга и Ауробиндо давно уже пытались разгадать назначение  этих
таинственных  построек,  так поспешно возведенных в удаленном от всего
мира и неудобном для жизни месте. Они понимали, что только соображения
величайшей   тайны   и   в  то  же  время  опасности  могли  заставить
государство,  взвешивающее каждый грош при экономике, хромающей на обе
ноги после войны, проводить такую работу в сердце пустыни.
     Зулус высказал предположение,  что деньги,  возможно,  были  даны
другой страной,  не обедневшей, а разбогатевшей от страшной войны. Это
предположение,  по-видимому,  оправдывалось:  Ауробиндо слышал обрывки
разговоров недавно приехавших незнакомцев  -  их  речь  с  характерным
американским произношением.
     Если бы  оба  осужденных студента принимали участие во внутренней
отделке загадочных зданий, площадок и туннелей, то они смогли бы лучше
понять их назначение. Однако, как только здания были вчерне закончены,
цветные рабочие потеряли всякое право доступа в расположение  городка.
Теперь  дела  здесь  больше  не  было.  Позавчера  большинство рабочих
отправились на запад,  к уединенной морской бухте  у  края  бесплодных
песков.  Там,  как  узнали  от  партии  прибывших  оттуда  арестантов,
выстроились высокие мачты радиовышек.
     Осужденным студентам  оставалось  около  трех  месяцев каторжного
труда.  Самое страшное было уже  позади,  и  они  с  честью  вышли  из
испытания.  Когда-нибудь,  много позднее,  они смогут рассказать, чего
стоило им быть безупречными  рабами,  терпеливыми  и  молча  сносящими
любой  произвол  начальствующих  над  ними  людей,  чтобы неосторожной
вспышкой не  свести  на  нет  все  усилия,  сделанные  для  скорейшего
освобождения.
     Ауробиндо и Инценга остались людьми, но этого нельзя было сказать
про   всех   заключенных.  Лишь  небольшое  количество  удержалось  на
моральной  и  духовной  высоте.  Это  были  по  большей  части   скоро
освобождавшиеся.  Другие,  срок  терпения которых был гораздо большим,
надламывались  психически  или  теряли  голову  от  отчаяния,  пытаясь
бессильно   бунтовать.   Проступки  их  неизбежно  удлиняли  сроки  их
заключения, и не было никакого выхода из мрачной бездны.
     Ведущий инженер  строительства  приказал  отобрать  сорок  лучших
рабочих в какую-то отдаленную поездку на  море.  Ауробиндо  и  Инценга
попали   в   их   число,   избежали   переброски   на  железнодорожное
строительство и получили  три  дня  неожиданного  отдыха.  Завтра  они
должны были  покинуть опустевший лагерь и направиться на грузовиках на
"Восьмидесятимильное побережье", где предстояла посадка на судно.
     Инценга давно докурил свою трубку. Больше табака не было, и зулус
меланхолически сосал пустой чубук.  Два дня товарищи почти  непрерывно
спали,  и  теперь  освободившийся  от  тумана  усталости мозг требовал
деятельности. Зулус потянулся и сел, поджав под себя ноги.
     - Я подслушал кое-что из  разговора  двух  приехавших  инженеров.
Третьего  дня  меня  послали  вымыть  их  машину...  - задумчиво начал
Инценга.
     - Неужели они разговаривали при тебе? - усомнился Ауробиндо.
     - Да,  это было так.  Инженеры,  американцы, не могли представить
себе,  что  грязный и невежественный негр сможет понять что-либо из их
разговора.  Они не виноваты,  ха-ха-ха!  - рассмеялся зулус.  - Откуда
могли  они  знать,  что  этот  негр  едва  не получил университетского
диплома  и  только  заботами  их  просвещенных  сородичей  вернулся  к
прежнему дикому состоянию! Англичане, безусловно, правы...
     - В чем? - нетерпеливо спросил Ауробиндо.
     - С дикарями им спокойнее.  Легче чувствовать себя белыми богами,
непогрешимыми и непонятными...
     - Довольно шутить! Что же именно ты услышал от этих богов?
     - Один сказал:  "Вот мы и кончили здесь раньше срока".  А  другой
ответил: "Осталось только мишень на Русалочьих рифах..."
     - Мишень? - воскликнул Ауробиндо.
     - Тише!!  Да,  именно  мишень,  я  не  ослышался.  Но  что это за
Русалочьи рифы?
     - Не знаю. Какие-нибудь мелкие островки в океане...
     Зулус снова  схватился  за  пустую  трубку,   ожесточенно   грызя
мундштук. Энергичное лицо его напряглось, твердые челюсти сжались.
     - Тебе действительно удалось  услышать  нечто  весьма  важное,  -
сказал Ауробиндо после раздумья.
     Инценга не отвечал,  возбужденно  раздувая  ноздри.  Он  старался
восстановить общую картину всего строительства по тем кусочкам его,  в
которых  сам  принимал  участие,  по  отрывочным   сообщениям   других
заключенных,  попадавших  в его отряд из соседних отделений.  Огромные
выемки в почве,  обделанные в  сталь  и  бетон,  продолжавшиеся  двумя
толстыми стенами, были направлены на северо-запад. Дорога к побережью,
пересекавшая пустыню, направлялась на северо-запад... Далеко в пустыню
шли  двумя  параллельными  рядами стальные мачты с какими-то антеннами
наверху.  Они шли на северо-запад и,  вероятно, доходили до побережья.
Да,  все  направлялось  к  северо-западу,  по направлению к Русалочьим
островам,  по направлению к мишени.  Зулус подскочил.  Ему показалось,
что он разгадал тайну этих странных работ.  Поспешно, словно опасаясь,
что пойманная догадка ускользнет,  Инценга зашептал в ухо индусу  свои
соображения. Ауробиндо крепко сжал руку товарища:
     - Ты прав,  мой дорогой.  Здесь должны стрелять чем-то в острова.
Чем же иным, как не ракетами? Но если отсюда до побережья почти тысяча
миль,  сколько-то еще до островов,  получается  необычайный  по  длине
полигон - больше тысячи миль.  О таких ракетах я еще не слыхал, и это,
наверно,  атомные ракеты.  Ужасную вещь узнали мы!  Вот зачем  тут,  в
скрытом от всего мира месте, идет такое дорогое строительство...
     - Тсс!..  Кто-то идет, - прошептал зулус, заслышав приближающиеся
шаги.
     Оба бывших  студента  поспешно  растянулись  на  помосте.  Темная
фигура медленно прошла в двадцати шагах от края помоста.  Это был один
из часовых,  которые днем и ночью стерегли окрестности  строительства.
Ауробиндо и Инценга долго молчали. Индус заговорил первым.
     - Помнишь годы войны?  - зашептал Ауробиндо.  - У всех  нас  было
ожидание больших и хороших перемен...
     Инценга усмехнулся и согласно кивнул.
     - Сначала Атлантическая хартия,  - продолжал индус,  - прекрасные
устремления Рузвельта...  Затем показавшаяся чудом великая боевая мощь
Советского  Союза,  растоптавшая  чудовищную силу расистской коалиции.
Все шло к тому,  что Советский Союз с Америкой поведут мир к  свободе,
пресекут произвол  и  угнетение  в  колониях,  больше того - уничтожат
самые колонии...  И что же?  Вот мы тут свидетелями жестокой  насмешки
судьбы...  Америка стала оплотом подавления колоний и маленьких стран,
до  конца  порвав  с  мудрой  политикой  Рузвельта.  Советский   Союз,
оставшийся нашей единственной надеждой, слишком далеко от нас, жителей
южных стран.  А здесь затеяно серьезное  дело.  Создают  новое  оружие
против  демократии  и  свободы народов,  как в прежней Германии.  И мы
принимаем в этом участие! - Ауробиндо тоскливо вздохнул.
     Инценга слушал  печальную  речь индуса,  и странным образом в нем
росла  озорная  бодрость,  словно  раскрытие  этой   вредоносной   для
человечества   затеи   придавало  особую  значимость  его  дальнейшему
существованию.  Теперь и близящееся освобождение имело совсем  другой,
больший смысл.
     - О,  мы еще многое можем узнать там,  на островах!  - шепнул  он
индусу,   оставляя   без   ответа  его  думы,  слишком  созвучные  его
собственным.
     Ауробиндо понял  все,  что стояло за этой короткой фразой.  Глаза
истинной  мудрости  человечества  должны  проникнуть  в  тайные  дела,
творимые  в этих стенах.  Но привычная настороженность индуса и тут не
изменила ему.
     - Нам  нужно  быть  очень  осторожными,  -  едва слышно сказал он
зулусу.  - Ведь если нас заподозрят хотя бы  в  небольшом  интересе  к
тому, что мы делаем, все погибло.
     - Конечно,  конечно,  - подхватил Инценга,  - и так кто-то сделал
большую ошибку, направив сюда нас, образованных людей. Должно быть, уж
слишком велико презрение к нам.  Мы для их  чиновников  всегда  только
глупые, невежественные цветные.
     - И кто-то повторяет эту ошибку,  направляя нас туда,  на мишень.
Впрочем,  мы, должно быть, заслужили это старанием и тупостью, которые
так усердно соблюдали.  Но повторную ошибку легче заметить, - заключил
индус.
     - Ничего, осталось уже мало времени, - беспечно ответил Инценга.

                                * * *

     За красными песчаными дюнами засветилась синева  моря.  Ауробиндо
встрепенулся.  После долгого пребывания в пустыне особенно отраден был
запах морского простора,  влажный и свежий,  обещавший что-то новое  и
хорошее.  И  в  самом  деле,  возвращение  к  морю  было для Ауробиндо
обещанием скорого освобождения.  Так не похоже было оно на его  отъезд
из Кейптауна в ветреную погоду,  в сыром и душном носовом трюме! Тогда
море ничего не сулило,  кроме тяжких испытаний в далекой стране, кроме
позорного и униженного существования.
     Все те же красные песчаные дюны шли до самой  воды,  уходили  под
нее,  и  прибрежная вода моря становилась мутной,  приобретала суровый
серый цвет.  Лишь вдали от берега  расстилались  в  своем  великолепии
сверкающие  темно-голубые  воды  Индийского океана.  Ветер шумел среди
редких казаурин,  древних деревьев с безлистными нитевидными побегами,
похожих издалека на низкие сосны.
     Грузовики остановились.  Люди выбрались,  отряхивая густую пыль и
разминая кости.  Сержант,  командовавший рабочим отрядом,  заговорил о
чем-то с офицером,  подъехавшим на белой военной машине.  Затем партия
заключенных  рабочих  быстро зашагала вниз по дороге к пристани.  Едва
только привезенные арестанты  разместились  на  грузе,  почти  целиком
заполнявшем  все  помещения  небольшого  парохода,  как судно сразу же
отвалило. По-видимому, с работами на островах очень торопились...
     Океан встретил  невольных  путешественников тяжелой зыбью.  Много
рабочих,  в том числе и Ауробиндо,  заболели от качки.  Индус валялся,
безмолвный  и  неподвижный,  на  брезенте,  брошенном  поверх мешков с
цементом,  и почти не разговаривал с Инценгой за весь полуторасуточный
переезд.  Зулус был бодр и здоров.  Целыми часами он сидел, поджав под
себя ноги,  подле Ауробиндо, тихонько напевал дико звучавшие зулусские
военные песни.  По временам Инценга погружался в глубокую задумчивость
или вычерчивал ногтем на брезенте непонятные знаки.
     К концу  второго  дня  по суете на палубе арестанты угадали,  что
подходят к цели.  Машина остановилась,  и якорная цепь загремела уже в
сумерках,  когда  тусклые  лампочки  трюма стали бросать заметный свет
вокруг потемневшего отверстия открытого люка.  Рабочий отряд вывели на
палубу   только  утром.  Шумели  вокруг  корабля  и  бежали  к  берегу
посеревшие волны.  Рассвет над рифом вставал во всем своем тропическом
могуществе.  Первые  лучи пробили влажную мутноватую мглу,  и внезапно
появившееся солнце залило  все  ярким  розовым  светом.  Легкий  туман
засеребрился  над  рифом,  и  тот засверкал перламутровыми переливами,
точно вытянувшаяся вдаль створка чудовищной раковины. Русалочий риф...
Да, в  этот  рассветный  час  казалось вполне возможным,  что в чистой
тишине  острова,  в  дымке  жемчужного  тумана   возникнут   сказочные
зеленоглазые  девушки  моря...  Слева  далеко  в  открытое море уходил
широкий мыс - низкая скалистая площадка,  выровненная приливами. Белая
полоска  прибоя  виднелась  в  отдалении  двух миль с западной стороны
мыса.  В глубине небольшой бухты,  прямо перед носом судна, вздымалась
небольшая  гора.  Ее  обнаженные  скалистые склоны спадали в мангровые
заросли,  темневшие  у  подошвы.  Направо   розовела   широкая   лента
прибрежных песков.  Арестанты принялись за разгрузку судна.  По пояс в
воде,  шатаясь под ударами волн на ускользавшем из-под ног песке, люди
до  темноты  таскали тяжелые ящики и мешки,  железные полосы и большие
катушки проводов из баркасов на прибрежный уступ.  На следующее  утро,
еще   в   предрассветном  сумраке,  работа  возобновилась  снова.  Так
продолжалось три дня,  пока наконец последние ящики и бочки с бензином
не  легли на берегу,  перед горой нагроможденных правильными штабелями
грузов. За все это время ни одно человеческое существо не приблизилось
к месту выгрузки - остров был совершенно безлюден.  Первобытная тишина
нарушалась только грохотом лебедок да непрерывными воплями  ворочавших
тяжести  людей,  которым  вторили резкие крики морских птиц и плещущие
волны моря.
     После неимоверно  тяжелой  работы в раскаленной пустыне арестанты
вздохнули здесь свободнее.  Свободой казалось и то,  что здесь не было
неотступно  сопровождавших каждую рабочую группу часовых с автоматами,
гранатами и пистолетами.  Инценга и  Ауробиндо  скоро  поняли  причину
такого "доверия" к арестантам.
     Обоим друзьям было поручено установить прочный железный столб  на
самом  краю рифа,  там,  где выровненная волнами плоскость кораллового
известняка покрывалась почти на метр водой во  время  прилива.  Партия
рабочих притащила бочонок цемента,  столб, железные костыли и молот и,
оставив зулуса с Ауробиндо,  направилась к другому уступу рифа. Друзья
упорно долбили камень,  меняясь у молота.  Столб надо было поставить и
зацементировать до прилива, и арестанты спешили изо всех сил.
     Скважина подходила к концу.  Решив освежиться купаньем, Инценга и
Ауробиндо пошли к краю рифа,  всего в двухстах футах от  столба.  Край
рифа круто обрывался здесь в прозрачную воду до глубины около двадцати
футов. Даже сквозь колыхание волн ясно виднелось серебрящееся песчаное
дно.  Еще  не достигнув обрыва,  друзья остановились в испуге.  На них
смотрело  много  глаз,  без   всякого   выражения,   но   с   пугающей
настойчивостью.  Косые хвосты, острые спинные плавники, морды конусом,
угловатые щелястые рты, наполненные ужасными зубами, - это были акулы.
     Ауробиндо знал  из  географии о поразительном обилии акул в водах
Австралии,  но реальная картина этого  обилия  наполнила  его  ужасом.
Гигантские  десятиметровые свинцово-серые тела хищных рыб сновали взад
и вперед.
     - Что   это  за  мерзость,  во  имя  всех  чертей!  -  воскликнул
оторопевший зулус.
     - Так называемые белые акулы, или акулы-людоеды, - самая страшная
их порода,  - меланхолически отозвался индус.  - Вот она, наша стража.
Попробуй бежать отсюда на плоту или в шлюпке - перевернут и разорвут в
клочья.  Плыть  нечего  думать...  Понятно,  отчего  наши   начальники
купались только на мелком песочке, у самого берега!..
     Две страшные твари  высоко  подняли  из  воды  огромные  морды  и
пристально  следили  за  людьми,  балансируя хвостами.  Зулус внезапно
преисполнился ярости.  Он отломил, пнув ногой, крупный кусок коралла и
с силой бросил его в голову акулы. Камень ударил тварь около глаза, но
акула не обратила на него никакого внимания,  зато другая, плывшая под
водой,  в  мгновение  ока  перевернулась  и подхватила падающий на дно
бесполезный снаряд Инценги.
     Зулус злобно плюнул и поплелся назад.
     Товарищи работали  до  самого  прилива  и,  только  когда  первые
всплески  его  зашумели  на рифе,  наконец установили столб по отвесу.
Оставалось лишь зацементировать.  Ауробиндо поспешно откачивал воду из
ямки,  в то время как зулус размешивал портландский цемент.  Внезапный
крик  вырвался  из  груди  Инценги.  Индус  поднял  голову  и   увидел
незабываемое.  Прилив  медленно поднимался,  и на прибрежной плоскости
рифа было уже около четверти метра воды;  лишь  небольшая  выпуклость,
где    работали    друзья,    оставалась    незатопленным   островком.
Десятиметровая акула подплыла к обрыву рифа,  с ходу выскочила на  его
край, тяжко перевалилась боком и затем поползла, извиваясь всем телом,
иногда перекатываясь с боку на бок,  по направлению к  столбу.  Волосы
стали дыбом на голове индуса,  он схватил товарища за руку и ринулся к
берегу.  Но было уже поздно.  Между берегом и краем  рифа  поверхность
известняка была слегка углублена,  всего на каких-нибудь полметра. Для
акулы  этого  оказалось  достаточно.  Она   скатилась   в   прибрежное
углубление и стала двигаться быстрее.  Секунда - и она оказалась между
берегом и двумя товарищами. Друзья остановились...
     Инценга бросился назад, к столбу, схватил молот.
     - Бери бур!  - крикнул он индусу.  -  Скорее,  скорее,  вода  все
прибывает, нельзя, чтобы тварь плавала свободно!
     Ауробиндо оглянулся  на  море.  Там,  за  набегающими  пенящимися
волнами,  торчали  вверх  еще  шесть конических рыл.  Отчаяние придало
индусу силы.  Плечом к плечу с товарищем он поспешил вперед и вошел по
пояс в замутневшую воду.  Акула, подползая по дну, подобралась близко.
Под тяжестью ее тела,  одетого  прочной  шершавой  кожей,  скрипели  и
хрустели отростки кораллов. В раскрытую треугольную пасть заплескивали
волны.  Жаберные щели пульсировали позади головы, хвост бил по воде, и
акула   извивалась  в  усилиях  схватить  обреченную  добычу.  Инценга
выжидал, рассчитывая расстояние...
     - Ауробиндо, пасть! - крикнул зулус.
     И индус,   инстинктивно   поняв,   что   надо   делать,   воткнул
двухметровый   стальной  бур  прямо  в  глотку  страшной  рыбы.  Акула
метнулась,  бур вырвался из  рук  индуса,  но  в  этот  момент  зулус,
подскочивший   сбоку,   изо   всех   сил   ударил   тварь  по  голове.
Двадцатикилограммовый молот на  длинной  ручке  глубоко  вмял  твердую
шкуру  в  хрящевой череп.  Оглушенная рыба забилась,  перекатываясь со
спины на брюхо,  но очень быстро пришла в себя и снова устремилась  на
людей. Однако товарищи уже миновали опасную зону и быстро выбрались на
сушу,  где проклинали мерзкую рыбу, пока не подбежали другие рабочие с
солдатами.  Треск автоматов раздавался в течение нескольких минут,  но
это мало подействовало на невероятно  живучую  рыбу.  Лишь  когда  над
морем пронеслись бухающие разрывы гранат, с акулой было покончено.

                                * * *

     - Теперь,  черти,  можете отдыхать!  - весело обратился к рабочим
помощник инженера.  - Вы славно поработали эти два месяца  и  получите
хорошие отзывы... Завтра придет наш пароход, и мы поедем домой.
     Помощник инженера   произнес   последнее   слово   с    особенным
удовольствием.  Удачно выполненная работа сулила премию и, может быть,
повышение по службе.  Помощник инженера удовлетворенно окинул взглядом
приготовленное  к  погрузке,  теперь уже ненужное здесь оборудование и
зашагал к  домику  отдать  рапорт  начальствующему  инженеру.  Рабочие
проводили его  взглядами  -  одни  тоже  веселыми,  другие хмурыми - и
разбрелись  по  берегу  в  ожидании  обеда;  большая  часть  поспешила
растянуться в тени нескольких пальм, стоявших у полосы влажного песка.
Этим  людям  возвращение  сулило  только  новую  подневольную  работу,
наверно, еще худшую, чем проделанная здесь. В конце концов, здесь было
не так уж плохо по сравнению с пустыней. На кормежку начальство, очень
торопившееся  с  выполнением  задания,  не скупилось:  остатки военных
запасов были еще велики.
     Но для  двадцати  трех  человек возвращение с острова должно было
совпасть с освобождением. Конец заключения, и впереди - свободный путь
к  далекому  дому,  к  миру  прежних забот и жизненных планов,  прежде
казавшемуся канувшим в небытие.  Инценга  и  Ауробиндо  были  в  числе
счастливцев.
     Подтрунивая друг  над  другом,  они  присоединились   к   группе,
спешившей  к  голубоватому  дымку  кухни.  Молодость  пробивалась в их
унылом  существовании,  подобная   ярким   зеленым   росткам,   упрямо
завоевывавшим солнечную радость в трещинах серых скал.  А оба студента
были очень молоды.
     Помощник инженера  вошел в затененный тентами домик,  пропитанный
запахом  душистого  табака.  Инженер  поднял  на  него  вопросительный
взгляд, задержал руку с вечным пером на раскрытой записной книжке.
     - Все готово,  сэр.  Можно радировать,  что  завтра  мы  покидаем
остров. Если судно не запоздает, то к полудню можем отойти.
     - Отлично,  Фредди!  Я пробуду  здесь  до  конца.  Мой  катер  на
подходе...
     - Вы возьмете меня с собой, сэр? - взволнованно спросил помощник.
     Инженер некоторое  время  размышлял,  крутя  автоматическую ручку
своими толстыми пальцами.
     - Хорошо, - наконец сказал он (и лицо помощника осветилось), - вы
заслужили это.  Завтра,  отправив пароход,  мы переедем с вами на  риф
Клерка.  Наблюдательная  станция там.  Здесь останутся только приборы,
автоматические фотоаппараты и радар.
     - А в свинцовом блиндаже разве никого не будет,  сэр? - осторожно
спросил помощник.
     - Конечно,  нет,  -  усмехнулся  инженер.  - В момент выстрела...
Блиндаж - для последующих наблюдений за излучением...
     Помощник поднял брови в знак понимания и, помолчав, сказал:
     - Наши цветные  хорошо  работали,  сэр.  Они  заслужили  отличные
отзывы...   Особенно  удачными  оказались  один  негр  и  один  индус,
понятливые молодцы. Я их приспособил даже к топографической работе...
     Инженер внезапно   встрепенулся,   и   помощник   был  встревожен
озабоченностью своего патрона.
     - Вы  имеете  в  виду  Ауробиндо  и  Инценгу,  Фредди?  Эти двое,
конечно...  - Инженер бросил ручку и потянулся за трубкой.  - Скажите,
вы  не  замечали  у  них  явного интереса к производимым нами работам?
Отвечайте обдумав, это очень важно!
     - Нет,  сэр...  то  есть  они...  -  замялся  не подготовленный к
вопросу помощник,  - они только показались мне способнее всех  других.
Но за ними ничего не замечено, и агент наблюдения ничего не доносил...
Да и что могут они понять  в  нашей  работе,  эти  цветные!  Мозги  не
доросли... - успокоился помощник.
     Инженер порылся в столе,  извлек какую-то бумажку и задержал ее в
руке.
     - Для того мы и набрали цветную рабочую  силу,  чтобы  обеспечить
полную секретность,  - подтвердил инженер.  - Но иногда бывают ошибки.
Сюда особенно опасно допустить каких-нибудь таких...  понятливых,  как
эти двое...  И я послал запрос  в  управление  лагеря.  Вот  ответ,  -
инженер  взмахнул  бумажкой:  -  Ауробиндо  и  Инценга  -  студенты из
южноафриканских университетов.
     - Студенты! - ужаснулся помощник. - Но кто же допустил?..
     - Кто бы там ни допустил,  ошибка налицо. Вот вам ваши понятливые
молодцы, Фредди. Вы сами еще очень молоды...
     Помощник растерянно молчал.
     - Еще  полбеды,  ведь  оба  не  техники - медик и гидрогеолог,  -
проворчал  инженер,  которому  стало  жаль  своего   подчиненного,   -
следовательно,  ничего  не  смыслят  в  наших  делах.  Но  мы не можем
рисковать ничем.  Немедленно повидайте агента наблюдения и  установите
самый   тщательный   надзор  за  этими  двумя.  Хотя  бы  одно  слово,
свидетельствующее о  понимании  нашего   дела,   -   и   их   придется
изолировать.
     - Слушаю, сэр! - Помощник заторопился к выходу.

                                * * *

     Пароход ожидался после полудня,  но  уже  на  рассвете  все  было
готово, даже палаточный городок свернут и увязан в тюки.
     Арестанты лениво лежали на песке,  когда помощник инженера  вдруг
позвал  Инценгу и Ауробиндо:  техник спохватился,  что забыл поставить
сигнальный фонарь на северо-западной стороне острова - временный  маяк
для  судов  наблюдения.  Оба  товарища  были несколько встревожены тем
пристальным вниманием, которое проявлял к ним в последний день молодой
помощник,   и   поэтому  вздохнули  с  облегчением,  узнав  о  задаче.
Навьюченные фонарем,  батареями,  тросом и блоками,  они поспешили  на
северную сторону рифа. Товарищи скоро достигли мангровой заросли и тут
поняли, что им досталось труднейшее дело. Бесчисленные корни, то густо
переплетенные,  то  стоявшие  частоколом,  уходили  глубоко  в вонючий
черный ил.  На дне,  под грязью,  множество нагроможденных  подгнивших
столбов  и  корней образовывало опасные капканы.  Товарищи углублялись
все дальше в непролазную чащу,  где померк дневной свет,  и в  темноте
передвижение  стало  еще  труднее.  Балансируя  с  тяжелым  грузом  на
скользких  корнях,  срываясь  в  вязкую  топь,  Ауробиндо  и   Инценга
продвигались вперед очень медленно.  В недрах зарослей пришлось зажечь
электрический фонарь будущего маяка,  чтобы найти проход. Чьи-то глаза
загорелись красными огоньками из-под темного свода корней.
     - Это крокодилы,  у них  глаза  горят  красным...  -  пробормотал
зулус,  вытягиваясь  во  весь свой шестифутовый рост и высоко поднимая
фонарь.
     Теперь падение  с  корней вниз угрожало смертью,  но,  к счастью,
мангровая заросль,  достигшая наибольшей густоты в этом  месте,  скоро
окончилась,  и  товарищи  добрались  до  намеченного  мыска.  Поспешно
обтесав ствол самого высокого из деревьев,  друзья прикрепили  к  нему
толстую   дюралевую   трубку   с   гнездом   для   фонаря,  установили
фотоэлектрический выключатель и соединили контакты батарей.  Все  было
кончено, и  можно было идти назад - скорее,  как можно скорее:  солнце
перевалило за полдень. Смутная тревога владела обоими товарищами: ведь
пароход должен был уже подойти к острову.  Их,  конечно,  подождут, но
мало ли что может случиться!

                                * * *

     Инженер быстро шел по опустевшему берегу.
     - Как у вас, Фредди?
     - Готово, сэр. Только нет двух рабочих. Знаете, тех, о которых мы
вчера  говорили.  Я  отправил  их  на ту сторону острова для установки
временного маяка.
     Инженер выставил растопыренные пальцы, как он делал всегда, когда
хотел остановить своего помощника, немного подумал и спросил:
     - Вы установили сигнал возвращения для отправившихся?
     - Да, сэр, четыре гудка. Но они еще не могли окончить работу...
     - Так  дайте  скорее  гудки.  Удобный  случай...  - Инженер криво
усмехнулся,  пряча глаза.  - И заодно, поскольку поедете на судно, вот
телеграмма, подписанная мной, о готовности острова!
     - Но,  сэр...  - Помощник инженера замялся. - Это станет известно
их... их товарищам.
     - Оставьте,  Фредди! Неужели вы хотите рискнуть своей репутацией,
а может быть, и попасть на их место... ради двух цветных преступников?
Ошибка не наша,  но разве мы тоже не окажемся в ответе, если... Ну что
там говорить! Сама судьба идет нам навстречу, и неумно отказываться. А
другим скажите...  скажите,  что их заберет мой катер.  Мы уедем после
того, как скроется пароход. Не медлите, Фредди!
     Помощник послушно повернулся и побежал к дожидавшейся  на  берегу
шлюпке.  Гудок всхлипнул, прервался и сейчас же громко заревел. Четыре
раза рев уносился  вдоль  по  пустынному  берегу,  отражаясь  эхом  от
мрачных скал...
     Инценга и Ауробиндо услышали гудки, едва успев установить фонарь.
С  головы  до ног покрытые грязью,  измученные,  они пробивались назад
сквозь громадное болото.  Пот струился по их лицам, в глазах мутилось,
ноги были изранены. Ауробиндо провалился в скрытую яму и ушел по плечи
в черный вонючий ил.  Зулус, напрягая последние силы, вытащил товарища
и  опустился  на груду ослизлых корней,  нагроможденных вдоль глубокой
промоины.  Товарищи поняли четыре гудка как сигнал скорого  отхода,  и
все  же еще целую вечность боролись они за каждый фут.  Топь кончилась
внезапно.  Едва отдышавшись, Ауробиндо и Инценга прошли по воде, потом
побежали,  обогнули  поворот  берега  и...  замерли.  Пароход виднелся
маленькой черной лодочкой в нескольких милях от острова. Светлый дымок
вился над его трубой - словно судно, издеваясь над оставшимися, махало
им платком.  Оглушенные случившимся,  друзья недоуменно оглядывались и
не  сразу услышали стук мотора.  Большой морской катер нырял и сверкал
зеркальными стеклами в  одной  миле  от  берега,  направляясь  на  юг,
перпендикулярно  курсу  парохода.  Инценга  и  Ауробиндо  заскакали по
берегу,  размахивали  руками  и  неистово  вопили.  За  кормой  катера
поднялся  белый  бурун.  Маленькое  судно  пронеслось  тридцатиузловым
ходом,  не меняя курса.  Еще немного,  и катер исчез в сияющей синеве,
там,  где  у  самого  горизонта едва виднелся маленький темный купол -
соседний остров Клерка.

                                * * *

     В Австралийской пустыне был предрассветный час. Мрак и тишина еще
простирались  над  разрушенной  солнцем,  мертвой землей.  Но в глухом
каземате,  за шестиметровой толщей бетона,  свинца и стали, разливался
яркий  голубоватый свет.  Четырнадцать человек нетерпеливо толкались в
просторном  помещении.  Все  с  волнением  ждали.  Стены,   заделанные
блестящими   черными   панелями,   были   усеяны   круглыми   стеклами
бесчисленных приборов.  В  центре  одной  стены  против  входа  матово
светилось   небольшое  квадратное  окошечко,  затемненное  выступающей
рамой.  Под ним выдвигался широкий уступ. На его наклонной поверхности
четырьмя  рядами  располагались  белые шляпки регуляторов и реостатов,
кнопки и стрелки.  Все сооружение напоминало гигантский радиоприемник.
В  широком  кресле  перед  центральным  окошечком сидел седой человек,
нервно приглаживавший волосы. Над ним склонился массивный американец в
золотых  очках  -  главный  инженер строительства.  Стоящие сзади люди
представляли   виднейших   ученых,   военных    и    инженеров    двух
англосаксонских  стран.  Среди  военных  и  инженеров явно преобладали
американцы,  державшиеся очень уверенно,  с  видом  хозяев.  Англичане
стояли  несколько  особняком  и  поглядывали  по  сторонам  с оттенком
робости,  как будто им не по душе было  то  дело,  ради  которого  они
собрались здесь,  в ночной пустыне. На круглом столике рядом с креслом
в ящичке красного дерева под толстым стеклом бежала по  кругу  длинная
тонкая стрелка хронометра. Главный инженер не отрывал от нее глаз.
     - Заряжено три боевых гнезда,  - полушепотом объяснял  группе  из
четырех военных  ведущий  конструктор.  -  Честь  пуска  первой ракеты
принадлежит... -  Конструктор  еще  более  понизил  голос   и   назвал
знаменитого  физика,  лауреата Нобелевской премии и члена Королевского
общества. - Вторую ракету выпустит главный инженер, третью - я.
     Главный инженер выпрямился:
     - Осталось пятьдесят секунд,  сэры.  Сэр,  включите экран и доску
радиолокаторов...
     Свет потух.  Ярче выделилось квадратное окошечко и черное длинное
стекло   под   ним.   Стрелки   бесчисленных  указателей  настороженно
трепетали, как будто охваченные нервной дрожью.
     - Ноль секунд! - прогремел голос главного инженера.
     Тонкая рука,   бледно   выделявшаяся   в   отблеске    освещенных
циферблатов, нажала круглую кнопку.
     Стрелки приборов прыгнули в разные стороны.  Здание содрогнулось,
глухой низкий рокот проник через толщу стен. Присутствовавшие замерли.
Здание продолжало  содрогаться,  но  тяжкий  гул  постепенно  замирал,
удаляясь.   Физик,   нажавший   пусковую  кнопку,  невольно  съежился,
представив себе,  что творится снаружи,  на подъемной площадке ужасной
машины.  Раздался  тихий звонок.  На черном стекле осветился маленький
квадрат с цифрой 1. Шумный вздох облегчения вырвался из груди главного
инженера. Еще  звонок  -  вспыхнул  второй  квадратик,  за ним третий,
четвертый...  Это сигнализировали локаторы,  установленные на столбах,
двумя  рядами  протянутых  до побережья.  Они точно фиксировали момент
прохождения ракеты над ними,  когда ее металлический  корпус  пробивал
незримую преграду радиоволн,  протянутую на громадной высоте, отвесной
плоскостью в небо.
     - Она летит,  сэры! Летит точно по заданному направлению! - гордо
повернулся к присутствующим главный инженер.
     Ведущий конструктор в это время возился с вычислительной машиной.
     - Сигналы локатора дают увеличение скорости,  - объявил он. - Еще
через шесть минут можно будет сказать,  какова максимальная.  Тогда же
установим момент, когда ракета должна достигнуть острова.
     - Опыт исключительно удачен! - отозвался главный инженер. - Серия
предварительных испытаний с меньшими снарядами обеспечила успех.
     Взволнованные военные,   ученые  и  конструкторы  придвинулись  к
столу.  Все глаза были устремлены на ленту черного стекла,  освещенная
часть которой быстро удлинялась.  Прошло восемь минут.  На самом конце
ленты зажглась цифра 92,  звонок прозвенел в последний раз,  и  прибор
прекратил работу.
     - Ракета над океаном,  - объявил конструктор.  - Через пять минут
следите за локатором самой ракеты.
     На экране возникло мутное, дрожащее пятно. Оно слегка двигалось в
разные  стороны,  следуя колебаниям несущейся в бездонной глубине неба
ракеты. Немного спустя пятно потемнело,  края его обрисовались резче -
на  экране  возник  темный  плоский  холмик,  увенчанный пирамидальным
возвышением.  Если  бы  в  комнате  мог  присутствовать  кто-либо   из
работавших  на  далеком острове,  он без труда узнал бы очертания горы
Русалочьего рифа.

                                * * *

     Мрачные ребра горы заиграли красноватыми  отблесками.  Инценга  и
Ауробиндо проснулись.  Жестокая тревога не давала им покоя. В надежде,
что за ними вернется какое-нибудь  судно,  товарищи  спали  на  берегу
бухты - единственной,  куда мог подойти корабль.  Но восходящее солнце
освещало  все  такое  же  пустынное  море,  без   малейшего   признака
какого-либо судна.
     - Нас бросили.  И бросили с целью! - гневно заявил зулус. - Нужно
спасаться самим, пока не поздно: ведь мы на мишени и сами тоже мишень.
Должно быть,  они заметили что-то... Эх, как глупо, что мы согласились
идти устанавливать маяк!
     - Если бы не согласились,  тогда с нами  расправились  бы  другим
способом,  - спокойно ответил Ауробиндо. - Но я все-таки думаю, что за
нами приедут.  Ведь тут установлено много приборов.  Кто-нибудь должен
наблюдать за ними...
     - Наблюдать после обстрела, - мрачно возразил Инценга. - И боюсь,
они  скоро  соберутся  стрелять  сюда.  Вспомни,  как  торопились наши
начальники.  Это плохой признак для  нас:  это  значит,  что  там  все
готово.  Нет, нужно бежать отсюда немедленно! Пойдем опять на северную
сторону острова - стрелять ведь  будут  оттуда.  -  Зулус  показал  на
юго-восток.  -  Кажется,  с  той  стороны у них был сторожевой пункт с
лодками.  А я что-то не видел,  чтобы их грузили на пароход. Возможно,
они  забыли  или нарочно оставили их.  Еды наберем в поселке из разных
отбросов и остатков в домике инженера - вчера мы там нашли  достаточно
- и переправимся на другой остров.
     Ауробиндо колебался. Он очень хорошо помнил приключение с акулой.
В глубине души индус надеялся на скорый приход катера,  надеялся,  что
их оставили по ошибке.  Слишком жестоко было бы намеренно оставить  их
здесь  на  смерть,  их,  невинно  осужденных  и  отбывших  свой  срок,
работавших старательно и безупречно.
     - Идти  на  ту сторону нужно,  но кому-нибудь одному.  И один все
узнает. А другой останется здесь на случай прихода катера.
     Инценга согласился.  Предложение  индуса  было  разумно.  Идти на
север вызвался зулус -  он  был  великолепным  ходоком  и  бегуном,  и
путешествие  должно  было занять у него гораздо меньше времени,  чем у
индуса.  Инценга  немедленно  пустился  в  путь,  забыв  о   еде.   Он
вскарабкался на крутой склон,  перевалил через гору и скрылся из глаз.
Ауробиндо остался в одиночестве перед пустым морем,  на берегу  бухты.
Солнце, поднявшееся  уже высоко,  стало жарким.  Ауробиндо огляделся и
заметил  небольшую  лощину,  заросшую  лесом.   Лощина   врезалась   в
юго-западный  склон  горы  и  уходила  в глубь ее,  за ребро западного
отрога.  Там не производилось никаких  работ,  и  индус  направился  в
лощину,  надеясь  найти  тень и собрать каких-нибудь съедобных плодов.
Устье лощины оказалось заваленным громадными камнями,  и  Ауробиндо  с
трудом  перебрался  через  них.  Позади  глыб  оказалось  что-то вроде
пещеры,  на углубленном  дне  которой  среди  замшелых  камней  стояло
небольшое озерцо.  Впереди поднимались пологие скаты,  поросшие густым
кустарником. Ауробиндо забрался в прохладную пещеру, напился и стал на
плоский  камень,  чтобы  осмотреться  и  выбрать  направление.  Он  не
беспокоился о катере:  стоило ему вскарабкаться на глыбы  и  выглянуть
из-за ребра горы, как сразу же открывался вид на весь берег.

                                * * *

     - Пора!  -  отрывисто  крикнул  главный  инженер,  и рука ученого
послушно нажала вторую кнопку.
     С невообразимой  быстротой  радиоволны  догнали  бешено несущееся
стальное  чудовище  и  произвели  сложную  работу  в  его   механизме.
Изображение  на  экране исчезло,  и перед затаившими дыхание зрителями
экран засветился ровным матовым светом.
     - Ракета упала!  - воскликнул главный инженер.  - Сейчас поступят
сообщения с наблюдательных судов и станций.

                                * * *

     Ауробиндо заметил недалеко от себя  маленькое  дерево  с  темными
круглыми  листьями.  Меж  листьев  покачивались мясистые плоды.  Индус
поднял голову вверх.  Немыслимо яркий свет ударил  в  небо,  мгновенно
разлился по голубому куполу, погасив солнце. Краски чудесной чистоты и
исполинской яркости сменяли друг  друга,  как  несущиеся  с  быстротой
мысли волны.  Этот свет,  в котором не было ничего земного,  знакомого
человеку,  ударил в глаза Ауробиндо,  проник в  самую  глубину  мозга,
вонзился  в  нервы  раскаленным  острием.  Индус упал навзничь назад в
пещеру, и в тот же момент громовой свистящий рев потряс  все  клеточки
его  тела,  погасил  сознание.  Ауробиндо не видел,  как за каменистым
мысом взвился столб песка,  воды и пара,  подобный  громадной  колонне
правильно круглой формы,  встал на высоту трех миль над океаном и, как
бы ударившись в небо,  стал  расплываться  исполинским  грибом.  Ножка
этого  чудовищного  гриба,  толщиной в две мили,  была плотной на вид,
хотя по ее поверхности вихрились крутящиеся массы раскаленных газов  и
пыли.  Индус  не  чувствовал,  как  над  лощиной  пронесся вал адского
пламени,  от дыхания которого испарился кустарник на склонах, треснули
скалы  и  с  грохотом  обрушились  каменные  лавины.  Неподвижное тело
Ауробиндо распростерлось на дне мшистой пещеры, в воде озерка.
     ...Зулус был застигнут взрывом на той стороне горы.  Адское пламя
не ослепило чернокожего,  укрытого зеленым покровом леса. Оно потеряло
здесь свою все сжигающую силу, отброшенное в небо склоном горы. Только
взрывная волна повалила деревья,  сбила Инценгу с ног и осыпала дождем
мелких камней.  Неимоверный грохот оглушил зулуса, потоки горячей воды
хлынули с  неба.  Счастье  благоприятствовало  Инценге.  Он  отделался
незначительными  царапинами  и  сильной  головной  болью.  Зулус сразу
понял,  что в остров попал атомный снаряд,  и первая его мысль была  о
товарище.
     Индус находился с другой стороны горы,  там,  где проявилась  вся
адская   сила   атомного   взрыва.   Опомнившись   от   контузии,  под
непрекращавшимся горячим дождем зулус повернул  обратно.  Он  читал  в
описаниях действия атомных бомб о смертоносном остаточном излучении на
месте взрыва,  но не думал об этом,  спеша на помощь своему другу.  Не
думал  он  и о том,  что мог последовать второй выстрел.  Сильнее всех
страхов и чувств сейчас была дружба.  Она гнала его вперед,  вверх  по
крутому   склону,   заставляла   пробираться  через  груды  поваленных
деревьев, нагромождения остроугольных глыб.
     Ауробиндо очнулся  от страшной боли,  терзавшей его внутренности.
Абсолютный мрак и тишина окружали индуса.  Ауробиндо не  сразу  понял,
что  он  ослеп  и  оглох.  Но когда ужасная истина проникла в сознание
индуса,  дикий,  нерассуждающий,  животный страх охватил его. Весь мир
оказался   где-то   по  ту  сторону  бытия,  а  он  лежал,  совершенно
беспомощный, на дне черной бездны, откуда не было возврата, но не было
и смерти.  Почва  палила  снизу  его  тело,  как раскаленная плита,  и
Ауробиндо пополз. Минуту назад он не мог двигаться сам, но теперь полз
вперед и вперед,  слепой и обезумевший, сдирая о камни сожженную кожу.
Индус стонал и кричал,  сам не сознавая этого.  Так дополз он до моря.
Теплая  вода показалась холодной,  набегавшие волны окатывали индуса с
головой,  мокрый песок был райским ложем после раскаленных  камней,  и
мысли Ауробиндо стали проясняться...
     Теперь он    знал,    что    стал    первой    жертвой     нового
изобретения - атомной ракеты, - и знал, что ему немного осталось жить.
Жгучая боль внутри переходила  в  лихорадку,  странно  возбуждавшую  и
обострявшую  мысли.  Мозг  работал  четко,  с необыкновенной яркостью,
быстротой и уверенностью заключений.  Мысль  Ауробиндо  словно  хотела
вырваться  из  непроглядной  темницы  изувеченного тела и подняться на
крыльях муки, перед тем как погаснуть навсегда.
     Индусу казалось,  что  за  несколько  мгновений он просмотрел всю
жизнь,  побывал  в  звездных  пространствах  и   вернулся,   одаренный
нечеловеческой  мудростью.  И  эта мудрость властно приказывала ему во
что бы то ни стало открыть людям глаза  на  тот  тупик,  куда  заводит
человечество  дикая  власть  войны  и наживы,  наука,  служащая войне,
философия торжествующего капитала...  Но кому он сможет передать  свои
мысли,  полные  великолепной  ясности,  мысли,  которые  помогут людям
понять то великое,  чего он достиг  в  момент  необычайного  взлета  и
напряжения его мозга,  в последние часы жизни! Инценга погиб, а если и
спасся, то найдет его уже мертвым. Вокруг него только вода и сожженные
адским пламенем скалы.  Но гордая мысль, раз взлетевшая, не признавала
никаких препятствий.  Индус стал писать на песке свое завещание  миру,
не сознавая,  что всплески волн непрерывно смывают написанные строчки.
Призывая к  себе  человечество,  Ауробиндо  упорно  писал,  борясь  со
смертью, уже всползавшей вверх по его ногам...
     Инценга добрался до перевала.  Но здесь герой-зулус вынужден  был
отступить.  Дыхание  колоссального  пожарища было нестерпимым.  Нечего
было  и  думать  пробраться  через  пепел  сгоревшего  леса   и   поля
оплавленных   камней.   Вместо   привычного   зрелища   рифа,   с  его
перламутровой грядой кораллового  известняка,  с  девственно  зелеными
склонами горы,  с поразительно чистой,  прозрачной водой, зулус увидел
потрясающее  разрушение.  Серая  грязь  бухты,  дымящиеся,   абсолютно
мертвые,   спаленные   камни,   тусклый   красный  свет  солнца,  едва
пробивающийся через завесу дыма и пара...
     Острые глаза  зулуса различили с высоты на узкой полосе песчаного
берега крохотную фигурку.  Неутомимый зулус  снова  пустился  в  путь,
проделывая  головокружительный  спуск  по  северному отрогу,  и достиг
берега.  Теперь он мог без труда пройти по мелкой воде  до  лощины  на
юго-западном склоне, против которой лежал Ауробиндо. Зулус увидел, что
Ауробиндо шевелился,  и громко позвал друга,  но  тот  не  откликался.
Зулус подбежал и приподнял товарища,  придя в ужас от его истерзанного
и опаленного тела.  Ауробиндо крепко схватил руки Инценги - он все еще
находился  в невероятном возбуждении.  Зулус тревожно ощупывал индуса,
пытался спрашивать.  Не получая ответа, Инценга стал кричать Ауробиндо
прямо в ухо, пока не убедился, что друг его ослеп и оглох... Ауробиндо
поднял руку,  как бы призывая к спокойствию,  и  заговорил,  торопясь,
пропуская  отдельные  слова,  потому  что  речь не успевала за полетом
мысли.  Индус спешил передать товарищу все великие  мысли,  окрылившие
его  на  пороге  смерти,  в  слепой  и безотчетной надежде,  что зулус
передаст их людям.
     Инценга слушал,  поддерживая друга за плечи, исполненный мрачного
гнева.

                                * * *

     Главный инженер отошел от телефона.
     - Прошу  внимания,  джентльмены!  Передали обобщенную сводку всех
наблюдательных станций. Ракета не попала в гору, она взорвалась в двух
милях  от  склона,  на  отмели.  Мы поспешили на секунду...  - Инженер
помолчал  и  торжественно  закончил:  -  Сила  взрыва,  как   доносят,
колоссальна!  Ракета достигла острова. Значит, новое оружие создано. Я
счастлив поздравить вас, сэры, с крупной победой нашей науки...
     Аплодисменты, восторженные  вопли  наполнили  помещение,  прервав
инженера.  Важные генералы,  серьезные  ученые,  озабоченные  инженеры
запрыгали,  как ребята,  обнимаясь и целуясь, неистово били друг друга
по  спинам  и  свистели.  Можно  было  подумать,  что  все  эти   люди
выдающегося ума   и   знания   приветствуют   великое,  благодетельное
открытие, несущее счастье человечеству.  Главному  инженеру  с  трудом
удалось снова заговорить.
     - Сэр Халлес  считает,  что  нужно  сейчас  же  выпустить  вторую
ракету.  Погода  благоприятна,  и мы сможем в первый же день испытаний
определить,  насколько трудна корректировка прицела...  Я  приветствую
это решение,  тем более, - главный инженер широко улыбнулся, - что мне
предоставлена честь второго выстрела...
     Присутствующие одобрительно загудели.
     - Дайте сигнал опасности наверх!  - решительно бросил  инженер  и
опустился в кресло перед экраном.
     Зазвенели телефоны,  раздались  отрывистые  распоряжения.   Синяя
лампочка вспыхнула над экраном. Главный инженер подождал у хронометра,
затем уверенной рукой нажал кнопку.  Снова  задрожали  толстые  стены:
там,  на  пусковой  площадке,  в  оглушительном  реве пламенного вихря
взвилось в высоту второе чудовище. Сопровождаемое сигнальными звонками
и  вспышками  на  доске  локаторов,  оно  помчалось  опять к океану из
глубины красной пустыни.
     Там, на  мокром  песке  у  воды,  умирал  Ауробиндо.  Голова  его
запрокинулась на колени зулуса,  и широко открытые глаза  вперились  в
глубину высокого неба, свет которого не мог проникнуть в бездну мрака,
окутавшего умирающего. Руки Ауробиндо судорожно цеплялись за товарища.
     Далекий грохот  наполнил небо и мгновенно растаял вдали.  Инценга
изумленно осмотрелся.  Море перед ним было по-прежнему тихо  и  пусто,
ничто не нарушало грозного покоя опаленных утесов горы.

                                * * *

     - Все  наблюдательные станции сообщили,  что ракеты нет,  - хмуро
возвестил главный инженер и с оттенком смущения добавил:  - Непонятно,
куда она девалась.  Локаторы показали ее нормальный полет до девяносто
второго номера,  а над океаном ракета исчезла.  Или она упала недалеко
от берега вследствие какой-либо порчи?
     - Я предупреждал о необыкновенной трудности  точного  прицела  на
такие   расстояния,   -   вдруг   проговорил   маленький  человечек  с
всклокоченными волосами, скромно стоявший поодаль у стены.
     - Э, да ведь мы не дураки! - почти грубо отрезал главный инженер.
- Восемьдесят опытов с меньшими моделями...
     - Наш старый спор:  я говорю, что между малой моделью и настоящей
ракетой есть глубокое качественное различие,  - перебил  человечек.  -
Ваши прежние опыты...
     - Пустое! Мы сейчас все выясним, - не сдавался главный инженер. -
Сам  создатель  ракеты выпустит третью!  Может быть,  это я неудачлив,
ха-ха!
     Стоявший у  стены  скептически  покачал  головой,  но отвернулся,
поймав злобный взгляд главного инженера.
     Снова сотряслась земля,  раздались звонки локаторов.  Сбившиеся в
кучу люди затаили дыхание,  следя за  полетом  ракеты.  Она  вышла  на
океан,  но  радарный  экран  не  показал  очертаний  островной  горки.
Конструктор  закусил  губу,  брови  его  сдвигались  и   раздвигались.
Наконец, решившись, он нажал кнопку, обрушивающую снаряд на цель...

                                * * *

     Передовой крейсер  "Принцесса  Шарлотта" бороздил двадцатиузловым
ходом голубую воду.  Грозные  орудия  прицеливались  в  морскую  гладь
океана.  На траверсе корабля,  в полумиле,  шел второй крейсер того же
класса,  а далеко позади  виднелся  дымок  третьего.  Капитан-коммодор
Чепин, сложив рот в брюзгливые складки, недовольно оглядывал с мостика
спокойное море.
     Командир корабля   вышел   из   ходовой  рубки  и  приблизился  к
коммодору,  стараясь с высоты своего  роста  смотреть  почтительно  на
коротконогого и толстого старшего начальника.
     - Мы  радировали  миноносцам  ваше  приказание,   сэр.   Получено
подтверждение приема.
     - Хорошо,  - угрюмо ответил коммодор,  продолжая мерить  капитана
недовольным взглядом.
     - Еще что-нибудь,  сэр? - осторожно спросил тот, угадывая желание
начальника поговорить.
     - Нет!  Эта старая калоша  нас  задерживает!  -  Коммодор  кивнул
назад, за  корму,  на  дымок  третьего  крейсера.  - И без того тошно:
погнали зачем-то в Австралию встречать дружественную эскадру янки...
     - Правда,  сэр,  -  охотно  подхватил  капитан  корабля,  - после
стоянки  на  острове  Бали...  -  Лицо  моряка  приняло   мечтательное
выражение.
     Начальник молчал, и капитан продолжал в том же тоне:
     - Этот остров - мечта. Какая природа, какие красивые женщины!.. -
Капитан смолк и испуганно покосился на начальника:  всей эскадре  стал
известен его неудачный роман с красивой малайкой.
     Коммодор покраснел и рассердился еще больше.
     - Мне нет дела до ваших воспоминаний! Я говорю - поднимите сигнал
с выговором этому размазне Уорбертону! Больше ход! - рявкнул коммодор,
окончательно озлившись.
     Капитан поднес  руку  к  козырьку,  но  не   успел   повернуться.
Случилось что-то невероятное.  Вдали, на северо-западе, из моря встала
мгновенно и бесшумно исполинская клубящаяся башня.  Из башни  вылетело
гигантское  белое  облако,  взвившееся  в  небо  и одновременно широко
раскинувшееся в стороны, как будто кто-то раскрыл невероятной величины
белый зонт.  Страшный рев, гул, свист - корабль рывком подбросил корму
и повалился на бок.  Ноги коммодора мелькнули через перила  мостика  -
начальник  полетел на палубу.  Капитан ошалело ринулся вперед,  но тут
солнце затмилось,  новый тупой толчок страшной силы потряс крейсер,  и
все же корабль выпрямился. Вой и вопли ужаса влились в гремящую кругом
мглу,  потом целый океан горячей воды хлынул с неба,  и все  замолкло.
Капитан валялся на мостике оглушенный.  Медленно,  едва соображая, что
он жив и цел,  капитан поднялся на четвереньки.  С палубы внизу  несся
пронзительный визг коммодора:
     - Эй, сюда! Всех под суд! Сигнальщиков! Капитана!
     Через несколько минут все  опомнились.  Коммодор  был  отнесен  в
рубку; зенитная артиллерия готова к бою. На весь мир загремело сильное
радио крейсера,  оповещая о чудовищном нападении. Сквозь облака тумана
и пара сверкали вспышки выстрелов и доносился грохот орудий  -  второй
крейсер бил по неведомому врагу.

                                * * *

     В недрах  бетонного  каземата  разрастался  ученый  спор.  Третья
ракета  тоже  не  попала  на остров и не была отмечена наблюдательными
станциями. Главный инженер потерял значительную долю  своего  апломба,
но  беднягу  ожидали  еще более крупные неприятности.  В разгар спора,
когда скромный противник инженера убедил всех в том,  что прицельность
еще далеко не разрешена конструкторами ракеты, зазвенел телефон.
     Конструктор схватил трубку, выругался и внезапно побелел. Отозвав
в сторону главного инженера, он принялся, захлебываясь, шептать:
     - Эскадра коммодора Чепина... близко... Кажется, утопили концевой
корабль... двести миль от цели...
     Главный инженер смяк. С минуту он стоял неподвижно, неопределенно
вертя рукой, затем упавшим голосом объявил о конце испытаний.

                                * * *

     Инценга осторожно  снял  голову  индуса со своих колен и медленно
поднялся,  расправляя онемевшие ноги.  Он отнес тело друга  повыше  на
берег и стал на колени, прощаясь с верным товарищем.
     - Бедный мой Ауробиндо, - тихо сказал чернокожий, - как торопился
ты выразить мне свои предсмертные мысли!..  Ты не знал  и  не  узнаешь
больше,  что  то же самое,  только гораздо яснее и подробнее,  написал
далеко на севере, в России, сорок лет назад Ленин...
     Рокот мотора оборвал размышления Инценги.  Катер шел полным ходом
к   скалистому   мысу.   Молниеносная   догадка  пронеслась  в  голове
чернокожего.  Он  упал  на  песок,  лежа  выждал  приближение   судна,
приподнялся,  взмахнул руками,  снова упал и пополз к воде,  навстречу
катеру.

                                * * *

     "Заключенный Инценга,  находившийся на острове вместе  с  другими
осужденными,  в  момент  разрыва  ракеты  подвергся  тяжелой контузии,
лишившей  его  слуха  и  речи.  Кроме  того,   названный   заключенный
выказывает признаки поражения других мозговых центров,  выражающиеся в
частичной потере памяти и аграфии,  хотя в остальном жизнеспособен. По
всей  вероятности,  больной  должен вскоре погибнуть от биологического
действия излучения атомного взрыва,  тем более что находившийся вместе
с ним  другой  заключенный  умер  на  острове  еще  до  прихода судна.
Вследствие  своего  состояния  заключенный  Инценга  не   представляет
никакой опасности  в  отношении вашего секретного запроса ь32-94-76/2.
Инценга может быть освобожден и переведен в гражданскую больницу, пока
не сможет вернуться на родину..."
     Начальник лагеря отложил заключение врачебной комиссии и подписал
лежавшую перед ним бумагу.

                                * * *

     Инценга вышел  на  палубу  и  остановился  у перил.  Свежий ветер
озорно и вольно носился над морем,  рвал пену с гребней хмурых  валов.
Сильное  тело  зулуса  переполняла энергия,  он нетерпеливо ждал конца
пути.  Военные песни зулусского народа сами собой рвались  из  широкой
груди,  могучие  руки  крепко  держались  за поручни.  Инценга овладел
собой,  закурил трубку  и  стал  обдумывать  свою  речь  на  Конгрессе
защитников мира.
     Зулус ехал на съезд друзей человечества, простых людей - черных и
белых,  желтых и краснокожих. Ехал, чтобы поведать борцам за мир новую
злобную затею врагов человечества.

     1948

                             Иван ЕФРЕМОВ

                            АЛМАЗНАЯ ТРУБА

     Начальник главка   раздраженно   отодвинул  наполненную  окурками
пепельницу и негодующе посмотрел на собеседника.
     Тот, худой,  маленький,  седобородый,  утонул  в  большом кожаном
кресле,  сжавшись,  подобрав ноги.  Глаза его поблескивали сквозь очки
непримиримым упорством.
     - Третий  год  работает  Эвенкийская  экспедиция  -   и   никаких
результатов! - бросил начальник.
     - Как - никаких?  А кимберлиты?[Кимберлит - плотная  туфообразная
горная  порода  из группы ультраосновных,  то есть с малым содержанием
кварца и увеличенным - железа и магния.]
     - Вот,  кстати, о кимберлитах. Вы знаете, что академик Чернявский
дал о них отрицательное заключение?  Он  не  признает  эту  породу  за
кимберлит.  И вообще,  Сергей Яковлевич,  лично мне все ясно. Это ведь
огромная,  почти  неисследованная  страна.  Экспедиция  стоит  дорого,
особенно  после  того,  как  вы  прибавили  к  ней маятниковую партию.
Результатов же нет.  Я категорически настаиваю на прекращении работ! У
нашего института много более неотложных задач,  и расходование крупных
ассигнований на такого рода изыскания идет в ущерб практике.  На  этом
кончим...
     Начальник главка, недовольно морщась, бросил папиросу. Сидевший в
кресле директор института, профессор Ивашенцев, резко выпрямился:
     - Вы прекращаете дело, которое должно принести стране миллионы, и
не только экономии, но и прямых доходов от экспорта!
     - Это дело принесло пока только  разочарования.  Впрочем,  я  уже
сказал, что для меня все ясно. Решение мое окончательное.
     Начальник встал. Рядом с ним профессор казался совсем маленьким и
беззащитным. Он   молча   поднялся  с  кресла,  поправил  очки.  Потом
пробормотал что-то невнятное и протянул начальнику круглый камень.
     - Я  уже  видел  это,  -  сухо сказал тот.  - "Река Мойеро,  река
Мойеро"!  Три  года  слышу!  И   эту   грикваитовую   породу[Грикваит,
грикваитовая  порода  -  порода  из  смеси  гранита и оливина из очень
глубоких зон земной коры.] вы мне тоже показывали.
     Профессор сгорбился над портфелем, застегивая непослушный замок.
     Начальнику стало жаль ученого. Он подошел к Ивашенцеву:
     - Сергей Яковлевич, вы должны признать мою правоту. Но, извините,
я не понимаю вашего упорства в этом вопросе...
     - Всякой работой,  - перебил Ивашенцев,  - легче управлять, когда
относишься к ней беспристрастно.  А я не  могу  быть  беспристрастным.
Понимаете ли, я уверен в этом деле горячо, всей душой! Только огромные
неисследованные,  малодоступные пространства стоят между теоретическим
заключением и реальным доказательством. Вы скажете, конечно, что этого
уже достаточно для провала дела.  Да,  знаю:  государственные деньги и
все  такое!..  - начал сердиться профессор,  хотя начальник и не думал
возражать.  - Железный закон экономики знаете?  Чтобы миллион  добыть,
нужно  семьсот  тысяч  затратить!  А мы ведь десятки,  сотни миллионов
ожидаем...
     С этими словами он направился к дверям.
     Начальник посмотрел ему вслед и покачал головой.
     Вернувшись в  институт,  профессор  Ивашенцев  приказал секретарю
немедленно вызвать к нему начальника производственного отдела.
     - Какие у вас последние сведения от Чурилина? - спросил он, когда
тот вошел в кабинет.
     - Последние сведения были месяц тому назад, Сергей Яковлевич.
     - Это я знаю. А новостей никаких нет?
     - Нет, пока ничего.
     - Где они сейчас, по-вашему, могут быть?
     - Чурилин сообщал о приходе на озеро Чирингда,  на факторию.  Они
выступили вниз по Чирингде на Хатангу, а оттуда должны были перевалить
вершину Мойеро. Пожалуй, теперь они уже закончили этот маршрут и могут
подходить к Туринской культбазе - таков был их план. Но план - одно, а
тайга - другое...
     - Это мне хорошо известно, благодарю вас.
     Оставшись один,  профессор Ивашенцев откинулся на спинку кресла и
задумался.  Перед его мысленным взором возникла карта огромной области
между  Енисеем  и  Леной.  Где-то в центре ее,  в хаосе невысоких гор,
прорезанных  бесчисленными  речками  и  покрытых  сплошным  болотистым
лесом,  находилась экспедиция,  посланная им за...  мечтой.  Профессор
достал из портфеля камень,  который он  показывал  начальнику  главка.
Небольшой  кусок  темной породы был плотен и тяжел.  На грубозернистой
поверхности скола мелкими каплями  сверкали  многочисленные  кристаллы
пиропа  -  красного  граната  -  и  чистой,  свежей  зеленью  отливали
включения оливина.  Эти  кристаллы  отчетливо  выделялись  на  светлом
голубовато-зеленом фоне массы хромдиопсида. Кое-где сверкали крошечные
васильковые огоньки дистена[Хромдиопсид и  дистен  -  породообразующие
минералы  глубинных основных пород.].  Порода очаровывала глаз пестрым
сочетанием чистых цветов.  Профессор повернул образец другой стороной,
где на мазке белой эмалевой краски стояла надпись: "Река Мойеро, южный
склон Анаонских гор, экспедиция Толмачева, 1915".
     Ивашенцев вздохнул:  "Ведь это типичный грикваит Южной Африки! Ни
в  Анаонских  горах,  ни  в  долине  Мойеро не удалось обнаружить даже
признаков подобных пород.  И  в  этом  году  опять  неудача:  "Чурилин
молчит. Значит, мечта не сбылась".
     Ивашенцев взвесил  камень  на  руке  и  запер   в   нижний   ящик
письменного стола. Потом решительно снял трубку внутреннего телефона:
     - Отправьте   Чурилину   телеграмму:   "Отсутствии    результатов
ликвидируйте  экспедицию  возвращайтесь  немедленно..." Да,  я подпишу
сам,  иначе  он  не  послушает.  Куда?  На  Туринскую  культбазу.  Ну,
разумеется, по радио, через Диксон.
     Звякнул рычаг  телефона,  оборвав  разговор  и  все   возможности
осуществления давнишней мечты Ивашенцева. Он снял очки и прикрыл глаза
рукой.
     Ивашенцев мечтал  хотя  бы  на  склоне  лет  добиться  постановки
исследования глубоких зон земной коры  путем  бурения  скважин  особой
мощности. Но даже первые шаги к решению задачи  -  погоня  за  мечтой,
скрытой в  лесах и болотах Средне-Сибирского плоскогорья,  - оказались
напрасными.  Ничему,  как видно, не научила жизнь, и на шестом десятке
профессор  остался мечтателем,  стремящимся к слишком большому размаху
исследований.

     Радиоволны понеслись из Москвы на северо-восток  -  над  тундрами
Севера,  холодными  просторами  Ледовитого океана - и достигли высоких
мачт радиостанции  на  голом  острове.  Через  два  часа  новые  волны
промчались  отсюда  на юг,  миновали хребет Бырранга,  болота Пясины и
пронеслись над бесконечными лесами. На Туринской радиостанции застучал
аппарат, и радиоволны запечатлелись в короткой фразе, четко написанной
на голубом бланке.
     - У тебя есть кто-нибудь из корвунчанских эвенков, Вася?
     - А что?
     - Срочная  телеграмма экспедиции Чурилина.  Они сейчас на вершине
Корвунчана.
     - Корвунчанских  нет,  однако  завтра поедет Иннокентий к себе на
Бугарихту.  Парень  хороший,  пятьдесят  километров  лишних   сделает,
особенно если ты ему скажешь.
     - Пойдем вместе его искать, я сразу и отдам ему телеграмму.

                                * * *

     На широкую  долину  речки  Никуорак,  в  трехстах  километрах  от
Туринской  культбазы,  опускались  сумерки.  Пологие склоны щетинились
еловым лесом, угрюмо черневшим внизу. На плоском холме, загромождавшем
с севера  круглое  болото,  было  еще  совсем  светло.  Между  редкими
лиственницами стояли четыре темно-зеленые палатки,  а  перед  ними  на
ровной  площадке,  покрытой  светло-серым оленьим мхом,  горел костер.
Огня почти не было видно.  Густой коричневый дым с  резким,  одуряющим
запахом багульника расплывался в спокойном воздухе.  По правую сторону
площадки возвышалась груда вьючных ящиков,  сум,  тюков и седел.  Туча
мошки  и  комаров висела вокруг костра,  за спинами людей.  Сидевшие у
костра старались держать головы на грани дыма и чистого  воздуха,  что
давало возможность дышать и в то же время избавляло от упорно лезущего
в глаза, нос и уши гнуса.
     - Чай готов!  - провозгласил черный,  насквозь прокопченный дымом
человек  и  снял  с  огня  большое  ведро,   наполненное   темно-бурой
жидкостью.
     Каждый из сидевших у костра вооружился объемистой кружкой и  взял
по огромной  тунгусской  лепешке,  тяжелой  и плотной,  - своеобразный
хлебный концентрат.  Мошка покрывала поверхность  горячего  чая  серым
налетом,  который  приходилось  сдувать  через  край  кружки.  Люди  с
наслаждением прихлебывали чай, перебрасываясь короткими фразами.
     В редкое  позвякиванье  ботал  разбредшихся внизу лошадей вплелся
размеренный отдаленный звон.
     - Слушайте, товарищи! Никак наши идут.
     Молодежь бросилась к палаткам за ружьями.  Встреча отрядов  одной
экспедиции после долгой разлуки всегда является торжественным моментом
в жизни таежных исследователей.  Сумерки еще не успели сгуститься, как
на  большой  прогалине  северного склона водораздела появилась цепочка
худых утомленных лошадей,  вяло поднимающихся вверх. Ободранные вьюки,
обвязанные измочалившимися веревками,  свидетельствовали о долгом пути
через густые заросли.
     Загремели выстрелы.   Прибывшие  ответили  нестройным  залпом.  К
палаткам  подъехал  угрюмый  плотный  человек  -   геофизик   Самарин,
начальник маятникового отряда.  Он грузно слез с лошади.  Шея его была
кое-как обмотана грязным бинтом.  Он поднял  с  лица  черную  сетку  и
шагнул  навстречу  начальнику  экспедиции Чурилину - высокому,  гладко
выбритому человеку.
     - Привет,  товарищ  Чурилин,  -  глухо  сказал Самарин в ответ на
дружеское приветствие начальника.
     - Вот хорошо, как раз к чаю! Ну, что интересного?
     - Кое-что есть.  А пришлось тяжело...  Я  заболел,  трех  лошадей
потеряли...
     - Что с вами?
     - Дрянь какая-то - мошка разъела, кругом воспаление.
     - Чесались?
     - Еще  бы  не  чесаться!  -  сердито проворчал Самарин в ответ на
укоризненный взгляд Чурилина.  - У меня кожа не такая дубленая,  как у
вас. Теперь не знаю, как пойду в следующий маршрут.
     Чурилин распорядился выдать всем понемногу из драгоценного запаса
спирта.  Прибывшие  также  расположились  у костра.  Громкие,  веселые
голоса  перебивали  друг  друга,  люди  рассказывали  о  разнообразных
приключениях. Начальник экспедиции уселся рядом с геофизиком, который,
выпив чаю и закусив, немного обмяк и пришел в себя.
     - Модест Африканович, жажду ваших сообщений!
     Самарин рассказал  о  пройденном  им  маршруте,   широким   углом
охватывавшем  район от реки Джеромо до вершины Вилючана.  На этом пути
удалось сделать больше двадцати измерений силы тяжести[Сила тяжести  -
подразумевается сила земного тяготения.].
     - Везде  довольно  большие  положительные  аномалии[Положительные
аномалии   -   местные   увеличения   силы   тяжести.]  -  шестьдесят,
восемьдесят.  Но вот в одном месте я сделал даже три измерения  подряд
на небольших расстояниях. Получилось... - Геофизик сделал паузу.
     - Не томите, Модест Африканович! - быстро сказал Чурилин.
     Самарин довольно усмехнулся и продолжал:
     - Получилось двести...
     - Ого!
     - Погодите: двести семьдесят и триста пять!
     - Где? - взволнованно воскликнул Чурилин.
     - Амнунначи... Обширное низкое плато, сплошная болотина, к западу
от Мойерокана.
     - Мойерокана! Вот тебе и на!
     Разговоры у  костра  стихли.  Вновь  прибывшие  разошлись  спать.
Только сотрудники Чурилина,  отдохнувшие  за  четырехдневную  стоянку,
остались у костра,  с интересом прислушиваясь к разговору начальника с
геофизиком.
     - Ну,  я  замучил вас,  Модест Африканович,  - сказал Чурилин,  -
извините меня. Идите скорее отдыхать. Мы-то здесь уже так откормились,
что не ложимся раньше полуночи.
     Самарин неохотно поднялся и,  стоя на коленях,  свернул последнюю
папиросу.
     Чурилин некоторое время пристально  всматривался  в  его  усталое
опухшее лицо.
     - Хорошо быть геофизиком,  Модест Африканович,  -  сказал  он,  -
точные задачи, ясные ответы - вот как у вас, например.
     - Нашли чему завидовать!
     Лицо Чурилина было серьезно.
     - Я сравнивал мои и ваши  исследования.  Я  восхищен  могуществом
геофизики! Я плохой физик и еще худший математик. Может быть, поэтому,
как всякая незнакомая научная дисциплина,  ваша работа  представляется
мне  гораздо  более  значительной,  чем  моя.  Посмотрите  хотя  бы со
стороны:  прибор Штюкрата[Прибор Штюкрата  -  маятниковый  прибор  для
измерения  самых незначительных колебаний силы тяжести.] устанавливают
на намеченной точке.  Внутри него мерно качаются два коротких  тяжелых
маятника,   снабженных  зеркальцами,  отражающими  свет  от  крохотных
лампочек.  И это все.  В дальнейшем нужно только наблюдать  совпадения
периода  качания маятника с ходом астрономических часов - хронометров.
Впрочем, конечно,  -  спохватился  Чурилин,  -  до  этого  еще   нужно
тщательно  выверить  прибор,  провести  наблюдение  звезд для проверки
часов.  Но,  в общем-то, как гениально просто! Качается маятник и едва
уловимо  отзывается на увеличение или уменьшение силы тяжести в данном
месте.  А в руках геофизика это сказочный меч,  незримо рассекающий на
несколько   километров   в   глубь   толщи  горных  пород,  это  глаз,
показывающий недоступные подземные глубины.
     Самарин бросил в костер окурок и усмехнулся:
     - Я, наоборот, ясно представляю себе всю беспомощность геофизики,
обилие неразрешимых  еще  вопросов,  несовершенство  методов.  И  ваша
геология кажется мне более ясной, более могущественной наукой, имеющей
в своем распоряжении неизмеримо большее  число  фактов...  Ну,  я  иду
спать.
     С уходом геофизика у костра наступило молчание.  Столб пламени  в
высоте  окаймлялся  звездным  венцом,  едва слышно шипели дымокуры,  и
неумолимо ныли комары.  Из долины по-прежнему доносилось  позвякиванье
ботал лошадей.
     - Максим Михайлович, неужели геофизика может легко решить то, над
чем мы так долго бьемся? - осторожно спросил молодой геолог.
     Чурилин невесело усмехнулся:
     - Я  говорил  о  могуществе  геофизики не в этом смысле.  Мы ищем
алмазные месторождения. Почему мы ищем их именно здесь? Пять лет назад
наш директор первый обратил внимание на необычайное сходство  геологии
здешних мест  и  Южной  Африки.  Средне-Сибирское  и  Южно-Африканское
плоскогорья обладают поразительно сходным геологическим строением. Там
и  здесь  на  поверхность  прорвались  колоссальные извержения тяжелых
глубинных  пород.  Сергей  Яковлевич  считает,  что  извержения   были
одновременными  у  нас  и в Южной Африке,  где они закончились мощными
взрывами скопившихся на громадной глубине газов.  Эти взрывы пробили в
толще  пород множество узких труб,  являющихся месторождением алмазов.
На пространстве от  Капа  до  Конго  известны  сотни  таких  труб,  и,
несомненно,  огромное  их  количество  еще  скрыто под песками пустыни
Калахари.  Алмазов хватило бы на весь мир. А вы знаете, как необходимы
они  в промышленности и для нашего дела - в бурении.  Крупные компании
скупили все месторождения.  Из десятка  богатых  труб  разрабатываются
только  пять,  остальные  обнесены  проводами  высокого  напряжения  и
охраняются  часовыми.  Оно  и  понятно:  пустить  в   разработку   все
месторождения  -  значит резко удешевить алмазы.  В Советском Союзе не
обнаружено до сих пор  сколько-нибудь  значительных  месторождений,  и
если  нам  удастся  отыскать подобные трубы,  сами понимаете,  как это
важно!  Здесь все удивительно сходно, кроме алмазов, с Южной Африкой -
и  платина,  и  железо,  и  никель,  и хром;  на этом Средне-Сибирском
плоскогорье  один  и  тот  же  тип  минерализации.  Сергей   Яковлевич
подметил,   что  те  районы  в  Южной  Африке,  в  которых  обнаружены
алмазоносные трубы, отличаются положительными аномалиями силы тяжести.
Она больше нормальной,  потому что из глубин к поверхности поднимаются
массы тяжелых,  плотных пород  -  перидотитов[Перидотиты  -  глубинные
изверженные    породы,    состоящие    преимущественно    из   оливина
(ультраосновные).] и грикваитов.  Аномалии  доходят  до  ста  двадцати
единиц.  Здесь  в  первый  же  год работы с маятником мы сразу уловили
аномалии от сорока до  сотни,  и  теперь...  теперь  вот  обнаружились
аномалии до трехсот единиц.  Значит,  здесь мы имеем большие скопления
тяжелых пород.  Но до  решения  нашего  вопроса  еще  далеко.  Маятник
подтвердил нам еще одну черту сходства с Южной Африкой и дал косвенные
указания на районы,  в которых  могут  быть  обнаружены  месторождения
алмазов. Я  говорю "могут быть",  но ведь столько же шансов,  что и не
будут обнаружены. В Южной Африке легко искать - там сухие степи, почти
без растительного покрова, с энергичным размывом. Первые алмазы и были
найдены в реках.  А у нас здесь - море лесов, болота, вечная мерзлота,
ослабляющая размыв. Все закрыто. И пока за три года работы мы имеем то
же,  с чего начали:  только таинственный кусок грикваита,  найденный в
гальке  реки Мойеро!  Эта порода из смеси граната,  оливина и диопсида
встречается только в алмазных трубах в виде округлых кусков в  голубой
земле,  содержащей  алмазы.  И  вот  мы  прошли  всю  верхнюю  Мойеро,
обследовали множество ключей и речек бассейна...
     У потухавшего костра наступило молчание.  Собеседники расходились
один за другим.  Чурилин сидел, глубоко задумавшись. Последние вспышки
пламени  бросали красные отблески на его сухое индейское лицо.  Против
Чурилина сидел,  облокотившись на вьючную суму  и  спокойно  посасывая
трубку, чернобородый, похожий на цыгана его помощник Султанов.
     Ковш Большой Медведицы перекосился в  черном  небе  -  подступало
глухое время ночи.
     "До окончания полевого сезона осталось не больше месяца,  - думал
Чурилин,  -  еще  один  короткий  маршрут...  И если вернуться опять с
неудачей,  наверное,  работы  будут  прекращены.  В  этих   необъятных
залесенных горах нужны десятки партий,  десятки лет исследования.  Но,
во всяком случае,  необходимо задержать экспедицию как  можно  дольше,
нужно разбить ее на маленькие группы,  чтобы успеть выполнить побольше
маршрутов".
     На южном  склоне посыпались мелкие камни.  Чурилин и его помощник
насторожились.  Неясный шум приближался.  Затем в световой круг костра
из  темноты  просунулась  собачья  морда  с острыми,  торчащими ушами.
Послышалось тяжелое дыхание верхового оленя. К костру подъехал эвенк с
пальмой[Пальма -  тяжелый  нож-секач  на  длинной  рукояти.]  в  руке.
Опираясь на нее,  он легко спрыгнул с оленя,  и олень сейчас  же  лег.
Круглое лицо эвенка улыбалось.
     Он осведомился,  где  начальник,  и  протянул  Чурилину конверт с
огромной сургучной печатью.
     Чурилин поблагодарил  вестника,  пригласил  поесть  и  обещал два
кирпича чая.  Разворошив костер,  Чурилин вскрыл конверт и,  развернув
листок голубой бумаги,  прочитал.  Глаза  его  сузились  и  заблестели
недобрым огоньком.
     Султанов внимательно посмотрел на него и вполголоса спросил:
     - Плохие вести, Максим Михайлович?
     Вместо ответа Чурилин протянул ему листок.  Султанов  прочитал  и
закашлялся,  поперхнувшись слишком глубокой затяжкой. Оба они молчали.
Потом Султанов тихо сказал, глядя поверх костра в ночь:
     - Что ж, это конец...
     - Посмотрим!  -  ответил  Чурилин.  -  Только  молчание,  Арсений
Павлович.
     Чурилин взял телеграмму и бросил в костер.  Затем они  уселись  у
костра.   Султанов   достал   листок  бумаги  и  начал  покрывать  его
вычислениями.  Заготовленные к утру дрова кончились,  когда Чурилин  и
Султанов ушли от угасавшего костра.

                                * * *

     На рассвете  следующего  дня  Чурилин  поднял  всех затемно.  Два
каравана разошлись в разные стороны.  Один, в двадцать восемь лошадей,
растянулся   длинной   цепочкой   между   елями  в  долине  Никуорака,
направляясь  с  веселыми  песнями  на  юг,  домой.  Оставшиеся  четыре
человека  -  Чурилин,  Султанов,  рабочий Петр и проводник Николай - с
пятью лошадьми,  навьюченными до предела,  дали два прощальных  залпа,
поглядели  несколько минут вслед уходящим и стали спускаться с холма в
противоположную сторону.  Там, за рядами однообразно расплывчатых гор,
чернели кедровники высокого плато в вершине Люлюктакана...

                                * * *

     Движение вьючного    каравана    сквозь    тайгу,   поход   через
неисследованные области, "белые пятна" географических карт... Казалось
бы,  что может быть романтичнее покорения неизвестных пространств!  На
самом же деле только тщательная организация и твердая дисциплина могут
обеспечить  успех подобного предприятия.  А это значит,  что обычно не
случается ничего непредвиденного:  день за днем  тянется  размеренная,
однообразная тяжелая работа, рассчитанная далеко вперед по часам. Один
день отличается от другого чаще всего числом преодоленных  препятствий
и  количеством  пройденных  километров.  В  тяжелом  походе душа спит,
впечатления  новых  мест  скользят  мимо,  едва  задевая  чувства,   и
механически  отмечаются памятью.  Потом,  в более легкие дни или после
вечернего отдыха,  а еще вернее - после  окончания  похода,  в  памяти
возникает  вереница  воспринятых  впечатлений.  Пережитая  близость  с
природой,  обогащая исследователя,  заставляет его быстро  забыть  все
невзгоды и снова манит, зовет к себе.
     Наступили жаркие  дни.  Солнце  поливало  тяжелым,  густым  зноем
мягкую,  мшистую поверхность болот. Его свет казался мутным от влажных
испарений перегнившего мха.  Резкий запах багульника походил на  запах
перебродившего пряного вина. Зной не обманывал: обостренные длительным
общением с природой чувства угадывали  приближение  короткой  северной
осени.  Едва уловимый отпечаток ее лежал на всем: на слегка побуревшей
хвое лиственниц,  горестно опущенных ветках  берез  и  рябин,  шляпках
древесных грибов, потерявших свою бархатистую свежесть...
     Комары почти исчезли.  Зато мошка,  словно предчувствуя  грядущую
гибель, неистовствовала, сбиваясь в мерцающие рыжевато-серые облака.
     Маленький караван Чурилина уже давно шел  через  обширные  болота
Хорпичекана.
     В сердце тайги  царит  душная  неподвижность.  Ветер,  отгоняющий
назойливого гнуса, здесь редкий и желанный гость. На ходу мошка еще не
страшна - она облаком вьется сзади путников.  Но  стоит  остановиться,
чтобы  осмотреть  породу,  записать  наблюдения  или  поднять  упавшую
лошадь,  и туча мошки мгновенно окутывает вас,  липнет к потному лицу,
лезет  в  глаза,  ноздри,  уши,  за  воротник.  Мошка забирается и под
одежду,  разъедает кожу под поясом,  на  сгибах  колен  и  щиколотках,
доводит  до слез нервных и нетерпеливых людей.  Поэтому мошка является
своеобразным "ускорителем",  определяющим убыстренный темп  работы  на
случайных  остановках и сводящим к минимуму всякие задержки.  И только
во время длительного отдыха,  когда разложены дымокуры или  поставлена
палатка,  появляется  возможность неторопливо оглянуться на пройденный
путь.
     Чвакали копыта  лошадей,  поскрипывали  ремни  и кольца вьюков на
седлах. Громадное  болото  скрывалось  впереди  в  зеленоватой   дымке
испарений.   Покосившиеся  столбы  сухих  лиственниц  возвышались  над
редкими и чахлыми елями.  Сосредоточенное молчание, в котором двигался
отряд,  иногда  прерывалось  вялой  бранью  по адресу того или другого
коня.  Впрочем, лошади, хорошо освоившиеся с тайгой за лето, трудились
добросовестно.  Понурив головы,  они шли цепочкой без всяких поводков.
Эвенк Николай в мягких мокрых олочах,  с палкой в руке и  берданой  за
плечами,  как-то  особенно расставляя согнутые в коленях ноги,  быстро
семенил впереди каравана.
     Позади всех  шел  со съемкой Султанов.  На его раскрытую записную
книжку  падали  капли  пота,  липли  мошки,  оставляя   на   страницах
расплывчатые розоватые пятна крови.
     - Далеко до Хорпичекана?  - задал Чурилин проводнику обязательный
вечерний вопрос.
     Холодная ночь заставляла  всех  придвигаться  поближе  к  костру,
разложенному на небольшом сухом бугре.
     - Не знаю,  наша тут не ходи, - ответил проводник. - Я думай, его
шибко далеко нету.
     Чурилин с Султановым переглянулись.
     - Двадцать  дней  уже  крутимся  вокруг Амнунначи,  - тихо сказал
Султанов. - Собственно, Хорпичекан - последняя речка.
     - Да,  -  согласился Чурилин,  - больше нет никакой зацепки.  Все
Амнунначи - сплошная болотина,  низенькое,  ровное  плоскогорье.  Если
Хорпичекан  ничего не покажет,  придется поворачивать ни с чем.  И так
без лошадей можем остаться, зимы хватим.
     Только на второй день удалось дойти до таинственного Хорпичекана,
ничем не замечательной речки с темной водой,  быстро струившейся между
извилистыми берегами. С высоких подмывов почти до воды свисали жесткие
косы густой травы. При ширине не более трех метров речка была глубока.
     Дрова из  ивняка  и  черемухи плохо грели,  костер шипел и сильно
дымил,  разгоняя мошку.  Эта неудобная стоянка была решающей.  Но  что
могла  дать  глубокая  болотистая  речка,  лишенная  всяких  обнажений
коренных пород?  Даже гальки - показателя состава  пород  в  верховьях
речки - не нащупывалось на вязком, илистом дне.
     В этот вечер  луна  не  светила  на  мрачное  болото:  приход  на
Хорпичекан совпал с переменой погоды. Редкие тусклые звезды загорались
и  гасли,  показывая  передвижение  невидимых  облаков.   К   полуночи
молчаливое болото  ожило  -  зашумел  ветер.  Стал  накрапывать редкий
дождь.
     Утром холодный туман быстро поднялся вверх: признак ненастья. Без
солнца невеселая местность стала еще угрюмее, рыжеватая площадь болота
посерела, воды Хорпичекана казались совсем черными.
     Султанов длинным шестом ткнул в дно:
     - Придется нырять!
     Нащупав мелкое   место,  в  котором  палка  сквозь  жидкую  глину
упиралась в какие-то камни на дне,  Чурилин первым разделся и бросился
в ледяную воду.
     - Вот  вам  три  камня!  - крикнул он,  вылезая на берег.  - Бегу
одеваться в палатку, а то мошка съест. Бейте, Арсений Павлович!
     - Углистый сланец и диабаз[Диабаз - излившаяся глубинная  древняя
порода, аналогичная базальтовым лавам.], - сказал Султанов, заглядывая
через несколько минут в палатку. - Все то же самое!
     - Нет,  не могу я так бросить начатое дело! - Чурилин взглянул на
Султанова. -  Мы  пойдем в вершину Хорпичекана,  в центр Амнунначи.  У
меня какое-то предчувствие:  здесь что-то есть,  или вся наша затея  -
погоня за несбыточным... Давайте завьючиваться, не теряя времени.
     - Ух и надоело!  - засмеялся Султанов,  обвязывая свернутую в тюк
палатку. - Подумайте только,  который уж месяц! Вечером все развязать,
разложить, утром собрать и снова связать. И так каждый день...

                                * * *

     Шесть дней  под  непрерывным  мелким  дождем   шел   караван   на
северо-восток.  Следы  человека,  зимних  кочевок эвенков исчезли;  ни
одного порубленного дерева не встречалось  маленькой  партии.  Вершина
Хорпичекана  пряталась  в  гуще  густого мелкого ельника.  Оглянувшись
назад, перед тем как войти в заросли, Чурилин увидел позади почти весь
путь  последних двух дней.  В прояснившемся на несколько часов воздухе
дрожали влажные  испарения,  придавая  обширному  пространству  болота
призрачный вид.
     Чурилин и  его  товарищи  насторожились:  болото  пересекали  два
больших лося.  Они шли спокойно,  не видя людей. Высокие ноги животных
двигались неторопливо, но размашистый шаг легко и быстро нес массивные
тела по топкой,  пропитанной водой толще мха.  Передний  лось  закинул
назад  огромные рога,  поднял голову и каким-то презрительным взглядом
оглядел покорные ему пространства болот. Животные скрылись за неровной
серой гребенкой сухих лиственниц.
     - Досадно  смотреть!  -  произнес  Султанов.  - На этаких длинных
ногах никакое болото не страшно.  В день по  двести  километров  можно
делать! - Он с огорчением поглядел на свои ноги в тяжелых сапогах.
     Чурилин рассмеялся,  а  проводник  расплылся в улыбке,  хотя и не
понял, о чем шла речь.
     - Мясо, однако, здесь будет! - весело сказал эвенк.
     Чувство тревоги  не  оставляло  Чурилина.  Времени   на   работу,
собственно,   уже  не  было.  Они  двигались  вперед  за  счет  срока,
необходимого на возвращение.  И все-таки маленький  отряд  все  глубже
забирался в удаленные от больших речек, безлюдные болота.
     Центр Амнунначи вполне соответствовал данному эвенками  названию:
это  была  совершенно  безлесная  равнина,  покрытая  кочковатой сухой
травой, на  серо-желтой  поверхности  которой  выделялись темные пятна
моховых полян.  Равнина постепенно понижалась,  охваченная вдали  едва
видной   щеткой   низкого  леса.  Только  налево  горизонт  закрывался
чернеющей ровной полосой:  там местность,  видимо,  имела более крутой
спад и выступали далекие горы. Вскоре небо затянулось ровной свинцовой
пеленой, снова заморосил дождь. Огромное пространство труднопроходимых
болот, в которых затерялись четыре человека, давило и угнетало, внушая
мысли о недостаточности человеческих сил.  Как бы ни хотелось человеку
выбраться отсюда, но только недели, только месяцы могли освободить его
из этого плена.  И  не  случайно  Султанов  позавидовал  лосям:  самый
сильный  человек,  самые  привычные  ноги  смогут  сделать  за день по
мягкому  моховому  покрову,  хлюпающей  грязи,  цепляющейся  траве   и
багульнику не более тридцати тысяч шагов. И если их нужно полмиллиона,
чтобы выйти из этих болот,  кричите,  бейтесь  в  тоске,  зовите  кого
хотите  -  ничто  вам  не поможет.  Тридцать тысяч шагов,  и из них ни
одного неверного. Иначе, попав между кочками, корнями, в щели каменных
глыб россыпей, треснет хрупкая кость. Тогда - гибель.
     Караван повернул  под  прямым  углом  налево,  к  далекой  долине
Мойеро.  За сеткой дождя ничего не было видно, целыми днями шли только
по  компасу.  Чурилин  и  Султанов  почти не разговаривали,  рабочий с
эвенком тоже молчали.  Ночью жалобно звенели ботала лошадей,  голодные
кони  толклись вблизи палатки.  Иногда раздавался хриплый короткий рев
лося - началось время осенних боев между самцами...

                                * * *

     На повороте  только  что  проложенной  тропинки  Чурилин   увидел
остановившийся караван. Лошади сбились в кучу.
     - Максим Михайлович,  идите скорее!  Воронок напоролся! - крикнул
Петр с отчаянием в голосе.
     Чурилин подошел. Молодой вороной конь был уже освобожден от вьюка
и седла и стоял в стороне. По коже его пробегала крупная дрожь, задние
ноги подгибались.
     - Провалился сразу обеими ногами - и на пенек  брюхом,  -  мрачно
пояснил Султанов.
     Кровь широкой  струей сбегала по левой задней ноге Воронка.  Конь
пошатнулся и поспешно лег.
     - Что делать, Арсений Павлович? - осмотрев рану, спросил Чурилин.
     - Что  тут сделаешь?  - Султанов отвернулся и пошел в сторону.  -
Только я не могу...
     Жалость к животному больно кольнула Чурилина. Но караван стоял, и
Чурилин, слегка побледнев, взял бердану и лязгнул затвором. Ствол стал
медленно подниматься к уху Воронка.  Петр,  застывший было в горестной
неподвижности, сорвался с места и вцепился в бердану:
     - Максим  Михайлович,   не   стреляйте!   Говорю   вам,   Воронок
поправится, сам пойдет за нами...
     Слезы текли по его щекам.
     Чурилин охотно уступил просьбам Петра. Груз, который нес Воронок,
распределили  между  тремя  другими  лошадьми,   седло   взвалили   на
четвертую.  Воронок лежал и,  вытянув шею,  следил за исчезавшим вдали
караваном...
     Справа, у  крутого  бугра,  из  расплывчатой светлой грязи талика
совсем незаметно возник маленький ручеек.
     - Камни,  Максим  Михайлович!  -  И  Султанов указал на небольшую
возвышенность посередине ручья.
     Крупные округлые  гальки  с  красным  налетом железа просвечивали
сквозь воду.
     - Я посмотрю.  - Чурилин шагнул к ручью.  - А вы скажите Николаю,
что сегодня будем идти до темноты.
     Султанов поспешил  к  проводнику.  Эвенк,  выслушав распоряжение,
хмуро кивнул головой и объявил, что сам знает: надо торопиться.
     От ручья донесся голос Чурилина:
     - Стой, Арсений Павлович!
     Сердце Султанова  учащенно забилось.  Он бросился назад.  Чурилин
размахивал куском камня и от волнения не мог произнести ни  слова.  Он
молча  сунул  Султанову  разбитый  камень,  а сам принялся лихорадочно
выбрасывать на берег один за другим ослизлые валуны. Султанов взглянул
на  свежий  раскол  породы  - и вздрогнул от радости.  Кроваво-красные
кристаллики  пиропа  выступали  на  пестрой  поверхности  в  смеси   с
оливковой и голубой зеленью зерен оливина и диопсида.
     - Грикваит! - крикнул Султанов.
     И оба   геолога   принялись   ожесточенно  разбивать  набросанную
Чурилиным гальку.
     Вязкая, плотная  порода  с  трудом  поддавалась  ударам  молотка.
Каждый новый раскол открывал ту же пеструю грубозернистую поверхность.
Султанов  полез  в  ручей  за  новыми  камнями,  и  только когда перед
геологами предстал излом другого  характера  -  темной,  почти  черной
поверхности  с  зелеными  точками,  - Чурилин выпрямился и вытер пот с
лица...
     - Уф!  - вздохнул Султанов. - Почти сплошь галька из грикваита. А
этот уж не кимберлит ли?
     - Думаю,  что да,  - подтвердил Чурилин. - Из неразрушенной части
интрузии[Интрузия  -  внедрение  расплавленных пород (магмы) в трещины
пустоты или между слоями в отдельных участках земли.].
     Руки Чурилина, свертывающие папиросу, дрожали.
     - Это  не  галька,  Арсений  Павлович,  -  тихо  и   торжественно
проговорил он. - Такие валуны слишком крупны для маленького ручейка.
     - Значит,  ручей   размыл...   -   Султанов   в   нерешительности
остановился...
     - ...элювиальную  россыпь[Элювиальная  россыпь  -  месторождение,
образовавшееся на месте без переноса или смещения продуктов разрушения
горных пород.]  грикваитовой  породы!  -  твердо  окончил  Чурилин.  -
Вспомните-ка,  ведь  грикваитовые  обломки  встречаются  в африканских
трубах в виде валунов, они округлены при извержении.
     Впервые за много дней Чурилин широко и светло улыбнулся.
     - Та-ак...  - протянул Султанов.  - Значит,  нам нужно к  вершине
ручья,  туда,  где  еловая  релка...[Релка - залосненный бугор посреди
болота.] Поворачивай обратно!  -  крикнул  он  подошедшему  Николаю  и
Петру.
     Эвенк, сощурившись, внимательно следил за радостными лицами своих
начальников, а Петр хлопнул Буланого по крупу:
     - К Воронку вертаемся, дурья башка!..

                                * * *

     С треском рухнула срубленная ель,  за ней  повалилась  другая.  В
молчании темного леса гулко разносились удары топора.
     Усталые люди присели покурить.
     - Воронок-то  наш  поправляется,  только  еще хромает,  - сообщил
Петр,  ходивший смотреть коней.  -  Я  что  говорил?..  Только  тощают
конишки, прямо тают - трава вся посохла.
     Севший с вечера туман к утру лег сплошным покровом  инея.  Болото
заискрилось,  засверкало.  Под елями по-прежнему было темно. В сумраке
громоздились  поваленные  стволы,  покрытые  наростами  грибов.  Грибы
волнистыми  оборками  торчали  на  пнях и корнях,  цвели всевозможными
оттенками красного, зеленого и желтого, издавали гнилостный запах и по
ночам   отливали   едва   заметным  фосфорическим  светом.  Бугор  был
обиталищем сов.  Пучеглазые любопытные птицы в сумерках  восседали  на
ветвях близ лагеря и, склонив набок головы, рассматривали людей яркими
желтыми глазами.  Ночью их крики надрывно разносились в  гуще  ветвей,
перекликаясь с ревущими на болоте лосями.
     Люди рылись в земле,  изредка уделяя время сну и еде, ожесточенно
долбили кирками  твердую  и  вязкую  глину.  Не  хватало инструментов.
Вечномерзлая  почва  плохо  поддавалась.   Только   огромные   костры,
разложенные в  шурфах[Шурф  - колодцеобразная разведочная выработка.],
заставляли ее уступать.  Тогда на смену появлялся другой враг -  вода.
Два  шурфа  пришлось  бросить:  они попали внизу на талики и мгновенно
заполнились водой.
     Чурилин рассчитывал  встретить  коренную породу[Коренная порода -
твердое основание под рыхлыми, молодыми наносами.] на двух-трех метрах
от  поверхности.  Однако  и  эта  ничтожная глубина давалась с большим
трудом.
     Еще один  шурф был заложен на самой вершине холма.  Дым от костра
заполнял еловую рощу,  стелился над мохнатыми ветвями,  длинным  сизым
языком выползал на болото и смешивался вдали с холодной, сырой мглой.
     Проводник принес на плече еще один сухой еловый ствол,  бросил  в
костер и решительно подошел к Чурилину:
     - Начальник,  говорить  надо.  Кони  скоро  пропади,  наша   тоже
пропади. Мука кончай, масло кончай, охота ходил не могу, работай надо.
Плохо, шибко плохой дело, ходить надо ско-оро!
     Чурилин молчал.  Проводник  лишь  высказал  вслух  давно мучившие
Чурилина мысли.
     - Максим  Михайлович,  - вдруг предложил Султанов,  - пускай он с
Петром уводит лошадей,  а мы с вами добьем шурф. Инструмента все равно
только на двоих. А мы потом по реке, на плоту...
     Чурилин быстро шагнул к своему помощнику,  внимательно взглянул в
его похудевшее, заросшее черной бородой лицо, в покрасневшие от дыма и
бессонницы глаза и отвернулся...
     - Вы пойдете со всем грузом прямо на Соттыр,  - спокойно  говорил
он  через несколько минут проводнику и помрачневшему Петру.  - Там,  в
поселке,  сдадите  лошадей.  Я  обо  всем  договорился  еще  весной  с
начальником  полярной  станции.  Я  дам  письмо,  чтобы  вас  снабдили
продуктами,  а Петра доставили в Джергалах.  Там  он  пусть  заготовит
лодку  и  ждет  нас.  Может  быть,  успеем  сплавиться  по  Хатанге до
аэропорта. Николай получит в Соттыре продуктами, деньги выдам сейчас -
пусть  возвращается  к  себе.  Как  дойдете  до  Мойеро,  оставьте все
продовольствие,  какое  сможете  выделить,  на  видном   месте.   Путь
отмечайте засечками, мы пойдем следом. Сколько отсюда до Соттыра?
     - Не  знаю.  -  Эвенк покачал головой.  - Километра триста будет,
однако.
     - Ну вот, а до Мойеро пятьдесят.
     - Нет,  здесь тебе Мойеро  ходить  нельзя:  шибко  большой  порог
много.  Через горы,  та сторона ходи, тогда останется только маленький
порог.
     - Ну, сто километров?
     - Сто ли, сто двадцать, однако, будет...

                                * * *

     На еловом бугре стало совсем  одиноко  и  тихо.  Палатку  увезли;
вместо  нее  был  устроен  балаган  из еловых лап.  Горевший перед ним
костер чуть дымился под дождем.
     Султанов проснулся ночью от холода.  Все тело ныло. Мучительно не
хотелось вставать,  казалось просто невозможным  пошевелить  рукой.  С
огромным  усилием  Султанов  поднялся и разбудил Чурилина.  Тот быстро
встал,  выпил кружку пустого чая  и  начал  искать  впотьмах  лежавшую
где-то у костра короткую шурфовочную кайлу.
     Пламя костра заметалось,  оживленное новой порцией сухих дров.  В
шурфе,  углубившемся  в  землю  уже  на  два  с половиной метра,  было
совершенно темно.  Чурилин долбил кайлой наугад,  выгребая комья глины
руками  в  ведро,  которое время от времени поднимал наверх на веревке
Султанов.
     Боясь затопления,   геологи   не   протаивали   мерзлоту   огнем,
предпочитая мучительно медленную,  но более верную  работу  в  мерзлой
почве.  Вода  и так уже стояла в яме на четверть,  и каждый удар кайлы
сопровождался громким всплеском.
     Чурилину казалось  порой,  что  он  работает  согнувшись  в  этой
тесной,  сырой яме уже много лет.  Уже давно он только и слышит глухое
бунчанье  породы,  звяканье  ведра,  копается ободранными,  распухшими
пальцами в жидкой ледяной грязи.
     - Довольно вам,  уже  двадцать  пять  ведер  нарыли!  Теперь  моя
очередь! - крикнул сверху Султанов как раз в тот момент, когда Чурилин
почувствовал, что больше не сможет поднять кайлу.
     Он выбрался из шурфа, упираясь в стенку ногами и руками, и тяжело
опустился на мокрую глину.
     Султанов исчез в яме, и оттуда послышался его приглушенный голос:
     - Подходяще!  Ну  и сила у вас,  Максим Михайлович!  Еще четверть
метра осталось, мелкие камешки уже звякают... Нет, дальше опять глина.
     В то же время Султанов ощутил,  что глина пошла несколько другого
рода:  по-прежнему  плотная,  она  отворачивалась  крупными   кусками;
неподатливая, липкая вязкость исчезла.
     Ведро за  ведром  таскал  Чурилин,  и  горка  вынутой  глины  все
увеличивалась.  Уже  подходила  к  концу  длинная осенняя ночь,  когда
Султанов слабо и хрипло крикнул из шурфа:
     - Камни пошли! Один крупный есть, тащите!
     Последнее ведро показалось Чурилину невероятно тяжелым. Он извлек
липкий,  холодный  и  тяжелый  кусок  породы  и  у  костра  разбил его
молотком.  Темная матовая порода в мерцающем свете  пламени  ничем  не
отличалась от надоевших за время пути диабазов.
     - Ну что? - нетерпеливо спросил Султанов.
     - Не знаю, темно, - не желая огорчать товарища, ответил Чурилин и
бросил куски камня на кучу вырытой глины.  - Вылезайте, нужно поспать.
Шесть часов, скоро рассвет.

                                * * *

     Хотелось долго-долго спать.  Но время текло неумолимо, и в девять
часов оба геолога были уже на ногах и готовили скудный завтрак.
     - Как ни тяжела работа,  а порции придется уменьшить,  - сумрачно
сказал Чурилин. - В мешке совсем мало муки.
     Султанов усмехнулся,  помолчал.  Затем,  подняв  кружку  с  чаем,
торжественно продекламировал:
     - "Погибель  верна  впереди...  и  тот,  кто послал нас на подвиг
ужасный, - без сердца в железной груди..."
     - Еще  ужасней,  что  никто  нас не послал.  И пожаловаться не на
кого.
     - Да,  черт возьми,  кто,  собственно,  держит нас здесь?  - тихо
сказал Султанов, опустив голову.
     Товарищи медленно   поплелись  к  шурфу.  Вдруг  Султанов  крепко
вцепился пальцами в локоть Чурилина:
     - Максим Михайлович, желтая земля!
     На верху кучи вынутой породы кусками лежала  какая-то  особенная,
зернистая  и  в  то  же  время плотная глина рыжевато-желтого оттенка.
Чурилин поспешил поднять расколотый ночью камень.  Это  была  тяжелая,
жирная  на ощупь сине-черная порода.  Наружный слой камня был мягким и
более светлого, синевато-серого оттенка.
     - Воды,  Арсений Павлович,  побольше воды! - прошептал Чурилин. -
Да вот в затопленном шурфе возьмем.  Выливайте чай,  черт с ним! Нужно
второе ведро.  Вы начинайте промывку желтой породы, доведете на лотке,
а я займусь осколками камней.
     - Неужели... - начал Султанов.
     - Подождите! - резко оборвал Чурилин.
     Неторопливо, словно   нисколько  не  волнуясь,  Чурилин  принялся
промывать все добытые кусочки твердой черной  породы,  отчищая  рыхлые
корки и грязь.
     Позабыв про  все  на  свете,  геологи  занимались  своим   делом.
Внезапно  Чурилин издал приглушенное восклицание и торопливо достал из
нагрудного кармана складную лупу. Султанов бросил лоток и подбежал. На
синевато-черном  фоне  небольшого  куска породы сидели почти рядом три
прозрачных кристаллика с горошину величиной.  Треугольные площадки  их
граней  не  были  абсолютно  гладкими,  но тем не менее ярко блестели.
Каждый  кристалл  представлял  собою   две   соединенные   основаниями
четырехгранные  пирамиды.  Геологи  не  спускали глаз с кристаллов.  В
глубоком безмолвии леса слышалось лишь прерывистое дыхание людей.
     - Алмазы, алмазы! - Горло Султанова сжалось спазмой.
     - Да,  типичные октаэдры, как в Южной Африке, - произнес Чурилин.
- Чистой воды,  хоть и не  голубоватые.  По  тамошней  номенклатуре  -
второй  сорт  высшего класса;  так называемый первый - Капский.  Вот и
все,  Арсений Павлович,  наше дело сделано.  Это вы...  -  Чурилин  не
договорил, сжал испачканную глиной руку Султанова.
     Тот устало опустился на забрызганный грязью примятый багульник.
     - Значит,  эта  рыжая  глина и есть "иэллоу грунд" - желтая земля
африканских копей,  - говорил Чурилин,  -  самая  верхняя  и  вдобавок
всегда  обогащенная  алмазами  покрышка  алмазной  трубы.  Несколькими
метрами ниже пойдет "синяя  земля"  -  "блю  грунд",  вот  эта  самая,
черная,  куски которой мы нашли в желтой земле. Это менее разрушенная,
менее  окисленная  кимберлитовая  порода.  А  наш  еловый  холм,   без
сомнения,  оконтуривает  границу  алмазной  трубы.  Такие  холмы часто
помогают в Южной Африке при поисках алмазных месторождений,  показывая
выступающую на поверхность, но скрытую под почвой верхнюю, расширенную
часть трубы.  И помните, дорогой Арсений Павлович, - основная заповедь
африканских  охотников  за  алмазами:  где  одна  труба,  там  ищи еще
несколько.  Они никогда не бывают в одиночку! Теперь нам нужно промыть
всю нарытую желтую землю,  тщательно отобрать образцы. Чтобы нести их,
придется отказаться от части  продовольствия.  Репер[Репер  -  высокий
сигнальный или   опознавательный   знак.],  заявочный  столб,  -  и  с
рассветом уходим отсюда: наши жизни теперь особенно драгоценны.
     Султанов в  последний  раз  встряхнул  лоток  и высыпал на листок
чистой бумаги все,  что осталось после  промывки  целой  тонны  желтой
земли.  На  белом  листе  рассыпались  мелкие  кристаллы - столбчатые,
призматические,  многоугольные - красного,  бурого, черного, голубого,
зеленого  цветов.  Это  были сопутствующие алмазу ильменит,  пироксен,
оливин и другие стойкие минералы. А среди них, подобно кусочкам стекла
и  все  же  не сходные с ним своим сильным блеском,  выделялись мелкие
кристаллы алмазов.  Здесь  были  белые,  чистой  воды  камни,  были  и
покрытые   шероховатой   бурой  корочкой.  Некоторые  кристаллы  имели
розоватый или зеленый оттенок.
     - Вот посмотрите, кроме октаэдров - ромбододекаэдр[Ромбододекаэдр
- двенадцатигранник,  каждая грань которого имеет очертание ромба.]. -
Чурилин отделил  спичкой зеленый двенадцатигранник.  - Этот вид алмаза
отличается необыкновенной даже для этого камня  твердостью.  В  Африке
такие  алмазы  встречаются  преимущественно  в  трубе Фоорспед.  А это
борт[Борт  -  вид  алмаза,  образованный   сростком   микроскопических
кристаллов.],  - он указал спичкой на округлое зернышко черного цвета,
- сросток мельчайших алмазных кристалликов.  Я измерил диаметр  нашего
холма, - продолжал Чурилин.  - Эта алмазная труба не из маленьких,  не
меньше четверти километра в поперечнике. Правда, в Южной Африке есть и
больше;  например,  Дютойтспан  -  чуть  не семьсот метров.  То уже не
труба, а целое вулканическое жерло.
     Султанов задумчиво глядел на холм.  Он старался представить  себе
огромную   трубу,  входящую  почти  отвесно  на  глубину  в  несколько
километров  и  заполненную  драгоценной  черновато-синей   породой   с
алмазами.  И это было здесь, в заболоченной, мрачной равнине, под мхом
и грязью, едва прикрывавшими панцирь вечной мерзлоты!
     Молчал и Чурилин.  Он ссыпал в мешочек алмазы, написал этикетки к
кусочкам пород,  тщательно завернул  образцы  и  принялся  вычерчивать
подробный план месторождения.
     Все это геолог делал без всякого воодушевления,  будто сейчас,  у
достигнутой  наконец  цели,  куда-то  исчезли  все  владевшие им ранее
стремления. Усталость была слишком велика...
     Султанов обтесал  высокий  пень в виде столба и,  раскалив кайлу,
выжег на  нем несколько букв и цифр.  Вскоре был готов репер - высокая
ель с обрубленными сучьями и перекладиной наверху.

                                * * *

     Путь прямиком   через   горы  был  нелегок:  пересекая  множество
распадков[Распадок -  короткая,  обычно  сухая  долина.],  приходилось
преодолевать  до  пятнадцати  перевалов  в  день.  Геологи механически
шагали,  без слов и  мыслей.  Ничтожных  порций  пищи  не  хватало  на
покрытие  огромной  затраты  сил.  Передвижение  начиналось при первых
проблесках утреннего света,  а кончалось далеко за полночь.  Осыпалась
ярко-желтая  хвоя  лиственниц,  лес  был насыщен водой от непрерывного
дождя.  Ватники геологов быстро промокали  насквозь  и  вечером  долго
дымились  у  сильного  огня,  а  на следующее утро снова пропитывались
влагой в первый же час пути.  Вода выступила  на  болотах,  покрыв  на
четверть высокие кочки, между которыми при малейшем неверном шаге люди
проваливались по пояс.  Тонкий ледок хрустел под размокшими  сапогами.
Никакой дичи  не встречалось на пути - горы словно вымерли,  и бердана
попеременно давила плечи бесполезным грузом.
     Утро четвертого дня застало Чурилина и Султанова взбирающимися на
крутой  подъем.  На  вершине  перевала  перед  путниками  расступилась
красновато-серая  дымка  тумана  и  открылся  обширный  пологий спуск,
образованный россыпью  огромных  остроугольных  каменных  глыб.  Вдали
вставал  стеной  темно-синий,  испятнанный рыжим противоположный склон
долины большой реки.
     - Ну,  вот и Мойеро! - Чурилин, присев на камень, вывернул карман
в  поисках последних крошек махорки.  - Как они тут прошли с лошадьми?
Последняя затесь - на вершине, а дальше ничего не видно.
     - Спустимся  прямо  по россыпи в долину и пойдем вниз по реке,  -
предложил Султанов,  - потом вернемся  вверх.  Где-нибудь  обязательно
пересечем их след.

                                * * *

     Начальник производственного  отдела  института  вошел  в  кабинет
Ивашенцева и молча опустился в кресло.
     - Серьезно тревожусь за Чурилина,  - озабоченно сказал профессор,
- этот человек слишком упрям,  чтобы быть осторожным.  Самарин приехал
уже  месяц  назад,  а  Чурилин  с  Султановым остались в тайге.  Нужно
послать телеграммы всюду,  куда можно, с запросами: в Соттыр, на Туру,
Хатангу, Чирингдинскую базу Союзпушнины...
     И с  высоких мачт радиостанции острова Диксон опять понеслись над
тайгой колебания эфира.  Прерываясь,  снова возобновляясь,  они  несли
один  и  тот же вопрос:  "Хатанга,  Соттыр,  Тура...  Сообщите срочно,
имеются ли известия экспедиции Главминсырья инженера Чурилина..."
     Радиоволны достигли  высокой  каменной  россыпи.  Но оба геолога,
конечно,  не  знали  и  не  чувствовали,  что  пространство   насыщено
вопросами  об  их  судьбе.  Они  осторожно балансировали на скользкой,
покрытой   лишайниками   поверхности    громадных    каменных    плит,
перепрыгивали  глубокие  провалы между глыбами,  карабкались по острым
граням и ребрам.
     Россыпь растянулась  на  несколько  километров невероятным хаосом
изломанного камня - сплошное мертвое  поле,  покрытое  серыми  костями
гор.  Будто  столкнувшиеся  в страшной битве силы земной коры разбили,
исковеркали, рассыпали  горные  вершины,  и   они   повалились   здесь
поверженными скелетами, выставив обнаженные острые ребра...
     - Сергей Яковлевич!  Соттыр сообщает:  вчера  прибыли  рабочий  и
проводник   Чурилина   с  лошадьми;  геологи  остались  в  тайге.  Вот
телеграмма.
     Профессор яростно стукнул кулаком по столу:
     - Так  и  знал!  Погибнут  ни за что!  Телеграфируйте в Соттыр...
Впрочем, кто же передаст им? Экспедицию снаряжать надо... - Ивашенцев,
волнуясь,  стал перебирать бумаги на столе. - И, главное, упрямство-то
бесполезное:  раз за три года ничего не нашли,  так и  в  один  лишний
месяц ничего не добьешься.

                                * * *

     - Молодцы!  Смотри-ка,  Арсений Павлович: плотишко приготовили из
сухих  еловых лесин.  Молодцы!  Продуктов примерно на неделю.  Ну,  не
беда: река быстра, понесет хорошо. А ну, берем. Раз-два!..
     Маленький плот  закачался  на  воде,  повернулся и,  направляемый
шестами,  быстро поплыл посередине реки.  Здесь  Мойеро  еще  не  была
глубокой,  под  плотом  быстро мелькали на дне длинные гладкие гальки.
Оба геолога впервые почувствовали  за  много  тяжелых  дней  радостное
облегчение.  Котомки  не  давили  больше  натруженные плечи,  истертые
расползшимися сапогами ноги наслаждались отдыхом, а река несла плот со
скоростью  не  меньше шести километров в час.  Пожалуй,  в этом и была
главная радость  -  сидеть,  покуривая  оставленную  Николаем махорку,
изредка выправляя плот толчками шестов, и в то же время сознавать, что
продвигаешься вперед, что с каждым часом уменьшается бесконечный путь.
     Можно было   позволить  себе  роскошь  подумать,  вспомнить,  что
существует другой мир.  Плеск воды,  переливы  ее  журчанья  на  узких
галечных косах,  быстрое движение маленьких волн - все казалось полным
веселой жизни после гнетущего  молчания,  однообразия  и  неподвижного
воздуха огромных болот.
     Мойеро текла извилисто,  описывая крутые кривуны. Мимо проплывали
низкие  берега.  Широкая  пойма  осталась позади;  лес подошел прямо к
речке и зажал ее русло в темные высокие стены.  Плот  шел,  словно  по
коридору, меж густых елей.  Многие деревья, подмытые рекой, склонялись
к воде. Вдали лесной коридор, казалось, суживался; вершины наклоненных
с противоположных берегов лесин скрещивались над водой,  терявшей свой
живой блеск, выглядевшей сумрачно и холодно.
     Огромная, недавно  поваленная  ель  лежала  поперек  реки,  почти
касаясь своей еще  зеленой  вершиной  широкой  отмели  левого  берега.
Геологи  отвели  плот  к берегу и,  спрыгнув в воду,  протащили его по
гальке.  Дальше попалось еще несколько таких  деревьев,  задерживавших
ход  плота,  но все это казалось Чурилину и Султанову пустяками,  пока
из-за крутого  поворота  реки  они  не  услышали  громкое  журчание  и
плещущие удары.
     - К берегу, живей к берегу! - крикнул Чурилин. - Впереди залом!
     Но было уже поздно - плот шел слишком быстро.  Шест  воткнулся  в
дно реки,  с треском сломался, и плот, как слепой, устремился прямо на
высокую груду древесных стволов, перегораживающих реку.
     Направо, где нагромождение  деревьев  было  более  редким,  вода,
громко клокоча, устремилась под завал. Ветки и тонкие стволы пружинили
и  вибрировали  под  напором  воды,  производя  характерные  всплески,
похожие на удары гигантского валька.
     Султанов и Чурилин бросились к заднему  концу  плота  и  схватили
драгоценные  мешки,  топор и бердану.  В ту же секунду плот нырнул под
залом,  остановился и начал подниматься вертикально,  уходя все глубже
под  воду.  Сильный  толчок  бросил  товарищей  вперед,  но им удалось
прыгнуть на залом. Вода взревела, пучась валом за плотом, загородившим
часть  узкого  прохода.  Не  теряя  ни  минуты,  Чурилин  с Султановым
принялись поочередно рубить стволы единственным  топором.  После  двух
часов  тяжелой  работы можно было высвободить плот и с помощью веревки
подтащить его ближе к берегу,  где у края завала воды  было  по  пояс.
Борясь  со сбивавшей с ног ледяной водой,  геологи насилу подняли плот
повыше и проволокли его в прорубленную брешь через  толстые  скользкие
бревна,  лежавшие  под  водой  в  основании  залома.  Дальше  путь был
свободен,  но,  увы,  всего на полтора километра! И снова перед плотом
вырос  лесной  залом,  с  еще  более широким нагромождением побелевших
окоренных бревен, между которыми грозными пиками торчали толстые сучья
и корни глубоко зарывшихся в гальку деревьев.

                                * * *

     На белесой  песчаной  косе  горел  большой  костер.  Плот  стоял,
приткнувшись к  берегу.  Чурилин  и  Султанов  сидели  лицом  к  реке,
повернув  к  огню дымящиеся мокрые спины.  Над песком круто поднимался
берег,  сухая трава на нем золотилась под ярким  солнцем,  разбудившим
тучи окоченевшей было мошки.
     Султанов вдруг поднялся и неверными шагами направился в  сторону.
Его тошнило:  желудок отказывался принимать только что съеденную пищу.
Чурилин с тревогой следил за своим помощником.  Он  и  сам  чувствовал
себя   плохо.  Истомленное  непомерной  работой,  долгим  недоеданием,
бессонницей сердце то падало и билось тяжело и редко,  то  учащенно  и
слабо трепыхалось, требуя отдыха, длительного покоя.
     Темный страх перед цепкими тисками лесной пустыни  наполнил  душу
исследователя.  Нужно было проплыть около четырехсот километров рекой.
А они вот уже второй день пробиваются сквозь заломы и проплыли за  эти
два дня семь километров.  Семь километров!  Еды осталось на четыре дня
при самых маленьких порциях.  А  сколько  предстояло  еще  непосильной
работы по плечи в холодной воде:  рубить толстые бревна; надсаживаясь,
перетаскивать плот... Больше нет сил! Вряд ли они выдержат еще хотя бы
один день. Кто знает, сколько впереди заломов - один или сотня?
     Султанов вернулся к костру и лег на песок.  Чурилин подвинул  под
голову товарища сумки и стал на колени.
     - Полежите,  Арсений  Павлович,  я  пройду  вперед.  - Он показал
налево,  где за широкой отмелью и сверкающей в солнечных  лучах  водой
громоздилась груда переплетенных серых бревен.
     Султанов сел.
     - Максим Михайлович,  вот что...  - Он замялся.  - Если я  совсем
разболеюсь,  так  вы  идите  один.  Нужно,  обязательно  нужно кому-то
спастись. Я серьезно, я не шучу! - Султанов рассердился, увидев улыбку
Чурилина.
     - Бросьте,  дорогой!  Отдохните,  и все пройдет. Если выйдем, так
оба!  -  громко  сказал  Чурилин,  сам  не  находя в своем тоне нужной
уверенности.  - Ну, я пошел! - И, подняв бердану, он медленно поплелся
по песку и хрустящим галечным отмелям на пересечку крутого кривуна.
     Чурилину хотелось пройти дальше вниз  по  реке,  чтобы  осмотреть
долину ниже залома.
     Страх, охвативший  его,  не  проходил,  как  ни  пытался  Чурилин
справиться с ним.  Ему хотелось скорее вернуться в привычный мир карт,
книг,  научных исследований, отдать своей стране богатства, спрятанные
под  мхами  и  мерзлотой  болот  Амнунначи,  иметь  время  для тихого,
спокойного раздумья за микроскопом,  для бесед с  товарищами.  Неужели
так и не удастся вернуться туда,  где нет мошки,  вечно мокрой одежды,
едкого дыма и беспросветной гонки вперед, вперед?
     Чурилин пересек кривун и повернул вдоль берега.
     Он шел и думал о Султанове:  "Что заставляет людей идти на  такие
невиданные,  никому  не  известные  подвиги?  Если  мы  выйдем,  разве
кто-нибудь узнает о стойком героизме этого человека?  Пережитое быстро
сотрется,  забудется,  покажется  тяжелым сном...  Кто же рассказывает
всерьез о снах?  А если мы не выйдем,  тоже никто  не  узнает.  Больше
того:  скажут - погибли от неумелости,  неосторожности.  А у Султанова
там,  в далеком мире,  за тысячи километров... жизнь, счастье, любимая
женщина, ожидающая давно, тревожно и нетерпеливо".
     Справа, на  противоположном  берегу,  послышался  шум.   Хрустела
галька,  тихо  шелестела сухая трава.  Чурилин очнулся,  посмотрел,  и
сердце его бурно заколотилось.
     Под уступом  берега,  погрузив  копыта  в  воду,  стоял  огромный
самец-лось.  Могучее тело его казалось издали совсем  черным.  Широкие
рога,  как  ладони  гиганта  с  растопыренными острыми пальцами,  были
светлые,  а между ними,  обращенные в сторону Чурилина, ижицей торчали
большие  раструбы  ушей.  Лось  всматривался  в  застывшего  на  месте
геолога, склонил голову, выставив рога, и издал хриплое "уоп". Чурилин
не шелохнулся, до боли зажав в кулаке ремень берданы.
     Лось повернулся  и  сразу  стал другим - поджарым,  горбатым,  на
высоченных  ногах.  В  повадке  животного  чувствовалась  ежесекундная
готовность к стремительному бегу,  скрытая энергия взведенной пружины.
Мощная горбоносая голова поднялась,  на  горле  растопырилась  жесткая
черная  борода,  крутой  загривок  обозначился  еще резче.  Затем лось
расставил широко ноги,  ткнулся носом в воду и вошел в  реку.  Чурилин
рванул  с  плеча бердану.  Лось молниеносно прыгнул на берег.  Щелкнул
снятый с предохранителя  затвор,  и  Чурилин  послал  пулю  в  высокий
загривок.  Лось споткнулся, упал, вскочил опять. Гром второго выстрела
разнесся по реке,  и животное  исчезло  в  кустах.  Вне  себя  Чурилин
бросился в реку,  высоко поднимая бердану.  Течение сбивало его с ног,
но он справился с ним и вскоре был на противоположном берегу. В десяти
метрах от воды в высокой траве виднелось черновато-бурое тело. Чурилин
осторожно приблизился к нему и убедился,  что зверь мертв. Лось лежал,
запрокинув упершуюся на рог голову; передние ноги согнулись в коленях.
Великолепная мощь животного чувствовалась и в неподвижном теле.
     Чурилин не был настоящим  охотником.  Став  на  одно  колено,  он
погладил  морду  лося,  сожалея о случившемся.  Как бы то ни было,  но
шестнадцать пудов превосходного мяса меняли судьбу геологов.
     Чурилин выпрямился,  опершись  на бердану,  оглянулся и увидел на
реке еще один залом,  в четверть километра ниже.  Дальнейший путь реки
скрывался густым лесом,  казавшимся темной щеткой.  Однако эта щетка в
одном месте понижалась,  и  там  виднелся  горный  склон,  подходивший
вплотную к реке.
     "Если река пойдет в ущелье, будут пороги, но заломы окончатся", -
подумал Чурилин.  Он быстро выпотрошил лося,  взял губы, сердце, кусок
мяса, отметил место высоким шестом и перебрался через реку по верхнему
залому, кстати, тщательно осмотрев его.
     Обильная мясная еда сначала еще больше ослабила путешественников,
но наутро Чурилин и Султанов заметно приободрились.

                                   * * *

     За последним  заломом Мойеро приняла в себя справа большую речку.
Долина сужалась,  отроги пятнистых, черно-желтых от осенних лиственниц
гор  спускались  к  реке,  течение  которой  все убыстрялось.  Тусклая
свинцовая  поверхность  воды  словно  дышала,   плавно   вздымаясь   и
опускаясь.  Галечные  косы  возвышались  как  крепостные валы.  Быстро
неслись назад отмели,  деревья, черные промоины. Вот скалы надвинулись
совсем   близко,   зашумели  волны,  вся  река  покрылась  струйчатыми
бороздами и островерхими пенными гребешками. Вода заливала несшийся по
шивере  плот.  Несколько тревожных минут - и плот снова вышел на мерно
вздымавшуюся просторную воду.
     Быстрое движение  бодрило  истомившихся  людей.  Наконец в полной
мере их охватило веселье одержанной победы.
     Пройдет немного  времени  -  и  тысячи  людей  придут  туда,  где
томились они оба в плену лесов  и  болот.  Могущество  труда  рассечет
непроходимые  пространства дорогами,  расчистит леса,  высушит болота.
Шум машин и яркий электрический свет нарушат темное молчание тайги.

                                * * *

     - Сергей Яковлевич, телеграмма из Хатанги. Наверно, от Чурилина.
     - Что?  Давайте  скорее!  -  Профессор поспешно вскрыл и прочитал
телеграмму. Она выпала из его рук. - Ничего, я сам подниму... Идите, с
ними все благополучно, возвращаются.
     Оставшись один,  Ивашенцев перечитал  короткий  текст:  "Все  что
искали найдено возвращаемся самолетом здоровы тчк Чурилин Султанов".
     Профессор Ивашенцев встал и низко поклонился телеграфному бланку,
который он бережно положил на стол.

     1944

                             Иван ЕФРЕМОВ

                            АТОЛЛ ФАКАОФО

     Небольшой светлый зал был переполнен. Среди разнообразия штатских
костюмов выделялись синие кители моряков.  Неторопливо  осмотрев  зал,
капитан-лейтенант  Ганешин заметил чьи-то энергичные жесты из дальнего
ряда  -  знакомые  приглашали  на  свободное   место.   Ганешин   стал
пробираться к ним между рядами стульев.
     - Даже вы прибыли!  -  сказал  капитан  второго  ранга  Исаченко,
пожимая ему руку. - Весь флот, что ли, собирается?
     - А что? - удивился Ганешин.
     - Ткачев выступает с докладом.
     - Это какой Ткачев? Тот, что по непотопляемости?
     - Наоборот,  по потопляемости,  - сострил  Исаченко.  -  Командир
сторожевого корабля Северного флота.
     - Вот как, - равнодушно отозвался Ганешин. - А что за доклад?
     - Так он ни шута не знает! - воскликнул Исаченко.
     Окружавшие собеседников моряки рассмеялись.
     - Ну-ну, просветите, - добродушно улыбнулся Ганешин.
     - Сегодня  ведь  заключительное  заседание  сессии Академии наук,
посвященной морским делам.  Ну а Ткачев выловил необыкновенного  гада;
командующий  приказал  ему  обязательно  довести  об  этом до сведения
ученых.  Ткачев - командир смелый,  но насчет докладов не  любитель...
Впрочем, начинается,  - оборвал разговор Исаченко, - следственно, сами
узнаете.
     Раздался звонок   председательствующего.  На  кафедру  решительно
поднялся среднего роста светловолосый офицер  с  острым  лицом.  Орден
Нахимова украшал его тщательно отглаженный китель. Моряк обвел глазами
притихший зал и заговорил,  в волнении часто и осторожно притрагиваясь
к верхнему крючку воротника. Но вскоре докладчик овладел собой.
     Ганешин не раз плавал в тех местах и  поэтому  слушал  Ткачева  с
особенным  интересом.  Едва только Ткачев произнес:  "Мой корабль пять
суток патрулировал далеко в  открытом  море,  около  тридцать  второго
меридиана,  по-нашему  -  в  четвертом  районе",  как перед внутренним
взором Ганешина встало хмурое, свинцовое море...
     Водный простор  не  чувствовался в холодном,  мутном от влажности
воздухе.  Горизонт  был  близок  и  потому   таил   в   себе   опасные
неожиданности...  Появление германской подводной лодки,  шедшей полным
ходом в надводном  положении,  было  совершенно  внезапным.  Очевидно,
немцы  не  предполагали  встретить  советский  сторожевой  корабль так
далеко  от  берегов,  и  пока  лодка  погружалась,   Ткачеву   удалось
сблизиться с неприятелем.
     Над морем пронеслись подобные ударам в гигантский бубен выстрелы,
и немного впереди того места,  где только что скрылась рубка подводной
лодки,  встали столбы воды с проблесками красных  молний  и  облачками
черного дыма.  Это рвались глубинные бомбы,  поставленные на небольшое
углубление.  Опытный истребитель  лодок,  Ткачев  мгновенно  определил
вероятный сектор нахождения врага и начал забрасывать его бомбами.
     Тем временем корабль достиг места,  где скрылась подводная лодка.
Ткачев  приказал  прекратить  сбрасывание  бомб  и  застопорил машину.
Лейтенант Малютин  подал  Ткачеву  наушники  гидрофонов,  одной  рукой
продолжая  поворачивать  рычажок  усилителя.  Неопределенный шум моря,
отдававшийся в гидрофонах,  не выдавал присутствия  подводного  врага.
Ткачев  понял,  что подводная лодка услышала прекращение работы винтов
над собой и тоже застопорила моторы.
     Кивнув лейтенанту,   Ткачев  рванул  ручку  машинного  телеграфа,
машина заработала полным  ходом,  винты  зашумели  в  гидрофонах,  как
водопады.   Снова   раздался   звонок   телеграфа.   Машина  мгновенно
остановилась,  и   в   отзвуках   движения   корабля   Ткачев   уловил
ускользающий, казалось, очень далекий шум винтов подводной лодки.
     - Лево на борт!
     По-прежнему из  глубины  неслись равномерные глухие шумы.  Ткачев
представил  себе  подводную  лодку  там,  внизу,  украдкой  пытающуюся
ускользнуть, виляя   на  ходу  и  стопоря  свои  электромоторы.  Через
несколько секунд подводная лодка опять остановила моторы.  Шум  винтов
смолк.  Но  Ткачев  уже  знал пеленг,  примерную глубину и направление
бегства противника.  Быстрые руки минеров установили  гидростатические
взрыватели  на глубину девяноста метров:  взрыв тяжелых глубинных бомб
эффективнее по направлению вверх, чем в глубину. Ткачев поставил ручку
телеграфа на "полный вперед",  судно рванулось с места,  мощные машины
взбили  за  кормой  огромный  пенистый  вал.  Когда  скорость  корабля
достигла  пятнадцати узлов,  Ткачев стал поочередно нажимать спусковые
рычаги правого и левого лотков.  Каждая глубинная  бомба,  похожая  на
бензиновую  бочку,  мягко  шлепалась  своей  многопудовой  тяжестью  в
пенящуюся за кормой воду, и на ее место важно и медленно подкатывалась
другая.  А сверху по лотку непрерывной цепью катились все новые черные
гладкие бочки, такие безобидные с виду.
     Сторожевой корабль  прошелся по широкой дуге,  оставляя за кормой
зеленые водяные столбы,  уже без огненных проблесков и  более  низкие.
Ткачев  следил  за распределением взрывов,  не переставая рассчитывать
размеры завесы и площадь накрытия. "Еще одну, последнюю, для верности,
- подумал Ткачев,  нажимая правый рычаг бомбосбрасывателя. - Все равно
никуда не денется.  На дно ей не лечь, глубина здесь почти в километр.
Попалась!"
     Лейтенант, следивший по секундомеру, удивленно пожал плечами. Уже
прошло  необходимое  для  погружения  бомбы время,  а разрыва не было.
Ткачев приказал повернуть корабль обратно,  чтобы прослушать  лодку  в
покрытой бомбами зоне.
     - Гавриленко!  - окликнул лейтенант минного старшину.  -  Вы  как
поставили взрыватель у последней?
     - Точно как у всех: девяносто метров, товарищ лейтенант!
     - Должно  быть,  взрыватель отказал.  Странно,  это у меня первый
случай... - произнес удивленно Ткачев.
     В этот  момент  в  полукабельтове  справа  по  носу  встал низкий
водяной бугор.  Едва  слышный  удар  донесся  из  глубины,  сейчас  же
заглушенный  громким  всплеском  накатившейся  на  нос волны.  Корабль
качнуло. Ткачев ухватился за поручень, отрывисто бросив:
     - Время, лейтенант?
     - Две минуты сорок пять секунд, - ответил Малютин.
     - Ого!  Значит,  утонула чуть не на полкилометра,  оттого и взрыв
такой слабый.  Ясно,  во взрывателе дефект...  Ага,  попались! - вдруг
вскричал Ткачев,  впиваясь глазами туда,  где по скатам невысоких волн
расплывалось огромное масляное пятно.
     Машина затихла,   и   снова   чуткие   подводные  уши  гидрофонов
насторожились,  следя  за  борьбой  уже  подбитой   вражеской   лодки.
Послышался  шум винтов,  уже не ровный,  а прерывистый,  смолк,  опять
возник. "Ну и нырнули!  Наверно,  заклепки текут",  - подумал Ткачев и
послал по новому пеленгу еще две бомбы, продолжая следить в бинокль за
вспененной поверхностью воды.
     - Слева за кормой предмет! - раздался позади голос краснофлотца.
     Изумленный несоответствием только что взятого  пеленга  и  местом
всплытия, Ткачев резко повернулся, направил бинокль на смутное красное
пятно близ места падения последней  бомбы  и  чуть  не  отшатнулся  от
неожиданности.  Хрустальный  круг бинокля в опаловой дымке приблизил к
его глазам очертания гигантского красно-бурого тела среди равномерного
колыхания  волн.  Это  было  какое-то  животное  невиданных размеров и
цвета.  Ткачеву показалось, что у него широкое тело, огромные плавники
и   могучая   круглая  шея:  голову  и  хвост  скрывали  волны.  Всего
удивительнее была гладкая  кожа,  местами  изборожденная  морщинами  и
складками густо-красного цвета, переходившего в темно-бурый.
     - Справа по носу пузыри!
     Голос сигнальщика  вернул командира к действительности,  и Ткачев
снова сосредоточился на борьбе с подводным  врагом.  Тысячи  воздушных
пузырьков усеяли поверхность волн. Минуту спустя корабль стоял уже над
местом выхода воздуха, вслушиваясь в глубину.
     Вдруг вода  заклокотала  от  большого  количества воздуха,  сразу
пришедшего снизу.  Одновременно в гидрофонах возник короткий,  тупой и
невнятный  гул.  Люди  молча  смотрели.  Корабль  уже  потерял  ход  и
становился лагом к волне.  Прошло несколько минут.  Последние пузырьки
воздуха исчезли.  Ни одного звука не доносилось из глубины в гидрофон.
Только масляное пятно расплывалось все  шире,  выравнивая  заостренные
гребни валов.
     Где-то далеко внизу,  под поверхностью моря,  разбитая лодка,  не
смогшая  всплыть,  проваливалась  все  глубже в пучину,  и беспомощное
давление воды выжимало из нее воздух и масло. Ткачев дал ход кораблю и
подошел к снимавшему наушники Малютину.
     - Запишем еще одну,  лейтенант,  но чтобы окончательно убедиться,
подождем немного, послушаем... Да, а как же чудовище? - вспомнил он. -
Скорее к нему!
     На месте    всплытия   неведомого   животного   моряков   ожидало
разочарование:  никакого следа красного чудовища не  было  уже  видно.
Холодные волны были пустынны насколько хватал глаз.
     Ткачев досадливо  потер  заслезившиеся   от   напряжения   глаза:
"Неужели почудилось? Ну нет..."
     - Товарищи,  кто еще видел  этого...  как  его...  ну  всплывшего
зверя? - обратился он к команде корабля.
     Откликнулись сразу несколько краснофлотцев и старшина Гавриленко,
который  клялся,  что  это не что иное,  как морской змей,  оглушенный
нашей бомбой.
     - Нет,  не змей,  -  перебил  сигнальщик  Епифанов,  -  я  видел:
туловище у него толстое, широкое, и ласты есть - какой же змей?
     - Ну  все  равно не рыба и не зверь морской,  а гад подводный,  -
стоял на своем Гавриленко.
     Гавриленко предупредил собственную догадку Ткачева,  что животное
было оглушено или убито бомбой и всплыло на поверхность. "Эх, досадно,
что потонул!  Поймать бы такое чудо,  - подумал Ткачев. - А теперь кто
поверит?.."
     Словно угадывая невысказанный вопрос командира, лейтенант Малютин
отозвался:
     - Этот  гад  из глубины - глубоководное животное,  и хлопнула его
наша последняя бомба,  та,  что с испорченным взрывателем. Она ушла на
глубину метров в пятьсот,  да и всплыл-то  зверь  около  этого  места.
Может быть,  он потонул,  а может,  и очнулся...  Впрочем,  я все-таки
успел...  - И Малютин вытащил из кармана "лейку".  -  За  качество  не
ручаюсь,  а пять раз щелкнул:  уж очень занятная зверюга!  Удачно, что
телеобъектив был ввинчен.
     Ткачев восхитился находчивостью лейтенанта,  не  подозревая,  что
из-за этих снимков ему придется выступать с докладом в Москве...
     Снимки лейтенанта  Малютина  были  проявлены  со  всей  возможной
тщательностью, но  все  же  они  не получились достаточно отчетливыми:
серый день,  малая выдержка и красный цвет гада были  неблагоприятными
совпадениями.   Ткачев   был   вызван   к  командующему,  изложил  все
обстоятельства дела,  показал снимки и получил  распоряжение  ехать  в
Москву, на морскую сессию Академии наук.
     - Это неважно,  - возразил командующий на уверения  Ткачева,  что
никто  не  поверит.  -  Мы должны изучать море,  мы обязаны оповестить
ученых о таком необыкновенном происшествии.  Если же ученые не поверят
тому,  что  целая группа моряков видела,  нечего тогда на их авторитет
полагаться...
     Этими шутливыми  словами  адмирала,  под  одобрительный гул зала,
закончил офицер  свой  короткий  доклад  и  приступил  к  демонстрации
снимков.   Свет   потух,   и   на  высоком  экране  появилось  неясное
изображение.
     Медленно прошли один за другим все пять снимков, но Ганешин так и
не  смог  представить  себе  зверя:  впечатление  было   ускользающим,
неопределенным.  Вспыхнул свет.  Десятки людей, старавшихся определить
животное в зыбких очертаниях снимков,  шепотом делились впечатлениями.
Исчезло живое,  общее всем людям очарование неизвестного,  но осталось
что-то.  Это что-то,  как определил Ганешин,  было сознание реальности
происшедшего  -  схваченной,  но  ускользнувшей тайны моря.  Ганешин с
удовольствием отметил,  как молодо заблестели глаза у сидевших  в  его
ряду  почтенных ученых и суровых командиров.  Словно в зале пронеслась
мечта, приподнявшая и соединившая самых различных людей.
     В президиуме  собрания  произошло  движение.  На кафедру поднялся
огромного роста старик с  широкой  седой  бородой.  Зал  стих:  многие
узнали знаменитого океанографа, прославившего русскую науку о море.
     Ученый нагнул голову,  показав два глубоких зализа над  массивным
лбом,  обрамленным  серебром  густых волос,  и исподлобья оглядел зал.
Затем  положил  здоровенный  кулак  на  край  кафедры,  и  мощный  бас
раскатился, достигнув самых отдаленных уголков зала.
     - Вот он, наш Георгий Максимович! - шепнул Ганешину Исаченко. - С
таким голосом линкором в шторм командовать, а не лекции читать.
     - Так ведь он и командовал, - бросил Ганешин.
     - Товарищи, - говорил тем временем океанограф, - я очень рад, что
мне  удалось  услышать  изумительное  сообщение капитана Ткачева.  Как
нельзя более кстати его доклад пришелся  на  заключительное  заседание
нашей  сессии.  Мы слишком привыкли к существованию неразгаданных тайн
моря, многие вопросы океанографии считаются пока неразрешенными. Но, я
думаю,  всем  присутствующим  знакомо  сообщение отважного американца,
профессора Биба,  спускавшегося в  стальном  шаре  -  батисфере  -  на
глубину  километра.  Биб  наблюдал  огромных животных,  проплывавших в
невообразимой тьме перед окнами его  батисферы,  слишком  больших  для
ничтожного  освещения,  которое давал его прожектор,  и для маленького
поля зрения кварцевых иллюминаторов. Известно ли вам, что незадолго до
войны  у  восточных  берегов  Африки  была  выловлена  огромная рыба -
латимерия - из породы,  давно исчезнувшей с лица земли  и  считавшейся
вымершей  уже в древнюю геологическую эпоху,  чуть ли не сто миллионов
лет тому назад?  И вот теперь неведомый гад, обнаруженный в Баренцевом
море капитаном Ткачевым,  дает нам еще одно подтверждение таинственной
жизни морских глубин.  Это еще тень, только мелькнувшая перед нами, но
от реального, действительно существующего.
     Несмотря на войну, флот и наши ученые продолжают расширять знания
о море. Но победа уже близка, товарищи, и я надеюсь вскоре увидеть вас
на  послевоенной  морской  сессии,  когда  наши возможности неизмеримо
возрастут...
     Я обращаюсь к вам,  товарищи моряки, от имени науки. Нашему флоту
предстоит большое будущее.  Вы,  вооруженные техническими познаниями и
огромной производственной мощью нашей страны, после войны, в спокойных
условиях работы,  можете оказать огромную по  своему  значению  помощь
науке...  -  Ученый  остановился,  шумно  вздохнул  и загремел сильнее
прежнего: - Многие думают, что мы знаем море. О да, конечно, мы хорошо
изучили его поверхность.  Всем нам известно, например, что в Индийском
океане  встречаются  наиболее  крутые  волны.  Южный  Ледовитый  океан
отличается  гигантскими  волнами  с  необычайно  длинными фронтами,  а
Атлантический дает самую высокую волну.  Мне незачем  перечислять  вам
успехи  океанографии  -  вы  знаете их не хуже меня.  Но как только от
поверхности океана мы обращаемся к его глубинам,  сразу же чувствуется
наша слабость.
     Конечно, мы знаем общее  распределение  осадков  на  дне  океана.
Изобретение  эхолота  сразу  двинуло  вперед изучение рельефа морского
дна,  и недалеко то время,  когда мы будем знать этот рельеф  не  хуже
рельефа  суши.  Но  все  дело в том,  что само дно океана,  строение и
состав его коренных пород нам совершенно неизвестны.  Я не преувеличу,
если скажу, что поверхность Луны мы изучили гораздо лучше. Представьте
себе океан в виде каменной чаши, налитой водой. Так вот, самую чашу мы
совершенно не знаем и не в силах пока осуществить ее изучение.
     Моря и океаны занимают семьдесят один процент  поверхности  нашей
планеты.  Поэтому геология в своем изучении земной коры вынуждена пока
ограничиться только двадцатью  девятью  процентами  этой  поверхности.
Неудивительно,  что  первейшие,  основные  вопросы геологии,  познание
которых даст нам подлинную власть  над  богатствами  земных  недр,  не
могут  быть  решены без исследования геологии морского дна.  Нам нужны
глаза и руки в самых страшных глубинах морей.  Вы, молодые командиры и
инженеры, подумайте над этим!
     Я позволю себе задержать еще  на  пять  минут  ваше  внимание.  В
центре  Тихого  океана,  к  северу  от  островов  Самоа,  есть  группа
коралловых  островов  Токелау,  часть  которых  представлена   низкими
атоллами  -  кольцеобразными коралловыми островами,  часто с лагуной в
центре.  Среди вас много молодежи,  и я не думаю, чтобы ей приходилось
видеть настоящие атоллы.  А низкий атолл,  то есть остров,  очень мало
выступающий над  поверхностью  моря,  - это незабываемое зрелище.  Как
метко выразился один из старых капитанов,  низкий атолл -  это  кольцо
беспрерывного  грохота,  тумана  и  пены  от  волн,  неистово бьющихся
вокруг.  Белое  кольцо  пены,  накрытое  радужной  блистающей   шапкой
преломленных  в  водяной  пыли  солнечных  лучей,  удивительно красиво
издали на сияющей  голубой  глади  моря.  Но  поблизости  такой  атолл
выглядит сурово,  а в часы прилива,  пожалуй, и страшно. Ровные волны,
колеблющие вокруг поверхность океана, у самого атолла вдруг вырастают,
с гулом мчатся и с потрясающим грохотом обрушиваются на атолл. Если же
вам  придется  побывать  на  низких  атоллах  в   ураган,   запаситесь
мужеством.  Густые облака погасят солнечный свет,  и море сразу станет
темным и грозным,  изборожденным,  словно гневными морщинами,  черными
провалами  огромных  валов.  Волны,  поднимаясь  все выше,  ринутся на
атолл,  затопляя и сокрушая все на своем пути. Лишь один-два небольших
участка   кораллового  кольца  останутся  незатопленными,  и  на  них,
полузадушенный  ветром,  оглушенный  грохотом,  ослепленный  брызгами,
человек будет искать спасения. Ужас наполняет и неробкие души при виде
острова,  словно тонущего в страшном одиночестве посреди  беснующегося
океана.
     Так вот,  среди  низких  атоллов  Токелау  есть  атолл  Факаофо -
небольшой остров, около трехсот метров в диаметре; однако населения на
нем шестьсот человек.  В прилив от Факаофо над поверхностью моря виден
только плотный серо-зеленый купол густой рощи кокосовых  пальм.  Атолл
Факаофо лежит в девяти градусах к югу от экватора,  на пути постоянных
ураганов.  В  то  время  как  ураганы  затопляют  соседние   островки,
обитатели   Факаофо   чувствуют  себя  в  безопасности.  Бронзовокожие
прирожденные  моряки-полинезийцы  обнесли  остров  стеной  из  крупных
кусков   кораллового   рифа   и  сделали  насыпь  в  середине,  подняв
поверхность своего острова почти на пять метров над  уровнем  прилива.
Таким  образом,  туземцы,  лишенные  всяких  механизмов,  создали себе
безопасный приют.  Какое бесстрашие и глубокое вековое  знание  океана
нужно  было  иметь,  чтобы противопоставить грозной мощи стихии слабые
силы простых человеческих рук!
     Атолл Факаофо всегда служит для меня примером могущества человека
и его власти над морем.  И я рассказал об этом атолле, чтобы показать,
чего  можно  добиться  самыми  простыми  средствами.  Неужели  же  мы,
вооруженные всей  мощью  современной  науки  и  техники,  не  добьемся
окончательной победы над океаном - власти над его глубинами!
     Вот все,  что я хотел  вам  сказать.  Позвольте  мне  остаться  с
надеждой, что некоторые из вас унесут хотя бы мечту о покорении глубин
океана. А мечта умного и сильного человека - это уже очень много...

                                * * *

     Мелкий дождь,  разгоняемый ветром,  порывами налетал на  корабль.
Горизонт   быстро  приближался.  Свет  мерк,  словно  в  воздух  сразу
вытряхнули огромное количество пепла. Наступала ночь.
     Корабль плавно   покачивался,  равномерно  вздрагивая  от  работы
машины.  Один из вахтенных задраивал иллюминаторы  штурманской  рубки.
Ярко  вспыхнул топовый огонь.  Ганешин медленно расхаживал по мостику.
Головная боль стихала, как бы растворяясь в сыром и холодном океанском
ветре.  Эти  боли,  последствия ранения в Великую Отечественную войну,
повторялись еще и теперь,  спустя несколько лет. Ганешин прислонился к
поручням, вглядываясь в тьму. В неясном смешении мрака и судовых огней
выступали белые надстройки корабля.
     Стукнула дверь.  Настил  мостика  рассекла широкая полоса света и
исчезла.  Вышедший из рубки,  очевидно,  приглядывался к  темноте.  Он
нашел Ганешина и обратился к нему:
     - Товарищ капитан первого ранга,  опять острая зазубрина.  Хотите
посмотреть...
     - Слушайте,  капитан второго ранга,  то есть Федор Григорьевич, -
перебил Ганешин, - хватит тебе меня величать, говорил уже не раз!..
     - Верно,  Леонид Степанович,  верно! - рассмеялся Щитов, командир
гидрографического судна. - Все еще живы привычки военного времени...
     Офицеры вошли в ярко освещенную  рубку,  блестевшую  полированным
деревом,  приборами,  зеркальными  стеклами окон.  Переход от холодной
темноты и безграничности моря к теплому уюту  помещения  был  приятен.
Ощущение  усиливалось тихими звуками скрипичной мелодии,  доносившейся
из  репродуктора  в  углу  рубки.  Мичман,  стоявший   перед   большим
циферблатом  эхолота,  оглянулся  на  входивших  и  при  виде Ганешина
вытянулся.  Ганешин опять усмехнулся:  он никак не  мог  привыкнуть  к
почтительному  вниманию к себе товарищей по работе.  Теперь,  в мирной
обстановке, это казалось ему излишним.
     - Продолжайте  ваше  дело,  мичман!  -  Ганешин сбросил дождевик,
зюйдвестку и вынул трубку.
     Мичман смутился, тихо ответил:
     - Я... я, собственно... просто любовался на него...
     - Ага,  так  вам  нравится  наш  новый  эхолот,  -   одобрительно
посмотрел на юношу Ганешин.  - А чем, по-вашему, он лучше хьюзовского,
последней модели?
     - Да как же можно сравнивать!  - воскликнул мичман.  - Во-первых,
диапазон глубин  -  наш  берет  любую  без  всяких  угловых  смещений;
огромная   чувствительность;   очень   точная  автоматическая  выборка
поправок,  а главное,  главное...  сухая запись эхографа и тут  же  на
ленте курсовые отметки...
     - Очень  хорошо!  Я вижу,  что вы уже вполне ознакомились с нашим
прибором.
     - Товарищ Соколов - энтузиаст глубоководных измерений, - вмешался
Щитов. - Однако зубчик нужно посмотреть, а то лента уйдет.
     Ганешин вынул  трубку  изо  рта и шагнул к большому диску,  где в
центре горел оранжевый глазок и  дрожала  тонкая  стрелка,  окруженная
тройным  кольцом делений и цифр.  Это был указатель глубин эхолота,  а
под ним, в черной прямоугольной рамке, за блестящим стеклом, медленно,
почти   незаметно   ползла   голубоватая  лента  эхографа  -  прибора,
вычерчивающего непрерывный профиль дна на пути следования корабля.
     Звуковые колебания  высокой  частоты,  излучаемые из днища судна,
летели вниз,  в  недоступные  глубины  океана,  и,  возвращаясь  через
сложную систему усилителей,  заставляли стрелку колебаться, вычерчивая
профильную линию. Мичман поспешил указать соответствующее место ленты.
Здесь,  между  толстой  чертой  дна  судна  и косыми жирными отметками
пройденного расстояния и изменений курса,  шла плавная линия  пологого
дна, вдруг прерывавшаяся резким изломом: заостренная подводная вершина
поднималась почти на два километра из четырехкилометровой плоскодонной
впадины океана.
     Ганешин удовлетворенно улыбался:
     - За  рейс  четырнадцать  "зубчиков" уже нашли!  Не зря я пошел с
вами...
     - Леонид  Степанович,  признайся  мне по чистой совести,  - начал
командир судна,  - эти подводные "зубчики"  тебе  для  нового  прибора
нужны?
     - Угадал,  угадал,  Федор  Григорьевич!  -  обернулся  к   Щитову
Ганешин. - Сядем-ка,  а то я по мостику километров  двадцать  отшагал.
Мой  новый  прибор  уже  прошел все испытания,  и мы с тобой будем его
пробовать на работе сразу как вернемся.  Могу сейчас рассказать, пусть
и  мичман  послушает  -  из  принципа  устройства  прибора мы тайны не
делаем.  Мой прибор приспособлен для того,  чтобы видеть под водой  на
самых  больших  глубинах,  по  принципу телевизора.  Главная трудность
задачи заключалась в освещении достаточно больших  пространств,  чтобы
из-за   огромного  поглощения  световых  лучей  в  богатой  кислородом
глубинной воде  телевизор  не  был  подобен  глазу  очень  близорукого
человека.  Я добился хороших результатов тем, что создал "ночной глаз"
-  прибор,  который  настолько  чувствителен  к  световым  лучам,  что
ничтожных  количеств  света  ему достаточно для получения изображения.
Далее я применил двойной прожектор с двумя совпадающими пучками лучей:
одним  -  богатым  красными и инфракрасными лучами,  другим - синими и
ультрафиолетовыми.  Вы знаете, что вода скорее всего поглощает красные
длинноволновые  лучи;  лучи  коротковолновые  идут  значительно глубже
(ультрафиолетовые доходят до тысячи метров от поверхности океана).  Но
зато  вода  с  мутью  рассеивает  свет,  и коротковолновые лучи в этом
случае  легко  поглощаются,  в  то  время  как  длинноволновые   лучше
пробивают толщу такой воды.  Соответственные комбинации самых коротких
и самых длинноволновых лучей в пучке света моего  прожектора  пригодны
для  разных  условий,  могущих встретиться на глубине.  Такой аппарат,
опущенный в глубину,  передает по кабелю наверх электрическими волнами
изображение,  которое  превращается  в  видимое на специальном экране.
Угол освещения и угол зрения  моего  аппарата  очень  широки;  двойные
объективы,    раздвигаемые,    как   в   дальномере,   дают   глубокое
стереоскопическое изображение.  Прибор видит шире и резче человеческих
глаз...  Что-то  у  тебя  вид  разочарованный,  Федор  Григорьевич,  -
улыбнулся Ганешин. - Ты думал, мое изобретение в другом роде?
     - Нет,  нет!  -  с виноватым видом стал оправдываться Щитов.  - Я
только не совсем понимаю,  что им можно сделать на  больших  глубинах.
Для всяких спасательных работ такой "глаз",  разумеется,  важен,  но в
этих случаях глубины невелики и  такая  сложность  ни  к  чему...  Ну,
опустили, посмотрели скалу какую-нибудь или рыбищу, и все.
     - Для начала и этого много, Федор Григорьевич.
     - Так-то так, а дальше?
     - А дальше - руки.
     - Что такое? - не понял капитан.
     - Сперва глаза, а потом и руки, говорю, - повторил Ганешин.
     - Но рук-то еще нет?
     - Нет, есть, но пока в чертежах еще...
     - Эге,  -  обрадовался  Щитов,  - хорошо иметь такой клотик,  как
твой! И я бы не отказался.
     - Не знаю, Федор Григорьевич, иногда тяжело, когда бьешься годами
над выполнением...  -  ответил  Ганешин,  вставая  и  потягиваясь.   -
Задумать - одно, а выполнить... Подчас пустяковина с ума сводит... Ну,
я пошел. - Ганешин набросил высохший плащ.
     - Минутку,  Леонид Степанович!  - остановил его  Щитов.  -  Скоро
Ближние острова,  а ты хотел захватить западный край Алеутской пучины.
Остров Агатту уже близко. Где же поворачивать?
     - Сейчас не помню,  - подумав,  ответил  Ганешин,  -  где  у  них
береговой огонь. На мысе Дог, кажется? Видимость его...
     - ...восемь миль, - подсказал Щитов.
     - Ну,  это близко.  Тогда по счислению,  не доходя двадцати  пяти
миль.
     Дверь за Ганешиным захлопнулась.  Щитов и мичман остались вдвоем.
Прошло  около часа.  Лента эхолота неторопливо ползла.  Дно постепенно
понижалось: уже пять километров глубины было под килем судна. Механики
с  точностью  часов  держали  ход,  от равномерности которого зависела
точность получаемого профиля дна.
     Щитов долго  курил,  размышляя  о  личной  судьбе  группы  людей,
когда-то спаянных великой войной.  То ли был слишком крепок табак,  то
ли он курил очень жестоко, но скоро Щитов ощутил знакомую боль в груди
и вышел на мостик. Дождь все еще не кончался, порывы ветра по-прежнему
срывали и вспенивали гребни волн.  Вдруг Щитову показалось, что далеко
впереди,  прямо  перед  носом  корабля,  что-то  блеснуло,   мгновенно
исчезнув.  Почти  одновременно  послышался  хриплый  голос вахтенного:
"Огонь прямо по носу!"
     Понадобилось добрых    пять    минут,   чтобы   слабое   мерцание
превратилось в белую звездочку  -  встречное  судно.  Минуты  шли,  но
никакого  признака  бортовых  огней.  Не  больше  двух  миль разделяло
сближающиеся корабли, когда Щитов скомандовал:
     - Внимание, впереди гакабортный огонь!
     - Будем  обгонять,  товарищ  капитан  второго  ранга?  -  спросил
вахтенный помощник.
     - Обязательно. Оно едва плетется.
     - А как же курс на промере?
     - Не беда, немного отклонимся.
     Корабли сближались,  продолжая  находиться  в  створе кильватера.
Помощник взялся за цепочку гудка -  два  коротких,  низких  и  сильных
звука  пронеслись  над  темным морем,  рулевой привод застучал,  и нос
корабля покатился влево.
     В просторной   каюте  Ганешина  горела  слабая  ночная  лампочка.
Ганешин сбросил китель,  сапоги  и  улегся  на  диван.  Раздеваться  и
забираться на койку не хотелось,  да и вставать скоро... Ганешин думал
о своем новом  аппарате.  Глубинный  телевизор  готов,  за  результаты
окончательных  испытаний  изобретатель не беспокоился.  Этим выполнена
первая часть когда-то поставленной им себе задачи. Несколько лет назад
старый ученый,  которого сейчас уже нет в живых,  говорил о победе над
океаном,  об атолле Факаофо.  Он говорил не только о "глазах",  но и о
"руках";  значит,  теперь  дело  за  "руками".  Возник  образ сложного
механизма,  всверливающегося,  как буровой станок, в океанское дно под
наблюдением   телевизора   и  управляемого  телемеханически.  Основной
принцип  -  работа  без  всяких  герметических  закупорок;  уже  давно
изобретены   низковольтные,  высокоамперные  электромоторы,  прекрасно
работающие в воде.  Вода должна быть  для  этих  механизмов  такой  же
естественной  средой,  как  воздух  для  наших земных машин:  тогда не
страшно огромное давление - вот в чем здесь секрет успеха!
     Отрывистые гудки    заставили    задрожать   переборку.   Ганешин
машинально  прислушался:  два  коротких  -  поворот  влево.   "Кого-то
обгоняем..." Встреча судов в открытом море всегда волнует душу моряка.
Ганешин вскочил и стал натягивать сапоги.
     На мостике Щитов и помощник увидели красный бортовой огонь и выше
топового огня - еще более сильный красный свет.
     - Тралящее  судно,  -  негромко  сказал  помощник.   -   Это   не
гакабортный  был  огонь,  а  круговой  топовый,  и  выше - трехцветный
фонарь.
     - Вижу,  вижу,  - отозвался Щитов.  - А это  видите?..  Вахтенный
сигнальщик, ко мне!
     На неразличимом  еще  борту  неизвестного судна замелькал огонек.
Короткие вспышки чередовались с острыми  долгими  лучами,  вызывавшими
ощущение протяжного крика "а-а-а-а".
     - Вызывают нас, - буркнул Щитов. - Эге, вот оно в чем дело!
     Три короткие  вспышки  сменились  одной  долгой:  в  темноту ночи
летели одна за другой латинские буквы - просьба о помощи.
     На мостике   появился   запыхавшийся  сигнальщик  с  ратьеровским
фонарем. Одновременно поднялся на мостик Ганешин.
     - Скажите   Соколову,  чтобы  остановил  эхолот!  -  распорядился
капитан.
     Два корабля  в  океанской  ночи  некоторое  время  перемигивались
световыми   вспышками:   "Риковери",   Сан-Франциско   -    "Аметист",
Владивосток.
     - У  меня  есть  километр  троса  кабельной  свивки,  - пробурчал
Ганешину Щитов, - могу им одолжить...
     - Очень хорошо!  Давайте подходить,  может быть,  еще  чем-нибудь
полезны будем...
     - Прожектор! - скомандовал Щитов.
     По палубе  затопали  проворные ноги.  Мощный прожектор "Аметиста"
пробил в темноте широкий светящийся канал. В конце его возникло черное
низкое судно с далеко отнесенной назад трубой.  "Пусть стоит на месте,
подходить буду  я,  -  подумал капитан.  - Не знаю,  как они ловки..."
Прожектор  потух,  сигнальщик  быстро  выполнил  распоряжение,   затем
"Аметист"  снова  зажег  свет  и  начал  сближаться с неуклюжим на вид
"американцем".
     - Любопытно!  Тоже океанографы,  как и мы,  - оживленно заговорил
Ганешин  ("американец"  передал  световым   сигналом,   что   на   нем
океанографическая экспедиция). - Что у них стряслось?
     "Аметист" подошел  к  кораблю,  насколько   позволяло   волнение,
развернулся лагом,  и хорошо говоривший по-английски Ганешин взялся за
рупор.  Из  отрывистых  слов,  заглушаемых  плеском  волн  в  борта  и
подсвистом  ветра,  советские  моряки  быстро уяснили себе трагическую
суть происшедшего.  Батисфера - стальной шар,  недавно построенный для
изучения  больших глубин,  - с успехом сделала несколько спусков.  При
последнем спуске оборвался  подъемный  канат  вместе  с  электрическим
кабелем,  и  стальной шар остался на глубине около трех тысяч метров -
наибольшей,  на какую он был рассчитан. Батисфера снабжена парафиновым
поплавком  и  должна  всплыть  самостоятельно  при обрыве кабеля,  как
только прекратится ток,  питающий  электромагниты.  Магниты  перестают
притягивать тяжелый железный груз,  и батисфера всплывает.  Но на этот
раз не всплыла.  В ней два человека:  инженер,  построивший батисферу,
Джон Милльс,   и   ученый-зоолог  Норман  Нурс.  Запас  воздуха  -  на
шестьдесят часов.  Уже сорок восемь  часов  идут  безуспешные  попытки
нащупать  батисферу  и  зацепить гаками за специально сделанные на ней
скобы.  Если шар цел и исследователи в нем живы,  им осталось  воздуха
только на двенадцать - пятнадцать часов...
     Советские моряки молча стояли на мостике. Большая грузовая стрела
американского судна, вынесенная за борт, кивала своим носом, как будто
показывая на волны, поглотившие стальной шар.
     - Похоже,  их дело труба, Леонид Степанович, - тихо сказал Щитов.
- Разве нащупаешь на трех километрах  в  открытом  море!  Без  берегов
пеленговать не на что... Да, не хотел бы я быть там...
     Ганешин, не отвечая, хмурился, поглядывая на "Риковери".
     - Федор Григорьевич, дайте мне шлюпку, - неожиданно сказал он.
     Щитов увидел его тяжелый, настойчивый взгляд.
     Американцы заметили танцующую на волнах шлюпку и быстро  спустили
трап. На мостике Ганешина окружили. Его спокойные и решительные глаза,
смотревшие  из-под  козырька   военной   фуражки,   прикрытой   желтым
капюшоном, притягивали к себе измученных борьбой людей.
     - Кто начальник? - негромко спросил Ганешин.
     - Я  помощник  начальника,  капитан  судна  Пенланд,  -   ответил
стоявший против Ганешина американец. - Начальник там. - Пенланд указал
на море.
     - Разрешите  задать  несколько вопросов,  - продолжал Ганешин.  -
Извините за краткость, нужно спешить, если мы хотим...
     - Вы хотите помочь нам? - звонким голосом спросил кто-то.
     - Да.  Но не перебивайте меня, - сухо добавил Ганешин, - я говорю
с командиром.
     - Слушаю вас, - быстро ответил американский капитан.
     - Сколько у вас тралящих тросов?
     - Два.
     - Какой длины трос остался на батисфере?
     - В том-то и несчастье,  сэр,  что канат оборвался  около  самого
места   своего   прикрепления   на  шаре.  Захватить  за  него  нечего
рассчитывать, только за скобы.
     - На батисфере есть радио?
     - Есть, но не работает, питание было только от кабеля.
     - По вашим расчетам, у них воздуха еще на двенадцать часов?
     - На  двенадцать  -  пятнадцать.  Это  все,  сколько  они   могут
протянуть при самой жесткой экономии.
     - Да, положение очень серьезное. А что вы думаете делать дальше?
     - Продолжать  теми  же  средствами - пока ничего не поделаешь.  В
бухту Макдональд,  на Агатту,  прилетят два самолета.  Утром они будут
здесь и привезут усовершенствованные захватные приспособления.  В день
катастрофы   по   радио   вызвано   военное    судно,    оборудованное
тралом-индикатором  для отыскания батисферы электромагнитным способом.
Оно идет со всей возможной скоростью и может быть здесь  завтра.  Это,
собственно,  наша  последняя  надежда,  -  заключил  капитан  Пенланд,
зачем-то понижая голос и приближаясь  к  Ганешину.  -  Вместе  с  нами
тралили еще два военных судна, сейчас они ушли в бухту Макдональд.
     - Благодарю вас, капитан. Надеюсь, нам удастся помочь вам. Будьте
любезны показать ваши лебедки и подъемные приспособления.
     Ганешин с Пенландом спустились на обширную палубу, загроможденную
бухтами  тросов,  с  огромной  лебедкой в центре.  Качающаяся вместе с
мачтой электрическая лампа освещала нагромождение самых  разнообразных
предметов.
     - Мне кажется, положение безнадежно, сэр, - быстро сказал капитан
Пенланд,  едва они удалились от мостика.  - Посудите сами:  чудовищная
глубина, открытое море, никакой возможности ни пеленговать, ни бросить
буек...  Я  делаю  что могу,  двое суток не уходил с палубы.  Там,  на
мостике, жена Милльса, гидрохимик нашей экспедиции. Я не хотел при ней
высказывать свое мнение.
     Ганешин вспомнил стремительный вопрос, почти вскрик на мостике.
     - Это  она  спрашивала  меня?  -  И получив утвердительный ответ,
пожалел о резкости,  с которой оборвал говорившую. - Наметим с мостика
примерный  район  нахождения  батисферы,  и  я  буду благодарен вам за
полную информацию...  Еще вопрос, капитан, - помолчав, сказал Ганешин,
в то время как они осторожно пробирались по заваленной палубе: - Зачем
вашим исследователям понадобилось опускаться здесь, в открытом море?
     - Видите  ли,  здесь  одно из редких мест,  оно изобилует крутыми
скалами,  и коренные породы совершенно обнажены от наносов.  Одной  из
задач  наших  исследований является изучение коренных пород в глубинах
океана. Только пока что-то не получается.
     Ганешин ничего  не  ответил.  Он  легко  взбежал по ступенькам на
мостик:
     - Сейчас мы примемся искать, поставим буек...
     - Как буек? - сразу послышалось несколько голосов.
     - Увидите!  -  Ганешин  скупо  улыбнулся  и  поднял руку,  но был
остановлен маленькой рукой, притронувшейся к его рукаву.
     Моряк обернулся  и  увидел  огромные,  сильно  блестевшие  глаза,
смотревшие с мучительным напряжением.
     - Сэр  капитан,  скажите  мне прямо:  есть надежда спасти их?  Вы
сможете это сделать?
     Ганешин серьезно ответил:
     - Если батисфера цела, надежда есть.
     - Боже мой!.. - воскликнула американка.
     Но Ганешин мягко перебил:
     - Простите меня, время не ждет, - и обратился ко всем стоявшим на
мостике:  -  Советское  гидрографическое  судно  "Аметист"  немедленно
примет меры для спасения.  Это, разумеется, не исключает вашей работы,
но сейчас, если вы согласны довериться нам, я прошу на время отойти от
места погружения батисферы. Я располагаю приборами, крайне важными для
настоящего случая, однако основной прибор находится во Владивостоке. Я
вызову скоростной самолет.  Раньше чем через пять-шесть  часов  он  не
сможет  прибыть  - слишком велико расстояние.  За это время попытаемся
найти батисферу и  отметить  ее  место  буйком,  что  сильно  облегчит
спасательную  работу  по прибытии самолета,  когда времени у нас будет
всего семь часов.  Поднимать батисферу придется вам,  у нас нет  таких
мощных  лебедок  и  тросов.  Все.  Дайте  сигнал  нашему судну,  чтобы
погасили прожектор, и зажгите свой. Я возвращаюсь на "Аметист".
     В прожекторе "Риковери" невидимый раньше за ослепительным сиянием
"Аметист"  вдруг  показался  во  всем  своем  белоснежном великолепии.
Острый очерк корпуса,  легкость надстроек сочетались с мощью отогнутых
назад труб - признаком силы машины.
     - Это гидрографическое судно?  - вскричал капитан Пенланд.  -  Да
это лебедь!
     Действительно, белый,  блестевший  огнями  корабль   походил   на
громадного лебедя, распростершегося на воде перед взлетом.
     - Это  военное  гидрографическое  судно,  -  подчеркнул  Ганешин,
поднес руку к козырьку и пошел с мостика.
     Его шлюпка  быстро  понеслась  по  широкому  световому  коридору.
Американские  моряки  молча смотрели ей вслед,  слегка озадаченные как
появлением Ганешина, так и его уверенными распоряжениями.
     - Это,  должно быть,  важное лицо у русских,  сэр,  -  проговорил
наконец помощник капитана. - И если он сумеет спасти батисферу...
     - Не знаю, спасет ли, - ответил Пенланд. - Но вы посмотрите на их
корабль!
     Прежнее молчание воцарилось на "Риковери", только настроение было
уже другим.  Безотчетно верилось,  что белый прекрасный  корабль,  так
неожиданно  выплывший  из  океанской  ночи,  и  этот человек с умными,
упрямыми глазами,  дружески  протянувший  руку  помощи,  действительно
сумеет помочь.
     Между тем Ганешин,  не теряя времени, вместе с Щитовым направился
в радиорубку.  Взвыл умформер,  замелькали огоньки неоновых ламп,  над
тысячами километров океана понеслись  условные  позывные.  Долго-долго
стучал ключ, пока радист не повернул к офицерам вспотевшее лицо:
     - Владивосток отвечает.
     - Ну, сейчас решится судьба тех двух бедняг, - обернулся к Щитову
Ганешин. - Если удастся вызвать командующего... А вдруг он в отъезде?
     Ключ стучал,  умолкал,  в ответ слышался характерный треск морзе,
снова радист работал ключом,  и снова Ганешин напряженно прислушивался
к  скачущему  сухому  языку  аппарата.  Ждали  и  покачивающийся рядом
корабль,  и те двое,  запертые в стальном гробу на дне океана,  и  уже
загоревшийся желанием спасти американцев экипаж "Аметиста"...
     В штабе сообщили,  что  адмирал  в  море,  на  своем  корабле.  В
безмерную  даль  полетели  позывные  мощного нового линкора.  Где-то в
пространстве они нашли антенны грозного корабля.
     - Наконец-то! - облегченно вздохнул Ганешин.
     Ключ коротко,  точно и ясно простучал просьбу и замолк. Несколько
минут напряженного ожидания - и в треске тире и точек моряки услышали:
"Даю распоряжение, желаю успеха".
     Теперь все было просто.
     Щитов повел  свой  корабль   на   противоположный   край   района
предполагаемого нахождения батисферы.
     - Приготовить глубоководный буй,  две тысячи  семьсот  метров!  -
скомандовал помощник.
     Мгновенно зацепили гак  и  вывалили  за  борт  тускло  блестевший
снаряд,   похожий  на  авиационную  бомбу.  Матрос  дернул  линь,  гак
выложился,  и снаряд почти без всплеска исчез  в  зеленоватой  черноте
моря.   Через   четверть  часа  и  пятьдесят  секунд,  по  секундомеру
помощника,  над волнами в свете прожектора "Аметиста" выскочил  слегка
дымящийся предмет,  раскрылся,  подобно зонту, и маленький белый купол
лег  на  воду.  Советский  корабль  просигналил  "американцу"  просьбу
держаться на плавучем якоре и застопорить машину.
     - Я  хочу  избежать  малейшего  резонанса  из  винтов,  - пояснил
Ганешин мичману,  становясь сам у эхолота  и  неторопливо  поворачивая
различные верньеры регулировки.
     - Разрешите спросить...  -  робко  начал  мичман.  -  Неужели  вы
думаете эхолотом нащупать батисферу?
     - Конечно.  Разве вы не знаете,  что еще довоенные чувствительные
эхолоты обнаруживали потонувшие корабли?  Например,  хьюзовский эхолот
так   прямо  и  вычертил  эхографом  контур  "Лузитании",  даже  вышло
расположение надстроек.  И  это  на  глубине  в  пятьдесят  фатомов...
Размеры батисферы,  сообщенные мне американцами, конечно, несравнимы с
"Лузитанией":  шар три метра, сверху грибовидный поплавок двухметровой
высоты.   Но   ведь  наш  эхолот  гораздо  чувствительнее  и  излучает
поляризованно...
     - А... глубина? - осторожно возразил мичман.
     - А точность регулировки?  - в тон ему ответил шутливо Ганешин  и
снова  склонился  над  шкалой,  заглядывая в таблицы океанографических
разрезов.
     Американцы, непрерывно  следившие за советским кораблем,  видели,
как он то появлялся  в  полосе  света,  то  снова  исчезал,  показывая
красный или зеленый огонь.
     - Смотрите,  они ставят буйки!  - оживленно  заговорил  помощник,
когда  на  втором повороте "Аметиста" перед носом "Риковери" закачался
белый грибок.
     - Очевидно,   изобрели   буй   для   глубин.  Такие  штуки  давно
употреблялись в подводной войне,  и тут все дело в прочности линя. Они
добились этой прочности, вот и все. Очень просто.
     - Все  вещи  просты,  когда  знаешь,  как  их сделать!  - буркнул
помощник в ответ своему капитану.
     Час за часом белый корабль бороздил небольшую площадь моря  между
четырьмя накрест поставленными буйками.  Ветер стих,  поверхность воды
стала маслянистой, гладкой. У запертых в батисфере осталось воздуха на
десять  часов.  Снова  тяжелая  безнадежность нависла над американским
кораблем.  Но все собравшиеся на мостике и на палубе не отрывали  глаз
от  "Аметиста",  как  будто само их горячее желание могло помочь ему в
поисках.  Вот "Аметист",  показав зеленый огонь,  опять  повернулся  к
"Риковери"  и пошел у самого левого края обозначенной буйками площади.
Советский корабль все приближался,  острый нос его вырастал, еще сотня
метров - и опять безнадежный поворот к северу.  Вдруг едва внятный шум
машины на "Аметисте" прекратился.  В безмолвии ночи было слышно  даже,
как  прозвенел  телеграф,  донесся  громкий голос капитана,  отдавшего
какую-то команду.  В незнакомой плавности русской  речи  было  понятно
одно слово: "буй".
     - Нашли... они нашли! - вскрикнула, вся затрепетав, жена инженера
Милльса.
     На американском  судне  заспорили,  и  это   как   нельзя   лучше
показывало оживление смертельно уставших людей.  Но тут, поднимая, как
на крыльях,  и обещая так много,  уже знакомый им голос  с  "Аметиста"
спокойно сообщил в мегафон:
     - Батисфера найдена!
     Полсотни человек на палубе "Риковери" ответили радостным криком.
     В штурманской   рубке   Ганешин   набивал   трубку,    полузакрыв
перенапряженные глаза. За четыре часа поисков лента эхографа покрылась
серией кривых,  сменявших одна другую,  но ни один выступ  не  нарушал
гладкой  линии  скального  профиля.  Корабль  двигался очень медленно,
однообразие получаемых результатов усыпляло внимание, и нужно было все
время поддерживать бдительность волей. Недалеко от очередного поворота
перо эхографа, до сих пор шедшее плавно, подскочило, и крошечная дужка
едва приподнялась над ровной линией.
     - Есть! - радостно вскрикнул Ганешин.
     Помощник стрелой метнулся к мостику.  Звякнул два раза телеграф -
"стоп" и "назад". Щитов прокричал:
     - Буй, две тысячи восемьсот метров!
     И тяжелая бомба рухнула с левого борта.
     - Ура,  повезло!  - поздравил изобретателя Щитов, зайдя несколько
минут спустя в рубку.
     - Ну,  не очень,  -  устало  отозвался  Ганешин,  -  четыре  часа
крутились...  Времени осталось мало,  но нужно ждать.  Я тут на диване
поваляюсь, пока самолет...
     В дверях появился помощник:
     - Американцы спрашивают:  может быть,  им начать попытки зацепить
батисферу сейчас же?
     Щитов посмотрел на Ганешина. Тот, не открывая глаз, ответил:
     - Конечно. В таком положении нельзя пренебрегать ни одним шансом.
     "Аметист" уступил свое место у буя американскому судну. Отойдя на
несколько кабельтовых, он плавно покачивался, будто отдыхая. И в самом
деле,  уставшие моряки разошлись по каютам, оба командира устроились в
рубке.  Только вахтенные смотрели в сторону американского  судна.  Там
слышался лязг лебедок,  свист пара и скрежет тросов:  американцы снова
действовали, зараженные удачей советских моряков.
     Ганешин и Щитов проснулись одновременно от шума самолетов.
     - Нет, не наш, - определил Щитов.
     Светало. Сырость   и   холод  забирались  под  одежду,  подбодряя
невыспавшегося  капитана.   С   мостика   море   казалось   необычайно
оживленным:  у  бортов  "Риковери" ныряли,  качаясь,  два самолета,  а
немного поодаль  стояли  два военных судна - длинный серый высоконосый
крейсер и приземистый сторожевой корабль.
     - Население увеличивается,  - усмехнулся Ганешин. - Сейчас должны
быть и наши. Проедусь-ка я к американцам, посмотрю, что и как...
     На этот раз еще при подходе шлюпки с борта  "Риковери"  раздались
приветственные крики. Однако лица встретивших Ганешина людей были серы
и невеселы.  В течение трех часов работы захватить батисферу так и  не
удалось, не  удалось  даже  ни  разу зацепить ее тросом.  Для спасения
находившихся в глубине океана осталось семь часов.
     - Судно с тралом-индикатором еще не  пришло,  -  говорил  капитан
Пенланд Ганешину,  -  но  оно  сейчас  уже  менее  нужно  после вашего
замечательного  вмешательства.  Как  захватить   батисферу   на   этой
проклятой,  немыслимой  глубине?  Тросы,  должно быть,  отклоняются...
возможно,  какое-нибудь течение в глубоких слоях воды.  Буек ведь тоже
не дает точного места...
     - Может  отклоняться,  -  поддержал   Ганешин,   покосившись   на
приближавшуюся к нему жену Милльса.
     Он повернулся к молодой женщине,  приложив руку к фуражке.  Глаза
американки под страдальчески сдвинутыми бровями встретили его взгляд с
такой надеждой, что Ганешин нахмурился.
     - Мы работали все это время...  - Слезы и боль звучали  в  словах
молодой  женщины.  - Но ужасная глубина сильнее нас.  Теперь я надеюсь
только на ваше вмешательство... - Она тяжело перевела дыхание. - Когда
же вы ждете ваш самолет?
     Ганешин поднял руку,  чтобы взглянуть на часы,  и вдруг громко  и
весело сказал:
     - Самолет? Он здесь!
     Все подняли вверх головы.  Самолет, вначале неслышный за грохотом
работающей лебедки,  снижался,  потрясая небо и  море  ревом  моторов.
"Пикирует для скорости", - сообразил Ганешин.
     Узкая машина,  несшая  высокие  крылья,  взбила   водяную   пыль,
повернулась   и  вскоре,  смирная  и  безмолвная,  покачивалась  возле
"Аметиста".  Утренний туман,  словно испуганный самолетом, расходился.
Высоко   вознесся   голубой  небосвод.  Солнце  заиграло  на  тяжелых,
маслянистых волнах, осветило белоснежный корпус "Аметиста", засверкало
сотнями  огоньков на медных,  ослепительно надраенных частях.  Ганешин
перевел  взгляд  с  самолета  на   "Аметист"   и,   улыбаясь,   сказал
американцам:
     - Сейчас мы увидим батисферу.
     Женщина, подавив   восклицание,  сделала  шаг  к  Ганешину.  Тот,
угадывая ее мысли, добавил:
     - Если хотите, я с большим удовольствием... Сейчас поедем.
     Ганешин попросил   капитана    Пенланда    подождать    установки
телевизора, а  после  нахождения  батисферы  немедленно  сближаться  с
советским кораблем и действовать по его сигналам.
     В это время на "Аметисте" механик, размахивая ключом, держал речь
к машинистам и монтерам.
     - От  скорости  установки  привезенной  машины,  - говорил он,  -
зависит спасение людей,  у которых на шесть часов воздуха. И еще: если
мы их спасем - это будет чудо, сделанное руками советских моряков.
     - Еще бы не чудо! Я водолазом работал, понимаю, что значит с трех
километров такую козявку достать,  - ответил  один  из  машинистов.  -
Справимся, я так думаю...
     Капитан Щитов  не  удивился  появлению  гостьи.  Ее  пригласили в
рубку,  и Щитов немедленно прикомандировал к ней  мичмана,  владевшего
английским   языком.  Жена  инженера  Милльса  рассеянно  слушала  его
объяснения и часто поглядывала в окно рубки,  откуда можно было видеть
кипевшую  на  палубе работу:  там свинчивали какие-то станины,  тащили
провода, выгружали из самолета ящики.
     На минуту  в  рубку  заглянул Ганешин.  Молодая женщина сейчас же
бросилась ему навстречу:
     - О,  простите меня,  но ваш прибор,  кажется,  очень сложен. Его
могут не  успеть  собрать,  ведь...  - И она молча показала на большие
часы, ввинченные в переборку.
     - Еще  шесть  с  половиной часов в нашем распоряжении,  - ответил
Ганешин. - Прибор действительно сложен,  но наши моряки, если захотят,
сделают  эту  -  не скрою - невероятно трудную работу.  А они хотят...
Верьте нашим морякам, миссис Милльс, вы можете им довериться.
     Для молодой женщины снова потянулось мучительное  ожидание.  Если
бы  она  могла  помочь в приготовлении этого таинственного аппарата...
Страшный рев оглушил ее. Для натянутых нервов молодой женщины это было
слишком.
     - Боже мой,  что это такое?  - В изнеможении она  прислонилась  к
переборке.
     - Гудок.  Он у нас в самом деле очень силен,  - деловито  пояснил
мичман.  -  Это  "Аметист"  дает  сигнал,  что  аппарат готов и поиски
начинаются.
     Мичман не ошибся. Сейчас же явился Щитов и пригласил жену Милльса
вниз.  Телевизор  был  временно  установлен  в   темной   лаборатории.
Глубоководная  часть  аппарата  раскачивалась  на  вынесенной  за борт
стреле, огромная катушка троса и  кабеля  была  вставлена  в  лебедку.
Корабль медленно шел к буйку, обозначавшему место батисферы.
     - Опускать? - обратился Щитов к показавшемуся на палубе Ганешину.
     - Пожалуй, пора.
     - А ты не боишься?
     - Чего?
     - Ну,  мало  ли  чего...  Аппарат  только  что  собран,   наскоро
установлен - вдруг откажет! Я и то волнуюсь...
     - Нет, много раз испробован, испытан. Спускай смело, побыстрее...
     Телевизор быстро  скрылся  в  волнах,  а  кабель сбегал еще долго
через счетчик катушки, пока чудесный "глаз" не достиг, наконец, нужной
глубины.  Трос присоединили к амортизатору, смягчавшему качку судна, и
в тот же момент  в  темноте  лаборатории  Ганешин  включил  ток.  Жена
Милльса,  вне себя от волнения, смотрела на овальную пластинку экрана,
которая  вдруг  из  черной  превратилась  в  прозрачную,   пронизанную
голубоватым  сиянием.  Ганешин бросал непонятные американке отрывистые
слова Щитову, от него команда передавалась на палубу, к лебедке.
     Как только  телевизор  был установлен на высоте пятнадцати метров
над дном,  Ганешин стал нажимать две белые кнопки  справа  от  экрана.
Там, внизу, маленькие винты заработали, поворачивая аппарат. В голубом
свете экрана показалась черная тень,  и сразу стало понятным,  что эта
светящаяся голубизна - прозрачная глубинная вода,  в которой тончайшая
муть осадка носилась  роем  крошечных  серебристых  точек,  отражая  и
рассеивая свет. Вид океанского дна на экране телевизора был необычаен.
Человек,  попавший на другую планету, наверно, был бы так же поражен и
не  способен  понимать  видимое.  Один  Ганешин,  освоившийся  с видом
океанских глубин при  прежних  испытаниях  своего  "глаза",  осторожно
направлял  аппарат.  Черный,  слегка клубящийся от мути горб слева был
плоским  выступом  скалистого  дна.  Дальше  к  северу  дно  чуть-чуть
понижалось,   потому  что  красноватый  отсвет  дна  впереди  исчезал,
отрезанный тем же серебристым голубым сиянием.
     Манипулируя разными  рычажками,  Ганешин  менял  границу  резкого
изображения,   одновременно    медленно    поворачивая    прибор,    и
соответственно менялось изображение на экране.  Сначала вдали возникла
черная стена, которая приобретала красный оттенок под усиленным светом
прожектора,  затем в ней начали выделяться подробности: косая огромная
трещина,  выпуклый выступ...  Но тут телевизор повернулся,  и  мрачные
скалы утонули в сияющей голубизне прежнего освещения. В глубине экрана
показались туманные острые зубцы,  они стали резче,  но, приближаясь и
становясь отчетливее,  терялись своим основанием в сине-черной темноте
заднего плана.
     - Предел освещения, - пояснил Ганешин, - около километра.
     Высокие зубцы подводной каменистой гряды  смотрели  мрачно,  едва
выделяясь  среди вечной тьмы подводного мира.  Телевизор обошел полный
круг - везде простиралось бугристое скальное дно, прикрытое слоем ила,
блестевшего в лучах осветителя,  как алюминиевая пудра.  Вид океанских
глубин вызывал ощущение чего-то враждебного,  таившегося в глубочайшем
мраке,  окружавшем  поле  зрения  телевизора.  Это  был  чуждый земной
поверхности  грозный  мир  безмолвия,  тьмы  и  холода,   неподвижный,
неизменный, лишенный надежды и красоты.
     Батисферы нигде не было видно.  "Неужели  промахнулись  буем  так
сильно? - мелькнуло в голове Ганешина. - На полкилометра! Ясно же, она
должна  лежать  в  этой  впадине!"  Ганешин  стал  наклонять объективы
аппарата вниз.  Смутное темное пятно появилось с края  рамки.  Ганешин
быстро повернул рычажок.  Пятно передвинулось в середину, приблизилось
и вытянулось.  Неясные края его стали резкими.  Черный цвет опять стал
казаться   красным...   Молодая   женщина  за  спиной  Ганешина  слабо
вскрикнула,  сейчас  же  зажав  рот   рукой.   Яйцеобразный   аппарат,
наклонившись,  стоял  в  центре  рамки,  казавшейся  теперь прозрачным
стеклом.  Четкость изображения была настолько велика,  что ясно  виден
был   свисавший   сверху   кусок   оборванного  троса,  толстые  петли
спасательных  скоб  и  отсвет  на  иллюминаторе,  который  смотрел  на
моряков, как блестящий гранатово-красный загадочный глаз.
     - Иллюминаторы  у батисферы со всех четырех сторон,  значит,  они
уже видят нас, - объяснил Ганешин жене Милльса. - Сейчас самое главное
- посмотрим,  живы ли... - Ганешин поспешно поправился: - ...попробуем
поговорить с ними.
     Он щелкнул   чем-то   и   положил   длинные   пальцы  на  кнопку.
Соответственно движениям  пальцев  экран  гас   и   вспыхивал   снова.
Присутствующие  сообразили,  что,  гася  и  вновь  зажигая осветитель,
Ганешин посылал в окно батисферы световые  сигналы  морзе.  Много  раз
повторив  один  и  тот  же  вопрос,  Ганешин  выключил  свет и замер в
ожидании ответа перед погасшим экраном. Все собравшиеся в тесной каюте
затаили  дыхание,  сдерживая  волнение  решающей минуты.  Она прошла -
экран  оставался  черным.  Медлительно  и  зловеще  потянулась  вторая
минута,  и тут в темноте экрана возник яркий бирюзовый огонек,  исчез,
вспыхнул ярче и разлился широким  синим  кругом  -  безмолвный  ответ,
принесенный светом со дна океана.
     - Живы!  Передайте  на  "Риковери",  пусть   подходят   зацеплять
батисферу! - радостно закричал Ганешин, В это время синий свет замигал
подобно сигнальному  фонарю.  -  Они говорят...  - обернулся Ганешин к
жене Милльса, но услышал вздох и мягкое падение тела.
     - Отнесите в рубку,  врача к ней! - обратился Щитов к подбежавшим
людям.  - Не выдержала,  бедняжка.  Почти трое суток... Ну, что там? -
обратился он к Ганешину.
     - Передают,  что оба живы, экономят кислород как могут, но больше
двух часов не протянут.  Батисфера в порядке,  не отделился груз...  -
читал  мелькавшие  на  экране  вспышки  Ганешин.  -  "Не можем понять,
как..." Не поймете, подождите, - вслух отозвался моряк и услышал гудок
американского судна.
     Спуск тросов с захватами уже начался. Синий круг на экране погас,
и  сейчас же замигал прожектор телевизора.  Ганешин передал запертым в
батисфере людям о принимаемых мерах к спасению.
     Еще час  прошел  в  беспрерывном  наблюдении  в  окно телевизора.
Свистки, крики в мегафон, шум машины американского судна, шипенье пара
и грохот лебедок разносились над морем.  А людям в батисфере оставался
еще час жизни - шестьдесят минут,  - когда уже почти шестьдесят  часов
усилий сотни людей не дали результата.
     Незаметно и   внезапно   подошла   победа.    Огромные    храпцы,
опускавшиеся  с "Риковери" по указаниям Ганешина,  ухватили за боковую
скобу,  громко рявкнул гудок "Аметиста",  и в тот же миг  машинист  на
лебедке "Риковери"  переставил  муфту на обратный ход.  Медленно вышла
слабина громадного,  в руку  толщиной,  троса,  барабан  заскрипел  от
напряжения: гибкий стальной канат, сплетенный из двухсот двадцати двух
проволок,  вместе с батисферой весил шестьдесят  тонн  -  в  три  раза
больше допустимой рабочей нагрузки.
     Трос выдержал.  В  голубом  сиянии  экрана  телевизора  батисфера
качнулась, выпрямилась, дернулась вверх и медленно начала подниматься.
Ганешин,  вращая объективы, некоторое время следил за ней, пока она не
скрылась,  выключил ток,  зажег свет в лаборатории и, постояв немного,
чтобы привыкли глаза,  вышел на палубу.  Телевизор был более не нужен.
Все  внимание  сосредоточилось теперь на лебедке "Риковери",  медленно
извлекавшей из глубины непомерную тяжесть.  Капитан Пенланд  неотрывно
смотрел  на  аккуратно  ложившиеся  на  барабан витки,  вычисляя в уме
скорость подъема - сорок  минут  оставалось  до  рокового  срока.  "Не
успеем, задохнутся..."
     Взяв на свои плечи смертельный риск,  Пенланд  приказал  ускорить
подъем.  В  напряженном молчании лебедка застучала чаще,  барабан стал
вращаться быстрее.  Прошло еще  несколько  минут.  Острый  свист  пара
рассек  вдруг  однообразный  шум  лебедки.  Лебедка  сделала несколько
быстрых оборотов;  мгновенно побледневший машинист перебросил рычаг на
"стоп". "Трос!.." - испуганно выкрикнул кто-то. Ужас приковал людей на
обоих  судах  к  месту  и  заставил  одним  движением  вытянуть   шеи,
вглядываясь  за  борт.  Пенланд  мгновенно вспотел,  во рту пересохло,
мысли  разбежались.  Он  не  мог  командовать,  да  и  не  знал,   что
скомандовать.  Но  тут  из  медленного  колыхания волн быстро выскочил
огромный голубой яйцеобразный предмет,  исчез в столбе брызг  и  через
секунду плавно закачался в белом кольце пены.
     Это внезапно отделился груз батисферы,  она рванулась  кверху,  и
храпцы  автоматически раскрылись,  освободив аппарат от тяжести троса.
Люди разразились победными кликами,  сейчас же покрытыми могучим ревом
четырех  гудков.  Суда  бросали  в простор океана весть о новой победе
человеческого разума и воли.
     Ганешин стоял,  расставив ноги, и пристально смотрел на спасенную
им батисферу. Щитов положил свою тяжелую руку на его плечо:
     - Леонид Степанович, адмирал запрашивает о результатах.
     - Сейчас иду.  Ты распорядись поднимать телевизор...  А как  наша
гостья?
     - Я отправил ее назад,  там она нужнее,  - улыбнулся Щитов. - Она
так и смотрела во все стороны, видимо, искала тебя - благодарить.
     Ганешин слабо махнул рукой и направился в  радиорубку.  Батисферу
уже  буксировали  к  "Риковери".  Выходя из радиорубки,  Ганешин снова
увидел Щитова.
     - Я  тебе  вот  что  хочу  сказать,  - строго и серьезно произнес
Щитов,  -  насчет  твоего  телевизора.  Я  его  напрасно  ругал...   -
Дальнейшие  слова  его  были  заглушены ревом моторов нашего самолета,
взмывшего в высоту.
     Ганешин крепко пожал протянутую ему руку приятеля.
     - Что дальше будем делать? - спросил Щитов.
     - Как - что?  - удивился Ганешин.  - Закончим подъем телевизора и
пойдем своей дорогой.
     - А разве ты к ним не поедешь? - воскликнул капитан. - Я и шлюпку
приказал не поднимать.
     - Нет, не поеду.
     - Вот  диво!  Разве  не  интересно   посмотреть   на   спасенных,
расспросить? Они ведь тоже изучают дно...
     - Конечно,   интересно,   но,   понимаешь...  -  Ганешин  шутливо
сморщился:  - Ведь будут благодарить...  Жена инженера смотрела такими
глазами... А мы сейчас дадим ход и удерем.
     На судне   американской   экспедиции   были   заняты  подъемом  и
отрыванием батисферы и  не  заметили,  как  советский  корабль  быстро
поднял  шлюпку  и телевизор.  "Аметист" запросил о здоровье спасенных,
получил ответ,  что "слабы,  но вне опасности",  развернулся  и  начал
набирать ход. Американцы с недоумением смотрели на действия "Аметиста"
и  только  тогда,  когда  на  фалах  нашего   судна   взвился   сигнал
традиционного прощания,  поняли,  в чем дело.  Сигнальщик с "Риковери"
отчаянно замахал флажками,  но "Аметист" увеличил ход, и только мощный
гудок  и  махавшие  бескозырками матросы посылали дружеский прощальный
привет.  Спасенные исследователи, офицеры и матросы, как один человек,
смотрели  вслед  белому кораблю,  становившемуся все меньше и меньше в
солнечной дали.  Внезапно гулкий грохот орудий раскатился над зелеными
волнами:  крейсер  дал  салют  удалявшемуся "Аметисту".  Опять и опять
гремели орудия.  В  ответ  на  "Аметисте"  взвились  звезды  и  полосы
Америки.
     Советское судно как ни в чем не бывало шумело  винтами,  рассекая
тихоокеанские волны.  Ганешин наблюдал за уборкой телевизора, мечтая о
мягкой койке:  спасение американской батисферы далось ему не даром.  С
мостика послышался голос Щитова:
     - Леонид  Степанович,  иди-ка,  вызывают  американцы.  - В словах
капитана звучала  дружеская  насмешка.  -  Техника  тебя   все   равно
достанет, даже из глубины океана.
     Американцы вызывали "Аметист" по имени,  без позывных, и название
драгоценного камня настойчиво звучало в эфире. Радиоаппарат выстукивал
любезные  слова  благодарности,  просьбу  сообщить  фамилию командира,
руководившего  спасением,  восхищение  беспримерной  работой   русских
моряков,   чудесным   изобретением.  В  сухое  потрескиванье  радио  с
"Риковери"  вдруг  вмешалось  резкое  щелканье  позывных   "Аметиста",
характерное  для мощной радиостанции нового линкора.  Радист простучал
ответ,  и Ганешин выслушал четкие сигналы, славшие привет американской
экспедиции   и  поздравления  личному  составу  "Аметиста".  Особенное
удовольствие адмирал выражал Ганешину.  Ответив командующему,  Ганешин
приказал радисту:
     - Передайте     на     "Риковери"     начальнику     американской
океанографической    экспедиции    Милльсу:   "Командующий   советским
Тихоокеанским флотом только что передал вам поздравление со  спасением
и пожелания дальнейших успехов в вашей отважной работе".
     Через пять минут Ганешин крепко спал у себя в каюте.

                                * * *

     Осенний владивостокский дождь лил нескончаемыми потоками, хлестал
в   высокое  окно  кабинета  Ганешина.  Моряк  перечитывал,  собираясь
отвечать,  письмо  от  обоих  спасенных  им   полтора   месяца   назад
американских   ученых.   Догадливые   люди  направили  письмо  на  имя
командующего с  просьбой  передать  Ганешину,  разыскать  которого  не
составило для адмирала затруднения.
     "Только тот,  кто  провел  в  безнадежности и отчаянии шестьдесят
часов на недоступном дне океана,  может  понять,  что  сделали  вы,  -
писали  ученые.  - Несколько часов изо всех сил мы пытались отделить с
помощью винтового пресса присосавшийся  груз,  задыхаясь  и  обливаясь
потом в леденящем холоде батисферы.  Нельзя передать, что пережили мы,
уже впадая в тупое безразличие перед лицом неотвратимой судьбы,  когда
увидели   свет   в   иллюминаторах  и  поняли  ваши  сигналы.  С  этой
незабываемой минуты мы живем  с  твердой  верой  в  безграничную  силу
человека,  в  его  светлое будущее,  в то,  что нет одиночества даже в
самых смелых, еще не понятых миром исканиях..."
     Перечитав письмо,  Ганешин начал писать ответ.  "На вопрос, как я
достиг  таких  результатов  в завоевании океанских глубин,  мне трудно
ответить.  Пожалуй,  главное  здесь  было  в   точной   направленности
поставленных задач и,  конечно,  в огромных материальных возможностях.
Первое дал мне наш старый ученый, который несколько лет назад призывал
нас,  моряков,  помочь науке найти "глаза" и "руки",  которые могли бы
достать океанское дно.  Он же показал нам,  на что способен человек  в
борьбе с морем,  рассказав о замечательном атолле Факаофо. Второе дала
мне родная страна.
     Я только развил идею,  отказавшись пока от необходимости опускать
человека в пучины океана и заменив  его  прибором,  не  нуждающимся  в
воздухе  и не боящимся страшного давления.  Так возник мой телевизор -
"глаз" человека,  опущенный на дно, таковы будут мои бурильные приборы
для  взятия  коренных  пород  со  дна  океана  - эти протянутые на дно
"руки".  Вспомните глубоководных животных.  Некоторые из них  обладают
глазами  на  длинных  стебельках;  вот  что  натолкнуло  меня на мысль
использовать телевизор..."
     Ганешин писал   еще  некоторое  время,  задумался,  потом  быстро
закончил:  "Поэтому я  считаю,  что  ваша  благодарность  должна  быть
направлена  не  мне  лично,  а моей стране,  моему народу.  Поддержка,
помощь правительства,  огромного коллектива флота,  разных  людей,  от
ученого до слесаря,  - всего, одним словом, что является для меня моей
Родиной, -  привели  к  тем достижениям,  которые показались вам почти
сверхъестественным  могуществом.  И  это  только  начало,   мы   будем
продолжать..."
     Ганешин кончил  письмо,  встал  и  подошел  к  окну.  По  стеклам
струилась вода, сквозь которую, будто очень далекий, виднелся поросший
дубами скалистый мыс.

     1944

                             Иван ЕФРЕМОВ

                              БЕЛЫЙ РОГ

     В бледном и знойном небе медленно кружил гриф.
     Без всяких усилий парил он на огромной высоте,  не шевеля  широко
распластанными крыльями.
     Усольцев с завистью следил,  как гриф то  легко  взмывал  кверху,
почти  исчезая  в  слепящей жаркой синеве,  то опускался вниз сразу на
сотни метров.
     Усольцев вспомнил про необычайную зоркость грифов.  И сейчас, как
видно,  гриф  высматривает,  нет  ли  где  падали.  Усольцев  невольно
внутренне  содрогнулся:  пережитая  им  смертная тоска еще не исчезла.
Разум успокоился, но каждая мышца, каждый нерв слепо помнили пережитую
опасность,  содрогаясь от страха.  Да,  этот гриф мог бы уже сидеть на
его трупе, разрывая загнутым клювом обезображенное, разбитое тело...
     Засыпанная обломками  разрушающихся  обнаженных  скал долина была
раскалена как печь.  Ни воды,  ни деревца,  ни травы - только  камень,
мелкий и острый внизу,  обрывисто громоздящийся угрюмой массой вверху.
Разбитые трещинами утесы, нещадно палимые солнцем...
     Усольцев поднялся   с   камня,  на  котором  сидел,  и,  чувствуя
противную слабость в коленях, пошел по скрежетавшему под ногами щебню.
Невдалеке,  в  тени  выступающей скалы,  стоял конь.  Рыжий кашгарский
иноходец насторожил уши, приветствуя хозяина тихим и коротким ржанием.
Усольцев  освободил повод,  ласково потрепал лошадь по шее и вскочил в
седло.
     Долина быстро  раскрылась  перед ним:  иноходец вышел на простор.
Ровный уступ предгорий в несколько километров ширины круто спускался в
бесконечную   степь,  затянутую  дымкой  пыли  и  клубящимися  струями
нагретого воздуха.  Там,  далеко,  за желто-серой  полосой  горизонта,
лежала  долина  реки  Или.  Большая  быстрая  река несла из Китая свою
кофейную воду в зарослях колючей джидды и цветущих  ирисов.  Здесь,  в
этом  степном  царстве покоя,  не было воды.  Ветер,  сухой и горячий,
шелестел тонкими стеблями чия[Чий -  высокий,  растущий  пучками  злак
среднеазиатских степей.].
     Усольцев остановил   иноходца   и,  приподнявшись  на  стременах,
оглянулся  назад.  Вплотную  к   ровной   террасе   прилегала   крутая
коричневато-серая   стена,   изрезанная   короткими  сухими  долинами,
разделявшими ее гребень на ряд неровных острых зубцов.  Посредине, как
главная башня крепостной стены, выдавалась отдельная отвесная гора. Ее
изрытая выпуклая грудь была подставлена знойным ветрам широкой  степи,
а  на самой вершине торчал совершенно белый зубец,  слегка изогнутый и
зазубренный.  Он резко выделялся  на  фоне  темных  пород.  Гора  была
значительно  выше  всех других,  и ее острая белая вершина походила на
высоко взметнувшийся в небо гигантский рог.
     Усольцев долго смотрел на неприступную гору,  мучимый стыдом. Он,
геолог,  исследователь, отступил, дрожа от страха, в тот самый момент,
когда,  казалось,  был близок к успеху. И это он, о ком говорили как о
неутомимом и стойком  исследователе  Тянь-Шаня!  Как  хорошо,  что  он
поехал  один,  без  помощников!  Никто  не  был свидетелем его страха.
Усольцев невольно огляделся кругом,  но палящий простор был безлюден -
только  широкие  волны  ветра  шли  по заросшей чием степи и лиловатое
марево неподвижно висело над уходившей на восток горной грядой.
     Иноходец нетерпеливо переступал с ноги на ногу.
     - Что же, Рыжик, пора нам домой, - тихо сказал геолог коню.
     И тот,   словно  поняв,  выгнул  шею  и  двинулся  вдоль  уступа.
Маленькие крутые  копыта  отбивали  частую  дробь  по  твердой  почве.
Быстрая езда успокаивала душевное смятение геолога.
     С крутого спуска Усольцев увидел стоянку своей партии.  На берегу
небольшого  ручья,  под  сомнительной  защитой филигранных серебристых
ветвей джиддовой заросли, были раскинуты две палатки и поднимался едва
заметный столбик дыма.  Подальше,  уже на границе степи, стоял толстый
карагач,  словно обремененный тяжестью своей густой  листвы.  Под  ним
виднелась еще одна  высокая  палатка.  Усольцев  посмотрел  на  нее  и
отвернулся с привычным ощущением грусти.
     - Ребята не вернулись еще, Арслан?
     Старообразный рабочий-уйгур,  мешавший  плов  в  большом  казане,
подбежал к лошади.
     - Я  сам  расседлаю,  а то пригорит у тебя плов...  Есть не хочу,
жарко...
     Узкие темные глаза уйгура внимательно взглянули на Усольцева.
     - Наверно,  опять Ак-Мюнгуз[Ак-Мюнгуз -  Белый  Рог  (уйгурск.).]
ездил?
     - Нет... - Усольцев чуть-чуть покраснел. - В ту сторону, но мимо.
     - Старики говорят - Ак-Мюнгуз даже орел не  садится:  он  острый,
как шемшир[Шемшир - меч.], - продолжал уйгур.
     Усольцев, не отвечая,  разделся и направился к ручейку.  Холодная
прозрачная  вода дробилась на острых камнях и издалека казалась лентой
измятого белого бархата.  Звонкое переливчатое журчание было исполнено
отрады после мертвых, раскаленных долин и свиста ветра.
     Усольцев, освеженный умыванием, улегся в тени под зонтом, закурил
и погрузился в невеселые думы...
     Сознание поражения отравляло  отдых,  вера  в  себя  пошатнулась.
Усольцев  пытался  успокоить  свою  совесть  размышлением о признанной
недоступности Белого Рога,  но это ему  не  удалось.  Глубоко  задетый
своей  неудачей,  он невольно потянулся к той,  которая уже давно была
его неизменным другом, но только... в мечтах.
     Сегодняшняя неудача   надломила  волю.  Вопреки  давно  принятому
решению,  Усольцев поднялся и медленно пошел  к  высокой  палатке  под
карагачем. Он вспоминал недавний разговор.
     "Что пользы говорить об этом?  - сказала она. - Все давно глубоко
запрятано,  покрылось пылью..." - "Пылью?" - гневно спросил Усольцев и
ушел,  не  сказав ничего,  чтобы не возвращаться больше.  Это было два
года назад,  а теперь работа  снова  нечаянно  свела  их  вместе:  она
заведовала  шлиховой  партией,  обследовавшей  район  его съемки.  Уже
больше двух недель палатки обеих партий стоят рядом.  Но  она  так  же
далека и недостижима для него, как... Белый Рог.
     И вот он,  избегавший лишних встреч,  обменивавшийся с ней только
необходимыми словами,  идет к ее палатке. Еще одно поражение, еще одно
проявление слабости...
     Ну, все равно!..
     На ящике у палатки сидела и шила полная девушка в круглых  очках.
Она дружелюбно приветствовала Усольцева.
     - Вера Борисовна в палатке? - спросил геолог.
     - Да, читает запоем весь день.
     - Входите,  Олег Сергеевич,  - раздался из палатки  мягкий,  чуть
насмешливый голос. - Я узнала вас по походке.
     - По походке? - переспросил Усольцев, откидывая полу входа. - Что
вы нашли в ней особенного?
     - Она у вас такая же угрюмая, как и вы сами!
     Усольцев вспыхнул,  но  сдержался  и осторожно заглянул в строгие
серые, с золотыми искорками глаза.
     - Что-нибудь случилось?
     - Ничего не случилось,  - поспешно проговорил Усольцев. - Вы ведь
скоро уезжаете, я и зашел вас проведать на прощание.
     - А у меня сегодня был день приятного  безделья.  Мои  поехали  в
Подгорный за почтой.  Управление телеграфировало еще на прошлой неделе
об   изменении   дальнейшего   плана.   Должны   прислать    подробное
распоряжение.  Работа здесь кончена,  и мы на отлете... Вот прекрасная
книга, прислали по почте. Я весь день читала. Завтра тоже отдых, а там
- в новые места,  скорее всего на Кегень. Жаль, что здесь все было так
неудачно.  Нашли  несколько  кристаллов  касситерита...   и   все.   А
месторождение, когда-то бывшее наверху, давно разрушено, снесено!
     - Да,  если  бы  уцелели  более  высокие  вершины,  -  согласился
Усольцев.
     - Только  Белый  Рог,  -  вздохнула  Вера  Борисовна.  -  Но   он
неприступен,  а  сверху ничего не падает:  должно быть,  очень крепкая
порода.  Мой совет - просите сюда пушку, чтобы отбить кусок Рога, а то
плохо ваше  дело:  секрет останется неразгаданным,  - весело закончила
она.
     Усольцев протянул руку к лежавшей на чемодане книге.
     - "Восхождение на Эверест". Вот чем вы зачитывались весь день!
     - Чудесная   книга!   На   ее   страницах  лежит  отблеск  вечных
гималайских вершин.  Меня захватила...  как бы вам сказать... не самая
атака   Эвереста,   а   постепеннее  внутреннее  восхождение,  которое
проделали в душе - каждый - главные участники атаки. Понимаете, борьба
человека за то, чтобы стать выше самого себя.
     - Я понимаю,  что вы имеете в виду, - ответил Усольцев. - Но ведь
они так и не поднялись на самую вершину Эвереста?
     Глаза Веры Борисовны потемнели.
     - Да,  с  вашей  точки  зрения,  это  было  поражением.  Они сами
признавали  это.  "Нам  нет  извинения,  мы  разбиты  в  этом  честном
сражении,   побеждены   высотой  горы  и  разреженностью  воздуха",  -
прочитала Вера Борисовна,  взяв книгу из рук Усольцева.  - Разве этого
мало   -   выбрать   себе  высокую,  неимоверно  трудную  цель,  пусть
несоразмерную с вашими данными?  Вложить всего себя в ее достижение. Я
так ясно представляю себе Эверест! Роковая обнаженная, скалистая гора.
На той недоступной вершине  ужасные  ветры,  даже  снег  не  держится.
Вокруг  - страшные пропасти.  Рушатся ледники,  скатываются лавины.  И
люди упорно ползут наверх,  вперед...  Если бы мы могли почаще ставить
себе подобные завоеванию Эвереста цели!
     Усольцев молча слушал.
     - Но ведь только единицы способны на такие подвиги!  - воскликнул
он. - И Эверест, в конце концов, он тоже только один в мире.
     - Неправда,  это  просто  неправда!  У  каждого  могут  быть свои
Эвересты.  Неужели вам нужны примеры из нашей жизни?  А война -  разве
она не дала героев, поднявшихся выше своих собственных сил!
     - Но тот,  настоящий Эверест, он безусловен для всех и каждого, -
не сдавался  Усольцев,  -  а  в  выборе  своего  Эвереста можно ведь и
ошибиться.
     - Это  вы  хорошо  сказали!  -  воскликнула  Вера Борисовна.  Она
насмешливо посмотрела на Усольцева.  - В самом деле, представьте себе,
вы  вкладываете  все,  что  у  вас  есть,  в  Эверест,  а  на деле это
оказывается маленькая горушка...  ну,  хоть вроде  этих  наших.  Какой
жалкий конец!
     - Вроде этих наших? - вздрогнув, переспросил Усольцев.
     И в тот же момент с потрясающей отчетливостью вспомнил, как всего
несколько часов назад он распластался на крутом каменистом откосе,  по
которому,  как дробь, катились мелкие угловатые кусочки щебня. Пытаясь
удержаться,  он прижимался к склону всем телом.  Чувствовал,  что  при
малейшем движении вниз или вверх он неминуемо сорвется со стометрового
обрыва. Как медленно текло время, пока он, собирая всю волю, боролся с
собой  и наконец,  решившись,  толчком бросился в сторону,  покатился,
перевернулся и повис, вцепившись скрюченными пальцами в трещины камня.
     Одинокая молчаливая борьба в смертной тоске...
     Усольцев вытер выступивший на лбу пот и, не прощаясь, ушел...

                                * * *

     Четыре головы склонились над придавленной камешками картой. Палец
прораба царапал бумагу сломанным ногтем.
     - Сегодня мы дошли наконец до северо-восточной границы  планшета.
Вот здесь эта долина,  Олег Сергеевич.  Там опять сброс, впритык стоят
древние диориты.  Следовательно, конец нашего островка метаморфической
толщи[Метаморфическая толща   -  пласты  осадочных  пород,  измененных
влиянием давления и температуры в более глубоких слоях земной коры.] -
последняя точка.
     Прораб начал развязывать мешочки,  торопясь до  темноты  показать
образцы.
     Усольцев разглядывал изученную до мельчайших подробностей  карту.
За извивами  горизонталей,  стрелками,  за  цветными  пятнами  пород и
тектоническими линиями  перед  геологом  вставала  история  окружающей
местности.  Совсем  недавно  -  что такое миллион лет по геологическим
масштабам! -  низкое,  ровное  плоскогорье   раскололось   гигантскими
трещинами,  вдоль  которых  большие  участки  земной коры задвигались,
опускаясь и поднимаясь.  На севере образовался провал;  теперь там,  в
этой котловине,  течет река Или и расстилается широкая степь. К югу от
того места,  где стоят их палатки,  поднимается уступами  хребет,  как
гигантская  лестница.  На  самых высоких уступах работа воды,  ветра и
солнца  разрушила  ровные  ступени,  образовав  беспорядочное  скопище
горных вершин. Верхние пласты на этих горах снесены. Они рассыпались и
легли рыхлыми песками и глинами на дно низкой котловины.  Но вот  этот
первый  уступ  должен хранить под покровом наносов те породы,  которые
исчезли на горах:  его поверхность не подвергалась  размыву.  Если  бы
пробить  верхний  покров  уступа  шурфом или шахтой - ведь он не более
тридцати метров толщины!  Но для того чтобы предпринять такую  работу,
нужно  знать хотя бы приблизительно,  что обещает исчезнувшая на горах
верхняя толща.  Ответ на этот вопрос может дать только Белый  Рог:  на
его  неприступной  вершине  уцелел  маленький  островок верхних слоев.
Грань между  темными  метаморфическими  породами  и  загадочным  белым
острием  видна  совершенно  отчетливо  -  падение  в  сторону  сброса.
Следовательно,  нет сомнения, что в опущенном участке эта белая порода
полностью сохранилась.  А гора словно заколдована: сколько ни искал он
в осыпях разрушенной породы у ее подножия,  он не смог найти ни одного
куска,  отвалившегося от Рога...  Какая-то вечная, несокрушимая порода
слагает белый зубец! Но ведь именно у подножия Ак-Мюнгуза были найдены
два огромных кристалла касситерита - оловянного камня...
     Нет, тайну Белого Рога надо раскрыть  во  что  бы  то  ни  стало!
Только  на  этой  вершине лежит ключ к рудным сокровищам,  погребенным
снизу. Олово! Как нужно оно нашей стране! Это ясно сознает он, геолог.
Значит,  геолог и должен сделать то, чего не могут другие - те, кто не
понимает всей важности открытия.
     Уставшие за  день  помощники  Усольцева  быстро  заснули.  Чистый
холодный воздух  опускался  на  теплую  землю.  Лунный  свет  струился
зеленоватыми каскадами по темным обрывам.  Усольцев лежал в стороне от
палаток, подставляя ветру горящие щеки, и старался уснуть.
     Он снова переживал неудачную попытку восхождения на Белый Рог. Он
считал чудом свое спасение от неминуемой гибели и в то же время  знал,
что еще раз повторит попытку.
     "Теперь же,  на рассвете! - решил он. - Пока не зашла луна, нужно
достать зубила".
     Усольцев встал,  осторожно пробрался между  веревками  палаток  к
ящику со снаряжением и, стараясь не шуметь, принялся рыться в нем.
     От дальней палатки послышалось тихое пение. Усольцев прислушался:
пела Вера Борисовна.
     "Узнаешь, мой княже,  тоску и лишенья, великую страду, печаль..."
- тихо разносился голос по выбеленной луной степи.
     Усольцев захлопнул ящик и вернулся на свое место.
     "Нет, подожду   немного,  пока  не  уедет.  Если  разобьюсь,  еще
подумает что-нибудь...  Будто  я  из-за  нее  полез...  Тут  еще  этот
разговор об Эвересте... Хорош Эверест - в триста метров высоты!"

                                * * *

     - Куда  мы  сегодня поедем,  Олег Сергеевич?  - спросил Усольцева
прораб.
     - Никуда  -  планшет  окончен.  Даю  вам  два дня на приведение в
порядок съемки и коллекций. Потом поедете в Киргиз-Сай за подводой.
     - Значит, переберемся поближе к границе?
     - Да, в Такыр-Ачинохо.
     - Это хорошо, там места куда лучше: горы повыше и рощицы есть, не
то что здешнее пекло. А вы сегодня будете отдыхать?
     - Нет, проедусь вдоль главного сброса.
     - К Ак-Мюнгузу?
     - Нет, немного дальше.
     - Знаете,  я забыл вам  сказать.  Когда  я  был  в  Ак-Таме,  мне
рассказывали,   что  на  Ак-Мюнгуз  пробовали  взбираться  альпинисты.
Приезжали какие-то спецы из Алма-Аты...
     - Ну и что? - с нетерпением перебил Усольцев.
     - Признали Белый Рог абсолютно неприступным.

                                * * *

     Облако пыли поднималось за рыжим иноходцем. Усольцев ехал изучать
непобедимого   противника.   Белый   Рог  повис  над  ним  всей  своей
выдвинувшейся в степь громадой,  словно  чудовищный  бык,  старающийся
подняться  из захлестнувших его волн каменного моря.  Прямо к подножию
горы ветер накатывал клубки сухих  колючих  растений.  Здесь  когда-то
зияла  трещина,  здесь терлись друг о друга два передвигавшихся горных
массива.  Следы этого трения  остались  на  груди  утеса,  поблескивая
полированным камнем.  Темно-серые и шоколадные метаморфические сланцы,
пересеченные тонкими жилами  кварца,  были  наклонены  внутрь  горы  и
образовали мелкослоистую поверхность обрыва - стену из тонких,  плотно
уложенных плиток.  Как ни напрягал свое воображение  Усольцев,  но  ни
малейшей  надежды  подняться  вверх  хотя бы на полсотни метров с этой
стороны Ак-Мюнгуза не было.  Восточный отрог  горы  представлял  собою
острое,   как  нож,  ребро,  глубоко  выщербленное  в  середине.  Нет,
единственный путь - с  юго-западной  стороны,  из  долины,  отделяющей
Белый Рог от других вершин,  там,  где Усольцеву уже удалось подняться
почти на сто метров, то есть на треть высоты страшной горы. До вершины
оставалось еще двести метров, и каждый из них был неприступен.
     Закинув голову, Усольцев смотрел на острие горы.
     Если бы иметь специальное снаряжение,  крючья,  веревки,  опытных
товарищей...  Но где же взять все это?  Альпинисты и те отказались  от
подъема на Белый Рог.
     Усольцев повернул коня и поехал вокруг Ак-Мюнгуза к  устью  сухой
долины.  "Эверест,  Номиомо,  Макалу,  Кангченгюнга  - высочайшие пики
Гималаев,  - думал он.  - Что Гималаи? Совсем близко отсюда светящийся
голубой   Хан-Тенгри,  алмазные  зубцы  Сарыджаса.  Красивые,  грозные
снежные вершины.  Мир прозрачного  воздуха,  чистого  света.  Все  это
как-то  невольно  настраивает  на подвиг.  А здесь - низкие,  угрюмые,
осыпанные обломками горы,  тусклое,  лиловое  от  жары  небо,  пыль  и
дрожащее  степное  марево...  Нет,  не  нужно  преувеличивать,  и этот
ветреный палящий простор тоже прекрасен,  и в  этих  обломках  старых,
полуразваленных гор есть свое особенное,  грустное очарование. Даже на
висящих у горизонта бледных, простых по очертаниям облаках тоже печать
сухой,  грустной  Азии,  страны обнаженного камня и высокого,  чистого
неба".
     В душном  зное  долины душу окутала тень пережитого здесь...  Вот
этот столб пегматитовой жилы,  похожей на  рваное  мясо,  пересекающей
темную  массу  сланцев...  По  выступам  этого  столба  с  серебряными
зеркальцами слюды он тогда добрался до идущей наискось второй жилы. Но
дальше -  дальше пути не было.  Он попытался ползти по крутому склону,
извиваясь,  как червяк.  Склон  оказался  покрытым  мелкими  кусочками
щебня,  катившимися  от  малейшего  прикосновения,  как  дробь,  и  не
дававшими  ни  малейшей  опоры.  Здесь  чуть  было  и   не   произошла
катастрофа...
     Усольцев спешился и поднялся  на  противоположный  склон  долины.
Нет,  ничего не выйдет,  не обойдешь вот эту крутизну. Если бы одолеть
северо-западное  ребро,  то  оттуда  почти  до  самого   Рога   ровная
поверхность склона.  А какими силами удержишься на ребре?  Кто спустит
веревку с самого  пика?  Усольцев  проследил  взглядом  за  протянутым
мысленно  канатом  и  вдруг заметил у основания белого зубца небольшую
площадку,  вернее,  выступ нижних черных пород, примыкающий к отвесной
белой стенке.  Поверхность площадки понижалась к зубцу и почти не была
видна снизу.
     "Странно, как я раньше не видел этой площадки? Правда, сейчас она
не имеет значения: добраться до нее - это значит добраться до зубца".
     Усольцев устал стоять и, найдя удобный выступ, уселся, не спуская
глаз с горы.

                                * * *

     - Какой прохладный вечер!  - Прораб лениво развалился на кошме  в
ожидании чая.
     - Так бывает на середине луны,  - пояснил Арслан.  -  Потом  пять
дней дует сильный ветер оттуда.  - Уйгур махнул рукой в сторону Или. -
Бывает совсем холодно.
     - Отдохнем от жары перед отъездом. Верно, Олег Сергеевич?
     Усольцев молча кивнул.
     - Товарищ начальник какой стал:  сидит, молчит. Раньше почему был
другой?  -  Уйгур  засмеялся  мелким  смешком,   но   глаза   остались
серьезными. -  Я  понимай,  начальник  Ак-Мюнгуз  любит.  Скоро  ехать
Ачинохо, как бросать будет? Баба лучше - собой тащить можно. Ак-Мюнгуз
нельзя!
     Молодежь расхохоталась; невольно улыбнулся и Усольцев. Ободренный
успехом шутки, Арслан продолжал:
     - У нас старый сказка есть, как один батур влез на Ак-Мюнгуз.
     - Что ж ты раньше не говорил,  Арслан?  Расскажи!  - воскликнул с
интересом прораб.
     - Джахши,  чай  готовлю,  потом  буду  рассказать,  -  согласился
Арслан.
     Старый уйгур поставил на кошму чайник,  вытащил  пиалы,  лепешки,
уселся, скрестив ноги, и, прихлебывая чай, начал рассказ.
     Несмотря на ломаную русскую речь уйгура, Усольцев слушал с жадным
вниманием. Воображение его наделяло легенду яркими, горячими красками.
Такой она,  вероятно,  и была на самом деле у этих поэтических жителей
Семиречья.
     Усольцева поразило,  что,  по словам уйгура,  все  это  произошло
сравнительно недавно - лет триста  назад.  Легенда  так  отвечала  его
собственным мыслям,  что геолог не переставал думать о ней,  когда все
улеглись спать.  Сон не  шел.  Усольцев  лежал  под  яркими,  близкими
звездами,   вспоминая   рассказ   Арслана   и   дополняя   его  новыми
подробностями.
     ...Всей этой областью владел могучий и храбрый хан.  Его  кочевой
народ   обладал   многочисленными   стадами,  постоянно  умножавшимися
благодаря удачным набегам на соседей. Однажды хан предпринял с большим
отрядом  далекое  путешествие  и дошел до Таласа.  Недалеко от древних
стен Садыр-Кургана хан наткнулся на целую орду свирепых джете[Джете  -
в древности  так  назывались крупные разбойничьи отряды или племена.].
Завязался кровопролитный  бой.  Джете  были  разбиты  и  бежали.  Хану
досталась  богатая  добыча.  Но  больше  всего  радовался хан одной из
пленниц,  женщине необыкновенной  красоты,  возлюбленной  побежденного
предводителя.  Она была похищена джете в Ферганской долине, на пути из
какой-то  далекой  страны  к  своему  отцу,   служившему   при   дворе
могущественного кокандского повелителя. Ее красота, совсем иная, чем у
здешних женщин,  околдовывала и зажигала  сердца  мужчин.  Хан  привез
пленницу  к  родным  горам,  и  здесь она,  по древнему обычаю,  стала
любимой наложницей его и двух его старших сыновей.
     Прошло два года. Снега уже высоко поднялись на склонах гор, когда
хан  раскинул свой лагерь у края зеленой глади Каркаринской долины.  К
нему съезжались на пир  владыки  соседних  дружественных  племен.  Все
большее количество юрт вырастало на равнине.
     Неожиданно к   хану  прибыл  высокий  мрачный  воин.  Он  приехал
совершенно один,  не на коне, а на огромном белом верблюде с короткой,
мягкой,  как  шелк,  шерстью.  Странен был и наряд его:  лицо обвязано
черным платком, на голове - золоченый плоский шлем со стрелой, широкая
кольчуга  спадала  почти  до  колен,  обнаженных  и  стянутых  черными
ремнями.  Меч,  два кинжала,  маленький круглый щит и большой топор на
длинной рукоятке были его вооружением.  Приезжий потребовал, чтобы его
провели  к  хану.  Неторопливо  сложил  он на белую кошму свое оружие,
опустил  на  шею  платок,  закрывавший  лицо,  почтительно   и   смело
поклонился владыке.
     Его суровое  лицо  было  отмечено  следами  большого  и  тяжелого
жизненного пути - пути воина и начальника, пути храбреца, неспособного
на низкие поступки. Хан невольно залюбовался чужеземцем.
     - Великий хан,  - сказал приезжий,  - я приехал к тебе из далекой
жаркой страны,  где страшный пламень  солнца  жжет  мертвые  пески  на
берегах  горячего  Красного  моря.  Трудны были мои поиски.  Целый год
блуждал я по горам и долинам от Коканда  до  синего  Иссык-Куля,  пока
слухи  и рассказы не привели меня к тебе.  Скажи,  у тебя ли находится
девушка, прозванная вами Сейдюруш, взятая у джете Таласа?
     Хан утвердительно кивнул, и воин продолжал:
     - Эта девушка,  хан,  моя нареченная невеста,  и я поклялся,  что
никакие силы неба и ада не разлучат меня с нею.  Три года воевал я  на
границах Индии и в страшной пустыне Тар, вернулся и узнал, что родные,
не дождавшись меня,  послали ее к отцу.  Снова пустился я в далекий  и
опасный путь,  сражался,  погибал от жажды и голода,  прошел множество
чужих стран - и вот я здесь,  перед тобою.  Быстро мчится река времени
по камням жизни.  Я уже не молод, но все по-прежнему бесконечно сильна
моя любовь к ней.  Скажи,  о хан,  разве не заслужил я ее этим трудным
путем? Верни мне ее,  могущественный повелитель,  - я знаю,  не  может
быть иначе: она тоже долго и верно ждала моего возвращения.
     Легкая улыбка пробежала по лицу хана. Он сказал:
     - Благородный воин,  будь моим гостем.  Останься на пир,  сядь  в
почетном ряду. И после, вечером, тебя проведут ко мне, и сбудется, что
начертал аллах.
     Суровый воин   принял  приглашение.  Веселье  гостей  возрастало.
Наконец появились певцы.  После  любимой  песни  хана  о  горном  орле
зазвучали  песни,  восхваляющие  Сейдюруш,  возлюбленную  хана  и  его
сыновей. Хан украдкой взглядывал на чужеземца и видел,  как все больше
мрачнело лицо воина.  Когда старый певец - гордость народа - пропел  о
том,  как  любит  и  ласкает  Сейдюруш  своих повелителей,  чужой воин
вскочил и крикнул старику:
     - Замолчи,  старый лжец! Как смеешь ты клеветать на ту, у которой
недостоин даже ползать в ногах?
     Ропот негодования пронесся по толпе гостей. Старшие вступились за
оскорбленного певца. Пылких юношей возмутило презрительное высокомерие
воина.  Двое джигитов яростно  бросились  на  чужеземца.  Сильной,  не
знающей  пощады  рукой  он  отбросил  нападавших,  и  вот на пиру хана
засверкали мечи.  Воин огромным  прыжком  метнулся  к  своему  оружию,
схватил щит и длинный топор. Прижавшись спиной к стене, встретил толпу
врагов.  Они разбились о него,  как волны о твердый камень, отхлынули,
бросились вновь.  Два,  три,  пять человек упали,  обливаясь кровью, а
воин был невредим.  С быстротою молнии  рубил  он  направо  и  налево,
повергая  лучших  джигитов.  Все более грозным становилось лицо воина,
все страшнее удары его топора.  Но тут хан властным окриком  остановил
нападавших.
     Нехотя отступила разъяренная толпа,  сжимая мечи. Опустил топор и
чужеземец   и   стал  перед  лицом  врагов,  неподвижный  и  страшный,
обагренный кровью.
     - Чего  хочешь  ты,  чья  дерзкая самонадеянность пролила столько
крови? - гневно спросил хан.
     - Правды, - ответил воин.
     - Правды?  Хорошо.  Так знай же,  я, не сказавший никогда лживого
слова, говорю тебе: все, что пели певцы, - истинная правда!
     Вздрогнул чужеземец,  выронив топор и щит.  Старым  и  измученным
стало его лицо.
     - Что же, ты по-прежнему просишь отдать ее тебе? - спросил хан.
     Воин сверкнул  глазами  и выпрямился,  как распрямляется согнутый
арабский клинок.
     - Да, хан, - был твердый ответ.
     В жестокой усмешке оскалил хан зубы:
     - Хорошо, я отдам ее тебе, но ты заплатишь за это дорогой ценой.
     - Я готов, - бесстрашно ответил воин.
     Хан задумался.
     - Теперь год быка[Мусульманский календарь солнечного  года  имеет
двенадцатилетний   цикл,  каждый  год  которого  называется  по  имени
животного.], -   обратился   он   к  гостям.  -  Помните  пророчество,
написанное  над  входом  древнего  гумбеза,   который   стоит   вблизи
Ак-Мюнгуза?  "В  год  быка кто положит свой меч на рог каменного быка,
пронесет свой род на тысячи лет". Несколько храбрецов погибли, пытаясь
выполнить  эту  задачу,  но  Ак-Мюнгуз  остался недоступным.  Вот твоя
плата, храбрец,  - повернулся хан к  неподвижно  слушавшему  воину,  -
поднимись  на  Ак-Мюнгуз  и  положи  мой  золотой  меч на его вершину,
исполни древнее пророчество, и тогда - слово мое твердо! - ты получишь
женщину.
     Радость и  страх  охватили  присутствующих.  Приказ  хана  звучал
смертным приговором.
     Но чужеземец  не  дрогнул.  Его  мрачное  лицо  осветилось гордой
улыбкой.
     - Я понимаю тебя,  хан,  и выполню твою волю.  Только знайте, ты,
повелитель,  и вы, его подданные: каков бы ни был конец - я сделаю это
не ради своей любимой,  не ради Сейдюруш. Я иду защищать поруганную ею
честь своей гордой родины,  вернуть в глазах вашего народа славу  моей
далекой страны.  Милость всемогущего бога будет вести меня к высокой и
славной цели!
     По приказу  хана  оружейники принесли его знаменитый золотой меч,
чтобы сохранился он навеки на вершине Ак-Мюнгуза.  Залили салом  волка
ножны,   обвили   просмоленной  тканью.  Множество  народа  поехало  к
Ак-Мюнгузу.  До него был целый день пути,  и только к вечеру хан и его
гости  слезли с утомленных коней на широком уступе у подножия страшной
горы.  Хан приказал чужеземцу отдохнуть, и тот безмятежно проспал ночь
под стражей воинов.
     Наутро выдался хмурый,  ветреный день. Словно само небо гневалось
на  дерзость  храбреца.  Ветер свистел и стонал,  обвевая неприступную
кручу Ак-Мюнгуза.  Чужеземец разделся и,  оставшись почти  обнаженным,
привязал  к  спине  ханский  меч,  а сверху накинул свой широкий белый
бурнус.
     И он  сделал  то,  чего  не  удавалось  ни одному храбрецу за все
время,  пока стоит  Ак-Мюнгуз:  он  положил  меч  на  вершину  рога  и
спустился обратно.  Шатаясь,  стоял он перед ханом,  весь  изодранный,
окровавленный.  Хан сдержал слово - к чужеземцу привели Сейдюруш.  Она
испуганно отшатнулась при виде его. Но воин властно привлек ее к себе,
открыл  ее  прекрасное  лицо и впился в него мрачным взглядом.  Затем,
мгновенно выхватив спрятанный за поясом острый нож,  он пронзил сердце
своей  невесты.  С яростным воплем сыновья хана бросились к чужеземцу,
но отец гневно остановил их:
     - Он  заплатил  за нее величайшей для человека ценой,  и она его.
Пусть уедет невредимым. Верните ему оружие и верблюда.
     Чужеземец гордо  поклонился  хану,  и  вскоре  его  белый верблюд
скрылся за далеким отрогом Кетменя...

                                   * * *

     Иноходец раскачивался под Усольцевым, копыта скользили по камням.
Облака быстро бежали по небу,  гонимые могучим напором ветра. Закрытые
от солнца, горы выглядели суровыми и хмурыми.
     Усольцев спешился  и  нежно  погладил  иноходца,  поцеловал его в
мягкую верхнюю губу.  Затем оттолкнул голову лошади, хлопнул по крупу.
Рыжий конь отошел в сторону и, изогнув шею, смотрел на хозяина.
     - Иди пасись,  - строго сказал ему Усольцев,  чувствуя, как горло
сдавливает волнение.
     Геолог снял лишнюю одежду,  привязал к руке молоток. Он был нужен
для  забивания  зубил  на  твердом  обрыве  Белого Рога и потом - если
удастся...
     Усольцев сбросил ботинки. Острые камни скоро изрежут ему ноги, но
он знал:  если он влезет,  то только босиком.  Геолог повесил на грудь
мешок с зубилами и двинулся к красному столбу пегматитовой жилы.
     Окружающий мир и время перестали существовать.  Все физические  и
духовные  силы  Усольцева слились в том гибельном для слабых последнем
усилии,  достигнуть которого не часто дано человеку.  Прошло несколько
часов.   Усольцев,   сотрясаемый   дрожью   напряжения,   остановился,
прижавшись к отвесной каменной груди утеса.  Он  находился  уже  много
выше  места,  откуда  повернул направо при первой попытке.  От главной
жилы отходила тоненькая ветвь мелкозернистого пегматита,  пересекавшая
склон  наискось,  поднимаясь  вверх и налево.  Ее твердый верхний край
едва заметно выступал из сланцев,  образуя карниз сантиметра в два-три
шириной.  По  этой  жилке  можно было бы приблизиться к срезу западной
грани горы там,  где она переламывалась и переходила  в  обращенный  к
степи  главный  северный обрыв Белого Рога.  Выше склон становился как
будто не столь крут,  и была надежда подняться по нему на значительную
высоту.
     Усольцев предполагал забить в трещинах сланцев выше тонкой  жилки
несколько зубил и с их помощью удержаться на карнизе.
     И вот,  прилепившись к стене на  высоте  ста  пятидесяти  метров,
геолог  понял,  что не может отнять от скалы на ничтожную долю секунды
хотя бы одну  руку.  Положение  оказалось  безнадежным:  чтобы  обойти
выступавшее  ребро  и  шагнуть  на  карниз,  нужно  было ухватиться за
что-то, а вбить зубило он не мог.
     Распростертый на  скале,  геолог с тревогой рассматривал нависший
над ним обрыв.  В глубине души поднималось отчаяние.  И в тот  же  миг
ярко блеснула  мысль:  "А  как же сказочный воин?  Ветер...  Да,  воин
поднялся в  такой  же  бурный  день..."  Усольцев  внезапно  шагнул  в
сторону,  перебросив  тело  через  выступ  ребра,  вцепился пальцами в
гладкую  стену  и...  качнулся  назад.  С  болью,  будто   разрываясь,
напряглись  мышцы  живота,  чтобы  задержать падение.  В ту же секунду
порыв вырвавшегося из-за ребра ветра мягко толкнул Усольцева в  спину.
Схваченное смертью тело,  получив неожиданную поддержку, выпрямилось и
прижалось к стене.  Усольцев был на карнизе.  Здесь,  за ребром, ветер
был  очень  силен.  Его  мягкая  мощь  поддерживала геолога.  Усольцев
почувствовал, что он может двигаться по карнизу жилы, несмотря даже на
подъем ее вверх.  Он поднялся еще на пятьдесят метров выше,  удивляясь
тому,  что все еще не упал. Ветер бушевал сильнее, давя на грудь горы,
и  вдруг  Усольцев  понял,  что  он может выпрямиться и просто идти по
ставшему  менее  крутым  склону.  Медленно  переставляя  окровавленные
ступни,  Усольцев  ощупывал  ими кручу и сдвигал в сторону осыпавшуюся
вниз разрыхленную корку.  Медленно-медленно поднимался  он  все  выше.
Ветер  ревел  и  свистел,  щебень,  скатываясь,  шуршал,  и  Усольцева
охватило странное  веселье.  Он  словно  парил  на  высоте,  почти  не
опираясь  на скалу,  и уверенность в достижении цели придавала ему все
новые силы.  Наконец Усольцев уперся в гладкую отвесную стену высокого
цоколя.  На этом цоколе, все еще на большой высоте, стремился в облака
острый конец Рога.  Усольцев отметил,  что  белая  масса  Рога  вблизи
казалась  испещренной  крупными  черными  пятнами.  Но это впечатление
сейчас же стерлось радостью при мысли о том,  что все  его  двенадцать
зубил сохранились неизрасходованными.  Стена примерно на высоту десяти
метров была настолько плотна и крута,  что никакие силы не помогли  бы
ему  преодолеть  это  препятствие.  Опытный глаз геолога легко находил
слабые места каменной брони - трещины кливажа[Кливаж - система  трещин
разной величины,   пронизывающих   породу.],   места   соприкосновения
различных слоев Усольцев забивал сюда зубила поглубже. Он взял с собой
только  самые тонкие и легкие зубила,  а достаточно было одному из них
сломаться, и...
     Поднявшись по зубилам,  геолог  был  вынужден  перейти  на  южную
сторону каменной башни.  Головы слоев[Головы слоев  -  края  наклонных
слоев, срезанных  обрывом  или  какой-либо поверхностью.] образовывали
небольшие уступы  -  возможность  дальнейшего  подъема.  Здесь  ветер,
бывший до того верным союзником, стал опасным врагом. Только прикрытие
скалы спасло Усольцева от падения под  ударами  ветра.  Несколько  раз
геолог  срывался  с  осыпавшихся  выступов  и  долго  висел  на руках,
обливаясь холодным потом и судорожно нащупывая пальцами ног опору. Все
большее  число  смертоносных  метров  подъема  уходило  вниз.  Наконец
Усольцев в последних отчаянных усилиях,  дважды соскальзывая и  дважды
мысленно  прощаясь  с  жизнью,  сумел  опять переброситься на западную
сторону  вершины  и,  вновь  подхваченный  ветром,  уцепился  за  края
площадки  у  основания  Рога.  Не думая о победе,  без мыслей,  словно
оглушенный,  он подтянулся на руках и повалился  на  наклонную  внутрь
ровную  поверхность  величиной  с  небольшой  стол.  Он  долго  лежал,
изнуренный   многими   часами   смертельной   борьбы,   слыша   только
однообразный резкий вой ветра, разрезаемого острым лезвием Рога. Потом
в сознание вошли низко летящие над вершиной облака.  Усольцев поднялся
на  колени,  повернувшись  лицом  к загадочной белой породе.  Она была
теперь перед ним,  упиралась в его плечо,  вздымалась еще на несколько
метров  вверх.  Ее  можно  было  ощупать рукой,  отбить сколько угодно
образцов.
     Достаточно было  одного взгляда,  чтобы распознать в белой породе
грейзен   -   измененный   высокотемпературными   процессами   гранит,
переполненный  оловянным  камнем  - касситеритом.  В чисто белой массе
беспорядочно мешались серебряные листочки мусковита[Мусковит  -  белая
слюда.], жирно  блестящие  топазы,  похожие  на черных пауков "солнца"
турмалинов и главная цель его предприятия - большие,  массивные  бурые
кристаллы   касситерита.  Этот  грейзен  обладал  особенностью,  ранее
незнакомой Усольцеву:  от самого гранита почти ничего не осталось, его
место занял молочно-белый кварц, очень плотный и крепкий.
     "Похоже на  полностью  измененную  пластовую   интрузию[Пластовая
интрузия -  вторжение расплавленной лавы между слоями осадочных пород.
После остывания  сама  изверженная порода залегает в виде пласта.],  -
подумал Усольцев.  - Если  это  так,  то  месторождение,  скрытое  под
степью, внизу, может быть огромным".
     Геолог взглянул вниз. Гора спадала круто и внезапно; основание ее
тонуло в клубящейся пелене поднятой ветром пыли. Усольцев стоял как бы
на  неимоверно высоком столбе,  ощущая беспредельное одиночество.  Ему
казалось, что между ним и миром там, внизу, оборвалась всякая связь. И
действительно,  между  ним  и жизнью лежала еще не пройденная смертная
грань;  спуск был опаснее подъема.  И еще он подумал о том,  что, если
ему суждено будет вернуться в жизнь,  он вернется другим - не прежним.
Сверхъестественное напряжение,  вложенное им в достижение цели, как-то
изменило его душу.
     С усилием отбросив эти мысли,  Усольцев принялся  выполнять  долг
исследователя.  Много труда стоило ему обнаружить тонкие, как ниточки,
трещины  в  стекловидной  слитности  кварца.   Вслед   за   этим   под
настойчивыми  ударами  молотка  вниз с грохотом полетели крупные куски
белой  породы.  Усольцев  внимательно  следил  за  их  падением:   они
подскакивали на гранях горы и, свистя, летели в долину. Геолог отметил
места их падения  на  плане,  набросанном  в  записной  книжке,  затем
аккуратно  записал  элементы залегания пород вершины,  начертил контур
предполагаемого месторождения и прибавил несколько слов о  направлении
поисков.
     Он открыл первую страничку и поперек нее крупно и четко  написал:
"Внимание! Здесь  данные  об открытом мною месторождении Белого Рога",
положил книжку в карман и застегнул  пуговицу.  На  секунду  мелькнула
картина:  как  поворачивают  его  размозженный  труп,  ищут в карманах
документы...  Усольцев невольно зажмурился,  размотал взятую  с  собой
веревку.  Она была коротка,  но все же ее должно было хватить на спуск
по отвесному основанию Рога до вбитых им зубил.
     "Где же  закрепить  веревку?  Вот  за  этот  выступ?  Выгоднее бы
пониже, на самой площадке..."
     В поисках  трещины  геолог  начал  разрывать молотком тонкий слой
щебня. Ветер выл все сильнее, подхваченные им исколки щебня ударяли по
лицу и рукам Усольцева.  Молоток вдруг звякнул о металл,  и этот тихий
звук потряс геолога.  Усольцев вытащил из-под  щебня  длинный  тяжелый
меч,  золотая  рукоять  которого  ярко заблестела.  Истлевшие лохмотья
развевались вокруг ножен.  Усольцев оцепенел. Образ воина - победителя
Белого  Рога  из  народной  легенды - встал перед ним как живой.  Тень
прошлого,  ощущение подлинного бессмертия достижений человека  вначале
ошеломили  Усольцева.  Немного  спустя геолог почувствовал,  как новые
силы вливаются в его усталое тело.  Будто здесь,  на этой не доступной
никому  высоте,  к нему обратился друг со словами ободрения.  Усольцев
накинул веревочную петлю на небольшой выступ белой  породы.  Осторожно
поднял  драгоценный  меч,  крепко  привязал его за спину и,  улыбаясь,
положил на площадку свой геологический молоток...
     У основания  отвесного фундамента Белого Рога геолог остановился,
выбирая путь.  Прямо на Усольцева, гонимое ветром, двигалось облако. В
полете огромной белой массы,  свободно висевшей в воздухе, было что-то
неизъяснимо вольное,  смелое.  Страстная вера  в  свои  силы  овладела
Усольцевым.  Он подставил грудь ветру, широко раскинул руки и принялся
быстро спускаться по склону,  стоя,  держа равновесие только с помощью
ветра, в легкой радости полета. И ветер не обманул человека: с ревом и
свистом он поддерживал его,  а тот,  переступая босыми ногами,  пятная
склон  кровью,  спускался  все ниже.  С бредовой невероятной легкостью
Усольцев достиг  узкого  карниза,  миновал  и  его.  Тут  ветер  угас,
задержанный  выступом  соседней  вершины,  и  снова началась отчаянная
борьба.  Усольцев скользил по  склону,  раздирая  тело,  кроша  ногти,
переворачивался,  задерживался,  снова  сползал.  Сознание окружающего
исчезло совсем,  осталось только ощущение необходимости цепляться  изо
всех  сил за каждый выступ каменной стены,  судорожно искать под собой
ускользающие точки опоры,  с жуткой обреченностью прижиматься к камню,
борясь  с отрывающей от горы,  беспощадно тянущей вниз силой.  Никогда
позже Усольцев не мог вспомнить конец своего спуска с Белого  Рога.  В
памяти сохранился только самый последний момент. Больше не осталось ни
сил, ни воли. Усольцев коснулся ногами острого выступа камня, качнулся
назад, отпустил изодранные руки и полетел вниз...

                                * * *

     ...Он открыл  глаза  и увидел над собой золотое утреннее небо.  В
небе,  совсем низко,  так,  что виднелись растопыренные перья крыльев,
кружил большой гриф.
     Усольцев долго смотрел на птицу,  прежде чем сообразил,  что гриф
спустился  на этот раз прямо к нему.  Нет!  Он не только не погиб - он
победил Белый Рог, и гриф не властен над ним.
     Усольцев попытался  сесть.  Что-то  мешало  ему.  Геолог  нащупал
привязанный за спиной меч,  освободился от него и  сел.  И  сразу  ему
вспомнились переживания вчерашнего дня.  У него закружилась голова.  С
ужасом увидел Усольцев свои обезображенные,  почерневшие от крови ноги
и  руки,  изодранную  и перепачканную кровью одежду.  Сделав несколько
движений,  он убедился,  что кости целы. Тогда, не обращая внимания на
рвущую  боль  в ступнях,  геолог встал.  Он услышал приветливее ржание
своего коня и снова погрузился во мрак.
     ...Холодная вода лилась на лоб,  попадала в рот.  Усольцев глотал
без конца,  утоляя ненасытную жажду. Открыв глаза, он снова увидел над
собой  голубой  небосвод,  на  этот раз уже дышавший дневным жаром,  и
испуганное лицо старого  уйгура.  Геолог  поднялся  на  колени.  Уйгур
отступил от него с почтительным страхом.
     - Чего ты боишься, Арслан? Я живой.
     - Где ты был, начальник? - спросил Арслан.
     - Там! - Усольцев поднял руку к небу. Над долиной торчал черный с
теневой стороны выступ Ак-Мюнгуза. - Вот, смотри! - Он протянул уйгуру
меч с золотой рукояткой.
     Половина ножен  отвалилась  при  спуске,  из-под  растрескавшейся
бурой корки блестела драгоценная голубая  сталь  -  сталь  легендарных
персидских оружейников, секрет изготовления которой ныне утрачен.
     Старик опустился на колени, не притрагиваясь к мечу.
     - Что же ты? Бери, смотри, - повторил геолог.
     - Нет,  - затряс головой уйгур,  - никакой человек не смеет брать
такой шемшир, только батуры, как ты...

                                * * *

     Два больших  шарообразных  карагача,  веером  расходясь из одного
корня,  стояли на краю поселка.  За ними поднимался затянутый  голубой
дымкой  вал  Кетменского хребта.  Иноходец Усольцева миновал последний
поросший полынью холм.  Узенькая степная тропа влилась в  мягкую  пыль
наезженной  дороги.  Дорога поворачивала налево и у края зеленых садов
соединялась с другой,  направлявшейся на юг  мимо  промоин  и  обрывов
красных глин. Над ней вздымалось облачко желтой пыли - крытая циновкой
подвода катилась из Подгорного.  Кто-то ехавший по краю дороги  верхом
вдруг  повернул  коня и понесся обратно,  наперерез Усольцеву.  Геолог
натянул поводья. К нему подъехала Вера Борисовна.
     - Я вас узнала издалека.  -  Она  внимательно  присматривалась  к
нему. - Куда вы едете?
     - Я  еду  в  управление.  Нужно  немедленно  организовать тяжелую
разведку Белого Рога.
     Усольцев впервые смотрел на нее спокойно и смело.
     - Я  поняла,  что  совсем не знаю вас...  - негромко сказала Вера
Борисовна,  сдерживая пляшущую лошадь.  - Я видела вашего Арслана... -
Она  помолчала.  - Когда встретимся осенью в управлении,  я буду очень
просить вас подробно рассказать о Белом Роге...  и золотом мече... Ну,
мои уже далеко. - Она поглядела вслед подводе. - До свидания... батур!
     Молодая женщина  пришпорила  коня и умчалась.  Геолог проводил ее
взглядом, тронул иноходца и въехал в поселок.

     1944

                             Иван ЕФРЕМОВ

                         БУХТА РАДУЖНЫХ СТРУЙ

     Покинув библиотеку,  профессор  Кондрашев  поднялся  на следующий
этаж и направился в свою лабораторию.  Длинный коридор  со  множеством
белых  дверей по обеим сторонам был полуосвещен и тих.  Лишь несколько
сотрудников задержались, оканчивая срочную работу.
     Профессор прошел  к  столу,  втиснутому  между  двумя химическими
стойками,  и устало опустился в кресло.  Газовые горелки  едва  слышно
шипели, колба и стаканы сияли химической чистотой, наводящей трепет на
непосвященных.    Безупречность    помещения,    приспособленного    к
размышлениям  и  опытам,  успокаивала,  и  горьковатый  осадок  в душе
профессора исчез.  Он еще раз  мысленно  перебрал  основные  положения
своей последней опубликованной книги,  стараясь беспристрастно оценить
сделанные ему критические замечания.
     В этой книге профессор Кондрашев отстаивал необходимость широкого
изучения скрытых свойств различных  растений,  в  особенности  древних
форм  растений,  являющихся  пережитками,  реликтами еще более древних
эпох  существования  Земли.  Подобные  растения,  живущие   сейчас   в
тропических и субтропических странах, могут оказаться носителями очень
важных и  ценных  свойств,  выработавшихся  в  приспособлении  к  иным
условиям существования десятки миллионов лет назад. В качестве примера
профессор приводил растения,  обладающие  очень  ценной  древесиной  и
являющиеся пережитками древнетретичной эпохи (шестьдесят миллионов лет
назад): у нас, в Закавказье, - самшит и "железняк", в южных странах, -
тик, гринхирт, черное африканское дерево, японское гингко с его еще не
изученными целебными свойствами,  существовавшее более  ста  миллионов
лет назад. Женьшень, уцелевший от третичного периода...
     Эта работа профессора Кондрашева подвергалась резкой  критике  со
стороны авторитетных  ученых,  и  сейчас  в угрюмом молчании профессор
признался себе,  что его критики во  многом  правы.  Положения  работы
основывались  больше  на горячем убеждении,  а фактического материала,
требуемого железными законами научного мышления, увы, было маловато. В
то  же  время  профессор  Кондрашев  был  уверен  в правильности своих
положений. Да, больше убедительных фактов...
     Вот если   бы   иметь   в  руках  доказательства  действительного
существования "дерева жизни" средних веков!  В шестнадцатом и  даже  в
семнадцатом веках еще было известно это дерево,  обладавшее чудесными,
необъяснимыми  свойствами.  Чаши  или  бокалы,  сделанные   из   него,
превращали    налитую    в   них   воду   в   чудесный   голубой   или
огненно-золотистый напиток, излечивавший многие болезни. Происхождение
этого дерева и вид растения оставались неясными. Тайной дерева владели
иезуиты,  дарившие волшебные деревянные чаши королям, добиваясь от них
пожертвований и привилегий.
     Дерево это в старинных сочинениях Монардеса, изданных в Севилье в
1754  году,  а  также  у  Атаназиуса  Кирхериуса  называется по-латыни
"лигнум вите" или "лигнум нефритикум",  что по-русски  значит  "дерево
жизни" или "почечное дерево".
     По одним сведениям,  оно происходило из Мексики,  по другим  -  с
Филиппинских островов. Действительно, у ацтеков было известно чудесное
целебное дерево под названием  "коатль"  ("змеиная  вода").  Профессор
вспомнил опубликованные опыты с чашей из почечного дерева, проделанные
знаменитым Бойлем,  описавшим явления голубого свечения налитой в чашу
воды  и  тогда  же  отметившим,  что  это  не  краска,  а какое-то еще
необъяснимое физическое явление.
     - Можно,  Константин  Аркадьевич?  -  раздался  знакомый  женский
голос,  и в двери мелькнули светлые кудряшки и вздернутый  носик  Жени
Пановой.
     Способный научный работник и в то же время  хорошенькая  женщина,
Панова  имела  успех  не только у молодежи,  но и у более почтенных по
возрасту сотрудников института.  Профессор Кондрашев,  сам не зная, по
каким обстоятельствам, пользовался ее особой симпатией.
     - Послушайте,  дорогой Константин Аркадьевич, не огорчайтесь... Я
знаю,  чем вы опечалены...  Но,  мне кажется, вы слишком обгоняете тот
уровень науки, который определяется наличным фактическим материалом.
     - Я знаю сам, что нетерпелив! - буркнул Кондрашев, слегка задетый
замечанием и недовольный вмешательством.  - Вы-то можете ждать, но мне
уже маловато времени осталось.  А чудес,  внезапных открытий в мире не
бывает. Только один медленный труд познавания, подчас тоскливый...
     Желая переменить разговор, Панова вытащила из сумочки два билета.
     - Константин  Аркадьевич,  поедемте  в  филармонию.  Там  сегодня
Чайковский - моя любимая  "Березка".  Вы  ее  тоже  любите.  А  Сергей
Семенович нас подвезет,  он сейчас едет. Я и побежала за вами... - Она
дружески улыбнулась.

     В девять  часов  они  были  в филармонии.  Скрипки пели о русской
беспредельной природе,  о покое медленных и широких  рек,  обрамленных
темными лесами,  под низко светлеющими хмурыми облаками,  о трепетании
свежей, как радостное обещание, зелени стройных берез...
     И Кондрашев,  смирившись в своем нетерпении, думал о неотвратимой
безудержности знания,  которое все шире и дальше  распространяется  по
бескрайним   равнинам   неизвестного,  захватывая  все  большие  массы
людей...
     - Я всегда убегаю слушать музыку, если на душе нелегко, - шепнула
Панова.
     Профессор улыбнулся  и  уже  с удовольствием посмотрел на нее.  В
антракте,  когда они шли  по  коридору,  из  встречного  потока  людей
выделился   загорелый  человек  в  морской  форме.  Кондрашев  заметил
необычный загар его энергичного лица и весело блестевшие глаза.  Моряк
- вернее,  морской летчик,  судя по крыльям,  нашитым на его рукаве, -
увидел Панову, мгновенно очутился перед ними, восклицая:
     - Женя, Женя!
     Девушка вспыхнула и рванулась  к  нему,  но  тут  же  сдержалась,
подала ему обе руки:
     - Борис! Откуда ты взялся?
     Профессор почувствовал себя лишним и направился в курительную. Он
успел докурить папиросу, прежде чем Панова с летчиком разыскали его.
     - Познакомьтесь.  Это Борис Андреевич, мой большой, большой друг.
И знаете,  Константин Аркадьевич,  он летал очень далеко,  только  что
вернулся  и видел нечто необычайное.  Как бы чудо,  которое вы сегодня
отрицали,  действительно  не  случилось...  Но  это   замечательно   -
разыскать меня здесь!..  Всего три часа,  как приехал...  - торопясь и
несколько бессвязно говорила девушка.
     Летчик прямо сиял от радости...
     Профессор с  удовольствием  пожал  руку  моряку,   приятный   вид
которого... да, он безусловно производил приятное впечатление.
     Они обменялись обычными  при  первом  знакомстве  незначительными
словами, но девушка нетерпеливо перебила:
     - Борис,  вы не понимаете...  если есть у нас хоть один  человек,
который  может  объяснить ваше необыкновенное открытие,  то это только
Константин Аркадьевич!

     Все трое оказались у  профессора  на  квартире,  и  здесь  летчик
подробно  и  обстоятельно  рассказал  о своем путешествии.  Уже начало
рассказа заставило профессора радостно насторожиться.
     Всего два  с  половиной  месяца назад молодой,  но уже занимающий
крупный командный пост  морской  летчик  Борис  Андреевич  Сергиевский
получил очень важное задание.  Позднее, когда станет возможным предать
огласке то, что мы сейчас должны хранить в тайне, подобные предприятия
войдут  в  историю  как  примеры  беззаветного мужества исполнителей и
мудрой дальновидности руководства.
     Борис Андреевич  был  назначен  в дальний беспосадочный полет для
доставки ценного груза,  от скорости прибытия которого зависело многое
в сложных судьбах войны с фашистами.
     Мутный день соответствовал унылой картине окружающего.  Низенькие
дома  поселка  терялись  среди  больших  темных елей.  Повсюду торчали
свежеспиленные пни.  Беспросветные  облака  застилали  все  кругом  и,
осаждаясь,  расплывались  у  самых верхушек леса редкими бесформенными
клочьями.  Остро пахло лесной прелью,  под  ногами  хлюпала  размокшая
болотистая почва и с неприятной бесшумной податливостью оседал толстый
слой  мха.  Шаги  приобретали  четкость  лишь  на  грязно-серой  ленте
бетонной  дорожки,  испещренной  там и сям радужными кольцами масляных
пятен.
     Сергиевский с   радостью   окинул   взглядом   свою  машину,  уже
вырулившую на старт.  Самолет был  высотный,  пассажирского  типа,  по
бокам его толстого фюзеляжа виднелись небольшие окна.  Спереди фюзеляж
заканчивался  сплошным  металлическим   конусом,   в   верхней   части
перерезанным  застекленной  полосой.  Длинные приподнятые крылья несли
каждое по  два  мотора,  защищенных  широкими  кольцами  полированного
дюраля.  Их  трехлопастные  винты  медленно  вращались.  Позади  резко
выделялся очень высокий руль.  В своем обнаженном серебряном сверкании
самолет был вызывающе красив, подобный дерзкому альбатросу.
     Командование аэродрома явилось на проводы.  Сергиевский оглянулся
на торжественные и серьезные лица провожающих и с улыбкой посмотрел на
часы.  Все было готово.  Последние,  такие жадные затяжки - и папироса
полетела в лужу. Сергиевский решительно подошел к самолету.
     Тревожное напряжение  долгой  и  тщательной  подготовки   отошло,
настало время действовать.  Облегченно вздохнув,  летчик бросил взгляд
на хмурое небо.  Там,  за тучами,  на огромной высоте,  на которой  он
поведет своего альбатроса, сияет яркое летнее солнце...
     Несколько четких  команд,  и  герметические  двери  захлопнулись,
мягко   зашипел   проверяемый   радистом  кран  уравнителя  воздушного
давления,  затем  все  потонуло  в  оглушительном  реве  тысячесильных
моторов.
     Двадцатитонный серебряный альбатрос  легко  оторвался  от  земли,
повинуясь едва заметному движению руки пилота, и почти мгновенно исчез
в непроницаемой,  облачной мгле.  Гирогоризонт в матовой серой  панели
автопилота показал крутой наклон; стрелки альтиметров неуклонно ползли
вверх.  Застилавший окна туман вдруг начал розоветь, перешел в палевую
дымку,  и  наконец  голубой  яркий свет хлынул через наклонные стекла.
Пробитая толща облаков осталась под  самолетом.  Верхушки  хаотических
нагромождений  облаков по белизне не уступали горному снегу,  глубокие
впадины  и  провалы  тускло  серели.  На  высоте  семи  тысяч   метров
Сергиевский  лег  на  курс,  перевел  моторы  на крейсерские обороты и
включил автопилот.
     Второй летчик,   Емельянов,   занимавший   правое  сиденье,  снял
наушники и,  хмуря высокий залысый лоб, пытался ослабить слишком тугую
пружину. Сидевший   позади  Емельянова  штурман  неторопливо  шелестел
справочником.
     Сергиевский откинулся  в  мягком  кресле,  изредка  взглядывая на
приборы.  Перед самолетом лежали тысячи миль пути над океаном,  прежде
чем снова ляжет под его крыльями чужая,  но гостеприимная земля.  Часы
над просветом центрального стекла показывали восемь.  Еще  полчаса,  и
начнется  опасный  район.  Там,  в  синеве безмятежного неба,  рыскают
немецкие воздушные хищники.  Хотя высотный альбатрос и был  оборудован
четырьмя   пулеметами,   все   же  встреча  с  проворными  "мессерами"
представляла грозную опасность...
     Сергиевский думал не о себе,  а о драгоценном грузе,  лежавшем за
его   спиной  в  кабине.  Между  тем  товарищи  Сергиевского  спокойно
занимались своими обязанностями, не разговаривая и даже не обмениваясь
жестами.  Все  словно молчаливо условились,  что до того,  как опасный
район останется позади,  рассуждать,  собственно,  не о чем.  Наиболее
озабоченный   вид   был   у  механика,  сосредоточенно  следившего  за
бесчисленными стрелками своих приборов.
     Серебряный альбатрос несся с огромной скоростью.  Успокоительно и
ровно  гудели  моторы.  Толстый  слой  облаков по-прежнему висел между
землей и самолетом.  Изредка в нем темнели глубокие провалы с  рваными
краями.  В  них  мелькала  далекая  и  безразличная к людям в самолете
земля,  с высоты полета казавшаяся плоским  темным  полем  без  всяких
подробностей.
     Так прошел час,  кончался второй.  Самолет находился уже  глубоко
внутри опасного района,  размеры которого были,  увы,  слишком велики.
Стрелки до боли в глазах вглядывались в чистую  синь  неба  и  белизну
облаков. В двадцать минут одиннадцатого Сергиевский резко выпрямился в
кресле, твердо сжав штурвал:
     - Внимание! Три неприятельских самолета!
     Далеко впереди,  перед  кудрявившимся  белым   облачным   скатом,
возникли  три  маленькие  черные  черточки.  Властная  воля  к  борьбе
соединила в одно целое маленькую группу  людей,  наглухо  замкнутых  в
просторной кабине.
     Емельянов, смотревший в  бинокль,  вдруг  громко  и  презрительно
сказал:
     - Эти нам не страшны, Борис!
     Снова тысячи  сил  и тысячи оборотов сотрясли самолет.  Метнулась
направо стрелка указателя скорости подъема, спидометр качнулся налево.
Самолеты врага приблизились,  расходясь в стороны. Сергиевский наконец
прекратил подъем,  и машина устремилась вперед  с  прежней  скоростью,
оставив внизу мрачных преследователей,  напрасно пытавшихся достичь ее
потолка.
     Белая равнина   облаков,   сгладившаяся   и   оставшаяся   далеко
внизу, разорвалась на гигантские пухлые куски.
     Под ними тусклым оловянным листом лежало море, а налево такой же,
только  более  темного  оттенка,  полосой  с   причудливыми   вырезами
виднелась земля.
     Все дальше и дальше уходил самолет,  пересекая опасную зону. Курс
был изменен.  Взяв к югу, Сергиевский увеличил скорость. Еще немного -
и  самолет  углубится  в  океан,  оставив  за  собой  район   действий
противника.  Беспредельная  гладь  океана  как  бы  остановила летящий
самолет  своим  подавляющим  однообразием.  Волны  с  семикилометровой
высоты не были заметны,  блестящая поверхность воды казалась выпуклой.
Впереди  виднелся  облачный  фронт,  суливший  перемену  в   спокойной
обстановке полета. Однако перемена наступила раньше.
     Число пройденных километров перевалило за  три  тысячи,  когда  в
воздухе снова возникли угрожающие черные точки,  а далеко-далеко внизу
показались крошечные силуэты военных судов.  Два  вражеских  самолета,
задрав  носы,  начали  набирать  высоту,  а  третий  держался  поодаль
впереди,  у изогнутого края плотного  длинного  облака.  Время  словно
прекратило свой размеренный бег.
     Все последовавшее произошло как бы в  одну  секунду  невероятного
напряжения.  Тупые  хлопки  пулеметных  очередей,  хлеставших  самолет
поперек фюзеляжа,  едва  донеслись  сквозь  шум  моторов.  Сергиевский
наклонил  машину  и  резко  бросил  ее  влево.  Одновременно  заревели
пулеметы  обеих  турелей.  Еще  поворот  -  на  миг  в  окне  мелькнул
"мессершмитт",   углом   падающий  вниз;  затем  альбатрос  понесся  с
нарастающим ревом вниз в пологом  пике,  быстро  сближаясь  с  третьим
вражеским самолетом.  Снова взревели пулеметы - мимо лица Сергиевского
пролетело что-то горячее, брызнули во все стороны осколки, и альбатрос
нырнул в густую белесую мглу.
     Сергиевский почувствовал почти твердую струю  холодного  воздуха,
бившего в лицо, и понял, что в носу кабины пробоины. Самолет продолжал
мчаться в  непроницаемом  облаке;  моторы  по-прежнему   тянули   свою
победную песнь.
     Вот, вызывая тревогу,  блеснул яркий солнечный свет, но навстречу
снова  надвигалась  облачная  стена.  Еще  и еще вспыхивало и исчезало
сияние  солнца,  пока  самолет  окончательно  не   зарылся   в   глубь
многокилометровой  толщи облаков,  шедших с запада высоко над океаном.
Ровный полет сменился ныряющим потряхиванием:  воздух был неспокоен  и
словно старался сбросить многотонную тяжесть корабля.
     Сжавшееся от напряжения тело Сергиевского ослабевало. Он выровнял
самолет,  бросил  взгляд  на  гирокомпас  и  застыл от изумления:  вся
верхняя часть стойки  с  приборами  представляла  собой  нагромождение
истерзанного  металла.  Сергиевский  обернулся.  Поток  бронебойных  и
разрывных пуль, разбив переднюю часть кабины, пронесся, видимо, дальше
-  между  пилотами  -  и  ударил  в основание стойки турели,  где была
смонтирована радиоустановка. Радист лежал на разбитом аппарате, прижав
руку  к  щеке.  Механик,  не  обращая внимания на выступившую на плече
кровь,  с сосредоточенным видом тушил слабо горевшие обломки, а второй
пилот   Емельянов   хмуро   ощупывал  руку  сквозь  разодранный  рукав
комбинезона.  Уже стучало в ушах и не хватало  дыхания  -  давление  в
пробитой кабине упало,  сравнявшись с разреженным высотным воздухом, и
без кислородных аппаратов долго удержаться на этой высоте было нельзя.
     Пока товарищи   забивали  широкую  пробоину  в  носу  самолета  и
перевязывали раненых,  Сергиевский,  убедившись,  что толщина  облаков
достигает   такой  высоты,  на  которой  самолет  с  пробитой  кабиной
держаться не может, начал снижаться.
     Положение самолета   было   тяжелым  вследствие  гибели  основных
ведущих приборов и повреждения радиоустановки.  Без солнца лететь  над
лишенным  ориентиров  океаном  было  почти все равно что лететь слепым
полетом.
     Пока налаживали уцелевший магнитный компас,  Сергиевский мечтал о
птичьем чувстве направления. Каким особым чутьем руководятся птицы при
своих  долгих  полетах в дождь и туман над морем?  Выработается ли это
чувство у человека, тоже ставшего птицей?
     Магнитный компас,  несмотря на очевидно изменившуюся после такого
сотрясения и смещения девиацию,  все же  давал,  хотя  бы  в  пределах
четверти   горизонта,   ту   линию   направления,  без  которой  самое
совершенное искусство слепого полета  становится  опасной  и  неверной
игрой...
     Вокруг темнело.  Начинался шторм.  Вот по окнам заструилась вода;
потоки  ее  хлестали  по  самолету,  легкая пена тумана уступила место
мутной,  серой водяной  пелене.  Емельянов  со  штурманом,  отчаявшись
привести  в  порядок радиоустановку,  принялись извлекать и налаживать
аварийную.  Механик,  балансируя на правом кресле,  пытался  исправить
неработавшие, но уцелевшие приборы.
     Тьма сгущалась.  Самолет вздрагивал от резких толчков.  На высоте
двухсот  метров  окна  посветлели:  машина  выходила  из облаков.  Еще
пятьдесят метров - и внизу показались извилистые  белые  гребни  волн.
Океан  продолжал бушевать.  Под угрюмо нависшими тучами,  в узкой щели
между облаками  и  громадными  волнами,  самолет,  подобно  настоящему
буревестнику,  прокладывал  свой  путь со стремительной силой.  Машину
бросало и покачивало,  обломки и незакрепленные вещи перекатывались по
кабине.
     Порывы ветра,  заглушаемые  гулом  моторов,  с   яростной   силой
набрасывались   на   самолет   и   бессильно   скользили   по  гладким
полированным, заметно вибрировавшим крыльям. Замечательная конструкция
самолета  позволяла  ему  садиться  и на воду;  но вынужденный спуск в
безумном метании вздыбленных вод был гибельным  даже  и  для  летающей
лодки.  Впрочем, летчиков занимали сейчас совсем другие мысли: сложные
расчеты  возможных  ошибок  ненадежного  магнитного   компаса,   дрейф
воздушного корабля, расход горючего...
     Сергиевский передал управление Емельянову  (рана  второго  пилота
была пустяковой), а сам вместе со штурманом склонился над развернутыми
картами.  Аварийная   радиоустановка   почему-то   никак   не   хотела
действовать,  и серьезно раненный радист не мог помочь летчикам.  День
угасал,  туман над океаном густел,  а все еще ни один  радиопеленг  не
зазвучал в наушниках.
     - Давайте английскую карту две тысячи девятьсот двадцать семь!  -
распорядился Сергиевский.
     Зубчатые голубые,    красные    линии    штормов    и    пассатов
перекрещивались  со  стрелками  на квадратной сетке карты.  Вычисления
были недостаточно точны -  слишком  мало  давали  показания  уцелевших
навигационных  приборов.  Однако  гостеприимный  берег  - там,  далеко
впереди, - простирался на тысячи миль. Отклониться настолько сильно на
юг  и  на  север,  чтобы миновать его,  было невозможно.  Взвесив все,
Сергиевский успокоился.
     Две лампочки  в  потолке  кабины  ярко  освещали  разбитые  щитки
приборов.  Океан  скрылся,  отступив  в  темноту,   в   которой   лишь
угадывалось  его  опасное  присутствие.  Уже  тысячи километров водной
пустыни остались позади,  но внизу по-прежнему были одни волны, только
волны - вечное дыхание необъятной массы воды.
     Полет продолжался более полусуток,  и далекая цель,  несмотря  на
задержку  самолета  в  бою  и  штормовые  условия полета,  должна была
значительно придвинуться.
     Время ползло медленно,  гораздо медленнее, чем стрелки указателей
расхода горючего.  Больше трех тонн бензина  еще  находилось  в  баках
самолета,  но  это  было  уже  много  меньше  половины первоначального
запаса.  Расход горючего был чересчур  высок:  встречный  ветер  мешал
самолету двигаться с нужной скоростью.
     Сергиевский пытался успокоить себя разумными  рассуждениями,  что
все  равно  ничего  не поделаешь - нужно лететь и лететь,  а там видно
будет.  Погода  не  благоприятствовала  определению  места   самолета:
область  циклона осталась позади,  но высокие облака закрывали звезды.
Ночь тянулась бесконечно,  времени  для  тревожных  мыслей  оставалось
утомительно  много.  Девятнадцать  часов  полета  -  и все еще никаких
признаков береговых огней!
     Теперь было ясно,  что не только шторм задержал самолет, но еще и
отклонение от нужного курса.  Сергиевский повернул немного  к  северу,
пытаясь выправить предполагаемое отклонение к югу.
     Безупречные моторы  работали,  как  в  первый  час  полета,  хотя
сделали  уже  три  с  половиной  миллиона  оборотов.  Оставалось всего
полтонны бензина, а берега все нет.
     Рассвет наступил быстро. Солнечный багрянец залил половину океана
позади самолета. Прозрачное утро, казалось, несло надежду и радость. А
стрелки бензиномеров все ползли и ползли налево,  к грозной для пилота
цифре - белому кружку нуля с толстой чертой,  подчеркивающей  страшный
символ: горючего больше нет!
     Отсутствие земли  казалось  невероятным  и  тем  не  менее   было
совершенной   реальностью.  Еще  немного  -  и  могучая  сила  моторов
погаснет,  бешено крутящиеся воздушные винты остановятся,  и воздушный
корабль  беспомощно рухнет в волны.  Волны словно ждали своей добычи -
плавно и мерно вздымались они из глубин океана, застывая на миг, перед
тем  как  сникнуть,  будто  пытаясь  достать  низко  летевший над ними
самолет.
     Появление солнца наконец дало возможность определиться.
     - Двадцать семь градусов широты!  - воскликнул Сергиевский.  - Мы
взяли порядочно к югу... Самое важное для нас долгота, а с ней-то хуже
- примерно семьдесят девять  западной...  Ну,  товарищи,  должна  быть
видна земля.
     Пилот набрал высоту.  Действительно,  едва заметная,  похожая  на
неподвижный   гребешок   высокой  волны  темная  полоска  возникла  на
горизонте.  К ней жадно устремились взгляды воспаленных, усталых глаз.
Емельянов поднял бинокль,  и Сергиевский увидел, как летчик облегченно
вздохнул.  Полоска темнела и утолщалась.  Вот  ее  верхний  край  стал
неровным - обнаружились закругленные вершины гор или холмов.
     Еще двадцать минут - и белая пена прибоя стала  отчетливо  видна.
Моторы,  черпая последние литры бензина,  гулко ревели, набирая высоту
для решающей минуты вынужденного спуска.  Сесть на воду у берега  было
нельзя - мощные волны бились о тупые выступы темных камней;  крутясь в
провалах и трещинах, отбегали назад извивы пенящихся струй.
     Выше полосы  прибоя берег вздымался гранеными уступами,  с густым
зеленым ковром по распахнутым вверх склонам ущелий и неглубоких долин.
Здесь тоже ничто не указывало на возможность благополучной посадки.
     За прибрежными горами местность понижалась  и,  насколько  хватал
глаз,   была  покрыта  сплошным  лесом.  Местами  блестели  на  солнце
зеркальные пятна болотной  воды.  Направо,  в  отблесках  моря,  очень
далеко  на  севере,  выступал узкий мыс,  на котором угадывалось белое
возвышение, сделанное человеческими руками, - возможно, башня маяка.
     Сергиевский заметил  уже ясно вырисовывавшиеся на берегу деревья.
Это были пальмы.  Стрелки бензиномеров трепетали на  нуле  -  товарищи
Сергиевского изо всех сил качали ручные насосы,  не отрывая взгляда от
своего командира.  Слева берег заворачивал внутрь суши и отклонялся на
запад.  Самолет перелетел гребнистый и длинный, покрытый пальмами мыс,
и в этот момент  неожиданно  наступила  тишина.  Моторы  остановились.
Только  крайний  левый  еще издал несколько стреляющих вспышек,  перед
крыльями замахали лопасти пропеллеров,  словно предупреждая о том, что
больше держать корабль в воздухе они не могут.
     - Прыгать по очереди через левую дверь. Емельянов, распорядись! -
приказал  Сергиевский,  толкнул  штурвал вперед и повел тяжелую машину
вниз по пологой линии,  стараясь протянуть спуск как можно дольше и  в
то же время избежать роковой потери скорости.
     В грозной  тишине  спускался  самолет.  Он   покачнулся.   Справа
взвились  вверх зеленые выступы гор.  Еще немного - и блестящий металл
красивой птицы сомнется,  разлетится на бесформенные  куски  вместе  с
исковерканными  трупами  летчиков.  Но экипаж самолета безмолвствовал,
затаив дыхание,  не решаясь расстаться с прекрасной машиной и  надеясь
на  искусство  пилота.  А  Сергиевский,  отдав приказ,  уже не думал о
людях, весь уйдя в полное надежды усилие сохранить самолет и его груз.
Две-три секунды земля приближалась...
     Но тут пилот  заметил  небольшую  спокойную  бухту,  загражденную
лесистыми   выступами  берега  от  ударов  прибоя.  Решение  вспыхнуло
мгновенно:  поворот,  еще больший  наклон  самолета  вниз  -  и  земля
помчалась навстречу...
     Сергиевский резко рванул штурвал на себя, осадив огромную машину,
как послушного коня.  Не выпуская шасси, самолет задел низкий лесок на
выступе  берега  в  грохоте  ударов  и  треске  ломающихся   деревьев.
Обессиленная   серебряная  птица  смяла  деревья,  как  траву,  тяжело
плюхнулась в воду бухты и скользнула  по  ней  среди  брызг.  Пробежав
полторы  сотни  метров,  она  остановилась  совсем  близко от высокого
противоположного берега.  В последнюю секунду движения Сергиевский еще
успел   выпустить   шасси,  чтобы  использовать  малейшую  возможность
задержать инерцию тяжелого корабля.  Маневр  удался:  огромная  машина
легла  на  прозрачную голубоватую воду,  слегка накренившись на правое
крыло.
     Самолет еще покачивался и вздрагивал,  когда летчики выбрались на
крыло. Гнетущая тяжесть ответственности свалилась с души Сергиевского.
Он  расправил  плечи,  радуясь ослепительному солнцу,  ласковой воде и
буйной тропической зелени.  Глубина воды под  самолетом  не  превышала
трех   метров,  колеса  шасси  уперлись  в  плотный  песок  постепенно
поднимавшегося дна. Герметическая кабина не пропускала воды, а носовая
пробоина находилась выше уровня осадки самолета.
     - С прибытием,  товарищи!  - весело сказал Сергиевский. - Правда,
не  совсем к месту назначения,  но это не беда.  Могло быть и хуже.  А
сейчас мы где-то во Флориде...
     Зной, причудливые  формы  незнакомых  растений  и  без  пояснений
говорили о далеком юге.
     Все происшедшее за последние сутки казалось быстро промелькнувшим
сном.
     - Ну,  робинзоны,  еще  раз  осмотрим  самолет  и поспим немного.
Рекомендую раздеться, не то сваримся с комбинезонах.
     Посоветовавшись с  механиком и вторым пилотом,  Сергиевский решил
после отдыха подпереть хвостовую часть и  правое  крыло  какими-нибудь
стойками  для  обеспечения  полной  безопасности  машины от увязания в
грунте во время отлива.
     Полдневное солнце нагрело самолет,  ослепительно отражаясь от его
полированной поверхности. Летчики вылезли, отдуваясь, наружу. Раненому
радисту стало лучше,  и он был удобно устроен на сквозняке между двумя
вынутыми окнами.
     Летчики разложили складную резиновую лодку,  готовясь отправиться
на берег за подпорками  для  машины.  Сергиевский  оставил  одного  из
стрелков  дежурить  в  самолете и,  поднявшись на верхнюю часть левого
крыла, оглядел бухту, выбирая наиболее подходящие деревья.
     Гладкая вода   бухты   имела   сердцевидный  контур.  В  середине
берегового выступа возвышалась  крутая  скала  с  тонкими,  изогнутыми
пальмами.  Направо когтеобразный мыс порос перистыми деревьями, сплошь
покрытыми белыми цветами.  Мыс пересекала широкая дорога,  проложенная
самолетом.   Обломанные  вершины,  вывороченные  с  корнем  деревья  и
нагроможденные у края воды свежерасщепленные стволы привлекли внимание
Сергиевского.  "Много материала для стоек наготовили", - усмехнувшись,
подумал летчик.  Некоторые обломки деревьев были  отброшены  далеко  в
глубь бухты - такова была сила удара самолета, прочность его корпуса.
     - Да, если бы не этот пружинящий забор... - вслух сказал сам себе
Сергиевский и,  не докончив мысли,  поглядел на противоположный  берег
бухты,  о  который  неминуемо  бы  разлетелась  вдребезги длиннокрылая
машина.
     Погрузившись в лодку,  летчики медленно двинулись  по  зеркальной
воде,   нехотя   морщившейся   вокруг.  Там,  где  в  прозрачной  воде
громоздились расщепленные обломки деревьев,  придавленные сверху целым
лесным завалом, летчиков поразила невероятная, незабываемая картина.
     Ровный, плотный песок на дне давал однотонную,  казавшуюся  бурой
поверхность  сквозь  голубеющую  воду.  Над ней во всех направлениях в
пронизывающих   воду   солнечных   лучах   изгибались   и   двигались,
переплетались   и   перемешивались   струи   глубочайшего   синего   и
огненно-золотистого цвета.
     Небольшой песчаный бугорок на дне, под грудой изломанных стволов,
был окаймлен светло-синим полукольцом, заполненным клубами искрящегося
золота  и  чистейшей  сини.  Временами  между золотом и синью мелькали
извивы алых,  пылающе-пурпурных и изумрудно-зеленых  струй.  Сказочная
симфония  сверкающих  красок  переливалась,  отсвечивала,  клубилась и
струилась, приковывая взгляд своим почти гипнотическим очарованием.
     Ошеломленные невиданным зрелищем,  летчики долго не могли отвести
взгляд,  пока наконец Сергиевский решительным толчком  не  ввел  лодку
прямо в клубящееся золото.
     Налево два обломка,  отброшенные в глубину бухты и воткнувшиеся в
дно,  стояли  почти  вертикально,  и вокруг них извивались те же струи
золота с синью, только более узкие и прозрачные.
     Сладкое благоухание   таинственных  деревьев  распространялось  в
воздухе,  усиливая впечатление чудесного.  Вода в  этом  уголке  бухты
опалесцировала слабыми, как бы разведенными во много раз, но такими же
безупречно чистыми красками золота, сини и пурпура.
     Сергиевский и  его  товарищи  вошли  в  мелкую  воду  у  берега и
принялись выбирать подходящие для стоек обломки  деревьев.  Стволы  не
были толстыми - всего шесть-семь сантиметров в  диаметре,  -  с  очень
плотной  и  тяжелой  древесиной.  Сердцевина  дерева была темно-бурого
цвета и окаймлялась почти белым наружным слоем.
     Механик, найдя расщепленный пополам ствол, погрузил его для опыта
в воду.   Сначала   -   первые   две-три  минуты  -  в  воде  медленно
распространилось едва заметное голубое опалесцирующее  облачко,  затем
от   ствола   начали   отделяться   маленькие  радужные  струйки.  Они
заворачивались спиралями, распространяя сияние.
     Так вот  разгадка  чудесных  красок  в  воде  бухты - присутствие
расщепленной древесины  загадочного  дерева!  Сергиевский  внимательно
смотрел  на  берег,  стараясь  запомнить  очертания  деревьев.  Ничего
особенного не  было  в  их  раскидистых  ветвях,  перистых  листьях  и
гроздьях белых цветов.
     Вдруг откуда-то из-за мыса донесся  слабый,  но  отчетливый  шум,
который нельзя было спутать ни с каким другим звуком, - мотор! Далекое
гудение было ровным и сильным, несомненно приближавшимся к бухте.
     - К самолету! Скорее! - скомандовал Сергиевский.
     С левого  крыла,  приподнявшегося  над  водой,  виднелись  волны,
размеренно и непрерывно катившиеся на берег. Обогнув длинный восточный
мыс,  серый моторный  катер  неожиданно  рассек  плавные  волны  белым
пенящимся   буруном.   Нос,   высоко   поднявшийся  над  водой,  слабо
покачивался,  под  ним  лежала  черная  тень,  а  металлические  части
орудийной и прожекторной установок горели туманными огоньками.
     Катер повернул,  моторы стихли,  и маленькое  судно  подлетело  к
самолету.  На носу его выросли крупные фигуры моряков береговой охраны
в белых куртках и широких трусах, казавшихся легкомысленным нарушением
необходимой суровости военной формы.
     Переговоры не затянулись,  и  катер  исчез  так  же  быстро,  как
появился,  а  спустя  некоторое  время  два куцых гидросамолета тяжело
опустились на воду большой бухты,  в  километре  к  западу  от  "бухты
радужных струй".  Раненый и часть груза были взяты на гидросамолеты, в
баки советской  машины  влито  две  тонны  бензина.  Оставалось  ждать
прибытия  двух  судов,  для  того  чтобы во время отлива отбуксировать
самолет из маленькой бухты через узкий проход между рифами.
     Короткие сумерки    сменились    густой   темнотой.   Сергиевский
спохватился,  что нужно взять с собой образец волшебного дерева, иначе
все виденное в бухте скоро  покажется  невероятным  сном.  В  ожидании
восхода  луны  летчик  поднялся  на крыло самолета и увидел отчетливое
голубое сияние,  распространившееся в воде вокруг  стоек,  подпиравших
крыло  и  хвост  самолета.  Удивленный  новым проявлением чудес бухты,
пилот поглядел  в  сторону  сокрушенного  самолетом  леса.  Окруженное
темной водой, яркое голубое пятно горело там, где днем сверкали извивы
радужных струй.
     Сергиевский опустился в  лодку  и  поплыл  к  светящемуся  пятну.
Вокруг расщепленных стволов вода казалась облаком светящегося голубого
газа,  бросавшим серебристый отблеск  на  лицо  и  руки  Сергиевского.
Света,   испускаемого   водой,   было   достаточно   для  того,  чтобы
ориентироваться,  и летчик быстро отобрал несколько кусков  древесины,
не забыв прихватить и ветки с листьями и цветами.
     Во время работы по буксировке самолета из бухты Сергиевскому было
не  до  расспросов,  а  потом,  когда  "бухта радужных струй" осталась
позади,  летчику уже не удалось узнать ничего вразумительного. Дерево,
о  котором он рассказывал,  было знакомо местным жителям под названием
"сладкое дерево".  Оно встречалось здесь редко,  и никто не  слыхал  о
чудесных свойствах его древесины.
     Медленно и осторожно,  вместе с отливом,  серебряный корабль  был
выведен  на простор спокойного моря,  и рев моторов потряс безмятежный
тропический берег.
     Альбатрос покинул   навсегда  чудесную  бухту  и  вскоре  перенес
обратно через океан всю маленькую группу  людей,  удостоенных  судьбой
увидеть одно из неизвестных чудес природы.

                                * * *

     Профессор Кондрашев  повернулся  на  высоком стуле к входившему в
лабораторию Сергиевскому и молча протянул ему стойку с пробирками,  на
дне  которых лежали маленькие кусочки волшебного дерева,  привезенного
летчиком.  В  воде  переливались  и   блестели   струйки   и   облачка
огненно-желтого  и  прозрачно-синего  цветов,  иногда  переходившие  в
зеленовато-желтые или сверкающие голубые тона.
     - Похоже на вашу бухту? - вопросительно улыбнулся профессор.
     - Не совсем,  - серьезно ответил летчик.  - Там краски и свечение
были куда ярче.
     - А,  конечно,  - спохватился Кондрашев,  - ведь в бухте  вода-то
морская! - и капнул в пробирки по нескольку капель какого-то раствора.
     Синь тотчас сгустилась и из прозрачной стала почти  непроницаемой
для глаза, а желтые облачка показались отлитыми из червонного золота.
     - Оказывается,  - пояснил профессор,  - добавление в пресную воду
небольшого  количества  щелочей  резко  усиливает  способность  дерева
окрашивать воду.  Впрочем,  это не краска, а какое-то особое вещество,
еще не разгаданное наукой.  Его способность светиться и опалесцировать
может  оказаться  весьма  ценной.  Дерево мне удалось определить - оно
сродни  обыкновенным  серым  орехам,   но   является   очень   древним
представителем  этой  группы  и называется "эйзенгартия".  Эйзенгартия
существовала не менее шестидесяти  миллионов  лет  назад.  Сейчас  это
кустарник,  широко  распространенный  на  юге  Соединенных Штатов и не
обладающий никакими чудесными свойствами -  очевидно,  выродившийся  в
неблагоприятных  условиях  жизни.  И  вот  оказывается,  что  в  Южной
Мексике,  на Юкатане,  и очень редко там,  где вы были,  эта же  самая
эйзенгартия сохранилась в виде небольшого дерева, так же как в древние
эпохи своего существования. Это дерево обладает особыми, уже знакомыми
вам свойствами.  Именно оно и представляет собою "коатль" ацтеков, или
"дерево жизни" средневековых ученых.  Вам,  дорогой, принадлежит честь
открытия - вернее, возобновления открытия - этого ценного растения.
     Профессор встал  и  торжественно  извлек  из стеклянного шкафчика
небольшой бокал из темной древесины эйзенгартии.
     - Вам, - продолжал он, наливая в бокал чистую воду из колбы, - по
праву надлежит первому выпить волшебный напиток,  сохранявший здоровье
средневековых владык...
     Вода в темном  бокале  казалась  зеркальцем  глубочайшей  синевы.
Сергиевский,  смущенно улыбаясь,  принял бокал из рук профессора и, не
колеблясь, осушил до дна.

     1944

                             Иван ЕФРЕМОВ

                        ВСТРЕЧА НАД ТУСКАРОРОЙ

     Немало лет тому назад я  плавал  старпомом  на  довольно  большом
пароходе  "Коминтерн"  -  в  пять  тысяч  тонн,  добротной  английской
постройки.  Ходили между Владивостоком и Камчаткой,  изредка на юг - в
Шанхай или поближе - в Гензан и Хакодате.
     В июле 1926 года мы  шли  очередным  рейсом  в  Петропавловск,  с
заходом в Хакодате,  - следовательно, через Цугарский пролив. Вышли из
Хакодате к вечеру,  а через сутки привалил  бешеный  шторм,  настоящий
тайфун   от  зюйд-веста.  Поднялось  такое  волнение,  что,  когда  мы
проходили траверз Немуро, волны стали закрывать судно. Мы имели ценный
груз  на  палубе,  а  кроме того,  разные хрупкие машины в трюме.  Наш
капитан Бегунов, очень славный, хотя и суровый старик, после короткого
совещания со мной на мостике решил повернуть полнее бакштага, почти на
фордевинд.  Судно сразу перестало брать на себя воду  и,  невзирая  на
адскую  волну,  пошло  спокойнее.  Пришлось  мне  проложить новый курс
вместо обычного:  я оставил остров Сикотан к норду и  пошел  восточнее
Курильских островов...
     Штормом колотило нас всю ночь,  и только на следующее утро  стало
стихать.  Но  ветер был очень свеж до самого вечера.  К ночи же совсем
стихло,  и я рано завалился спать,  так как устал за  последние  сутки
отчаянно.
     Ночь выдалась совершенно необычная в  этих  местах  -  безветрие,
полный штиль,  - ясная и безлунная. Я спал очень крепко, но, по прочно
укоренившейся привычке,  проснулся со звоном  склянок.  Хоть  я  и  не
сосчитал ударов,  но знал, что до моей вахты полчаса. И действительно,
почти сейчас же явился буфетчик с огромной кружкой горячего какао. Эту
привычку  я  всем  могу  посоветовать - перед вахтой напиться горячего
какао,  тогда холод и сырость не страшны и ко сну сразу же  перестанет
клонить.  Я  вскочил,  быстро оделся,  выпил какао и,  закурив трубку,
снова растянулся на койке.  Как  хороши  эти  десять-пятнадцать  минут
перед выходом на ночную вахту, в холод, мрак, сырость и туман!
     Затягиваясь душистым,   крепким   табаком,   я   вслушивался    в
неравномерный  всплеск  волн  и четкую работу машины.  Ее мощный шум и
легкое  сотрясение   всего   огромного   корпуса   судна   действовали
успокоительно,  вроде  тихой музыкальной мелодии.  В каюте было тепло,
яркий свет лампы падал на столик с лежавшей на нем интересной книгой -
наслаждение,  которое  я  предвкушал  после  вахты.  Я с удовольствием
осмотрел свою   каюту   -   крошечный    "особняк",    несущийся    на
двадцатифутовой высоте над страшной зеленой глубиной Тихого океана,  -
и подумал, что профессия моряка увлекла меня прежде всего тем, что она
оставляла  мне  много  времени на размышления,  к которым я всегда был
склонен.
     Мои мысли были прерваны стуком в дверь.  Дверь распахнулась, и на
пороге появилась массивная фигура капитана.
     - Что вы бродите в такую рань,  Семен Митрофанович?  - спросил я,
садясь и поворачивая  к  нему  тяжелое  кресло.  -  Еще,  наверно,  не
рассвело.
     - Ну как не рассвело!  Скоро огни гасить можно... Эх, и погода же
редкостная!..
     - Вот в такую-то погоду только и спать,  - сказал я.  - Ну, я-то,
конечно, страдалец - мне на вахту, - а вы что?
     - Эх,  молодежь!  Вам бы только понежиться!  - добродушно отвечал
капитан. - А мне,  старику, много спать не нужно. Я уже палубу обошел,
убытки от шторма посчитал... Кстати, Евгений Николаевич, вы ортодромию
вашу днем проверьте,  чтобы не только по счислению было, - добавил он,
в то время как я обматывал шею шарфом и натягивал пальто.
     - Обязательно,  Семен Митрофанович, трасса у нас новая, - ответил
я капитану и чиркнул спичку, закуривая трубку.
     Резкий толчок  и последовавший за ним глухой удар потрясли корпус
судна.  Почти одновременно раздался грохот где-то в кормовой части,  и
шум  машины  прервался.  Несколько секунд мы с капитаном молча глядели
друг на друга,  прислушиваясь. Вот машина возобновила работу - и снова
тот   же  грохот,  сменившийся  тишиной.  Горящая  спичка,  которую  я
продолжал держать в руке,  обожгла  палец,  и  я,  опередив  капитана,
кинулся из каюты...
     Все, кто много плавал,  поймут мои чувства в те минуты,  зная,  с
каким  невольным  страхом  воспринимается  остановка машины в открытом
море.  Мощное сердце корабля своим биением сообщает ему жизнь  и  силу
для  борьбы  со  стихией.  Но  вот оно остановилось,  и корабль мертв,
теперь он игрушка неверного океана...
     Повернув к трапу, я поскользнулся и тут только заметил, что судно
имеет  крен  на  левый  борт.  В  этот  момент  меня  догнал  капитан.
Прерывистое  дыхание  выдавало  его  волнение,  но  поседевший на море
старик не произнес ни слова.
     На палубе было темно.  Едва обозначившийся рассвет отмечал только
общие контуры судна.  Дверь штурманской рубки была раскрыта,  и из нее
падала полоса света. С мостика послышался встревоженный голос третьего
помощника:
     - Беда,  Семен Митрофанович!  Налетели на риф...  Винт,  кажется,
разбит, руль заклинило... Капитан сердито крикнул:
     - Какой, к черту, риф? Здесь глубочайшая пучина океана!
     "Ну конечно,  Тускарорская  впадина",  -  немного   успокаиваясь,
сообразил я.
     Капитан поднялся на мостик. Мое место было на палубе.
     - Боцман, подвахтенных наверх, приготовить лот! - приказал я.
     Напрягая зрение,  я видел,  как капитан склонился к  переговорной
трубе. "Говорит  с механиком",  - подумал я.  Слабо зазвенел телеграф.
Снова  послышался  грохот  под  кормой.  Звонок  телеграфа  совпал   с
прекращением работы машины.
     - Евгений Николаевич,  давайте лотом по правому борту!  - донесся
голос капитана.
     Я отдал команду. Боцман откликнулся из темноты:
     - Нет дна!
     - Ближе к носу у крамбола! - скомандовал капитан.
     - Две марки и две! - отозвался боцман.
     - Четырнадцать футов? Что за черт! - воскликнули.
     По левому  борту  глубина оказалась от двенадцати до восемнадцати
футов, за кормой - двадцать футов.
     Рассветало. Я   перегнулся   через   борт,   стараясь  что-нибудь
рассмотреть в темной воде,  плескавшейся  внизу.  Было  то  тяжелое  и
медлительное дыхание моря, которое зовется мертвой зыбью. С удивлением
я воспринял мерное покачивание парохода на крупной  и  длинной  волне.
Это  покачивание не сопровождалось ударами,  что было бы неизбежно при
посадке на риф.  Капитан позвал меня  на  мостик.  Перегнувшись  через
перила,  он  упорно  всматривался  в  волны  с левого борта.  Вспыхнул
прожектор.  Серая мгла рассветных сумерек отошла дальше от корабля.  Я
заметил, что под левым бортом корабля волны были меньше, чем кругом, -
короткие и плоские.
     - Евгений Николаевич, дайте скорее место судна по счислению!
     - Есть,  Семен  Митрофанович!  -  ответил  я   и   направился   в
штурманскую рубку.
     - Шлюпку спустить! - послышался голос капитана. - Петя (так звали
третьего помощника), вы с лотом в шлюпку.
     Мое уважение к капитану, без лишней суеты выяснявшему аварию, еще
более возросло. "Молодец старик!" - думал я, накладывая транспортир на
карту, и услышал шаги капитана за спиной.
     - Ну  что?  -  спокойно спросил он,  едва взглянув на карту,  где
наколотая точка легла вдали  от  Курильских  островов,  над  страшными
глубинами Тускароры.
     Внезапная догадка молнией пронеслась в  моем  мозгу.  Даже  стало
стыдно за свою несообразительность.
     - Я, кажется, понял, Семен Митрофанович, - проговорил я.
     - Что поняли?
     - На судно затонувшее налетели.
     - Так оно и есть, - подтвердил капитан. - Шансов один на миллион,
а вот повезло же нам, нечего сказать... Ну, как там промеры?
     Мы вышли на мостик.
     Шлюпка уже пристала к левому борту.  Как мы  и  ожидали,  даже  в
небольшом удалении от корабля дна не было.
     Наступило ясное утро.  Из  трюмов  вернулись  ревизор  и  боцман,
доложившие,  что  течи  нет.  В  это  время  к  нам поднялся начальник
водолазной спасательной партии,  которую мы везли для  снятия  с  мели
японского судна "Америкамару", - опытный морской инженер.
     Он обошел судно, потом поднялся на мостик.
     - Начнем, командир? - спросил инженер.
     - Ладно, давайте скорей, - согласился капитан. - Везли вас японца
спасать, да и сами в спасаемых очутились.
     Два водолаза,  широкие,  как комоды, - по-видимому, огромной силы
люди -  приступили  к  сборам.  Я  сам несколько раз совершал короткие
спуски под воду,  но еще ни разу не видел работы водолазов в  открытом
море и с интересом наблюдал за ними.
     Промерами на  шлюпке  была  установлена  приблизительная   ширина
потонувшего  судна.  С  левого  борта  укрепили  выстрел,  с  которого
сбросили узкий трап.  Водолаз вооружился длинным шестом и начал  спуск
прямо  в  волны,  время  от  времени упираясь шестом в борт парохода и
раскачиваясь на трапе.  Вдруг он опустил лестницу и сразу скрылся  под
водой, оставив на поверхности тысячи воздушных пузырьков.
     Начальник водолазной партии стоял на борту у телефона. Он помахал
нам с капитаном рукой, подзывая к себе.
     Мне показалось,  что в лучах поднявшегося над  горизонтом  солнца
под кораблем смутно очерчивается какая-то темная масса.
     - Пройдите назад!  - закричал в  телефон  инженер.  -  Да...  Ну,
проползите!.. А дальше? Хорошо...
     - Что хорошо-то? - не утерпел капитан.
     На это  инженер  ничего не ответил.  Прошло,  как мне показалось,
много минут напряженного ожидания.  Мембраны телефона время от времени
глухо гудели.
     - Попробуйте проникнуть в кормовое помещение или в трюм, - сказал
инженер и передал телефон второму водолазу.  - Ну вот что, командир, -
сказал он,  поворачиваясь к капитану, - чудеса, да и только! Навстречу
нам  под водой шел какой-то затонувший корабль.  Мы с размаху налетели
на  него.  Наш  "Коминтерн",  оказывается,  отличается  очень  острыми
обводами - он и вошел в корпус погибшего судна, как топор в бревно, и,
видимо, крепко завяз.  Потонувший корабль -  очень  старый  деревянный
большой  парусник.  Мачты обломаны,  конечно.  Форштевень "Коминтерна"
сидит в кормовом помещении парусника,  а винт и руль находятся как раз
над   обломком  бушприта.  Они,  слава  богу,  целы.  Когда  пробовали
провертывать машину,  винт бил о бушприт.  Крепок  же  этот  старинный
парусник - вот что удивления достойно! У нас две тысячи двести сил - и
ни с места!
     - Объясните-ка мне, товарищ инженер, - спросил капитан, - как мог
потонувший корабль столько времени плавать, да еще под водой, на манер
подводной лодки?
     - Очень просто:  судно-то деревянное да,  наверно,  и груз у него
легкий. Я послал водолаза в трюм посмотреть,  что там.  А под воду это
вы его своим пароходом загнали -  он,  наверно,  чуть-чуть  над  водой
высовывался...   Да,   конечно,   пусть  поднимется!  -  прервал  свои
объяснения инженер, обращаясь к водолазу у телефона.
     Собравшаяся у  борта  команда  да  и  мы  с капитаном смотрели на
поднимавшегося водолаза как на вестника из  неизвестной  страны.  Этот
человек  смело опустился в воду посреди океана и глубоко под пароходом
ходил по погибшему кораблю, много лет носившемуся в морских просторах.
Веселые,  слегка  озорные  глаза  снявшего  скафандр водолаза ничем не
выдавали утомления,  которое он несомненно должен был  испытывать.  На
совещании  в  штурманской  рубке  водолаз  начертил  примерный  корпус
потонувшего корабля,  удививший  нас  своими  старинными  очертаниями.
Зная,  что  я  интересовался всегда историей флота и особенно парусных
кораблей,  капитан спросил меня,  не смогу ли  я  определить  класс  и
возраст судна.  По грубым контурам, набросанным водолазом, разумеется,
было очень  трудно  решить  что-нибудь.  Во  всяком  случае,  это  был
трехмачтовый  корабль  весьма  больших размеров,  с широким корпусом и
приподнятой кормой.  Я решил,  что ему не менее  ста  лет  со  времени
постройки.  Водолаз  сообщил,  что  корпус  корабля  построен из очень
плотного дерева.  Трюм,  по-видимому, забит доверху легкими пластинами
пробки.
     Немного подумав,  инженер решил попробовать подорвать правый борт
парусника,  с  тем  чтобы  плавучий  груз  вывалился.  Тогда  тяжелый,
пропитанный водой деревянный корпус корабля пойдет ко дну  собственным
весом, и мы освободимся.
     - Ну  что  ж,  давайте  освобождайте,  ради  всего   святого!   -
воскликнул капитан.
     Инженер снова задумался.
     - Какие еще затруднения? - с тревогой спросил капитан.
     - Дело в том,  что для этой работы нужно  два  человека  -  будет
скорее и,  главное, безопаснее. Если через трюм не проникнуть к борту,
то придется снаружи долбить,  а с течением очень  тяжело  справляться.
Еще счастье, что так необыкновенно тихо, а то совсем плохо было бы.
     - Но ведь у вас два водолаза, - сказал я.
     - Водолазов-то два, но один должен быть наверху, у насоса, - ведь
часть наших специалистов вперед на "Лозовском" уехала.  Вот  и  думаю,
как быть...
     Тут я вспомнил о своем небольшом водолазном опыте и  подумал:  "А
что,  если  мне  спуститься?"  Конечно,  страшновато было спускаться в
открытом  море,  но  я  был  уверен,  что  как  вспомогательная   сила
пригожусь.  Я  предложил  инженеру  свои  услуги  в  качестве  второго
водолаза и в ответ  на  его  недоверчивую  улыбку  рассказал  о  своих
возможностях.
     - Ну,  уж пусть сам водолаз решит,  берет он вас в помощники  или
нет, - сказал инженер.
     Водолаз оглядел  меня  оценивающим  взглядом  и  задал  несколько
вопросов о работе в скафандре. Мои ответы как будто удовлетворили его,
и он согласился иметь меня помощником,  предупредив, что если меня как
следует долбанет о корпус, чтобы я обижался только на самого себя.
     Я выслушал внимательно все наставления,  думая в то же время, что
если "долбанет о корпус", то вряд ли я вспомню советы водолаза...
     Команда отнеслась  к  моему  погружению  с  дружеским  и  веселым
энтузиазмом,  и,  пока  одевали  меня в скафандр,  я успел наслушаться
немало острых словечек, на которые моряки мастера.
     Наконец все  приготовления  были  закончены.  Надетый шлем как-то
сразу отделил  меня  от  привычного  мира.  Водолаз  уже  скрылся  под
кораблем,  когда  я,  не особенно ловко передвигая пудовые ноги,  стал
спускаться по трапу.  Все мое внимание было поглощено качавшейся  подо
мною  темно-зеленой  поверхностью  воды.  Я  должен  был  одновременно
надавить затылком  выпускной  клапан,  вытравить  побольше  воздуха  и
поднырнуть под волну в момент ее отдачи назад.  Я удачно проделал это,
и через несколько секунд густой сумрак  окутал  окошечко  шлема.  Вода
действительно сильно била меня с левой стороны, и, только напрягая все
силы,  я удержался на чем-то,  наклонно поднимавшемся вверх справа  от
меня, и  смог  оглядеться.  Ярко  светившее  над  морем  солнце давало
достаточно света.  Сначала я различал только общие контуры потонувшего
корабля,   пересеченные   косой   черной   тенью,  падавшей  от  борта
"Коминтерна". Затем я увидел  квадратный  выступ  -  остаток  какой-то
палубной  постройки,  а  за  ней толстый обрубок,  как я понял потом -
обломок мачты,  прислонившись к которому стоял водолаз.  Я  немедленно
добрался до него и направился следом за ним к борту парусника. Это был
трудный спуск по скользкой,  покрытой водорослями, раковинами и слизью
наклонной поверхности.  Но вода,  давя навстречу,  хорошо поддерживала
нас.  Как мы условились еще наверху, мы решили проникнуть в трюм через
разбитое кормовое помещение.
     Борт погибшего  судна  обозначался  четкой  линией,  за   которой
прекращалось  отражение слабого света,  падавшего сверху.  Дальше была
темнота - обрыв  в  чудовищную  пучину  абсолютно  черной  воды,  и  я
внутренне  содрогнулся,  представив  себе,  что  борт  судна висит над
восьмикилометровой глубиной...
     Вместе с колыханием волн по палубе потонувшего судна бежали пятна
солнечного света.  Следя за тусклыми и зеленоватыми бликами солнца,  я
старался воссоздать облик корабля.  Тренированная на очертаниях старых
парусников память помогла мне в этом.  Сквозь толщу наросших раковин и
извивающиеся   хвосты   водорослей   я   скорее   угадал,  чем  увидел
трехмачтовый корабль с широким корпусом,  весьма массивной  постройки.
Низкий и тупой нос,  высокая корма говорили о XVIII столетии. По очень
толстому обломку бушприта угадывалась его значительная длина, что было
также  типично  для  судов  XVIII  века.  В  общем,  корпус сохранился
великолепно,  даже крышка трюмного люка была налицо.  Немного  впереди
грот-мачты начиналась большая вмятина. Продавленная килем нашего судна
палуба просела,  карленсы перекосились,  торчали  переломанные  бимсы,
придавая этой части судна вид мрачного разрушения, усиленного глубокой
чернотой, царившей в проломах и щелях.
     Я застыл  в недоумении перед хаосом изломанных балок и досок,  но
мой спутник включил сильный электрический фонарь и сразу  же  повернул
налево.  Здесь  действительно,  как  я  и  предполагал "теоретически",
чернел правый коридор юта,  уцелевший от разрушения  при  столкновении
судов.  Я  тоже  включил свой фонарь,  и плечом к плечу с водолазом мы
вошли в  густой  мрак,  осторожно  нащупывая  ногами  доски  палубного
настила. Направо от нас чуть серел свет, проходивший, как я догадался,
в задние кормовые окна,  или,  вернее,  в  то,  что  от  них  уцелело.
Несомненно,  люки  и  трюм,  если  они  и  были,  остались позади нас,
наверно,  несколько правее, и мы миновали их, проникнув глубоко внутрь
кормы.  Подталкиваемый  жгучим любопытством,  я быстро сообразил,  что
свет  должен  проходить  через  кают-компанию,  а  напротив   нее   по
обыкновению должна быть каюта капитана.  На правой от меня стенке, где
сейчас колыхалось чуть заметное серое пятно света,  должен быть вход в
каюту,  которая,  возможно,  хранит тайну этого корабля.  Я решительно
двинулся  направо.  Красноватый  в  воде  свет  электрического  фонаря
скользил  по  черно-бурой стене без признаков каких-либо отверстий.  Я
положил на стену руку в резиновой перчатке  и,  ведя  ее  по  ослизлым
доскам, вскоре нащупал ребро дверной рамы.
     "По-видимому, дверь  здесь",  - догадался я и начал толкать стену
плечом.  Но она не поддавалась.  Я ударил по стене ломом,  который  на
четвертом  ударе пробил дерево и чуть было не выскользнул из моих рук,
подавшись в пустоту,  вернее, в воду за дверью. Еще и еще нажимал я на
дверь,  когда  за моей спиной расплылся световой круг фонаря водолаза.
Он приблизил свой шлем к моему, и я увидел в полутьме его удивленное и
встревоженное лицо.  Я указал ему на дверь.  Он согласно кивнул. В это
самое  время  до  моего  сознания  дошел  голос  инженера,  настойчиво
повторявший:  "Товарищ  старпом,  что с вами,  почему не отвечаете?" Я
коротко сообщил,  что пробрался в кормовое помещение,  все в  порядке,
сейчас будем пробираться в трюм. Голос в телефоне успокоенно замолк, и
я снова обратился всеми помыслами к двери в капитанскую каюту.  В том,
что  за  этой  дверью  была именно каюта капитана,  я был безотчетно и
совершенно уверен.
     Водолаз провел рукой по краю дверной ниши  и  всунул  свои  ломик
между   дверью  и  дверной  коробкой.  "Черт  возьми!  Наверно,  дверь
открывается наружу",  - осенило меня,  и я присоединил свои  усилия  к
медвежьей  силе  водолаза.  Не  прошло  и двух минут,  как мы стояли в
непроглядной тьме того помещения,  которое когда-то служило  капитану.
Наши фонари не давали много света помещение было большое, и я так и не
мог себе представить точный вид капитанской каюты.  Пол под  нами  был
ровный  и  скользкий.  Какие-то  куски  дерева - должно быть,  остатки
мебели -  постоянно  попадались  нам.  Носок  моего  тяжелого  ботинка
стукнулся  обо что-то.  Свет фонаря вырвал из темноты угол квадратного
ящика, лежавшего на боку у левой стены каюты.
     - Ага! - обрадованно вскричал я.
     И сейчас же совсем из другого мира возник голос инженера:
     - Что "ага"?
     - Ничего,  все в порядке,  - поспешил ответить я  и  нагнулся  за
ящиком.
     Он был не тяжел, но мне, и без того обремененному инструментами и
уставшему   от   непривычной  работы,  было  очень  трудно  нести  эту
дополнительную ношу.
     Водолаз тем  временем обошел каюту по правой стороне и тоже нашел
два небольших ящика,  которые нес, зажав под мышкой. Он удовлетворенно
кивнул,   увидев   мою   находку.  Не  найдя  больше  в  каюте  ничего
примечательного,  мы  приступили  к  "совещанию".  Переговорив   через
верхние  телефоны,  то  есть  через судно,  мы вынесли наши находки на
палубу и положили в укромное место.  Затем снова вернулись в коридор и
как-то очень быстро разыскали проход в трюм.
     О дальнейшем я вряд ли сумею рассказать сколько-нибудь  связно  и
подробно.   Это   был   тяжелый  труд  в  бесконечной  черноте  узких,
загроможденных проходов.  Наконец мы с водолазом выполнили нашу задачу
и  заложили  несколько зарядов на участке днища и правого борта судна.
Когда  все  кончилось  и  соединения  проводов   были   проверены,   я
почувствовал,  что  измотался  окончательно,  и  без сил прислонился к
массивному пиллерсу где-то в трюме близ  кормы.  Водолаз  понимал  мое
состояние  и  дал мне немного отдышаться.  Поднимаясь снова на палубу,
что оказалось совсем не легким делом,  я обрадовался тусклому мерцанию
солнечного  света  и  в  последний  раз  обвел взглядом необыкновенную
картину палубы потонувшего судна - резко  очерченную  в  мутном  свете
правую скулу корабля и торчащий обломок бушприта.
     Я подал сигнал "поднимайте".  Нарастающая масса света хлынула  на
меня, волны снова грозили ударами, блеск поверхности моря был неожидан
и радостен...  Пока ловкие руки снимали с меня шлем и  освобождали  от
тяжести скафандра, был поднят и мой спутник.
     Устало опустившись на кнехт, я с восхищением смотрел на водолаза,
казалось,  нисколько  не  потерявшего  своей задорной бодрости и после
второго спуска.
     - Ну,  молодец  ваш  старпом!  - обратился водолаз к капитану.  -
Справился что надо!  Мы с ним - вернее,  он  -  еще  исследовательский
поход проделали и в командирской каюте что-то нашарили.  - И он кивнул
в сторону нашей добычи, уже поднятой на палубу.
     - С этим потом, - сказал инженер, - сейчас палить будем.
     Глаза всех собравшихся на палубе людей в  настороженном  ожидании
были прикованы к маленькому коричневому ящику индуктора, перед которым
на коленях стоял инженер,  закручивая рукоятку.  Вращение рукоятки все
убыстрялось,  маленькая машинка мелодично жужжала.  Все слушали затаив
дыхание.  Было очень тихо,  только плеск волн доносился из-за высокого
борта. Достаточно было едва уловимого движения тонких пальцев инженера
на кнопке замыкателя,  как глухой  гул  подводного  взрыва  ударил  по
нервам.  "Коминтерн"  покачнулся,  его  железный  корпус загудел,  как
гигантский  рояль.  С  левого  борта   плеснула   высокая   волна.   В
откатившейся  массе  воды  замелькали куски темного дерева,  еще через
несколько секунд поверхность воды покрылась массой почерневших пластин
пробки - это всплыл на поверхность груз из трюма корабля.  Все моряки,
от капитана до кока,  с одинаково жадным вниманием  ждали,  что  будет
дальше.   Послышался   сильный,  но  приглушенный  скрип,  за  скрипом
последовал  легкий  толчок,  как  бы  поддавший  пароход   снизу.   Мы
продолжали ждать,  но больше ничего не было слышно, только по-прежнему
плескали волны и глухо стучали в борт обломки, всплывшие после взрыва.
     Общее молчание нарушил спокойный голос инженера:
     - Ну что ж, командир, давайте ход.
     - Как, разве уже все? - встрепенулся капитан.
     - Ну конечно!
     Капитан кинулся   на   мостик,   зазвенел  телеграф,  и  внезапно
возникший шум  машин  не  сопровождался  уже  более  жутким  грохотом.
Корабль ожил и двинулся.  Под носом зашумели волны.  Когда "Коминтерн"
повернул, ложась на курс, все мы дружно крикнули:
     - Инженеру - ура!..
     - По местам!  - послышалась команда капитана,  против обыкновения
закурившего на мостике, и палуба опустела.
     Я с неохотой  поднялся  с  кнехта,  подошел  к  водолазу,  своему
товарищу по подводным приключениям,  и крепко пожал ему руку.  Потом я
заглянул через борт  назад,  где  в  отдалении  колыхались  на  волнах
обломки, вырванные взрывом из парусного судна, и с неприятным чувством
какого-то совершенного мной убийства представил себе,  что судно,  так
долго  странствовавшее  после  своей  гибели,  сопротивляясь времени и
океану,  сейчас медленно погружается в глубочайшую пучину...  Ощущение
сильного нервного подъема,  владевшее мною все время, ослабло, а затем
и совсем исчезло.  Вместо него телом  и  мозгом  завладела  неодолимая
усталость. Я сказал матросу, чтобы он отнес наши находки в штурманскую
рубку, а сам поплелся на мостик.
     Капитан увидел меня и протянул мне обе руки:
     - Ну и молодец вы, Евгений Николаевич, ну и молодец! Спасибо вам.
Баночку  первосортного  рома  разопьем  вечерком  с главным спасителем
нашим. - Жест в сторону инженера.  - А вы идите-ка отдохните  -  вижу,
как устали!..
     Я быстро  спустился  с  мостика  и,  ополоснувшись   под   душем,
отправился в свою каюту.  Бросившись в постель,  я еще некоторое время
видел то туманный подводный свет,  то колыхание солнечных  бликов,  то
черноту  трюма...  Каюта  равномерно  подрагивала  от движения машины,
пароход спокойно шел своим  курсом.  Все  происшедшее  отодвинулось  в
небытие... Через минуту я уже крепко спал.
     Был вечер,  когда я проснулся с ощущением чего-то необычного, что
ждет меня, и сразу вспомнил о своих находках. Одевшись и наскоро поев,
я сразу же направился к  капитану,  где  увидал  оживленное  общество,
подогретое  первоклассным ромом,  до которого я и сам большой охотник.
Как только я пришел, капитан распорядился расстелить на ковре брезент,
и  мы  приступили  к  вскрытию  найденных  ящиков.  Большой  ящик,  не
поддававшийся долоту - он был сделан из крепкого дерева,  -  раскрылся
только  после  нескольких  добрых  ударов  топором.  По каюте разнесся
странный,  острый запах. К нашему разочарованию, в ящике мы обнаружили
только кашу с лоскутами кожи - все,  что осталось от судового журнала.
Капитан,  инженер  и  механик  невольно   рассмеялись,   увидев,   как
вытянулись  наши физиономии - моя и водолаза.  Мы вскрыли один из двух
маленьких  ящиков,  найденных  водолазом.  В  нем  оказался  старинный
бронзовый  секстант.  Оттерев  слой  зелени  с  одной стороны,  я смог
прочесть латинскую надпись.  Смысл ее был в том,  что секстант "сделал
механик Даниэль... (фамилию забыл) в Глазго, 1784 год". Эти данные, по
существу,  ничего не значили,  так как  английские  инструменты  могли
находиться  на  любом  судне,  а  пользоваться ими могли много лет при
необыкновенной прочности старинных английских приборов.
     Однако третий  ящик принес нам радость,  хорошо знакомую всякому,
добившемуся желанной цели. Ветхий наружный футляр из дерева при первой
же  попытке  его открыть легко распался в наших руках,  обнажив тускло
заблестевшую в ярком электрическом  свете  оловянную  банку,  покрытую
крупными каплями воды. Банка была закрыта надвигавшейся сверху толстой
крышкой,  очень туго забитой.  Крышку  снять  было  невозможно,  и  мы
срезали  ее по верхней кромке принесенной механиком ножовкой.  Под ней
оказалась  вторая  крышка,   плоская,   завинчивающаяся,   с   кольцом
посредине.  Мы отвинтили ее сравнительно легко и с торжеством извлекли
из банки,  внутренность которой только отсырела,  но не  содержала  ни
капли воды, свернутую трубкой пачку бумаг.
     Второй раз в этот день раздалось дружное "ура".
     Небрежно свернутая,  слегка измятая пачка плотной бумаги, серой и
очень легко рвавшейся, сделалась центром внимания. Какие-то химические
процессы  или  сырость  в банке уничтожили все написанное на верхней и
нижней частях каждого листка.  Точно так же  очень  сильно  пострадали
листы,  составлявшие  наружную часть свертка.  Уцелели только немногие
страницы,  составлявшие среднюю часть пачки листов, а также отдельный,
сложенный вчетверо лист светло-желтой бумаги,  вложенный в пачку. Этот
лист и дал нам ключ к пониманию всего происшедшего.
     Крупные неровные  буквы  покрывали  немного  вкось  четыре желтые
странички.  Старинный  английский  язык  несколько  затруднял  чтение.
Написанное   разбирали   мы   с   инженером,   остальные   помогали  в
затруднительных случаях.  На отдельном листке было  написано  примерно
следующее:
     "12 марта 1793 года,  6 часов  пополудни,  широта  38ш20'  южная,
долгота  28ш45'  восточная,  по  утреннему счислению.  Воля Всевышнего
Творца да будет надо мной. Примите же, неизвестные люди, мой последний
привет и прочтите важные сообщения, мною прилагаемые к сему. Я, Эфраим
Джессельтон,  владелец и капитан прекрасного  корабля  "Святая  Анна",
считаю  свои  последние  минуты  в  этом  мире  и  тороплюсь  сообщить
обстоятельства своей гибели.
     Я вышел  из  Капштадта  рано утром 10 марта,  имея направление на
Бомбей,  с заходом в Занзибар.  Днем миновал мыс Бурь,  за которым был
встречен необычайно большим волнением, очень сильно бросавшим корабль.
К  ночи  с  северо-востока   налетел   сильный   ураган,   заставивший
дрейфовать,  склоняясь к зюйду,  под передними топовыми парусами. Весь
следующий день "Святая Анна" лежала в  дрейфе,  борясь  с  нарастающей
силой  урагана.  К  утру  буря  еще  усилилась,  достигнув невиданной,
невообразимой силы.  Я потерял одну  за  другой  все  мачты.  Мужество
экипажа  не  раз  спасало  корабль от верной гибели.  Но посланная нам
судьбой  чаша  страданий  не  была  исчерпана.  Ряд  исполинских  волн
беспощадно обрушился на корабль, который, как и его команда, изнемог в
дикой  борьбе.  Течь  в  носу  и  на  палубе  лишила   "Святую   Анну"
остойчивости, и в 5 часов пополудни корабль нырнул носом, затем лег на
бок  и  стал  погружаться.  В  момент  этой  последней,   непоправимой
катастрофы  я  находился в своей каюте.  Только что я вошел и старался
достать..." Дальше следовал очень неразборчивый  кусок  записи,  затем
снова можно было прочесть:  "...страшный треск и крен корабля, вопли и
богохульные ругательства пересилили неистовый рев  и  грохот  волн.  Я
упал и сильно разбил себе голову,  потом откатился на внутреннюю стену
каюты,  поднялся и сделал попытку выбраться через  дверь,  очутившуюся
теперь наверху,  посредине стены.  Но толстая дверь была, по-видимому,
чем-то завалена и не поддалась моим усилиям. Задыхаясь, весь в поту, я
упал  на  пол  в  полном  изнеможении,  безразличный к близкой смерти.
Немного оправившись,  я снова попытался выломать дверь,  ударяя в  нее
креслом,  потом ножкой стола, но лишь изломал мебель, даже не повредив
двери.  Я стучал и кричал до полной потери сил, но никто не пришел мне
на  помощь,  и  я  уверился  в  гибели  своих людей и стал ждать своей
кончины.  Прошло много времени,  однако вода в каюту  прибывала  очень
медленно:  за час ее набралось не более фута.  Потрясенный катастрофой
до глубины души,  я не сразу сообразил,  что очень легкий  груз  моего
корабля -  мы  везли  пробку  из Португалии - и прославленная крепость
корпуса "Святой Анны" не дадут  кораблю  сразу  пойти  ко  дну.  Таким
образом,  я имею некоторое время для того, чтобы вспомнить, прежде чем
погибнуть, о своих открытиях. Я хочу попытаться передать их людям, так
как  по  беспечности  и  неутолимой  жажде пополнить их не успел этого
сделать ранее.
     Необработанные записи   моих  исследований  морских  пучин  между
Австралией и Африкой хранятся в особой банке.  Сюда же я  вкладываю  и
эту последнюю запись, в надежде, что остатки моего корабля, несомые на
поверхности  океана,  будут  или  прибиты  к  берегу,  или   осмотрены
кем-нибудь  в  море:  я знаю,  что ценности и документы корабля всегда
ищут в  каюте  капитана...  Масло  уцелевшего  каким-то  чудом  фонаря
догорает,  в каюте уже три фута воды.  Сатанинский рев урагана и качка
не ослабевают.  Я слышу,  как огромные волны прокатываются  сверху  по
корпусу "Святой Анны".  Вот оно,  крушение всех моих замыслов и жалкая
гибель взаперти,  внутри уже мертвого корабля! Но, как ни слаб, как ни
ничтожен человек,  луч надежды озаряет меня.  И если я не спасусь сам,
то, может быть, моя рукопись будет прочитана и дело мое не пропадет...
     Больше медлить нельзя.  Вода прибывает все быстрее и скоро зальет
шкаф,  на котором я пишу стоя и  держу  банку  с  записями.  Прощайте,
неизвестные люди!  И не берегите моей тайны,  как сделал это я, жалкий
безумец. Поведайте о ней миру. Да свершится воля господа. Аминь".
     Инженер закончил   последние  слова  перевода,  и  все  мы  долго
молчали,  подавленные этим простым рассказом об ужасной  катастрофе  и
мужестве давно погибшего человека.
     Первым нарушил молчание механик:
     - Представляете   себе,  как  он  писал  это  при  тусклом  свете
старинного фонаря,  запертый в погибающем корабле! Твердые люди были в
старину...
     - Ну,  такие,  положим,  есть и  сейчас,  -  перебил  капитан.  -
Давайте-ка  высчитаем:  он  писал в тысяча семьсот девяносто третьем -
это значит,  что корабль плавал до встречи с  нами  сто  тридцать  три
года!
     - Меня другое удивляет,  - сказал инженер.  - Посмотрите широту и
долготу  катастрофы.  Она  произошла  где-то  у  Южной  Африки,  а  мы
столкнулись со "Святой Анной" у Курильских островов...
     - Ну,  этому  легко найти объяснение,  - ответил капитан и достал
большую карту морских течений.  - Вот,  смотрите сами. - Толстый палец
капитана скользнул по синим,  черным и красным полосам на голубом фоне
морей.  - Вот очень мощное течение южных широт. Безусловно, катастрофа
произошла  в  его пределах,  к зюйд-осту от Капа.  Оно идет на восток,
почти до западных берегов Южной Америки,  где заворачивает  к  северу.
Тут  оно  смыкается  с  очень  сильным  южным экваториальным течением,
идущим на запад,  почти до Филиппинских островов.  А вот  тут,  против
Минданао, сложный круговорот, поскольку тут еще разные противотечения.
Отдельные течения идут отсюда на север и попадают в Куро-Сиво. Вот уже
и ясен путь этого плавучего гроба...
     Сидевший около меня водолаз взволнованно обратился к инженеру:
     - Товарищ начальник, значит, он так и погиб в своей каюте?
     - Ну конечно.
     - А как же мы с товарищем старпомом его костей не нашли?
     - Что  же  тут  удивительного?  -  сказал инженер.  - Разве вы не
знаете,  что кости в морской воде  со  временем  растворяются?  А  сто
тридцать три года - срок, достаточный для этого.
     - Злое море! - произнес ревизор. - Доконало моряка да и костей не
оставило.
     - Почему  злое?  -  возразил  я.  - Наоборот,  приняло в себя еще
лучше,  чем земля. Разве это плохо - раствориться в необъятном океане,
от Австралии до Сахалина?..
     - Вы только послушайте его!  -  попробовал  пошутить  капитан.  -
Пойдешь и сам утопишься.
     Но никто  не  улыбнулся его шутке.  В сосредоточенном молчании мы
обратились к уцелевшим листам рукописи.
     Почерк был  тот же,  но более мелкий и ровный.  Должно быть,  эта
рукопись была написана в спокойные  минуты  раздумья,  а  не  в  лапах
надвигавшейся  смерти.  К общему разочарованию,  оказалось невозможным
прочитать даже  те  страницы,  которые  не  были  полностью  испорчены
сыростью.  Чернила побледнели и расплылись.  Разбирать чужой язык,  да
еще с незнакомыми старинными оборотами речи и терминами,  было для нас
непосильным делом.   Мы  отделили  те  страницы,  которые  можно  было
прочесть.  Их оказалось совсем мало,  но,  к счастью,  они шли одна за
другой. Сохранились они только потому, что находились в самой середине
пачки.  Таким образом,  мы имели целый,  хотя и незначительный,  кусок
рукописи. Я до сих пор довольно точно помню его содержание:
     "...Четвертый промер оказался самым трудным. Кран-балка трещала и
гнулась.  Все  пятьдесят  человек  экипажа выбились из сил,  работая у
брашпиля. Я радовался прочности бимсов да и вообще тому, что так много
положил труда на постройку корабля исключительной прочности для долгих
плаваний в бурных сороковых широтах.  Четыре часа упорного труда  -  и
над  волнами  показался бронзовый цилиндр:  мое изобретение для взятия
проб воды и других веществ со дна  океана.  Помощник  быстро  повернул
кран-балку,  и массивный цилиндр повис,  качаясь,  над палубой. Из-под
затвора очень  тонкой  струйкой  брызгала  вода,  выжимаемая  огромным
давлением.  В  этот момент боцман перекинул рычаг задержателя,  но так
неудачно,  что задел матроса Линхэма,  наклонившегося, чтобы подобрать
последнее  кольцо перлиня.  Удар пришелся по виску над ухом,  и матрос
упал как подкошенный. Кровь брызнула из раны. Его закатившиеся глаза и
побелевшие,  закушенные губы показывали,  что ранение тяжелое.  Линхэм
упал прямо под водомерный  цилиндр,  и  вода,  стекавшая  струйкой  по
цилиндру, потекла на рану. Когда мы подбежали и подняли матроса, кровь
уже  почему-то  перестала  течь.  Не  прошло  и  часа,   как   Линхэм,
перенесенный в лазарет,  очнулся.  Он поправился необыкновенно быстро,
хотя  впоследствии  и  страдал  головными   болями,   по-видимому   от
сотрясения  мозга.  Рана же закрылась и зарубцевалась уже на следующий
день.
     Вначале я  не догадался сопоставить неслыханно быстрое заживление
раны с тем,  что на нее попала вода, добытая из глубины океана. Однако
матросы немедленно сделали такой вывод,  и по судну разнеслась молва о
живой воде, добытой капитаном со дна океана.
     Утром ко  мне  явился  матрос  Смит  и попросил полечить чудесной
водой гнойную язву у него на руке.  Я намочил платок в  добытой  вчера
пробе воды и отдал ему, а сам занялся изучением пробы. Ее удельный вес
был довольно велик - тяжелее обычной морской воды.  Цвет ее, налитой в
прозрачный  стакан,  был  необычен  -  голубовато-серого  оттенка.   В
остальном я не мог обнаружить ничего особенного даже на вкус.  Я налил
всю пробу в бутыль,  чтобы  отвезти  своему  другу,  ученому-химику  в
Эбердине.  Окончив работу,  я ощутил необычайный прилив сил, бодрости,
какой-то особенной жизненной радости.  Я приписал это действию выпитой
мной  глубинной  воды  и,  по-видимому,  не ошибся.  Что касается язвы
Смита,  то через два дня она совершенно зажила. С тех пор на все время
нашего  пути  до  Англии я держал в каюте небольшой пузырек с чудесной
водой и очень успешно лечил ею раны и даже желудочные заболевания.
     Мы взяли эту пробу с самого глубокого места - из большой  круглой
впадины  на  дне  океана,  на  40ш22'  южной широты и 39ш30' восточной
долготы, с глубины 19 тысяч футов.
     Это было  моим вторым большим открытием в океанских глубинах.  До
этого я считал самым замечательным находку  необычайно  едких  красных
кристаллов на глубине 17 тысяч футов, к северо-западу от мыса Бурь...
     Я мечтал о том,  что сделаю еще два срочных рейса  с  грузом  для
денег - проклятых денег!  - и после этого  смогу  исследовать  глубины
океана  выше  сороковой  широты  на юг от Капа,  где капитан Этербридж
обнаружил огромные впадины на большом протяжении. Я думаю, что найду в
этих  таинственных пучинах древние вещества,  сохранившиеся в глубине,
где  нет  ни  течений,  ни  волн,  и  никогда   не   появлявшиеся   на
поверхности...
     Как обрадовался  бы  моим  открытиям  великий  Лаперуз,   который
рассказывал   мне   о  своих  догадках  и,  собственно,  повернул  мои
размышления к глубинам южных широт! Но смерть рано унесла от нас этого
гениального  человека,  я  же  считаю  преждевременным сообщать миру о
своих  открытиях  и  не  сделаю  этого,   пока   не   исследую   пучин
Этебриджа..."
     На последней сохранившейся странице  была  подчеркнута  дата  "20
августа 1791  года",  далее  шли  слова:  "...в 100 милях к востоку от
восточного берега  Каффрской  земли  мы  встретили  голландский  бриг,
капитан которого сообщил, что шел из Ост-Индии в Капштадт, но вынужден
был  отклониться  к  западу,  уходя  от  урагана.  Три  дня  назад  он
натолкнулся на место в море,  покрытое высокими стоячими волнами,  как
будто бы вода была замкнута в огромном  невидимом  кольце.  Эти  волны
начали так бросать его судно,  что капитан испугался за целость швов и
обтяжку такелажа,  и действительно,  вскоре бриг дал течь. По счастью,
это место  было всего несколько миль в ширину,  и бриг довольно быстро
под свежим бакштагом  миновал  эту  площадь  стоячих  волн.  Мне  было
интересно узнать, что очень редкое и почти никому не известное явление
наблюдалось этим далеким от всяких выдумок  простым  моряком.  Я  тоже
видел  это  явление  и  догадался,  что появление таких волн всегда на
круглой площади обозначает..."
     На этом кончалась страница, и с нею все записи, которые мы смогли
разобрать.
     Вернувшись из  этого  рейса  с  "Коминтерном"  во Владивосток,  я
вскоре получил назначение на "Енисей" -  новый  пароход,  купленный  в
Японии. Этот грузовик в девять тысяч тонн перегонялся в Ленинград, и я
был назначен на него старпомом  -  в  виде,  так  сказать,  премии  за
активное  участие  в  спасении  "Коминтерна".  Мне  очень  не хотелось
расставаться с "Коминтерном",  его капитаном и командой,  с которыми я
свыкся за два года совместного плавания,  но интерес к новому большому
рейсу все же взял перевес над всеми другими соображениями. Я с болью в
сердце расцеловался на прощанье со старым капитаном и со всеми другими
своими товарищами по пароходу.
     По дороге "Енисей" вез лес в Шанхай.  Оттуда он должен был идти в
Сингапур за оловом.  Затем предстоял  заход  на  Гвинейский  берег,  в
Пуэнт-Нуар,   за   дешевой  африканской  медью,  только  что  начавшей
поступать на рынок.  Следовательно, нам предстояло идти не через Суэц,
а через Кап,  вокруг Африки,  то есть побывать как раз в местах гибели
"Святой Анны".  Короче говоря,  этот рейс интересовал меня как  нельзя
более.  Я  перенес  свой  необъемистый скарб,  в том числе и оловянную
банку с драгоценной рукописью капитана Джессельтона,  в отличную каюту
старпома  на  "Енисее"  и с головой погрузился в бесконечные и сложные
мелочи приемки корабля.  Мне нечего рассказать вам о  самом  плавании,
проходившем,  как и на множестве других судов,  днем и ночью идущих по
морям всего мира.  Немало пришлось мне повозиться вместе с капитаном с
прокладкой курсов в незнакомых местах и с грузовыми операциями. Бурные
воды сороковых широт помиловали нас и не задали нам крепкой  штормовой
трепки, но все же к моменту прихода в Кейптаун я порядочно устал. Было
очень  приятно,  что  в   силу   необходимости   снестись   с   нашими
представителями  в Кейптауне получилась задержка,  и я смог около трех
дней полностью провести на  берегу,  бродя  по  этому  очаровательному
городу и его окрестностям.
     Я не   последовал   обычному   стандарту   моряков   и   променял
разноплеменную   суету   Эддерлей-стрит  на  одинокое  любование  этим
удаленным  от  моей  родины  уголком  земли.  Величественная   красота
окрестностей  Кейптауна  навсегда  запала  мне  в душу.  Поднявшись на
вершину Столовой горы,  я любовался  с  высоты  огромной  белой  дугой
города,  окаймляющей  широкую  Столовую бухту.  Налево,  далеко к югу,
вдоль плоских крутых гор полуострова уходили фестончатые,  сияющие  на
ярком  солнце бухты.  Ослепительная белая полоса пены прибоя окаймляла
золотые серпы прибрежных  песков.  Позади,  к  северу,  тянулись  ряды
голубых  огромных  гор.  Хребтистая  масса  остроконечной Львиной горы
отделяла полумесяц Кейптауна от приморской части Си-Пойнта, где даже с
высоты  была  видна  сила  прибоя  открытого  океана.  Я съездил на ту
сторону полуострова,  в Мейзенберг,  и испытал ласкающую  негу  теплых
синих волн Игольного течения.
     По дороге,  на знаменитом винограднике Вандерштеля в Вейнберге, я
пил  превосходное  столетнее  вино  и  не уставал восхищаться,  сидя в
машине, старинной архитектурой голландских домов под огромными  дубами
и  как-то  особенно  благоухающими  соснами.  В  последний день своего
пребывания в городе я взял с утра такси и поехал на  Морскую  аллею  -
высеченную  в  скалах  дорогу к югу от Си-Пойнта.  Красные обрывы скал
пика Чапман тонули в пене ревущего прибоя. Ветер обдавал лицо солеными
брызгами.  Овеянный ветром, взбодренный мощью океана, я миновал склоны
Двенадцати Апостолов и  бухту  Камп  и  решил  задержаться  на  вечер,
уединившись   на   берегу  открытого  океана  в  предместье  Си-Пойнт,
известном мне по прежнему посещению Кейптауна своим  уютным  кабачком.
Стемнело.  Невидимое море давало знать о себе низким гулом.  Я миновал
окаймленный  асфальтом  бульварчик  и  повернул  направо,  к  знакомой
светло-зеленой  двери,  освещенной  матовыми шарами на двух столбиках.
Нижний зал,  облюбованный моряками,  тонул в табачном дыму,  был полон
запаха  вина  и гула веселых голосов.  Хозяин знал,  что сильнее всего
трогает сердце моряка, и вот искусная скрипка донесла с эстрады нежные
звуки Брамса.
     Тихая неосознанная приятная печаль расставания  охватила  меня  в
этот вечер. Кому из нас не приходилось переживать эту печаль разлуки с
очень понравившимся,  но совершенно чужим местом! Вот завтра утром ваш
корабль  уйдет,  и  вы,  наверно,  навсегда  проститесь  с  прекрасным
городом - городом,  через  который  вы  прошли  как  чужой,  ничем  не
связанный  и  свободный  в  этом  отчуждении.  Вы наблюдали незнакомую
жизнь, и она всегда кажется почему-то теплой, красивой, чего, наверно,
нет на самом деле...
     В таком ясном и грустном настроении я уселся за столик,  стоявший
у   выступа   стены.  Официант,  привлеченный  блеском  моих  нашивок,
услужливо подскочил ко мне и  принял  заказ  на  основательную  порцию
выпивки,  которой я хотел отметить свой отъезд. Я разжег трубку и стал
наблюдать за оживленными,  раскрасневшимися лицами моряков и  нарядных
девушек.  Хорошая порция рома,  разбавленного апельсиновым соком, дала
желаемое направление  моим  мыслям,  и  я  погрузился  в  неторопливые
размышления  о  чужой  жизни  и о том восхитительном праве неучастия в
ней,  которое всегда ставит зоркого странника  на  какую-то  высшую  в
сравнении с окружающими людьми ступень.
     Скрипка снова запела,  на этот раз цыганские напевы  Сарасате.  Я
всегда  любил  их и всей душой отдался звукам,  говорящим о стремлении
вдаль, печали расставания,  о неясной тоске по непонятному...  Мелодия
оборвалась.  Я  очнулся  и полез в карман за спичками.  В это время на
эстраду вышла невысокая  девушка.  Я  ощутил,  как  говорят  французы,
сердечный  укол  -  такой  неожиданной  и неподходящей к этому кабачку
показалась мне мягкая и светлая красота девушки.  Мне  трудно  описать
ее,  да и ни к чему, пожалуй. Встреченная одобрительным гулом, девушка
быстро подошла к краю сцены и запела.  Ее голос был слаб,  но приятен.
Пение ее,  по-видимому,  любили, так как в зале воцарилась тишина. Она
спела  несколько  песен,  насколько  я   понял   -   любовно-грустного
содержания.  Мне  понравилась  какая-то  тонкая,  особенная  обработка
мотива, характерная для ее исполнения. Когда она скрылась за кулисами,
гром  рукоплесканий  и  восторженные  вопли  вызвали  ее обратно.  Она
появилась снова,  на этот раз в довольно откровенном костюме.  Начался
танец  с  прищелкиваньем  каблучков  и  повторением  каких-то задорных
куплетов под одобрительный смех  присутствующих.  И  так  не  вязалась
тонкая  красота  девушки  с  этой  пляской  и куплетами,  что я ощутил
подобие легкой обиды  и  отвернулся,  наливая  себе  вино...  Затем  я
занялся тщательным раскуриванием трубки,  вынул часы... и вдруг быстро
повернулся к эстраде,  так и не посмотрев,  который же  час.  Девушка,
оказывается,  снова  переменила костюм.  На этот раз она была в черном
бархатном платье с кружевным воротничком,  что придавало  ей  какой-то
старинный и трогательный облик. Занятый трубкой, я прослушал начальные
слова песенки,  которую она пела теперь.  Но когда до  моего  сознания
сквозь звуки рокочущей мелодии дошло название корабля "Святая Анна", я
напряг слух  и  внимание,  чтобы  следить  за  быстрым  темпом  песни.
Действительно, в песне говорилось о бесстрашном капитане Джессельтоне,
избороздившем южные моря,  о высоких мачтах корабля "Святая Анна" и  -
представьте  себе  мое удивление!  - о том,  что капитан на пути около
острова Тайн  зачерпнул  живой  воды,  веселящей  живых  и  оживляющей
мертвых,  но  вслед за тем исчез без следа со своим кораблем.  Песенка
кончилась,  девушка поклонилась и повернулась уходить.  Я  стряхнул  с
себя  невольное  оцепенение,  вскочил и стал так громко кричать "бис",
что удивил соседей.
     Девушка посмотрела  в  мою  сторону,  как  будто  бы  удивившись,
улыбнулась,  отрицательно покачала головой и  быстро  ушла  со  сцены.
Опомнившись,  я  немного  смутился,  потому  что  сам не терплю бурных
проявлений чувств. Но песенка девушки не позволяла мне думать ни о чем
другом.  Я ломал голову,  стараясь разгадать связь погибшего корабля с
певичкой  в  кейптаунском  кабачке.  Желание   разыскать   девушку   и
расспросить  ее обо всем выросло и окрепло.  И в ту же минуту,  подняв
глаза, я увидел ее прямо перед собой.
     - Добрый  вечер,  -  негромко сказала она.  - Вам понравилась моя
песенка?
     Я встал  и  пригласил  ее за свой столик.  Подозвав официанта,  я
заказал для нее коктейль и только после  этого  взглянул  ей  в  лицо.
Усталая  бледность  проступала  на  нем,  говоря  о  нездоровой жизни.
Забавная  манера  презрительно   вздергивать   свой   красивый   носик
скрашивалась  милой  и  как  бы  смущенной улыбкой.  Гладкое бархатное
платье облегало ее фигуру, обозначая высокую грудь.
     - Вы   немногословны,  капитан,  -  сказала  насмешливо  девушка,
повышая меня в чине. - Кто вы, где ваша родина?
     Узнав, что я из Советской России,  девушка стала смотреть на меня
с нескрываемым интересом.  Я, в свою очередь, спросил, как ее зовут, и
мое сердце невольно забилось сильней, когда она ответила:
     - Энн (Анна) Джессельтон.
     Она принялась  расспрашивать  меня  о  моей далекой родине.  Но я
отвечал ей односложно,  целиком  поглощенный  мыслью  о  протянувшихся
через  годы  нитях  судьбы,  так  странно связавших эту девушку с моей
находкой на затонувшем корабле. Наконец, улучив момент, я спросил ее о
родных  и  об  отношении ее к капитану,  о котором она пела в песенке.
Выразительное личико Энн стало вдруг  замкнутым  и  высокомерным,  она
ничего не ответила мне.  Я продолжал настаивать,  сделав в то же время
намек на то, что интересуюсь капитаном Джессельтоном неспроста и что в
силу особых обстоятельств имею право на это.
     Девушка резко выпрямилась,  и большие ее глаза посмотрели на меня
с явным недоброжелательством.
     - Я  слыхала,  что  русские  -  чуткие  люди,  -  с  расстановкой
произнесла она.  - Но вы...  вы такой,  как все. - И ее маленькая рука
обвела кругом шумный и дымный зал.
     - Послушайте, Энн, - пробовал протестовать я, - если бы вы знали,
чем вызвано мое любопытство, вы...
     - Все  равно,  -  перебила она,  - я не хочу и не могу говорить с
вами о важном,  о своем здесь,  и когда я...  - Энн  запнулась,  потом
продолжала снова:  - А если вы думаете, что ваши деньги дают вам право
лезть ко мне в душу, то спокойной ночи, я сегодня не в настроении!
     Она встала. Встал и я, раздосадованный нелепым оборотом дела.
     Энн посмотрела на мое огорченное лицо,  глаза ее смягчились,  и с
милостивым видом она попросила проводить ее домой. Я расплатился, и мы
вышли вместе.  Запах и шум близкого моря сразу охватили нас. Пересекая
широкую пустынную улицу,  я взял Энн под руку.  Вправо,  вдали, темной
массой сбегал в море мыс  Си;  налево,  за  освещенными  электрическим
заревом  крышами  домов и темной зеленью Грин-Пойнта,  блестел маяк на
Сигнальном холме.  Мы углубились в тень аллеи небольших деревьев,  и я
начал  без  всяких предисловий рассказывать о последнем своем плавании
на "Коминтерне" и о приключении с потонувшим кораблем.  В заключение я
сказал, что  записки  капитана  Джессельтона  находятся  сейчас в моей
каюте.  Энн слушала не перебивая. Рассказ, как видно, всецело захватил
ее.  Потом  она  внезапно  остановилась  у калитки в ограде небольшого
садика,  перед темным домом.  Свет фонаря на высоком  столбе  проникал
через кроны низких деревьев,  и я хорошо видел большие печальные глаза
девушки.  Она пристально смотрела на меня,  и выражение ее глаз совсем
не соответствовало насмешливому тону голоса:
     - Да,  вы, без сомнения, настоящий моряк, если можете так здорово
выдумывать...
     Энн тихонько рассмеялась,  взялась за пуговицу  моего  кителя  и,
легко  поднявшись  на  носках,  поцеловала меня...  В ту же минуту она
скрылась за калиткой, в тени деревьев, куда не доходил свет фонаря.
     - Энн!.. Одну минуту! - вскричал я, охваченный волнением.
     Никто не ответил мне.  Я постоял  с  полминуты  с  неопределенным
чувством  разочарования.  Затем  повернулся  и только сделал несколько
шагов обратно по аллее, как был остановлен голосом Энн:
     - Капитан, когда уходит ваше судно?
     Я посмотрел на светящийся циферблат часов и сухо ответил:
     - Через четыре часа...  Чего вы хотите от меня,  Энн? - Ответа не
последовало. Я услышал лишь легкий стук захлопнувшейся двери...
     Ехать на  корабль  было  еще  рано,  возвращаться  в  кабачок  не
хотелось.  Я медленно пошел пешком вдоль моря по направлению  к  яркой
затухающей  звезде  Сигнального  холма.  Вокруг  горы до порта было не
больше  четырех  километров.  Весь  этот  путь  я  прошел  со  смутным
ощущением какой-то утраты... На подъеме к Грин-Пойнту ветер, налетев с
простора открытого океана,  обнял меня.  И,  как много раз  до  этого,
мелкими показались мне все мои огорчения перед лицом океана...
     С рассветом я вышел на широкую аллею между доком Виктории и мысом
Муйл, а еще через полчаса спокойно рассматривал багряные верхушки волн
в бухте,  поджидая катер. "Енисей" еще вчера отошел на рейд, готовый к
выходу в дальний путь.
     Я вернулся на корабль,  спустился в свою каюту и  лег  на  диван.
Выходная вахта была капитана, но мне не хотелось спать. Я сунул голову
под кран,  потом выпил горячего кофе  и  вышел  на  верхний  мостик  -
полюбоваться городом,  очарование  которого  за  два  посещения крепко
запало мне в душу.  Мне захотелось подольше пожить здесь,  у  подножия
фантастических   гор,  в  тесной  близости  к  океану.  Синева  бухты,
прорезанная прямыми линиями двух волнорезов,  окаймлялась  амфитеатром
белых  домов  города.  Еще  выше  шла  полоса  густой  зелени огромных
деревьев,  над которой поднимались синевато-серые кручи Пика Дьявола и
Столовой  горы,  составлявшие  исполинскую  верхнюю  часть амфитеатра.
Например,  за крутой дугой берега  скрывался  Си-Пойнт  -  место,  уже
ставшее для меня не чужим.
     Громкий удар колокола на баке возвестил  панер[Панер  -  один  из
моментов  съемки  с якоря,  когда якорная цепь приходит в вертикальное
положение.]. Свисток корабля, работа брашпиля, привычные слова: "Якорь
чист!" - и "Енисей", разворачиваясь и сигналя, начал набирать ход.
     Время шло,  и  ослепительное  солнце  сильно  жгло палубу,  когда
"Енисей" изменил курс, склоняясь к норду. Очертания трех гор Кейптауна
постепенно погрузились в море,  скрывшись за волнами. Сменив капитана,
я стоял на мостике. Широко улыбаясь, ко мне подошел капитан с какой-то
бумажкой в руке: "Я получил вот это, но, наверно, оно адресовано вам -
недаром вы столько времени в городе пропадали".
     Недоумевая, я   взял  у  него  телеграмму,  только  что  принятую
радистом:  "Капитану русского корабля.  Жалею о вчерашнем,  нам  нужно
увидеться,  обязательно ищите меня,  когда будете снова. Энн". На одно
мгновение я увидел перед собой обаятельное  лицо  девушки...  Ощущение
утраты  снова  охватило  меня.  Но  я  преодолел очарование и спокойно
сложил телеграмму.  Я был уверен, что расстался с Кейптауном на многие
годы,  если не навсегда. И даже ответить ей я не смогу, так как она не
догадалась дать мне свой адрес... Я поднял руку вверх и разжал пальцы.
Свежий морской ветер мгновенно подхватил телеграмму и,  крутя, опустил
ее в пенный след винта...
     Едва я попал в Ленинград,  как сразу же принялся за дело. Морские
специалисты,  с которыми я говорил об  открытии  Джессельтона,  только
недоумевали  и  сомневались.  Но,  по  совету приятеля,  я обратился к
знаменитому геохимику,   академику   Верескову.   Старик   чрезвычайно
воодушевился моим рассказом и  объяснил,  что  в  океанских  впадинах,
образовавшихся в древние времена, мы безусловно можем найти в глубинах
давно исчезнувшие с поверхности земли вещества -  минералы  и  газы  с
сильно   отличными   от   ныне  известных  физическими  и  химическими
свойствами.  Но их надо искать  в  древних  пучинах,  очень  редких  в
Мировом  океане  и  известных  как  раз  в  области  южных широт между
Австралией и Африкой. Однако на мой вопрос о непосредственном значении
для  науки найденной мною рукописи академик ограничился неопределенным
замечанием,  что указание широты и долготы имеет  некоторое  значение.
Потом  ученый  сказал  мне,  что  на  основании данных,  добытых столь
необыкновенным  путем,   никто   не   возьмется   сделать   какое-либо
заключение.   Проверку   открытий   Джессельтона   могла   бы  сделать
специальная экспедиция,  но опять-таки:  кто  же  возьмется  снарядить
дорогостоящую   далекую   экспедицию,  пользуясь  столь  сомнительными
указаниями?.. Уходя от ученого, я ощутил такую же грусть разочарования
и  утраты,  как в далеком Кейптауне.  То,  что казалось мне безусловно
ярким  и  важным,  как-то  сразу  потускнело,  и  я  понял,  что   чем
невероятнее  и  чудеснее встреченная в жизни случайность,  тем труднее
убедительно рассказать о ней...

     1942 - 1943

                             Иван ЕФРЕМОВ

                           ГОЛЕЦ ПОДЛУННЫЙ

     - Попробую  и  я рассказать вам кое-что,  - сказал молчавший весь
вечер  Георгий  Балабин,  коренастый,  плотный,  похожий  на   медведя
человек, заросший до глаз короткой щетинистой бородой.
     За этой  простоватой внешностью скрывались знания и огромный опыт
заслуженно уважаемого в ученом мире исследователя Сибири.
     - Во всех ваших рассказах, - продолжал Балабин, - я подметил одну
особенность:  необычайное,  встреченное  почти  каждым из вас,  как бы
соответствует внутренним исканиям  каждого...  Разве  эти  встречи  не
результат многолетних, может быть бессознательных, поисков? Терпеливое
стремление тренирует нашу чуткость,  дает умение отделить настоящее от
случайного  -  это  своего  рода  внутренний компас,  который в нужную
минуту подскажет вам,  что вы на верном румбе...  И  кто  знает,  быть
может,  мы потому и встречались в жизни с интересными и замечательными
событиями, что постоянно следовали этому своему компасу.
     В Восточной Сибири есть  Витимо-Олекминский  национальный  округ.
Северо-восточная  часть  этой  обширной  горной страны,  примыкающая к
южной границе Якутии, представляет собою сплошной узел горных хребтов,
едва ли не самых высоких во всей Сибири. Недоступность и безлюдье этих
мест исключительные.  До самого последнего времени  путешественники  в
них не бывали. Пятнадцать лет тому назад мне пришлось первому пересечь
это "белое пятно" на карте. Я говорю "первому", подразумевая, конечно,
ученых-исследователей.  Коренные  жители страны - тунгусы и якуты - во
время своих охотничьих перекочевок исходили  вдоль  и  поперек  и  эту
дикую  область.  Тунгусские  охотники  сообщали мне не раз драгоценные
сведения об участках,  еще  не  пересеченных  маршрутами,  и  уверенно
чертили подробные  карты  речек,  ключей и горных хребтов.  Даже самые
мелкие речки,  служившие основными путями при кочевьях,  имели  у  них
свои  названия.  Не  так  обстояло  дело  с гольцами.  Практический ум
таежного охотника избегал лишнего загромождения памяти  названиями  не
важных  для  передвижения  или обитания мест,  и для горных вершин мне
приходилось придумывать названия самому.
     Итак, в  конце  декабря  1935  года  я  находился  на реке Токко,
готовясь  покинуть  пределы  Якутии  и  пройти  к  верховьям  реки,  в
Витимо-Олекминский  национальный  округ.  От  моей  большой экспедиции
остался лишь маленький  отряд;  остальных  сотрудников  я  направил  в
сторону Алдана и на Лену, расширив район своих исследований.
     Сам же я,  невзирая на свирепые  морозы  и  недостаточные  запасы
продуктов,  стремился  пересечь  горный  узел,  доступный  легче всего
именно в зимнее время,  когда бурные  реки,  бушующие  в  непроходимых
ущельях,  скованы льдом и передвижение по дну ущелий на оленьих нартах
не встречает особых затруднений.  Три моих  спутника  были  незаменимы
каждый в своем роде.  Якут Габышев - проводник, он же вожатый и хозяин
оленьего каравана,  геолог Александр Александров  и  рабочий  Алексей,
исполнявший обязанности  повара,  золотоискатель  и  охотник,  -   все
испытанные таежники, не раз ходившие со мной в глухие места Сибири.
     Восьмой месяц моего путешествия близился к концу, но впереди была
еще очень трудная часть пути.  Наш караван из  семи  нарт  с  четырьмя
запасными оленями быстро двигался по замерзшей реке, и все больше мест
долины Токко наносились впервые на географическую карту. Река изменила
свое   извилистое  течение,  оправдывавшее  ее  название  "токкорикан"
(по-тунгусски "извилистый"),  и текла теперь поразительно прямо.  День
за днем  планшеты  нашей  съемки  пристраивались  к  большой  карте  -
результату  многомесячного  упорного  труда,  показывая широкую прямую
долину, направляющуюся к истокам реки - к югу. День за днем раздавался
в тишине дробный стук оленьих копыт,  скрип покачивающихся нарт,  и мы
уносились все дальше,  туда, где вставала над округлыми волнами низких
сопок зазубренная линия мрачных гор.
     Мы продвигались  по  однообразной местности - южному краю Ленской
платформы. Это невысокое плато, расчлененное на бесконечные ряды сопок
почти одинаковой  высоты,  мы  старались,  несмотря  на  короткие дни,
проехать как можно  скорее.  Двадцать  первого  декабря  закругленные,
покрытые   темной  щетиной  елового  леса  сопки  сменились  длинными,
заострившимися кверху увалами, поросшими лиственницами, рыжевато-серый
цвет  которых  резко  выделялся на темной зелени лесов из ели и кедра.
Это означало,  что мы покинули пределы  платформы  с  ее  однообразным
рельефом  и известняками и подошли к передовым бастионам горной страны
из гранитов и гнейсов - твердых  пород  древнейшего  цоколя  материка,
поднятых  здесь  недавними  движениями  земной коры на большую высоту.
Оживление геолога,  до сих пор сумрачно сидевшего на  своей  нарте  со
съемочной планшеткой на груди,  как нельзя лучше показывало перемену в
окружающей местности.
     Небо расчищалось  и  голубело  над  головой,  низкие тучи плотной
завесой отходили на юг,  косо нависая над преддверием  горной  страны.
Мороз усиливался,  скрип нарт становился все звонче и выше тоном,  над
караваном вилось облако пара от короткого и частого дыхания оленей.  Я
удобно расположился на широких грузовых нартах,  на вещах,  поджав под
себя левую ногу и свесив правую,  игравшую роль тормоза и руля.  Время
от  времени  я  перекладывал вожжу из одной руки в другую или тревожно
пошевеливал  пальцами   ног,   стараясь   уловить   грозные   признаки
замерзания,  требовавшие немедленной пробежки. Мы давно прикончили наш
запас масла - это понижало сопротивляемость холоду.
     Серые облака  впереди окрасились красным,  и в углубления снежной
пелены легли длинные голубые  тени.  Выпуклый  крутой  бок  массивного
гольца  выдвинулся  на  повороте реки.  Обогнув его,  мы увидели,  что
долина образовала широкую развилину,  разделенную массивной  сопкой  с
зубчатым  гребнем.  Это и была большая развилина вершины Токко в месте
впадения крупного   левого   притока   Чироды.  Отсюда  долина  Токко,
превращаясь в узкое ущелье,  загроможденное порогами,  поворачивала  к
юго-западу,  приближаясь к верховьям Чары.  Там, в обширной котловине,
между двумя высокими хребтами находился небольшой населенный  пункт  с
факторией  и  радиостанцией.  Туда  мы  и стремились для возобновления
запасов продовольствия.  Свернув в долину Токко,  уже  в  сумерках  мы
быстро  выбрали  место  для  палатки.  В  нашем давно путешествовавшем
отряде все необходимые вечерние работы производились с быстротой и,  я
бы   сказал,   изяществом   хорошо   сыгравшейся  труппы  артистов.  В
сгущающейся  темноте  мы  связали  шесты,  разгребли  снег,  поставили
палатку   и   напилили   дров.   Алексей  установил  печку  и  занялся
приготовлением обеда.  Из торчавшей сбоку от входа  в  палатку  печной
трубы  вырывалось  бледное  пламя.  Оглядев  в  последний  раз  смутно
черневшие на снегу нарты,  мы вошли в  палатку  и,  осторожно  миновав
раскаленную печку, погрузились в тепло. Что может быть приятнее первых
минут в нагретой палатке  после  трудового  дня  на  жестоком  морозе?
Яростно  срываешь  с  себя обледенелый мокрый шарф,  закрывающий лицо,
снимаешь шапку.  Еще немного терпения - и  оленьи  шкуры  постланы  на
лиственничных   ветках,   набросанных  на  мерзлую  землю,  развернуты
спальные мешки.  Освободившись от тяжелой одежды, закуриваешь огромную
козью  ножку  и  с  наслаждением  впитываешь  всем  намерзшимся  телом
чудесную теплоту.
     Так было и в этот вечер,  когда мы расселись  в  палатке,  поджав
ноги,  и  начали  поглощать  неимоверное  количество  горячего  чая  в
ожидании,  пока сварится мясо.  Большой мороз сушит не хуже зноя, пить
целый   день  нечего,  и  к  вечеру  появляется  неутолимая  жажда.  В
благодатном  тепле,  при  красноватом  мерцании  уютно  потрескивающей
печки,    хмурые,   обветренные   лица   отмякали,   суровые   морщины
разглаживались.  Наконец в печку перестали  подкладывать  дрова,  и  в
палатку неумолимо стал забираться ледяной воздух. Нужно снова надевать
ватники,  запасные меховые носки и влезать в спальные мешки, тщательно
закупориваясь. В тишине и резком холоде остывшей палатки еще некоторое
время металось  уже  бессильное  пламя  угасавшей  печки,  освещая  то
висящие  над головой для просушки унты,  рукавицы,  шапки и шарфы,  то
приготовленную на утро растопку,  то  угол  вьючного  чемодана.  Печка
погасла.  Сквозь  дремоту  до  сознания доходили редкие звуки внешнего
мира:  далекий  грохот  оседающего  льда,  треск  лопающегося  дерева,
беготня согревающихся оленей...
     Следующий день,  день зимнего солнцеворота, принес хорошую погоду
и  еще  более  крепкий  мороз.  Бледное небо стояло над нами высокое и
ясное.  В недвижном воздухе морозного утра пар дыхания,  вырываясь изо
рта,  сразу  превращался в мельчайшие льдинки.  Трение льдинок на лету
друг о друга и производило  характерное  тихое  шуршание.  Этот  тихий
шелест,  называемый якутами "шепотом звезд", означал, что мороз больше
сорока пяти градусов.  Геолог, взявшийся голой рукой за оставленный на
ночь   снаружи  ртутный  термометр,  невольно  издал  крик  удивления:
стеклянная палочка термометра разлетелась на длинные иглистые осколки,
а замерзший ртутный шарик прилип к пальцам.  Пришлось извлекать со дна
чемодана спиртовой термометр,  который вскоре показал почтенную  цифру
-57ш.
     Возобновив запас дров и согревшись горячим чаем, мы разбрелись по
своим делам.  Геолог поехал на нартах вверх по Чироде,  проводник ушел
проверять оленей.  Алексей  - промывать золото.  Я решил взобраться на
голец,  чтобы осмотреться и заснять  с  высоты  окружающую  местность.
Иначе трудно было разобраться в частоколе горных пиков.
     Лагерь опустел.     Палатка,     наполовину    скрытая    мелкими
лиственницами,  казалась совсем маленькой,  затерянной среди  огромных
скал.  Выбрав  пологий  отрог,  я начал медленно подниматься по звонко
скрипевшему,  немыслимо чистому  снегу.  Гладкие  подошвы  моих  унтов
скользили:  приходилось цепляться за стволы деревьев.  Морозный воздух
не давал возможности глубоко дышать. Это очень утомляло; крупные капли
замерзшего  пота  окружали  лицо  по  краю меховой шапки.  Но все же я
достиг небольшой площадки на вершине гольца,  где стояли  две  большие
глыбы   гранита,   обточенные   ветрами   и   покрытые  лишайником.  Я
вскарабкался на макушку одной из глыб и оглянулся кругом.
     Позади склон  гольца  круто  обрывался в широкий распадок,  густо
заросший кедрачом и казавшийся сверху  пушистым  ковром  с  узором  из
темно-зеленых и белых пятен.  Налево,  за ребристой сопкой,  шла белая
полоса замерзшей Чироды,  направо такая же полоса обозначала Токко.  С
юга  из  голубой  солнечной дали подходила покрытая серебристой дымкой
стена хребта Удокан.  Эта стена приблизительно на расстоянии полусотни
километров  от  меня  переламывалась  углом и поворачивала на восток к
Олекме.  В месте перелома хребта высилось  скопище  огромных  гольцов,
значительно превосходивших по высоте все виденные здесь мною.
     Один голец особенно привлек мое внимание.  Он стоял впереди  всех
остальных,  ближе ко мне,  одиноко подымаясь,  как гигантская,  слегка
суживающаяся кверху башня,  верхушка которой увенчана тремя  огромными
зубцами.  С  трудом  справившись  с  непослушным  в  коченеющих  руках
карандашом,  я зарисовал виденное и взял  компас  засечки.  Пора  было
спускаться.
     Все та же застывшая тишина окружала  меня,  не  чувствовалось  ни
малейшего  колебания  воздуха.  По-прежнему  высоко  стояла  надо мной
чистейшая голубизна неба,  такого же глубокого, как окружающая тишина.
Каменный,  застывший,  скованный  морозом  мир был враждебен мне.  И я
почувствовал,  как острая тоска по теплым странам шевельнулась в  моей
душе...
     Еще с детских лет я безотчетно любил Африку.  Детские впечатления
от книг о путешествиях с приключениями сменились в юности более зрелой
мечтой о малоисследованном Черном материке, полном загадок. Я мечтал о
залитых  солнцем  саваннах  с  широкими  кронами одиноких деревьев,  о
громадных озерах,  о таинственных лесах Кении,  о  сухих  плоскогорьях
Южной Африки.  Позднее,  как географ и  археолог,  я  видел  в  Африке
колыбель  человечества  -  ту  страну,  откуда  первые люди проникли в
северные страны вместе с потоком  переселившихся  на  север  животных.
Интерес  ученого  еще  более укрепил юношеские мечты о душе Африки - о
могучей,  все побеждающей  древней  жизни,  разлившейся  по  просторам
высоких   плоскогорий,   водам   мощных   рек,  по  овеваемым  ветрами
побережьям, открытым двум океанам...
     Мне не пришлось осуществить свою  мечту  и  стать  исследователем
Черного  материка.  Моя  северная  Родина  по необъятности не уступала
Африке,  а неизученных мест  в  ней  было  не  меньше.  И  я  сделался
сибирским   путешественником  и  попал  под  очарование  беспредельных
безлюдных просторов Севера.  Только изредка,  когда тело  уставало  от
холода, а душа - от хмурой и суровой природы, меня охватывала тоска по
Африке, такой интересной, манящей и недоступной...
     Беспощадный мороз вернул меня к реальности. Я спустился со склона
и пошел в лагерь. Солнце уже зашло за голец, но еще никто из товарищей
не  вернулся.  Я  затопил  печку,  поставил  котел  с замерзшим чаем и
опустился на оленью шкуру,  ожидая, когда палатка нагреется настолько,
чтобы можно было раздеться.
     Двадцать третье и двадцать четвертое декабря были трудными днями.
Долина  Токко  превратилась  в узкое ущелье,  стиснутое боками высоких
гольцов. Весь снег со льда был начисто сметен  бушевавшими  в  теснине
ветрами.  Река  застыла  неровными  буграми,  вздымавшимися  по  всему
течению,  повторяя контуры волн на перекатах и порогах. В ущелье часто
раздавался  грохот,  отдаленный  гул  или  низкий  стон  лопающихся  и
оседающих льдин. Местами изо льда торчали острые зубья камней.
     Странно и жутко было идти,  скользя и балансируя,  и видеть прямо
под  своими  ногами   сквозь   зеленоватую   прозрачную   плиту   льда
полуметровой  толщины  бушующие  волны реки,  мелькавшие в зеленоватом
мерцании с огромной быстротой.  Особенно жутким казалось то,  что этот
хаос  воды  и  пены несся под нашими ногами совершенно беззвучно,  как
будто  заколдованный  тяжелой  морозной  мглой,  нависшей  в   ущелье.
Продвижение каравана по гладкому льду связано с большим трудом.  Олени
совершенно беспомощны на скользкой твердой  поверхности  -  копыта  их
разъезжались в разные стороны, животные бились, падали.
     Из глубины ущелья послышался глухой шум,  который все нарастал  и
вскоре превратился в низкий непрерывный рев.  Мы приблизились к одному
из самых больших порогов, мощную силу которого не смогли укротить даже
пятидесятиградусные  морозы.  Белый  туман  заполнял  ущелье  почти на
половину высоты  его  отвесных  стен  из  темно-серых  метаморфических
сланцев.  Темная  в  белой рамке льда и снега вода плавно закругленным
валом  вспучивалась  на  трехметровую  высоту,  переваливалась   вниз,
разбивалась  в  пену  и  брызги об острые камни и с ревом бросалась на
скалу правого берега,  там,  где над чернеющими,  выдолбленными  водой
пустотами нависли, едва держась, огромные глыбы. Левый берег был также
обрывист. От скалы шел гладкий скат огромной льдины, спадавший прямо в
порог. Проход был опасен и узок, но другого пути не было.
     Геолог, подъехавший   первым,  нахмурился,  взялся  за  связку  -
ремень, соединяющий недоуздки каждой пары оленей,  - и медленно  повел
свою упряжку. Следующая очередь была моя. Я встал между головами своих
быков,  беспокоившихся и неторопливо стремившихся вперед, и стал молча
следить за геологом.  Помочь товарищу я не мог:  нельзя было отпустить
свою упряжку,  так как каждый сантиметр,  выигранный в начале прохода,
правее,  к  стене  ущелья,  имел  решающее значение.  Упряжка геолога,
продвигаясь вперед,  неуклонно сползала на край  льдины,  к  дымящимся
волнам  ревущего  порога.  Олени  падали  и  снова  вскакивали.  Метр,
полметра...  Если левый бык упадет еще раз,  все пропало. Бык не упал.
Еще  минута  - и я приветствовал успех геолога криком,  затерявшимся в
шуме воды.  Мои олени толкали меня носами и  стучали  рогами,  как  бы
напоминая  о  моей очереди.  Зайдя с левой стороны упряжки,  я отжимал
плечом оленей к каменной стене ущелья и провел нарты у  самой  вершины
ледяного ската.  По моему следу перебрались проводник и рабочий; затем
мы перевели грузовые нарты.
     Еще один незамерзший порог пришлось преодолеть к концу  дня.  Его
рев убаюкивал нас ночью.  Наутро, едва мы прошли три-четыре километра,
за поворотом ущелья прямо в  лоб  ударил  нам  сильный  и  непрерывный
ветер. На льду,  на крутых скалах, среди редких голых деревьев - нигде
не было ни одного местечка, в котором можно было бы укрыться от полета
бесчисленных копий мороза.  Мы шли,  наклоняясь вперед,  закутав  лица
так, что оставались лишь узенькие щелки для глаз. Олени низко опустили
головы,  почти  касаясь  снега  черными  носами.  Сильный  ветер   при
шестидесятиградусном морозе почти непереносим. Через несколько минут я
почувствовал,  что вся передняя половина  тела  застывает  до  полного
онемения.  Приходилось  поворачиваться  спиной,  идти пятясь,  пока не
согреешься. Шум и свист ветра заглушали все звуки...
     К вечеру   мы   вышли   из   страшного   ущелья    в    громадную
котловину - впадину с плоским дном,  окруженную  ступенчатыми  горами.
Перед  нами  расстилалось  ровное  снежное,  сияющее  в сумерках поле,
окаймленное черной полосой леса.  После шума ветра в ущелье  тишина  и
покой  поразили  нас.  Мы  назвали эту впервые открытую нами котловину
Верхне-Токкинской,  пересекли ее  по  глубокому  снегу  и  достигли  в
темноте  опушки  леса.  Прошел  еще  один  ничем не запомнившийся день
однообразного  передвижения.  Проводник  поднял  нас  очень  рано.   В
неправдоподобных  голубых  сумерках,  предвещавших  ясный,  как  и все
предыдущие,  день,  мы  начали   подъем   на   перевал   в   седловине
двухвершинного   гольца,  покрытого  обильным  снегом.  Поочередно  мы
выходили вперед,  раздевшись до фуфайки,  и протаптывали лыжами дорогу
для  нарт.  На морозе от идущего впереди валил пар,  спина покрывалась
инеем.  Так,  изнемогая и сменяя друг друга,  мы доползли  до  вершины
перевала  между двумя пологими снежными скатами.  Олени,  хватая снег,
сейчас  же  легли.  Покурив,  мы  расселись  по  нартам  и   принялись
спускаться  с  седловины  по широкому склону,  выходившему на огромный
пологий скат в несколько километров ширины, спадавший к реке Тарыннах,
притоку Чары.
     Два темных пятна показались на обрыве справа.  Проводник, ехавший
во главе каравана,  ловко остановил  разбежавшихся  оленей.  Я  быстро
выхватил  из-под  брезента  свой  винчестер.  Коричневые  пятна вскоре
превратились в двух великолепных толстых кабарожек[Кабарга  -  жвачное
млекопитающее из  семейства  оленей.].  Щелкнул  отведенный мной назад
затвор (из осторожности на тряской езде я не держал патрона в стволе).
Кабарги  вздрогнули.  Внимательные черные глаза зорко следили за нами,
тонкие ножки напряглись,  готовые взметнуть своих владельцев вверх  по
склону.  Затвор  автомата не захлопнулся,  а медленно пополз вперед и,
дойдя до края патрона,  остановился раскрытым.  Как ни тщательно  было
вытерто масло, жестокий мороз сделал свое дело. Я шевельнулся, пытаясь
дослать патрон; кабарги взвились по склону и исчезли в гуще листвянок.
     Караван снова тронулся в путь, петляя между деревьями по склону.
     - Тохто-о-о!..[Тохто! - Стой! (якутск.)]
     Внезапный вопль   заставил   меня  вздрогнуть.  Не  размышляя,  я
скатился с нарт в снег и поймал их  за  задние  копылья,  чтобы  своим
телом сыграть роль тормоза. Нарты проводника уже скрылись за поворотом
и исчезли.  Скорость моих нарт была  слишком  велика;  олени  дернули,
взметнулись  в  прыжке,  и  я  ласточкой  взлетел кверху,  цепляясь за
копылья.  Не успев ничего сообразить, я уже лежал рядом с проводником,
и тормозной олень грузовой нарты наступил мне на руку. Новый вопль:
     - Тохто!
     Из-за поворота показались две нарты геолога,  и еще через секунду
на склоне  образовалась  груда  оленей,  людей  и  нарт,  продолжавших
скатываться вниз.  Ничего особенного не случилось  -  просто  крутизна
спуска внезапно превысила допустимый для проезда нарт предел.
     Мы обрушились на дно распадка.  Я так ударился спиной о лед,  что
на минуту потерял дыхание.  На гребне обрыва появились олени  Алексея,
отставшего от нас.  Увидев груду тел и нарт, он растерялся и судорожно
вцепился в нарты,  вместо того чтобы спрыгнуть. Тела оленей вытянулись
в  прыжке,  нарты  перенеслись  через лежавшего под откосом геолога и,
ударившись о лед,  развалились на куски.  Алексей  остался  сидеть  на
вещах,  удивленно  и  испуганно  моргая,  а  олени,  оторвав бурундук,
сделали несколько скачков и остановились.
     Выяснив, что  все олени целы и вещи не повреждены,  мы посмеялись
над своим приключением  и  решили  ввиду  поломки  нарт  добраться  до
ближайшего  корма и ночевать.  Проехав еще немного до начала обширного
ската в Тарыннах,  мы остановились в редком лесу. Здесь когда-то давно
прошел пал - лесной пожар.  После него успел вырасти молодой березовый
и лиственничный подлесок.  Старые лиственницы, лишенные ветвей и коры,
- самое лучшее топливо,  и мы запаслись им в избытке,  а  кроме  того,
разожгли  громадный  костер,  чтобы  отогревать  и  гнуть  бурундуки и
обвязку копыльев.  Геолог с Алексеем пошли на ближайший  ключ  сделать
промывку  на  золото,  а мы с проводником заготовили весь материал для
починки.
     Стемнело. Мы  пообедали  и  напились  чаю,  а  товарищи  все   не
возвращались.  Я  решил  выйти  им  навстречу.  Дневная  морозная мгла
исчезла.  Высоко над горами в прозрачном воздухе встала луна. Я вскоре
увидел две темные фигуры, спешившие мне навстречу.
     - Золотишко тут должно быть, - сказал геолог. - Правда, Алеша?
     - Подтверждаю, - отозвался рабочий.
     Мы закурили и молча стояли,  очарованные лунной  морозной  ночью,
покрывшей окружающий нас мир слоем искрящегося матового серебра.
     - То  не  ваши  ли страшные гольцы,  Георгий Петрович?  - спросил
геолог и указал вверх по долине Тарыннаха.
     Левее долины  виднелась  группа  голубовато-серебряных  пильчатых
вершин  с  очень  резко выделявшимися контурами.  Глубокая черная тень
скрывала подножия гольцов,  а холодный свет высокой  луны  прочерчивал
несуществующие пропасти и углублял далекие планы. Казалось, гигантская
серебряная пила висела в воздухе,  ни на что не опираясь.  Отдельно от
других  стоял  высокий  башнеобразный  пик с тремя зубцами на вершине,
замеченный мною еще раньше.  Трехзубчатой вершиной пик словно  касался
луны,  под  лучами  которой  сияли скалистые ребра и ледяные кручи его
южной стороны.
     - Вот и название хорошее для вашего  пика,  Георгий  Петрович,  -
снова нарушил  молчание  геолог.  -  Голец Подлунный.  Видите,  уперся
своими зубцами в луну...
     - Очень хорошо,  - согласился я, направляя компас на голец и беря
вторую засечку.
     Теперь расстояние до гольца стало известно, и он встанет точно на
карту...
     Работы по починке нарт были закончены к полудню,  и, развалившись
в  палатке,  мы  отдыхали,  обсуждая  дальнейший  путь.  В  три дня мы
рассчитывали добраться до Чарской котловины и дня в два - по котловине
до поселка. Пять дней - и можно будет спать в доме фактории, позволить
себе роскошь раздеться, поесть как следует...
     Послушать московские новости, если есть приемник!
     Мы решили немного понежиться,  прежде чем свертывать  палатку,  и
лежали, делясь мечтами о скором приезде в поселок и небольшом отдыхе.
     Мечты наши   были  прерваны  неожиданными  звуками  -  хрустением
оленьего бега,  скрипом нарт и человеческим  голосом.  После  безлюдья
скованной  морозом  тайги появление человека показалось чудом,  и все,
кроме меня, на ходу нахлобучивая шапки, выбежали из палатки. Я остался
на месте,  как и подобает начальнику, испытавшему все виды таежных бед
и радостей.  Вскоре в дверь палатки, нагнувшись, вошел неизвестный мне
человек,  а за ним последовали и мои спутники. Вошедший уселся, поджав
ноги,  около печки,  горделиво поднял голову и,  ударив себя в  грудь,
громко произнес:
     - О-хо! Улахан тойон (большой начальник).
     Я спокойно и внимательно посмотрел на  него,  и  он,  смутившись,
потупился   и   полез   за  трубкой.  Это  был  высокий  старый  якут,
необыкновенно худой.  Большие ястребиные круглые глаза,  горбатый нос,
впалые  щеки  и  узкое  лицо  с  остроконечной бородкой напоминали Дон
Кихота.
     Я предложил старику свой  кисет,  подмигнул  Алексею,  чтобы  тот
поставил на печку свежий чай и мясо:  раз "улахан тойон", так примем с
подобающим почетом. Помолчав приличествующее время, я произнес обычную
формулу:
     - Капсе, тогор (рассказывай, друг).
     - Со-охк,   ень   капсе    (нет,    нечего    рассказывать,    ты
рассказывай), - протянул старик.
     Мы обменялись еще несколькими традиционными  фразами  по-якутски;
затем старик неожиданно заговорил по-русски,  очевидно найдя,  что его
русский  язык  лучше  моего  якутского.  С  большим   интересом   якут
расспрашивал  меня  о  путешествии,  одобрительно  кивая  головой  при
упоминании мной названий особенно трудных  мест  пути.  Несколько  раз
старик пытался меня поддеть на знании особенностей местной природы, но
благодаря  большому  опыту  странствований  я   оказался   на   высоте
положения.  Ему  поднесли  стаканчик  спирта,  он  съел  сытный обед и
несколько размяк, утратив свою надменность. Он сказал, что покажет мне
"такую штуку", какую я, наверно, не находил здесь. Старик быстро вышел
из палатки и направился к своим двум нартам.
     - Ты знаешь этого старика? - спросил я у Габышева.
     - Знаю,  - отвечал проводник.  - Его Кильчегасов фамилия. Охотник
хороший, всякий место знает.
     Старик вернулся в палатку, и я прекратил расспросы.
     - Такой  видел  на  Токко?  -  хитро усмехаясь,  спросил старик и
протянул мне тяжелый обрубок бивня мамонта.
     Я объяснил  старику,  что  это  бивень мамонта,  и описал рукой в
воздухе дугу, показывая его в целом виде. Кильчегасов опечалился, видя
мою осведомленность,  а когда я сказал, что, вероятно, он нашел бивень
в подмыве берега, он и совсем погрустнел.
     - Много знаешь, начальник, - покачал он головой.
     Польщенный признанием старика,  я рассказал  ему  об  островах  в
устье  Лены,  где  бивни мамонтов валяются прямо на земле вперемешку с
костями китов и обломками принесенных морем  лесин.  Якут  внимательно
выслушал  меня,  сплюнул  и  придвинулся  ко  мне,  словно  на  что-то
решившись.
     - Твой  умный  человек,  начальник,  оннако,  наши  охотники тоже
знают,  чего-чего твой не знает.  Я знаю голец, где такой мамонт рога,
как лес  лежит.  Его,  оннако,  не  кривой,  какой я нашел,  а прямой,
мало-мало кривой.
     - Это интересно! - удивился я.
     Кильчегасов протянул руку за кисетом.  Закурив,  он  поднял  лицо
кверху, будто вспоминая что-то.
     - Мой отца брат согджоя[Согджой - дикий северный  олень.]  гонял,
ходил очень далеко,  туда,  - Кильчегасов махнул рукой  на  восток,  -
видел,  потом  рассказывал.  Ты  слыхал,  оннако?  -  обратился  он  к
проводнику.
     - Слыхал. Думал - врал, - равнодушно отозвался Габышев.
     - Оннако,  не врал,  его  кусок  рога,  конец,  приносил,  я  сам
смотрел.
     - Где же этот голец? - спросил я старика.
     - А если близко, пойдешь смотреть?
     - Конечно, пойду, - кивнул я.
     Минутная пауза,   и  колебание,  выразившееся  на  лице  старика,
исчезло.
     Я развернул  свою большую карту,  на которой только вчера отметил
место гольца Подлунного.
     - Вот  тут,  между вершина Чирода и вершина Токко,  много большой
голец, прямо куча.
     - Верно! - отозвался я.
     Но старик не обратил на мой возглас никакого внимания.
     - Вершина Чирода и Чиродакан около есть самый большой голец,  как
высокий пень.  (Мы с геологом  переглянулись,  узнав  в  метком  слове
старика своего  вчерашнего  крестника  -  голец  Подлунный.) Это голец
стоит сам один,  сюда ближе Токко вершина.  Право гольца есть высокий,
ровный,  чистый  место  - все равно стол.  Это место рога,  оннако,  и
лежат. Там есть еще дырка большой, и там тоже рога.
     - А   как   отсюда,   далеко  будет?  -  спросил  я,  загоревшись
любопытством.
     - Этот место недалеко-о,  -  протянул  старый  якут.  -  Тарыннах
пойдешь,   вершина  Тарыннах  право  пойдет,  лево  пойдет  Ичончокит.
Ичончокит вершина пойдешь на средний перевал,  там ниже ровный  место,
оннако,  маленький  ключик.  Этот  ключик  сходится  Талумакит.  Токко
вершина, оттуда налево будет речка небольшой...  Киветы скала режет  -
все равно   нож.   Оннако,   Киветы  пойдет  тот  плоский  место...  -
Кильчегасов подумал и сказал: - Верста девяносто ли, сто ли будет...
     Старик умолк.  Молчали  и  мы.  Только  дрова   в   печке   глухо
потрескивали. Я раздумывал о возможности сделать маршрут в сторону, по
труднопроходимой местности, при почти иссякших запасах продовольствия.
Геолог выжидательно поглядывал на меня, ничем не выдавая своих чувств.
Габышев обратился к старику по-якутски,  и оба они тихо заговорили.  Я
уловил лишь несколько знакомых слов:  "большой порог... корма много...
нартами не проехать... черта много..."
     - Где это много черта, Габышев? - вмешался я в их разговор.
     Я знал,  что  под  "чертом"   тунгусы   и   якуты   подразумевают
необъяснимые с их точки зрения явления природы.
     - То место я слыхал,  там черта много,  - подтвердил проводник, -
оннако, еще большой порог есть, там смерть близко ходи.
     - Какой порог? Речки-то все маленькие.
     - То не речка: порог большой - весь дорога.
     Мы поняли,  что речь идет о  ригеле  -  отвесном  уступе,  иногда
перегораживающем  поперек  ледниковые  долины.  Я  все  колебался,  не
подавая виду. В конце концов, сто километров в один конец по сибирским
масштабам  - пустяки.  Вопрос в лишних днях,  которые надо прибавить к
пяти,  отделяющим нас  от  отдыха  в  поселке.  Попасть  снова  в  эту
недоступную область вряд ли придется.
     Я кивнул на Кильчегасова:
     - Пойдешь с нами до того места?
     По оживлению моих спутников я увидел, что они поняли мое решение.
Старик раздумывал, посасывая трубку. Не торопя его, я спросил геолога:
     - Как вы думаете, Анатолий Александрович?
     - Ну,  ясное дело,  слазаем,  посмотрим, - одобрительно отозвался
он.
     - А ты, Алексей, как? Продуктов хватит на десять дней?
     - В  обрез  хватит:  мешок  лепешек есть,  чай есть да пять банок
бобов...
     После раздумья старик согласился сопровождать нас. Теперь очередь
была за Габышевым.
     - Как,  Василий,  пойдешь?  - спросил я.  - Груз  оставим,  нарты
грузовые оставим, оленей погоним с собой.
     Проводник невозмутимо  мусолил  трубку,  склонив голову и глядя в
землю. От согласия его, как владельца оленей, зависело многое.
     - Пойдем, начальник, - спокойно ответил якут и так же невозмутимо
добавил: - Оннако, мы пропадем, я думай...
     Я крепко   пожал  руку  этому  славному  якуту,  считавшему  наше
предприятие опасным и тем не менее  спокойно  шедшему  навстречу  этой
опасности.
     До вечера шло обсуждение предстоящего пути.  На  ночь  в  палатке
прибавился  пятый жилец.  А утром мы быстро съехали в долину Тарыннах,
расставили запасную палатку и сложили в нее коллекции,  ненужный груз,
лишние нарты. Затем повернулись спиной к желанной Чаре и направились к
страшным гольцам в верховья Тарыннаха.
     По широкой  долине  реки  струился  белый туман от многочисленных
наледей.  "Тарын" и  значит  по-якутски  "наледь".  Иногда  воды  было
немного  под  снегом,  а  иногда  нарты,  как  лодки,  разрезали серую
неподвижную воду или проваливались в подледные пустоты.  Местами мы  с
гиканьем мчались,  гоня оленей во весь опор по тонкому, прогибающемуся
льду.  Торопясь,  мы проехали за день большой кусок пути и уперлись  в
отвесную стену,  перегородившую  долину,  -  знаменитый уступ в добрые
четверть километра высоты.  Направо ложе реки врезало в кромку  порога
узенький пропил. Через него, изгибаясь, спадал вниз огромный ребристый
ледяной столб, по которому кое-где сочилась вода и вился едва заметный
пар.   Левее   голые   желтые  скалы  образовали  неприступную  стену,
обрушившуюся в одном месте. Здесь только и можно было начать подъем.
     Наутро три  пары  самых  сильных быков волокли облегченные нарты.
Каждую пару тащил наверх один из нас,  а другой поднимал и подталкивал
нарты.  Запасные  олени  шли следом,  несмотря на страх,  внушаемый им
крутизной подъема.  Медленно-медленно поднимались мы  наверх  по  этой
стене,  при  виде  которой  даже бывалый человек отказался бы от мысли
втащить на нее нарты.  Уже у самого  верха  обрыва,  где  подъем  стал
особенно крут, геолог поскользнулся и скатился вниз на оленей. Большой
черный бык подхватил его на свои рога и в диком страхе двумя  сильными
рывками  добрался до бровки обрыва.  Там,  на просторной площадке,  мы
повалились  все  без  исключения  -  олени  и  люди,  едва  живые   от
изнеможения.
     - Вот порог так порог!  - воскликнул Алексей.  - Страх берет вниз
посмотреть... А если бы кто туда сорвался?
     - От нарты один спичка останется,  а от тебя  один  печенка  вниз
прилетит, - невозмутимо ответил проводник.
     Оставалось пересечь речку и правым бортом  долины  ехать  дальше.
Чего  бы,  казалось,  проще,  но  и  тут  внезапно возникшая опасность
показала,  что каждую секунду нам нужно быть  начеку.  На  льду  речки
свежая  наледь образовала гладкий и плоский бугор,  чуть припорошенный
сухим снегом. Едва мы въехали на бугор, олени заскользили. Спрыгнувшие
с  нарт  люди  сами  скользили  и  падали  и  не были в силах удержать
упряжки.  Я сообразил,  что все мы неудержимо сползаем к краю ледяного
обрыва,  с  которого  спадает  на  трехсотметровую  глубину  замерзший
водопад... Раздался высокий, звенящий голос проводника:
     - Держись, смерть близко ходи!
     В страхе за судьбу товарищей я метнулся вперед, уцепился за задок
наиболее далеко сползших нарт,  поскользнулся снова и упал.  Девяносто
килограммов моего живого веса,  обрушившись на молодой лед,  пробили в
нем  большую  дыру,  и  таким образом я получил наконец твердую опору.
Невзирая на воду,  пропитавшую ватные брюки, я держал проклятые нарты,
пока спутники не справились с оленями и не завернули их круто назад от
пропасти.  Выбравшись на правый борт распадка,  в устойчивый снег,  мы
погнали оленей подальше от опасного места.
     Ночевали мы уже на  Ичончоките.  С  утра  светлые  легкие  облака
затянули все небо сплошным покровом. Невидимое солнце излучало сильный
свет,  дробившийся в облаках и отраженный снегом.  Этот свет сглаживал
все  неровности,  искажал  перспективу  и  менял  очертания предметов,
крайне  затрудняя  передвижение.  Кильчегасов  с  проводником   только
морщились,  сплевывали и бранились, видя в этом неверном свете одну из
особенностей чертова места.
     Наконец спуск  с  перевала  закончился.  Котловина,  в которую мы
спустились,  была невелика. Со всех сторон ее окружали гольцы, вершины
которых  терялись  в молочно-белом покрывале,  затянувшем небо.  Прямо
перед  нами  возвышались  почти   отвесные   стены   горного   хребта,
закрывавшего нашу  цель  -  то  самое  место,  о  котором  рассказывал
Кильчегасов.
     Когда мы  поставили палатку и запасли дрова,  наши якуты занялись
непонятным делом.  Срубив высокие шесты,  они прицепили к ним какие-то
тряпки,  заостренные  дощечки  и  расставили вокруг лагеря,  укрепив в
мерзлой земле с помощью камней и льдин.  Как я узнал,  это была защита
от  черта.  Он  и  в  самом деле не замедлил вскоре появиться.  Едва в
котловине начали сгущаться сумерки, как раздались жуткий визг, скрежет
и  хохот,  сменившиеся  утробным  воплем.  Эти  звуки,  подхваченные и
умноженные  необыкновенно  сильным  эхом,  произвели  на  меня   такое
впечатление,  что  я  испугался,  кажется,  больше  якутов,  ожидавших
появления черта.  Геолог выскочил из палатки с ружьем,  но  ничего  не
увидел в угасавшем неверном свете.
     - Вот они!  - вдруг завопил  Алексей,  тоже  вышедший  наружу,  и
показал на какие-то пятна,  двигавшиеся над низкими ветвями скорченных
берез  и  почти  совершенно  сливавшиеся  с  синевато-серым  мерцанием
воздуха.
     Геолог вскинул ружье, длинная вспышка вылетела из ствола, и затем
раздался   такой  потрясающий  гром,  что  мы  все  остолбенели.  Гром
усилился;  стихая затем, он уходил все дальше и разнесся по горам, как
весть о дерзновенном вторжении человека.  Что-то упало поодаль на снег
и стало биться.  Геолог бросился туда и  принес  громадную  сову.  Она
скорее  походила  на  филина,  только  с  иным,  молочно-белым  цветом
оперения,  с черными пятнами и полосами на крыльях,  спине  и  верхней
части   головы.  Алексей  с  торжеством  понес  сову  проводникам,  не
покидавшим палатки:  вот,  мол,  ваши черти, смотрите! Но он, кажется,
мало убедил якутов, объявивших, что здесь черта еще будет много.
     Мы забрались в палатку и начали обсуждать план завтрашнего похода
на  голец  с  мамонтовыми  бивнями.  По недоступной летом долине речки
Киветы мы,  по уверениям Кильчегасова,  должны были, пройдя пятнадцать
километров, выйти  в  "чистое  место"  и  оттуда  подняться на плато с
бивнями.  Проводник не решался идти с нами:  больные  ноги  не  давали
Кильчегасову  этой возможности.  Алексея мы решили оставить с якутами.
Все складывалось так, что в пешеходный маршрут могли идти я и геолог.
     Только что   мы  приготовились  заснуть,  как  вокруг  снова  все
загремело.  Глухие удары, зловещее рокотанье закончились адским, долго
не стихающим грохотом.  Я посмотрел на геолога, думая о лавине. Геолог
спокойно сказал:
     - Это скала рухнула, Георгий Петрович. Здесь необыкновенно крутые
склоны вследствие больших молодых сбросов,  так  что,  наверно,  часто
сыплется...  А вдобавок еще необыкновенное эхо. В нем-то и заключается
весь черт.
     Мы рассмеялись и быстро нырнули в спальные мешки.
     Ночью ослабевший за два последних  дня  мороз  стал  усиливаться.
Поднялся весьма  неприятный  хиуз[Хиуз - поземка,  устойчивый холодный
ветер.]. Ветер дул как раз в мою стенку палатки, пробираясь в спальный
мешок и замораживая обращенный к стене бок.  Я проснулся от холода, но
долго еще лежал,  борясь с дремотой и  ленью  вылезать  и  затапливать
печку.  Наконец  я все-таки выскочил из спального мешка и,  трясясь от
холода,  зажег заготовленную растопку,  а  сам  скорчился  у  печки  в
ожидании живительного тепла. Дрова, потрескивая, медленно разгорались.
Я сидел,  думая о завтрашнем походе, и вдруг отчетливо услышал тяжелые
шаги  -  грузный  топот  громадного  животного.  Шаги  приближались  к
палатке,  затем обошли палатку кругом.  Алексей, спавший крайне чутко,
проснулся и разбудил геолога. Топот возобновился, близкий и грозный. Я
схватил свой винчестер,  который,  против обыкновения, взял в палатку,
чтобы  отогреть,  а  в  случае  чего  и  испробовать на черте действие
свинцовой пули 351-го калибра.  Геолог и я быстро выбежали из палатки,
для чего нам пришлось перепрыгнуть через проводников,  завернувшихся с
головами в одеяло и упорно не желавших  вставать.  Небо  расчистилось.
Ущербная луна недобро кривилась над зубцами вершин. На ровном снегу не
было видно никаких следов,  сколько  ни  напрягали  мы  зрение.  Мороз
пробирал,  и мы вскоре вернулись в палатку. При моем появлении Габышев
приподнялся, сел и тревожно спросил:
     - Ну, чего видел?
     - Ничего.
     - Так... И завтра след никакой не найдешь.
     - А что это было, по-твоему?
     - Здешний хозяин ходи.
     - Какой хозяин?
     - Чего   тебе  не  понимай?  -  рассердился  якут.  -  Хозяин,  я
говорил!..
     Я пожал плечами и больше не стал расспрашивать его, хотя так и не
мог понять, что за "хозяин" бродил вокруг палатки.
     Предрассветная мгла еще наполняла котловину,  когда  я  и  геолог
стали собираться в путь при свете свечи.  Ружья решено было оставить -
путь был не близкий,  и нужно было идти совсем  налегке,  чтобы  иметь
возможность  принести  собранные  образцы.  Револьвер  и  медвежий нож
заменили нам винтовку и топор.  И все же наше снаряжение с  анероидом,
фотоаппаратом, съемочной планшеткой и припасами получилось ощутительно
весомым. Пока мы собирались и закусывали, рассвело. Проводник обошел с
Кильчегасовым вокруг палатки и заявил, что ничьих следов, кроме следов
наших оленей, нет...
     Мы двинулись  в  путь  и  быстро пересекли котловину.  Синий снег
звонко скрипел под унтами.
     - Опять под шестьдесят!  - недовольно сказал геолог, натягивая на
рот край шарфа.
     Через полчаса  мы  достигли  начала  ущелья Киветы и углубились в
него.  Там  еще  было  темно,  и  мы  прошли  несколько  километров  в
пепельно-сером сумраке,  прежде чем солнечные лучи достаточно осветили
ущелье. Вид ущелья был необычаен. Мы невольно говорили вполголоса, как
будто боялись оскорбить какого-нибудь здешнего "хозяина". Ущелье имело
в среднем не более четырех метров  в  ширину.  Гладкие  угольно-черные
стены вздымались кверху или сходились совсем,  образуя арки и тоннели,
в  которых   царил   густой   мрак.   Огромные   бревна,   ободранные,
измочаленные, были крепко забиты поперек ущелья на высоте четырех-пяти
метров над нашими головами,  показывая уровень весенней воды. В стенах
ущелья вода высверлила глубокие ниши и ямы - мельничные котлы;  в  них
лежали круглые валуны диаметром с автомобильное колесо.
     Замерзшее русло реки спадало уступами. Наледи текли во всю ширину
ущелья, так что скоро торбаса наши промокли и обратились в комья льда,
по  которым  мы  время  от  времени  с  ожесточением колотили палками.
Обледеневшие торбаса отчаянно скользили  по  ледяным  уступам,  а  эти
уступы  становились  все  круче.  В  другое  время,  не  зимой,  речка
представляла собой ревущий водопад,  и никакие силы не помогли бы  нам
пройти здесь летом, весной или осенью. Тишина и теснота ущелья, черный
цвет его стен - все это действовало несколько угнетающе. Мы прошли уже
около девяти километров вверх по ущелью, когда оно повернуло к югу и в
какой-то  просвет  между  нависшими сверху склонами проникли солнечные
лучи.  Здесь обрывистая стена обвалилась,  и слагавшие  ущелье  породы
выступали  в  свежем  разломе.  Это  оказались  слюдистые  сланцы,  из
золотистой мелкой слюды.  Словно куски серебряного и  золотого  шелка,
горели они в лучах солнца на стенах ущелья, совершенно его преобразив.
Золотые и серебряные глыбы лежали  повсюду  на  прозрачном  изумрудном
льду. Еще  четыре  километра  по  ледяным  уступам  -  и  мы  вышли на
маленькую круглую  поляну,  поросшую  кедрами  и  заваленную  большими
камнями.  Слева,  теперь ясно видимый в чистом небе,  возвышался голец
Подлунный,  как  чудовищная  каменная  башня,  заслоняя  от  нас  весь
северо-восток.  Впереди  виднелся  прямой,  словно  обрезанный  ножом,
крутой уступ.  Час быстрого хода - и мы,  обливаясь  потом  в  тяжелой
одежде,  взобрались  на  этот стометровой высоты обрыв,  но не увидели
ничего,  кроме гранитного вала,  загораживавшего нам дальнейший  путь.
Вал был невысок, и мы легко одолели и эту последнюю преграду. С гребня
вала раскинулась перед нами цель тяжелого пути  -  небольшое  плато  с
выпуклой   поверхностью,  окруженное  редкими  конусовидными  сопками.
Выпуклая  поверхность  плато  была  почти  лишена  снежного   покрова.
Поодаль,  за кустами кедрового сланца, виднелось несколько острых глыб
светлого гнейса, расположенных удивительно правильно - в виде буквы П.
     Продравшись сквозь заросли кедрового сланца,  мы нашли на большой
поляне  несколько  слоновых  бивней  -  не мамонтовых,  закругленных в
полукольцо, а громадных,  слабо изогнутых  бивней,  похожих  на  бивни
самого  большого  африканского  слона.  Я  насчитал четырнадцать штук.
Самые большие были до трех метров длины.  Слоновая кость почернела и с
задних концов рассыпалась на мелкие кусочки.  Зубов и других костей не
было. С холма мы увидели в центре плато еще одну большую кучу слоновых
бивней, которые лежали, наваленные как дрова, занимая большую площадь.
С радостными восклицаниями мы побежали вперед, обгоняя друг друга. Тут
было  несколько  сотен  бивней.  Между  ними кое-где торчали громадные
кости, которые мгновенно рассыпались, едва мы притрагивались к ним.
     Недалеко от   вершины   холма  между  острыми  камнями  виднелась
глубокая промоина:  не та ли "дырка в гольце",  про  которую  упоминал
Кильчегасов?  В  левом  борту промоины мы разыскали широкий заваленный
ход и  поползли  внутрь.  Сначала  пришлось  карабкаться  под  низкими
оледенелыми  сводами куда-то наверх,  затем мы быстро скатились вниз и
очутились в кромешной тьме.  На счастье,  в рюкзаке  геолога  оказался
кусок  свечи,  которой  суждено было в дальнейшем оказать нам еще одну
важную услугу.  Пещера была велика,  с несколькими высокими ходами. На
полу  из  наледи  торчали  кости  животных.  Мы  углубились в наиболее
высокий ход и в ту же минуту  испустили  дружный  крик  удивления.  На
гладких,  отвесных  стенах  пещеры  при  свете свечи виднелись грубые,
громадные изображения животных,  сделанные или резкими  штрихами,  или
превосходно  сохранившимися  красками - черной и красной.  Эти рисунки
были сделаны очень точно и верно и с удивительной выразительностью.  В
колеблющемся свете свечи они казались живыми.
     Вне себя  от  удивления,  я  смотрел,  как   на   черных   стенах
развертывалась жизнь Африки.  Вот огромные слоны с растопыренными, как
крылья летучей  мыши,  ушами,  антилопы,  львы.  Вот  головы  двурогих
африканских носорогов...
     - Черт возьми,  носороги и слоны-то ведь африканские!  - вскричал
я.
     Мы находили все новые рисунки.  Вот  пятнистая  гиена  с  покатой
спиной,  жирафы,  полосатые  зебры.  Африка  в сердце скованных стужей
сибирских гор!  В пещере было сравнительно тепло.  Я забыл про мокрые,
обледеневшие торбаса;  мне  было  жарко,  словно меня коснулся знойный
пламень африканского неба.
     Пройдя дальше,   мы  обнаружили  две  ниши,  заполненные  бивнями
слонов.  Тут были собраны особенно большие, до четырех метров в длину.
Сложенные штабелем,  как дрова, они поблескивали под огнем свечи своей
гладкой черно-желтой поверхностью.
     Я увлекся и побежал было в другое большое разветвление пещеры, но
меня остановил геолог, напомнив, что уже три часа. До темноты осталось
не  более полутора часов:  нам нужно было торопиться.  Ночевать в этом
безлесном месте,  на шестидесятиградусном морозе, в мокрой одежде было
слишком  опасно.  Все  же мы еще с полчаса торопливо продолжали поиски
хоть каких-нибудь остатков тех,  кто здесь жил и  рисовал  африканских
животных.   Нам  хотелось  как  можно  больше  узнать  о  таинственных
обитателях пещеры, но ничего, кроме двух каменных наконечников копий и
еще какого-то неизвестного мне костяного инструмента, мы не нашли.
     Солнце уже спустилось низко за горы, когда, навьюченные образцами
зубов и бивней,  мы поднялись на гребень гранитного вала и в последний
раз окинули взглядом необычайное место.  Быстрый поток мыслей пронесся
в моем мозгу. Я вспомнил о великих переселениях африканских животных в
Азию,  о том, что перед оледенением в Забайкалье и части Монголии была
жаркая степь, где жили страусы, антилопы и жирафы. Теперь я понял, что
нашел  крайний  северо-восточный  форпост  Африки  -  место,  куда  до
оледенения докатилась волна переселений.
     Случилось действительно необычайное:  тоскуя по Африке в морозных
ущельях  Сибири,  я  открыл  в  них кусочек земли,  в древности бывшей
Африки и сохранившейся нетронутой с того  времени.  Кто  же  были  эти
таинственные  древние  люди,  рисовавшие  животных?  Если  они жили до
оледенения, то, значит, они принадлежали к очень древней расе. В то же
время  эта  раса была уже сравнительно высокоразвитой,  если судить по
рисункам на стенах пещеры.  Таких рисунков в Сибири и  вообще  в  СССР
пока  никто  не  находил.  В  правильном  расположении каменных глыб я
обнаружил большое сходство  с  загадочными  сооружениями  из  огромных
камней,  нередко встречавшимися в Центральной и Восточной Африке.  Да,
скорее всего  эти  люди  пришли  сюда  из  Африки  следом  за  потоком
переселявшихся  животных  -  древние племена художников и мужественных
охотников на гигантских слонов.
     Ошеломленный находкой,  я,  по обыкновению каждого исследователя,
быстро соображал,  пытаясь  сразу  же  найти  наиболее  правдоподобное
объяснение.  И только постепенно я начал сознавать все значение нашего
открытия. Теперь может быть решен старый  спор  ученых  об  одном  или
нескольких  оледенениях,  решен  в  пользу  одного оледенения.  Совсем
по-новому придется пересмотреть прежние взгляды  геологов  на  историю
этой  области  Сибири в четвертичный период и представления зоологов о
распространении животных и происхождении современной  наземной  фауны.
И,   наконец,   самое  интересное  -  люди,  самые  древние  обитатели
Центральной Сибири, неожиданно оказавшиеся современниками и, возможно,
родственниками тех, которые до сих пор были найдены только на западе и
юге.  Да, ученым придется теперь всячески обдумывать открытие, добытое
в  результате труда и упорства кучки людей здесь,  в оледенелых горах,
под жестоким морозом...
     Молча мы спустились вниз и пошли к речке, к началу ущелья, где мы
оставили собранные в нем образцы пород.  Геолог спросил  меня,  что  я
думаю  о  нашей  находке.  Я рассказал ему о своих размышлениях,  и он
согласился с моими догадками.
     - Да,  я  тоже  думаю,  что  эти  куски и рисунки древнее здешних
поднятий и оледенений,  - сказал он.  - Пещера промыта  в  известняках
какими-то  водами,  а  где  теперь  на высоте вы найдете столько воды?
Когда вся эта огромная область подверглась поднятиям и оледенению, что
было  около  пятидесяти  тысяч  лет  назад,  земная  кора  была  здесь
расколота на отдельные участки. Одни поднимались кверху и образовывали
горные  хребты,  другие спускались,  образуя котловины.  А этот голец,
который мы открыли,  - словом,  небольшой участок древней почвы -  был
поднят  на  меньшую  высоту,  чем другие,  и не претерпел оледенения и
размыва.  В то же время он не был опущен настолько, чтобы его завалило
моренами  и  речными  галечниками.  Потому-то  все  на поверхности его
сохранилось  нетронутым...  ну,   конечно,   не   считая   атмосферных
влияний...
     На этом  наши  ученые  рассуждения  оборвались.  Наступившая ночь
заставила нас все внимание сосредоточить на дороге.  У входа в  ущелье
мы  подобрали  оставленные камни и вступили в полную темноту.  За свою
многолетнюю скитальческую  жизнь  я,  кажется,  не  попадал  в  худшие
переделки,  чем  этот  ночной  поход  в  ущелье  Киветы.  Мы то и дело
проваливались в воду наледей.  Все  больше  льда  нарастало  на  наших
торбасах. С тяжелым грузом за спиной было трудно двигаться по гладкому
льду,  а на уступах замерзших водопадов мы  падали  и  катились  вниз.
Скоро и одежда наша обледенела. Все тело было избито. Не знаю, сколько
километров мы прошли таким образом, но в конце концов мы остановились,
не в силах продолжать этот путь.  И в то же время мы знали: нужно идти
дальше - долгий отдых без костра грозил  гибелью.  Разжечь  костер  не
было  возможности  -  кругом  только  скалы и лед.  Вдруг я вспомнил о
свече.  Какое счастье,  что я не бросил огарка после осмотра пещеры! В
неподвижном  воздухе  свеча  могла  гореть,  как  в комнате.  С трудом
разожгли мы замерзший фитиль и двинулись дальше, поочередно неся свечу
в  высоко  поднятой  руке.  Теперь  ледяные каскады Киветы стали менее
страшны - можно было осторожно скользить и скатываться по ним. Остатка
толстой "железнодорожной" свечи хватило почти на час.  Когда снова нас
окутал мрак,  до конца  ущелья  осталось  уже  немного.  Поздняя  луна
повисла над гольцами, освещая правую стену черного коридора высоко над
нашими головами.  Прошло  немало  времени,  прежде  чем  черные  стены
разошлись  и  выпустили  нас  на свободу,  в серебристое снежное поле.
Теперь до палатки осталось не более четырех  километров.  Но  леса  не
было,  а следовательно,  и тут сделать остановку было нельзя. Я прошел
не  более  полукилометра  по  котловине  и  вдруг  почувствовал,   что
перенапряженное  сердце сдает.  Трудный путь:  почти сутки на морозе в
шестьдесят градусов,  в мокрой,  тяжелой одежде,  с грузом за плечами,
нечеловеческое  напряжение  при  спуске  по ущелью,  и при всем этом -
невозможность дышать глубоко,  так как легкие  не  принимали  ледяного
воздуха...
     Нужно ли удивляться,  что даже два таких закаленных человека, как
я и геолог, стали быстро сдавать в конце пути? Мое предложение бросить
здесь рюкзаки с образцами и все другое снаряжение геолог выполнил,  не
теряя ни секунды.
     Мы едва плелись по  гулко  хрустевшему  снегу,  подбадривая  друг
друга. Силы  убывали  с каждым шагом.  Еще полкилометра,  километр - и
геолог зашатался,  упал на четвереньки в  снег  и  сел,  тяжело  дыша.
Борясь  со  слабостью,  я подошел к нему и стал уговаривать подняться,
продолжать путь.  Он ответил,  что сейчас ему  все  безразлично,  идти
дальше он не может.  И все же я заставил геолога подняться и пойти. Но
через несколько сотен метров ощутил,  что и  сам  не  могу  двигаться.
Огромным  усилием  воли я заставил себя отсчитать двести шагов,  потом
еще сто,  потом пятьдесят и затем,  подобно геологу,  рухнул  в  снег.
Блаженный покой охватил меня.  Спать,  спать - больше ничего!..  Слабо
шевельнулась мысль,  что заснуть - значит умереть...  И я рассердился,
услыхав  очень  громкий  топот.  Это возвращался геолог,  возвращалась
жизнь,  возвращалась невыносимая необходимость  вставать  и  идти.  Не
помню,  сколько  еще  времени  мы шли бок о бок,  боясь отойти друг от
друга, боясь подумать об отдыхе...
     Я наступил  на  тонкую  ветку  или  сучок,  скрытый  под  снегом.
Необычайная громкость звука переломленного сучка дошла даже  до  моего
угасающего сознания. Я вспомнил сразу все: и чудовищный гром обвала, и
гулкий топот вчерашнего  ночного  гостя,  и  громкие  шаги  геолога...
Остановился,  содрал твердую,  как кора, рукавицу и вытащил револьвер.
Обыкновенный браунинг загремел, как пушка. Звук раскатывающейся волной
пронесся по долине. Еще и еще я повторял свой гремящий призыв, пока не
услышал усиленные эхом крики. Я сунул пистолет в карман и, едва разжав
сведенные пальцы, опустился на колени рядом с геологом.
     Мы задремали,  но были разбужены приближающимся  топотом:  к  нам
спешили   оба  якута  и  Алексей.  Услышав  мои  выстрелы,  они  сразу
догадались, в чем дело. За пазухой Алексей принес флягу с горячим чаем
и бутылку водки.  Нас под руки довели до палатки, и мы, не раздеваясь,
погрузились  в  крепкий  сон.  Алексей  вскоре  разбудил  нас,   чтобы
покормить и уложить как следует. А наутро мы уже совсем пришли в себя.
Припасы были на исходе, и, к радости якутов, мы решили спешно покинуть
котловину, даже не разобрав образцов, принесенных на рассвете якутами.
Нам хотелось встретить Новый год в менее унылом месте.
     Габышев подошел  ко  мне,  смущенно усмехаясь,  подождал,  пока я
кончу обвязывать нарты, и тихо сказал:
     - Я понимал,  какой ночью хозяин ходи, Кильчегасов тоже. Это звук
такой сильный здесь, это олень наш ходи...
     Проводник весело рассмеялся и,  подмигнув мне, направился к своим
нартам.
     Обратно по  знакомой,  проторенной дороге мы продвигались гораздо
быстрее.
     Второй день нового,  1936 года застал нас совсем близко от долины
Чары.  Олени легко бежали по проложенному Кильчегасовым следу. Алексей
пел заунывную песню о том,  как "идет бодайбинец-старатель по Витиму в
ужасный мороз".  Нарты ныряли и  качались  подо  мной,  солнце  весело
блестело на белой ленте замерзшей реки...

     1942 - 1943

                             Иван ЕФРЕМОВ

                             "КАТТИ САРК"

                              От автора

     Первый вариант этого рассказа был опубликован в 1944 году.  В  то
время  я  знал  судьбу  замечательного  корабля  лишь в общих чертах и
придумал фантастическую версию о постановке "Катти Сарк" в  специально
построенный для нее музей.  После того как рассказ был издан в Англии,
английские читатели сообщили мне много новых фактов  о  судьбе  "Катти
Сарк".
     В 1952 году в  Англии  образовалось  Общество  сохранения  "Катти
Сарк",  которое на собранные деньги реставрировало корабль и поставило
его в сухую стоянку.
     Настоящий, полностью  переработанный  вариант  рассказа  является
попыткой изложения этапов подлинной истории "Катти Сарк".

                      ЮБИЛЕЙ КАПИТАНА ЛИХТАНОВА

     В квартирке едва умещались многочисленные гости. Все сиденья были
использованы,  и  в  ход пошли торчком поставленные чемоданы.  Почтить
семидесятилетие капитана явились преимущественно моряки.  Табачный дым
плавал   голубыми   слоями,   неохотно  убираясь  в  тянувшее  холодом
приоткрытое окно.  Сам хозяин, крупный и грузный, сновал между гостями
и чувствовал себя отлично среди веселых возгласов и смеха.
     Молоденький штурман,  стесняясь  общества  почтенных  командиров,
жался  у  стены,  рассматривая  картинки  судов  в  простых коричневых
рамках,  и остановился взглядом на  большой  фотографии  парусника.  В
точных  линиях  стремительного,  узкого  корпуса корабля чувствовалось
совершенство,   подчеркивавшееся   неправдоподобной   громадой   белых
парусов.  Верхние  реи  были  необычайно  длинны и в размерах почти не
уступали нижним.
     Хозяин подошел ободрить робкого гостя.
     - Любуетесь?  - одобрительно загудел он, опуская жилистую руку на
плечо штурмана.
     - Этим кораблем вы тоже командовали, Даниил Алексеевич? - спросил
юноша.
     - Вот еще! - отмахнулся старый моряк. - Да это же "Катти Сарк"!
     - Что такое? - не понял штурман.
     - Ну да,  откуда ж вам,  береговикам зеленым,  знать! - пробурчал
капитан.  - А впрочем...  Внимание,  товарищи!  - крепким, "штормовым"
голосом перекрыл он шум сборища.
     Все лица выжидательно повернулись к нему.
     - Сколько тут моряков летучей рыбы[Моряк летучей рыбы - плававший
в океане,  где только и водятся летучие рыбы.]? Поднимите руки!.. Раз,
два...  - считал капитан,  - одиннадцать.  Много!..  Ну так  вот...  -
Капитан снял фотографию со стены и поднял,  чтобы все могли видеть.  -
Это "Катти Сарк"!
     Последовало общее  недоуменное  молчание,   нарушенное   одиноким
возгласом:
     - А, вот она какая!
     Капитан усмехнулся.
     - Когда-то морское парусное искусство именовалось бессмертным. Да
и в  самом  деле  -  оно  достигло  высочайшего  совершенства.  Прошло
примерно  семьдесят  лет  - срок одной человеческой жизни,  и вот лишь
горсточка старых моряков еще  знает  все  тонкости  этого  мастерства.
Забыты гремевшие на весь мир имена капитанов и кораблей. А когда умрем
и мы,  старики,  человечество закроет  великолепную  страницу  истории
завоевания  морей,  завоевания простым парусом,  управляемым искусными
руками и твердыми сердцами!..
     - Даниил Алексеевич, это вы через дугу! - воскликнул еще молодой,
но - по орденам - бывалый моряк. - Парусное искусство и нам знакомо, а
вот каждый корабль знать...
     Хозяин дома рассердился:
     - "Каждый"!  И вам не стыдно,  Силантий Семеныч?  Не знать  -  не
позорно, но уж отстаивать свое невежество, извините...
     - Да ведь,  - начал  оправдываться  его  собеседник,  -  я  хотел
только...
     - Ну,  раз  "только",  слушайте!  Покорение  океанов  - настоящее
корабельное дело - началось примерно лет пятьсот назад. За эти полтыщи
лет наш мир постепенно  расширялся.  Громадный  опыт  борьбы  с  морем
совершенствовал  искусство постройки кораблей.  Овладевая силой ветра,
человек создал искусство управления парусами. Десятки тысяч безымянных
или забытых жертв легли на дно океанов с обломками своих судов.  Ценой
неустанного труда,  отваги и  страданий  моряков,  ценой  вдохновенных
поисков   строителей  к  середине  прошлого  века  появились  клипера,
стригуны,  "стригущие" верхушки волн.  Это уже были не угловатые дома,
приспособленные  к  плаванию,  как  большинство старинных кораблей,  а
крылатые скороходы - лебеди моря.
     Клипера предназначались для самых далеких рейсов и  смело  бежали
по  океану,  не смущаясь никакими бурями.  Изобретенные позже железные
парусники не могли с ними  состязаться:  днища  их  железных  корпусов
обрастали водорослями и раковинами,  задерживая ход корабля.  У лучших
же клиперов железным был только  набор,  то  есть  скелет  корпуса,  а
обшивка -  деревянная,  из  особо  прочных и долговечных пород дерева.
Деревянная обшивка, покрытая медью, защищала их от обрастания.
     Все искусство   кораблестроения   вместе  с  усовершенствованными
пропорциями корпуса,  мачт и соотношением парусов получило свое высшее
выражение  в  двух  английских  клиперах,  построенных  одновременно в
Шотландии в семидесятых годах  прошлого  века:  "Фермопилы"  и  "Катти
Сарк".
     Ничего лучшего,  чем эти два корабля,  среди всех парусников мира
не  было построено.  Вот почему "Катти Сарк" не "каждый корабль",  как
выразился Силантий Семеныч.  И морякам знать ее не  мешало  бы...  Тем
более  что  история  этого  корабля  не  только  родня  занимательному
роману - это собранная в  фокусе  история  всего  парусного  торгового
мореплавания!..
     Неудивительно, что после такой речи собравшиеся уговорили старого
моряка рассказать все, что он знает о "Катти Сарк".
     - Случайно мне известно довольно много,  хотя клипер построен  за
тринадцать лет до моего рождения, - начал старик. - Я еще юнгой был, а
парусный флот уже давно сдал свои позиции паровому,  и вместо клиперов
плавали лишь  каботажные  шхуны  да  многомачтовые  барки  -  стальные
большегрузные парусники для дальних перевозок  дешевых  грузов.  Лучше
всего  был  известен  у  нас  "Товарищ" - учебное судно Ленинградского
военно-морского     училища,     а     наиболее      знаменитым      и
быстроходным - германский стальной пятимачтовый барк "Потози" в четыре
тысячи тонн,  построенный в 1896 году.  С "Потози"-то,  собственно,  и
началась для меня история "Катти Сарк".

                        ЧЕСТЬ КАПИТАНА ДОУМЭНА

     В 1922   году   я   был  командирован  в  Англию  и  Америку  для
приобретения    подходящего    парусника.     Требовалось     хорошее,
приспособленное  к  дальним  плаваниям  учебное судно:  подготовленные
молодые моряки нужны были восстанавливающемуся хозяйству нашей страны.
     Громадные американские дешевые шхуны не годились.  Шхуна, то есть
судно с косой парусностью,  проста в работе,  она идеально лавирует  и
незаменима  при  плаваниях  во  внутренних  морях и архипелагах.  Но с
попутными ветрами и на большом волнении шхуна опасна - очень рысклива.
Для океана  нужен  корабль  -  с  прямым  парусным  вооружением.  Я  и
нацелился на барк "Потози",  который недавно перешел на рейсы Европа -
Южная Америка.
     Обменявшись телеграммами  с  судовладельцами   и   капитаном,   я
выяснил,  что могу встретить корабль в Фальмуте.  Вот почему в осенние
мглистые дни 1922 года я оказался в этом английском порту, излюбленном
парусниками всех стран из-за своей легкой доступности.
     Поеживаясь от  пронизывающей  сырости,  я  направился  по  мокрым
плитам  незнакомых  улиц  к морю.  Обойдя какие-то длинные закопченные
здания красного кирпича,  я сразу увидел гавань. Обилие мачт как будто
противоречило  разговорам об умирании парусного искусства,  но я знал,
что это впечатление обманчиво.
     Большинство мачт   принадлежало   легким   рыбачьим   шхунам  или
парусно-моторным шаландам,  никогда и не нюхавшим океанских просторов.
Только два-три настоящих корабля стояли в порту,  и на этом общем фоне
заметно выделялся стройный рангоут  знаменитого  барка.  Четыре  мачты
огромной   высоты  господствовали  над  всем  частым  и  низким  лесом
береговой мелочи.  Четыре мачты,  сзади  пятая  -  сухая  бизань[Сухая
бизань - задняя мачта с косой парусностью.  Корабль с прямыми парусами
не менее чем на двух мачтах и с сухой бизанью называется "барк".]. Да,
очевидно, это был "Потози".
     В гавани было пустовато.  Должно быть,  дрянная погода  разогнала
моряков  по  уютным  местам,  достаточно  многочисленным  в  Фальмуте.
Массивные позеленелые камни набережной в средней части гавани блестели
от  оседавшей  с воздуха воды;  эстакады на сваях и мостики ослизли от
сырости. Резкий ветер,  серое небо и  зелено-серые  волны,  брызгающие
пеной,  крепкие, бодрящие запахи моря, смолы и мокрой пеньки совсем не
способствовали  угнетенному  настроению,  как  это  иногда  бывает   у
городских людей в такую погоду.  Наоборот, завеса холодного моросящего
дождя вызывала приятные мечты о далеком  сияющем  южном  море,  и  как
реальный  залог  возможности  выйти  сквозь  пелену  осеннего тумана в
широкий и теплый мир высились могучие мачты "Потози".
     Мы, моряки,  не  очень прихотливы к условиям жизни на суше просто
потому,  что и самые дрянные места для нас  скоропреходящи:  несколько
дней - и новое плавание, новая перемена...
     Полюбовавшись огромным барком, чистым, выхоленным, и основательно
продрогнув,   я  направился  в  небольшую  гостиницу,  где  предстояло
встретиться  с  капитаном  "Потози".  Я  нашел  хмурого   щеголеватого
человека  на  почетном  месте,  у  камина в столовой.  Вопреки первому
впечатлению,  мы быстро подружились.  Капитан много плавал, был хорошо
образован.  При этих качествах способность остроумно оценивать события
и  заразительный  юмор  делали  капитана  приятным   собеседником.   Я
договорился  о  подробном  осмотре  его судна и получил все нужные мне
предварительные сведения.
     Окончив деловую часть, капитан пригласил меня поужинать вместе. В
затянувшейся  беседе  он  признался,  что  рад  столь  высокой   цене,
назначенной компанией за его судно.
     - Если продадут мой "Потози",  я вряд ли найду парусник по вкусу:
уж  очень  мало  осталось  настоящих кораблей.  Придется переходить на
пароход. -  И капитан добрым глотком поторопился смягчить отразившееся
на его лице огорчение.  - Не понимаю, зачем вам платить большие деньги
за  знаменитость,  которую  мало  кто  оценит?  За  эту  сумму  вы два
парусника купите,  разве что с небольшим ремонтом, а хороший ходок вам
ни к чему. Вот начнете кругосветные плавания, тогда другое дело.
     Немного огорченный,  я признал,  что капитан прав.  И тот, совсем
по-дружески пожав мне руку,  обещал  помочь,  если  дело  сорвется,  в
подыскании более дешевого, но достаточно хорошего корабля.
     Как бы то ни было,  переговоры моего  начальства  с  компанией  -
хозяином  "Потози" - шли своим чередом,  а я должен был выполнять свои
обязанности.  В ближайшие два дня я излазил весь барк,  от кильсона до
брам-стеньг,  и мог только подтвердить первоначально слышанные отзывы:
покупка была  бы  превосходная.  Я  послал  необходимые  телеграммы  и
остался ждать решения.
     Погода все  ухудшалась,  и  наконец   было   получено   штормовое
предупреждение.   Ожидалась  грозная  буря.  Рыбацкие  суда  поспешили
укрыться в гавани.
     Сильнейший западный шторм разразился на следующую ночь. Солнце не
показывалось четыре дня,  ураганный ветер перемешивал соленую  водяную
пыль  с потоками проливного дождя.  В гавани стоял лязг якорных цепей,
визг  трущегося  железа  и   деревянных   брусьев,   скрип   рангоутов
бесчисленных  рыбацких  судов.  Буря загнала в бухту несколько больших
кораблей, в том числе и два парохода...
     На пятые  сутки наступила ясная и ветреная погода.  Я простился с
"Потози".  Барк развернул свои паруса и ушел на юг, в Рио, где в бухте
Гаунабара высилась  причудливая  гора  -  Сахарная Голова.  Спустя три
года,  в 1925 году, "Потози" погиб у тех же южноамериканских берегов -
загорелся  груз угля.  Остов и сломанные мачты великолепного барка еще
несколько лет были видны  на  отмели,  где  капитан  затопил  горевший
корабль...
     Я долго следил в бинокль за уходящим красавцем,  проводив его  на
буксирном  судне.  Как  всегда,  оставаться  на  берегу  стало немного
грустно и одиноко.  И вечером,  возвращаясь в  гостиницу,  я  зашел  в
понравившийся  мне  старинным  названием  ресторан,  чтобы  развлечься
стаканчиком вина и поболтать с моряками.  Войдя  в  низкий  просторный
зал,  отделанный темным деревом, я удивился необычайному многолюдству.
В правом отделении,  между стойкой  и  огромным  камином,  столы  были
сдвинуты вместе,  а  за  ними  заседала  компания  чем-то возбужденных
пожилых моряков.  Пока я оглядывался в поисках  места,  меня  окликнул
капитан, с которым я здесь познакомился несколько дней назад.
     - Идите-ка сюда,  дорогой капитан!.. Сэры, я счастлив представить
вам  русского  капитана.  Теперь  в  нашем собрании есть представители
почти всех плавающих наций. Отсутствуют итальянцы да еще японцы.
     Приветственные восклицания  раздались  при  моем  появлении,  и я
опустился на услужливо подставленный мне дубовый стул.
     - Я  уже  отправил  посыльного  к старому Вуджету - ее последнему
капитану. Старик совсем еще крепок,  скоро будет здесь,  - громогласно
сообщил собранию массивный моряк.
     На секунду наступило молчание, и я поспешил узнать, в чем дело.
     - Ну  вот!  -  воскликнул  седобородый  моряк с веселыми голубыми
глазами. - Разве вы не слыхали, что сегодня к нам в порт пришла "Катти
Сарк"?  Или  вы не знаете,  что это такое?  - подозрительно оглядел он
меня.
     Все головы повернулись в мою сторону.
     - Я слыхал про знаменитый клипер,  - спокойно  ответил  я.  -  Но
может ли быть: ведь он, кажется, слишком давно построен?
     - В 1869 году Скоттом и Линтоном,  - подтвердил мой собеседник. -
И плавает  уже,  следовательно,  пятьдесят  три года.  Но - можете мне
поверить - судно как бутылка, никакой течи...
     - Извините,  - перебил я восторженную речь.  - Но как же я ничего
не заметил?  Я только сейчас из гавани и клипера не видел.  Разве  что
прибавилась какая-то грязная,  гнусно раскрашенная баркентина,  должно
быть испанская, и никакого клипера...
     Дружный хохот заглушил мои слова. Оратор даже привскочил и весело
заорал:
     - Да эта баркентина и есть "Катти Сарк"!  Как же  вы,  моряк,  не
разглядели?
     Но я уже оправился от смущения:
     - В  порту  я  сегодня без дела не болтался и времени рассмотреть
вблизи не имел.  Издалека поглядел на  паруса  -  баркентина,  да  еще
запущенная, грязная... Больше и не интересовался.
     - Ну,   конечно,   -   примирительно   вмешался  плохо  говорящий
по-английски гигантского роста моряк,  видимо норвежец. - Эти ослы так
запакостили судно!  А чтобы грязь не бросалась в глаза, раскрасили его
на свой дурацкий вкус, как балаган...
     - Теперь  все  понятно.  Однако,  насколько  я  понял,  вы что-то
собираетесь предпринять? - обратился я к моряку, взявшему на себя роль
председателя импровизированного собрания.
     Хор односложных восклицаний, большей частью иронического оттенка,
поднялся и утих.  Лицо моряка-председателя стало  жестким,  квадратные
челюсти еще больше выпятились.
     - Что мы можем "предпринять", по вашему выражению, сэр? - ответил
он полувопросом-полуутверждением.  - Мы давно уже сидим здесь,  но так
ничего и не придумали.  Если бы иметь много денег...  Ну,  что об этом
говорить!  Даже если бы мы в складчину могли купить "Катти  Сарк",  то
что стали бы мы с ней делать? Гноить на мертвом якоре?..
     - Но ведь есть же морские клубы,  инженерные общества, - возразил
я.  - Кому,  как не им, сохранить последнее, лучшее произведение эпохи
парусных кораблей?
     - Э,  -  презрительно  бросил  моряк,  -  в клубах только рекорды
всякие ставят!  Разве не  знаете?  А  у  обществ  этих  ни  денег,  ни
авторитета.  Давно ведь о "Катти Сарк" идут разговоры,  но после войны
все забыли.  Ну,  сообщили старику Вуджету.  Пусть  посмотрит  -  ему,
наверно,  приятно  будет  повидать  клипер.  Такое  судно,  как первую
любовь,  никогда не забудешь.  Вот и все, что мы можем сделать, да еще
потолковать о былых днях за выпивкой,  что мы и делаем...  А вы нас за
предпринимателей, что ли, приняли? - негодующе фыркнул старый капитан.
     Я замолчал. Да и что тут можно было сказать!
     В это  время  в  комнату вошел высокий,  бледный,  худой человек,
одетый,  как и многие из присутствующих,  в черный костюм,  оттенявший
его густые серебряные волосы.
     - Капитан Доумэн,  только вас и не хватало!  Если приедет Вуджет,
то соберутся все поклонники "Катти"... Вы уже видели ее?
     - Не только видел, но и был на борту, говорил со шкипером.
     - Зачем?
     Слабая улыбка засветилась на лице Доумэна.
     - В  первый раз за всю свою славную службу "Катти" сдала.  Степсы
расшатались,  швы  палубы   расходятся.   Капитан-португалец   напуган
штормом, считает, что едва спасся, укрывшись в Фальмуте, и думает, что
судно разваливается... Короче, я купил "Катти"!
     Последовал невероятный   шум   восторга:  суровые  ветераны  моря
стучали кулаками и ногами,  хлопали друг друга по спинам, обменивались
крепчайшими рукопожатиями, кричали "ура" страшными голосами.
     - Эй,  выпить  за  здоровье  капитана  Доумэна!  -  заорал  глава
собрания. - За  здоровье  моряка,  который  сделал  для  чести  Англии
больше, чем чванные аристократы или денежные тузы!
     - Уильям,  - обратился к Доумэну какой-то молчавший  до  сих  пор
моряк, - как же ты смог это сделать?
     Доумэн опять счастливо усмехнулся:
     - Я  съездил  к  мистрис  Доумэн,  посоветовался  с  ней.  Оба мы
староваты, детей и родственников нет... Что нам нужно? Дом наш неплох,
а  тут подвернулось маленькое наследство.  Ну,  вот мы и решили:  если
цена окажется под силу - купим. Реставрировать корабль друзья помогут.
Кое-что соберем,  ученики поработают на ремонте... Счастье, что шкипер
и судовладелец давно хотели отделаться от "Катти",  - невыгодна она на
дешевых рейсах за нашим углем!
     Капитан Доумэн умолк, и почти благоговейное молчание воцарилось в
прокуренном зале. Доумэн помолчал, зажег трубку и подумал вслух:
     - Вот и сбылась мечта... Смолоду много слыхал я о двух жемчужинах
нашего  флота:  "Фермопилах" и "Катти Сарк".  Уже капитаном перешел на
австралийские линии,  и однажды "Катти Сарк" меня обогнала. Я на своем
корабле  еле полз при легком ветерке.  Вдруг показалась эта красавица.
По тяжелой зыби идет как танцует,  даже лиселя[Лисель - дополнительный
парус,  ставящийся на выдвижных реях сбоку от главного паруса (марселя
или брамселя).] не поставлены,  а восемь узлов делает,  да... никак не
меньше  семи.  Белым  альбатросом  пролетела мимо,  играя,  а ведь мой
"Флайнинг Спур" ("Летящее Копье") был не  последний  из  австралийских
почтовиков! Вспомнил  я,  как хвастался в Мельбурне пропившийся матрос
(служил на "Катти"):  "Мы,  - говорил он про экипаж  "Катти  Сарк",  -
головой   ручаемся:   никто   никогда  ее  не  обгонит,  разве  только
альбатрос!"
     С тех пор запала мне в голову мечта: хоть один рейс покомандовать
"Катти",  в  своих  руках  почувствовать  такой  клипер.  Но кто же из
хороших капитанов с таким кораблем расстанется?  Вуджет командовал ею,
как  получил  с  китайской линии,  до конца,  пока не продали ее.  И я
потерял "Катти" из виду.  А теперь,  странно думать, я владелец "Катти
Сарк". Я владелец "Катти Сарк"...  - медленно повторил  Доумэн.  -  Не
поверю, пока не выйду на ней в море!
     - Когда же вам сдадут корабль, сэр? - почтительно спросил я.
     - Вот уйдет она в Лиссабон, в последний рейс. Пока оформят, то да
се,  не  меньше  полгода  пройдет.  Ну,  как бы то ни было,  а к осени
встанет "Катти" под  Красный  флаг[Красный  флаг  -  флаг  английского
торгового флота.], как в доброе старое время!
     На следующий день,  только я собрался осмотреть "Катти Сарк", как
получил телеграмму от своего начальства с приказанием отложить дело  с
покупкой "Потози",  а посетить еще два английских порта и затем Шербур
во Франции,  где находились другие большие парусники.  Я в тот же день
покинул  Фальмут.  И  на  этом  оборвалось  мое  первое  знакомство со
знаменитым клипером...

                     РУКОПИСЬ КАПИТАНА ЛИХТАНОВА

     Капитан умолк  и  зорко  осмотрел  своих   слушателей,   как   бы
выслеживая  на  лицах  скуку  или  утомление.  Оставшись  доволен,  он
прокашлялся, выпил бокал вина, закурил и продолжал:
     - Через семнадцать лет,  в 1939 году, мне пришлось снова побывать
в Фальмуте.  Крепко пахло войной даже в этом удаленном парусном порту.
Мне посчастливилось  встретить  знакомого  - из тех,  кто участвовал в
моряцком собрании по поводу "Катти Сарк".  Я, конечно, спросил его про
клипер и доблестного судовладельца - капитана Доумэна.
     - Умер в прошлом году,  - отвечал мой знакомый. - И "Катти" здесь
нет.  Вдова  покойного  подарила  корабль  -  в  самом деле,  зачем он
ей? - Темзинскому мореходному училищу в Гринвиче. Пока был жив Доумэн,
он  понемногу  восстановил  "Катти  Сарк"  прежний рангоут.  Долго ему
пришлось собирать по крохам  лес,  парусину,  тросы  и  деньги.  Перед
смертью удалось Доумэну выйти на клипере в океан, к Азорам... Помните,
как мечтал он командовать "Катти Сарк"? - Моряк задумался и продолжал:
- Хоронил Доумэна весь Фальмут, даже из Лондона приехали. В прошлом же
году пригласили Вуджета.  И с ним на борту "Катти" пошла кругом Англии
из Фальмута в Темзу, откуда семьдесят лет назад она отправилась в свое
первое плавание в Китай. Теперь "Катти" служит вспомогательным учебным
кораблем для морских кадетов. Корабль в сохранности и крепок... хоть и
не в музее, как мы тогда думали.
     - Я понимаю, - осторожно сказал я. - Сейчас Англии не до музея...
Но неужели еще жив Вуджет? Сколько же старику лет?
     - Не знаю,  много.  Не только жив,  но и здоров,  не хуже  своего
корабля.  Роется в саду,  поливает розы... Да, впрочем, хотите нанести
ему визит?
     Я с радостью согласился.
     Конечно, старик был "крепок" лишь относительно. Дряхлый пережиток
парусного   флота   ничем  не  напоминал  отважного  капитана-гонщика,
прославившего Англию на морских путях.  Но живость ума и  великолепная
память не оставили капитана Ричарда Вуджета.
     Я погостил  у  него два дня - до понедельника.  В субботу вечером
приехал сын капитана,  тоже Дик,  и его товарищ Ирвинг.  Оба  когда-то
служили   учениками   на  "Катти  Сарк",  а  теперь  сами  командовали
кораблями,  хоть и не столь знаменитыми,  да вдобавок еще  пароходами.
Меня  глубоко  тронула  нежность,  с  которой  оба  эти  уже не первой
молодости моряки относились к старому Вуджету.
     Мы подолгу сидели на террасе с раздвижными,  на  японский  манер,
стенками.  С  шумевшего  поодаль  моря  ползли вереницы слезливых туч.
Прихваченные морозом  поздние  розы  посеребрил  моросистый  дождь,  и
беспомощные  лепестки  устилали потемневшую землю.  Но горячий чай был
крепок,  и беседа подогревалась  милыми  воспоминаниями  о  выносливой
молодости с ее вечным ожиданием необычайного.
     Дополняемый сыном и Ирвингом, старый Вуджет рассказал мне историю
своего корабля.  К несчастью,  я не записывал тогда ничего, надеясь на
память, а она-то  после  болезни  стала  подводить...  Только  недавно
собрался с духом и написал все,  что смог припомнить. Получилось вроде
маленькой повести, и я когда-нибудь прочту ее вам.
     Но отложить  прочтение  повести  капитану  Лихтанову  не удалось.
Раззадоренные гости потребовали от юбиляра "выкладывать все,  и теперь
же".  Он  сдался,  принес  пачку исписанных листков и,  презирая,  как
всякий настоящий моряк,  очки,  прочел их нам,  держа перед  собой  на
вытянутой руке.

                             МЕЧТА-ВЕДЬМА

     Главный строитель  верфей  Скотта  и  Линтона  в Думбартоне встал
навстречу  важному  заказчику.  Фирма  уже  давно   переписывалась   с
судовладельцем    Джоном    Виллисом   о   его   намерении   построить
корабль-мечту, который не только взял бы первенство на гонках кораблей
чайной торговли, но и смог бы постоянно удерживать его.
     Оба шотландца пожали друг другу руки.  Общительный,  полный юмора
кораблестроитель  был  противоположностью  угрюмоватому  и заносчивому
судовладельцу.
     - Мне достали сведения  насчет  того  нового  клипера,  -  начал,
отдуваясь, Джон Виллис, - что строится Худом в Эбердине.
     Кораблестроитель выразил  живейший  интерес.  Судовладелец извлек
книжку в черной коже:
     - Сравните  с вашими расчетами.  Регистровых тонн будет девятьсот
пятьдесят, длина двести тринадцать с половиной...[Меры длины в  футах.
Фут равен 30,5 сантиметра.]
     - У  нас  двести четырнадцать,  - вставил инженер,  - и девятьсот
шестьдесят тонн. Ширина тридцать шесть с половиной.
     - Ого, такая же!
     - Глубина двадцать и восемь десятых...
     - У них больше - двадцать один с третью.  Но это пустяк.  Похоже,
очень похоже... Набор железный, обшивка - тик, вяз и сосна?
     - Да, да!
     - Понимаю.  Они учли весь опыт Великой гонки прошлого, шестьдесят
шестого года.
     - Вы имеете в виду гонку из Фучоу в Лондон?
     - Да.  Гнались  девять лучших чайных клиперов.  Победитель - Джон
Кэй со своим "Ариэлем".  На десять минут позже "Тайпинг". На девяносто
девятый день после выхода из Фучоу.
     - Худ взял пропорции "Ариэля".  - Инженер порылся в справочниках.
- Да, "Ариэль" чуть-чуть короче и уже - восемьсот пятьдесят две тонны.
Но главное не это, главное - площадь парусности. Она вам известна?
     - Все  известно,  даже  имя корабля - "Фермопилы".  Странное имя!
Почему...
     - Так что же парусность? - перебил судостроитель.
     - Сейчас.  Мне дали ее в этих новых мерах  -  квадратных  метрах.
Вот,  площадь  основной  парусности - две тысячи пятьсот двадцать этих
метров.
     Судостроитель сделал   быстрый   расчет,   и   лицо   его   стало
озабоченным.
     - Что такое? - встревожился Джон Виллис. - Неужели у вас меньше?
     - Меньше...  две  триста  пятьдесят.  Да,  этот   корабль   будет
серьезным соперником... Сколько дополнительной парусности?
     - Девятьсот тридцать...  Слушайте,  сэр,  я столько лет собирался
заказать особый  корабль,  понимаете  -  самый  лучший!  Я  плачу  вам
шестнадцать тысяч фунтов!  Что же получается  с  этими  "Фермопилами",
черт возьми это дурацкое имя!
     - Вы  получите  самый  лучший.  Я  увеличу  нашу   дополнительную
парусность,  всего  дополнительной  будет одиннадцать тысяч квадратных
футов - около тысячи метров.
     - Вам виднее!  Но извольте сделать обшивку только из тика,  ну...
можно еще горный вяз.  Но чтоб без сосны,  как у  худовского  клипера!
Плохо  будет,  если  мой  клипер окажется не самым быстрым кораблем на
чайных линиях!
     Судостроитель встал.
     - Слушайте,  Виллис,  я хочу,  чтобы вы поняли меня,  -  медленно
сказал он.  -  Мы строим корабль самый прочный,  самый легкий на ходу,
самый совершенный по всем пропорциям и  парусности,  самый  безопасный
для плавания в любых морях.  Я не буду ставить лунных парусов на нашем
клипере,  разве только маленький гроттрюмсель[В английском флоте самые
верхние паруса   (трюмсели)   назывались   лунными,   бом-брамсели   -
небесными, брамсели -  королевскими  и  т.п.].  Ведь  я  не  собираюсь
построить рекордиста по скорости.  Такой уже был.  И до сих пор, через
одиннадцать лет,  его рекорд еще никем не побит.  Наверно,  и не будет
побит:  тут  нужен  не  только корабль,  но и капитан,  не жалеющий ни
корабля, ни людей.
     - Кого вы имеете в виду?
     - Американцев.  Их три клипера -  "Летящее  облако",  "Молния"  и
"Джемс Бэйнс".  Антони Энрайт на "Молнии" поставил в пятьдесят седьмом
в Южной Атлантике,  к югу от острова Гоф,  мировой рекорд - прошел  за
сутки четыреста тридцать миль.
     - Бог мой!  "Джемс Бэйнса" я сам видел по  пути  из  Кейптауна  в
Сидней.
     - В каком году?
     - В пятьдесят шестом.
     - В  этот  именно  год  он  поставил  рекорд   скорости.   Рекорд
опубликован... Возьмите журнал. Двадцать один узел!
     Виллис схватил номер "Морского альманаха".
     - А  наш клипер так ходить не будет?  - спросил он с нескрываемой
обидой.
     Кораблестроитель положил руку на плечо упрямого шотландца:
     - Поймите,  Виллис,  это не годится! Американцы оказались слишком
смелы: еще пятнадцать лет назад они заострили обводы, отодвинули назад
фок-мачту и начали крепить стеньговые штаги на палубу,  а не  к  топам
мачт... Корабли  стали  нести громадную парусность.  Но эти знаменитые
клипера  служили  только  лет  шесть-семь,  не  больше.  Гнать   такую
громадину со скоростью двадцать узлов! "Джемс Бэйнс" - две с половиной
тысячи тонн,  "Молния" - две.  Грота-рей у "Джемса Бэйнса" чудовищен -
сто  футов,  вдвое  больше ширины корабля.  Деревьев таких не нашлось,
склепали из пластин орегонской  сосны...  Такая  парусность!  А  набор
деревянный,   дубовый,   с  медным  креплением.  Разве  можно?  Они  и
развалились,  эти великолепные ходоки,  едва  себя  окупив...  Мы  вам
построим несокрушимый корабль наиболее совершенных пропорций, но ходом
на три-четыре узла меньше.  Все равно быстрее никого не  будет,  разве
худовский... Ну, да мы примем меры...
     - Так вы ручаетесь за восемнадцать узлов? - повеселел Виллис.
     - Скажем так:  с попутным ветром всегда семнадцать, а можно будет
выжать и восемнадцать. Не рекорд! Постоянная коммерческая скорость!
     Судовладелец вскоре   откланялся,   захватив   с  собой  "Морской
альманах". Провожая его к дверям, строитель вспомнил:
     - Имя,  давайте имя клипера,  на днях будем закладывать. Иначе не
успеем оснастить и отправить в рейс в шестьдесят девятом!
     Джон Виллис  приехал  в свой просторный,  несколько мрачный дом и
заперся в кабинете.
     - "Джемс Бэйнс".  1856 год.  Одиннадцать лет назад...  - бормотал
он, раскрывая журнал и водя пальцем по оглавлению.
     Наконец он   нашел   нужное   -  выписку  из  вахтенного  журнала
клипера-рекордиста.
     "1856, июня 18,  широта 42ш 47 южная,  долгота 115ш 54 восточная,
барометр 29,20 дюймов.  Ветер меняется от З до ЮЗ. Первую половину дня
сильно  свежеет...  В  8  ч.  30  м  под  всеми  лиселями  с  правой и
грот-трюмселем скорость 21 узел.  С полуночи шторм  от  ЮЗ,  но  ясная
светлая ночь.  В 8 часов утра ветер и погода те же.  Пройдено за сутки
420 миль".
     Джон Виллис опустил альманах на колени и глубоко задумался.
     ...Июнь 1856 года.  Да,  в двадцатых числах. Ему было тогда всего
сорок шесть лет, и здоровье еще не начало сдавать, как теперь. Им была
предпринята поездка в Австралию  с  целью  самолично  изучить  условия
австралийских   фрахтов.   Корабль  его  находился  в  водах  великого
западного дрейфа в пятистах милях к югу от Австралии,  на  долготе  ее
западных  берегов.  До  Бассова  пролива  оставалось  еще около тысячи
двухсот миль,  а до цели плавания,  Сиднея, - тысяча семьсот. "Ревущие
сороковые"[Ревущие  сороковые  -  сороковые  широты  южного полушария,
очень бурный.],  как бы приветствуя  судовладельца,  посылали  крепкие
зимние штормы  -  все  время  западные,  попутные.  Океан  взметывался
громадными волнами,  сеял водяную пыль.  Клочья и струи пены в воздухе
обгоняли корабль.  Старый крепкий почтовик скрипел, взмахивал длинным,
крутым  бушпритом  и  грузно  проваливался  между  склонами  мечущихся
водяных холмов.  Мокрые кливера на секунду обвисали и вновь надувались
с гулким рывком,  сотрясая корпус.  Виллис не вел корабль, но проводил
на  палубе долгие часы,  зачарованный мощью этого моря.  Океан поражал
своей мрачной первобытной силой.  Внезапные шквалы у  южноамериканских
берегов,  бешеные  тайфуны  китайских  морей были опаснее,  но ни один
океан  не  требовал  такой  прочности  от   корабля   и   непрерывной,
изматывающей  борьбы  с бурей и страшным волнением,  как здесь,  вдоль
сорокового градуса южной параллели,  на границе  Индийского  и  Южного
Ледовитого океанов.
     Незабываемая встреча произошла  в  светлую  июньскую  ночь.  Джон
Виллис задержался на палубе, пытаясь рассеять головную боль от тяжелой
многодневной качки.  Ветер крепчал  с  каждым  часом.  Грустное  пение
такелажа,  которому  вторил  низкий  гул парусов,  становилось резче и
как-то наглее,  пока не перешло в  победный  вой.  Вахтенный  помощник
вызвал людей  наверх  - уменьшить парусность.  Лаг исправно отсчитывал
мили, и заслуженный корабль шел со скоростью в тринадцать узлов.
     Внезапный крик вахтенного перекрыл свист ветра и всплески волн:
     - Корабль справа, с кормы, идет тем же галсом!
     В свете  луны показалось сначала расплывчатое белое пятно,  потом
черная точка корпуса.  С невероятной быстротой догонявшее судно росло,
становилось отчетливее.  Джон Виллис бросился на мостик. Корабль шел в
бакштаг[Бакштаг - ветер,  дующий  сзади  наискось  по  курсу  корабля;
здесь: дующий  в правый борт корабля.] правого галса с креном на левый
борт. Корпус казался странно узким под огромной массой парусов и почти
исчезал   в  облаке  пены.  Исполинские  нижние  реи  разносили  белые
полотнища далеко в стороны от бортов.  Нижние  паруса  будто  касались
гребней  пенящихся  волн  в  двадцати  пяти футах от бортов.  С правой
стороны все лисели были выдвинуты на лисель-спиртах.  Корабль загребал
начинающуюся   бурю   простертым   направо  крылом  и  рвался  вперед,
отталкиваясь от ураганного ветра.  Обращенный к Виллису  борт  корабля
едва различался в хаосе волн и всплесков, по палубе извивались водяные
потоки,  пологий бушприт  протыкал  верхушки  встречных  валов.  Судно
словно  могучим  плугом  вспарывало  океан,  тяжко  трудясь в борьбе с
надменной стихией.
     Корабли сблизились.  Несколько сорванных ветром выкриков в рупор,
приветственные взмахи  -  и  изумительный   корабль,   точно   Летучий
Голландец, исчез впереди в волнах и несомом бурей водяном тумане.
     - "Джемс  Бэйнс",  Бостон!  -  наконец  раскрыл   рот   вахтенный
помощник. - Клянусь Юпитером, это моряки!..
     Джон Виллис только кивнул в знак согласия.
     - Мы убрали часть парусов,  а у них не только лисели, даже лунный
парус стоит. Видели?
     Виллис вспомнил,  что действительно видел парус на самой верхушке
грот-мачты,  но промолчал.  Ему хотелось наедине обдумать впечатление.
Встреча  с  американским  клипером  потрясла его сильнее,  чем сначала
показалось.  И в Австралии,  и на  обратном  пути  он  не  мог  забыть
ломившегося  сквозь  бурю  с  поразительной  отвагой корабля,  который
обогнал  их,  будто  какую-нибудь   баржу.   Гордость   судовладельца,
собственника отличных кораблей, вдобавок еще шотландца, была уязвлена.
Уж очень велико было превосходство американского клипера!  Перебирая в
уме - в который раз! - все известные ему корабли британского торгового
флота, Виллис признавался, что нет ни одного, который мог бы совершить
подобный  же подвиг двадцатиузлового полета через ураган.  А еще через
год миру стал известен рекорд "Молнии", в западном дрейфе Атлантики на
десять миль превысивший суточный переход "Джемса Бэйнса"...
     Но что-то мешало Виллису признать "Молнию"  или  "Джемса  Бэйнса"
идеалами корабля. Встреча в Индийском океане разбудила не только жажду
соревнования,  но  и   смутное   ощущение,   что   идеальный   клипер,
корабль-мечта, должен быть другим.  Громадный плуг, вспарывающий океан
под напором чудовищной парусности,  - нет,  в этом судне не  было  той
чарующей легкости усилий,  какой-то простоты движения, которое пленяет
нас в быстрых лошадях, собаках или птицах.
     Несколько лет спустя,  осторожно,  боясь показаться смешным, Джон
Виллис поведал свои мечты знаменитому  судостроителю.  И  вот  подошла
пора осуществления,  а строитель говорит, что клипер не будет таким же
быстрым, как те прославленные американцы.  Но он обещает  всестороннее
совершенство корабля.
     Это верно!  Клипер-мечта должен быть меньшим,  легко  нести  свои
паруса  и  скользить по волнам,  а не пахать их.  Как прекрасен был бы
танец на верхушках волн!  Нестись вместе  со  свитой  пенных  гребней,
сливаясь с движением ветра.
     Внезапно острое воспоминание как молния вспыхнуло в  мозгу.  Джон
Виллис  понял,  откуда  появилось  у  него  представление о скользящем
полете.  Сорок лет назад он видел картину художника - он  давно  забыл
какого, -  изображающую  молодую ведьму из поэмы Бернса - Нэн Короткую
Рубашку.  Вызывающе смеясь, лукавая и желанная, юная женщина неслась в
беге-полете над вереском и кочками шотландских болот,  ярко освещенная
ущербной  луной.  Ее  обнаженная  левая  рука  была  поднята  вверх  и
изогнута,  словно  лебединая  шея,  а правая легко отведена в сторону.
Тонкая рубашка,  ниспадавшая с плеч,  короткая, как у выросшего из нее
ребенка,  открывала во всю длину сильные стройные ноги. В круглом лице
и  изгибе  широких  бедер   художник   сумел   отразить   ненавязчивую
порочность,  напоминавшую,  что  эта красивая не по-английски девушка,
настоящая дочь Шотландии, все же... ведьма!
     Картина впервые  разбудила у юного Джона Виллиса сознание сладкой
и тревожной привлекательности женщины. Образ юной Нэн Короткой Рубашки
накрепко  запечатлелся в памяти,  связанной с ожиданием неопределенных
чудес будущего.  И только самому себе сознавался гордый  судовладелец,
что  ему  пришлось позже встретить похожую на ту Нэн девушку.  Простая
служанка из горной шотландской  деревни,  она  не  могла  быть  женой,
подходившей чопорной семье молодого Виллиса. Стыдясь своей любви, Джон
грустно вздыхал,  так и не признавшись насмешливой и  смелой  девушке.
Все  давно миновало,  жизнь прошла совсем по-иному,  чем это мечталось
смолоду,  но в потаенных уголках души  заносчивого  богача  продолжало
жить  сожаление  о  сладостном  и запретном образе Нэн,  сливающемся с
утраченной любовью к Джэн.
     И сейчас,  слегка  взволнованный  воспоминаниями  прошлого,  Джон
Виллис решил, какое имя больше всего подходит его будущему кораблю.
     Нэн Короткая   Рубашка!   Быстрая,   как   ветер,   прекрасная  и
своенравная!  И  его  клипер  будет  носиться  по  океанам  в   легком
беге-полете юной ведьмы!
     Джон Виллис довольно ухмыльнулся,  но тут же сообразил,  что  имя
ведьмы,  данное кораблю, вызовет недоумения и нарекания. Что ж, у него
хватит воли отстоять свое,  но все  же  лучше  назвать  клипер  просто
"Короткой Рубашкой"  -  "Катти Сарк",  без имени Нэн.  Носовая фигура,
деревянная  статуя  под  бушпритом,  будет  изображать  Нэн   Короткую
Рубашку.  Он  позаботится,  чтобы  ее  сделали  похожей  на  ту  самую
Нэн-Джэн...

                            ДВА СОПЕРНИКА

     Клипер Виллиса получил  название  "Катти  Сарк",  сколько  бы  ни
удивлялись и ни отговаривали упрямого шотландца приятели и товарищи.
     А осенью 1868 года  вышел  из  Эбердина  новый  худовский  клипер
"Фермопилы".  Вскоре  среди  моряков разнеслась слава о необыкновенном
корабле,  превосходившем  всех  быстротой,  управляемостью,  легкостью
хода.  В  следующем  году  отчалила  от пристани Темзы и "Катти Сарк",
направляясь  в  далекий  Китай.  Флот  чайных   клиперов,   пораженных
мореходными   качествами   "Фермопил",   скоро   понял,  что  у  этого
замечательного корабля есть соперник,  не худший, а может быть, даже и
превосходящий его.  Как настоящая ведьма, "Катти Сарк" настигла только
что ушедший в очередной рейс худовский клипер и, несмотря на отчаянные
усилия  его экипажа,  пришла одновременно с ним в Шанхай.  С этой поры
между двумя лучшими парусниками мира началось неустанное соревнование,
продолжавшееся двадцать пять лет.
     Когда на туманном рассвете с наступлением прилива "Катти Сарк"  и
"Фермопилы"   одновременно  исчезли  из  Шанхая,  моряки  поняли,  что
началась самая интересная за столетие гонка  кораблей.  Оба  соперника
пролетели  Зондский  пролив,  не  теряя  друг  друга  из  виду.  Затем
медленно, час за часом, сутки за сутками, "Катти Сарк" стала опережать
"Фермопилы". В бейдевинд[Бейдевинд - ветер, дующий наискось, спереди и
сбоку.] оба клипера  шли  по  тринадцати  узлов  -  неслыханное  дело,
недоступное всем  другим клиперам.  Затем бейдевинд стал круче,  и тут
"Катти" оказалась быстрее на полтора узла,  чем  шедший  десятиузловым
ходом ее соперник.
     Все дальше  расходились  корабли.  "Катти   Сарк"   скрылась   за
горизонтом,  и,  как  ни лавировал ее противник,  в течение двух суток
впереди ни разу не показались паруса "Катти Сарк".
     Барометр неуклонно  падал,  густой,  удушающий  зной  плавал  над
маслянистым океаном,  и вечерние звезды плясали и дрожали у горизонта.
Ведьма  Нэн  Короткая  Рубашка  бесстрашно  неслась навстречу грозному
тайфуну,  не изменяя курса, а вдалеке, невидимые за выпуклым простором
моря, так же неустрашимо и упорно следовали за ней "Фермопилы".
     Оба клипера проскочили через тайфун,  но "Катти Сарк" не повезло.
Виноват был    замешкавшийся    рулевой.    Тяжкий   вал   ударил   по
старнпосту[Старнпост - ахтерштевень,  вертикальный  кормовой  брус,  к
которому крепится руль.],  расщепил руль.  Штуртрос лопнул, вывернутый
на сторону руль оторвался.  Клипер,  потерявший  управление,  начал  с
опасным  креном  судорожно  нырять  в  гремящих  валах.  Но  моряки не
растерялись.  Положенный в дрейф  клипер  справился  с  тайфуном  и  с
наскоро  прилаженным  временным  рулем  благополучно  прибыл в Англию,
уступив на этот раз пальму первенства "Фермопилам".
     В чайном флоте "Катти Сарк",  как и "Фермопилы", пробыла недолго.
Развитие  чайного  дела на Цейлоне сократило китайскую чаеторговлю,  и
держать на ней замечательные корабли стало невыгодным. Клипера перешли
на австралийские рейсы и тут-то наилучшим образом проявили себя.
     От мыса Доброй Надежды до Австралии путь кораблей пролегал  через
"Ревущие  сороковые"  с  их  постоянными штормами и крупным волнением.
Здесь "Фермопилы" и  "Катти  Сарк"  возглавили  весь  шерстяной  флот,
состоявший   из   отборных  судов,  ибо  австралийская  шерсть  срочно
требовалась все увеличивающемуся текстильному производству Англии.
     Джон Виллис  долго  подыскивал  подходящего  капитана  для своего
любимого клипера,  пока не остановился  на  Ричарде  Вуджете.  Молодой
моряк  зарекомендовал  себя  наилучшим  образом  в ужасный ураган 1875
года, и судовладелец решил поручить ему корабль.
     Дик Вуджет радостно согласился и в первый же рейс понял,  что  не
ошибся в выборе. Это плавание стало незабываемым, редким наслаждением.
Вуджет изучал свой превосходный  корабль  на  смене  галсов.  Не  было
случая,  несмотря  на  шквальные  ветры  или  тяжелое волнение,  чтобы
корабль не выполнил поворота оверштаг  быстро,  без  всякой  задержки,
бросаясь к ветру, едва руль перекладывался на ветер.
     В штилевых   полосах   тропической   Атлантики    "Катти    Сарк"
окончательно и навсегда покорила свой экипаж.
     В знойном  воздухе  реял  почти  неощутимый   ветерок,   верхушки
медленных,  лениво  зыбившихся волн закруглились,  будто расплавились,
море горело под безжалостным солнцем.  Но клипер,  чуть  раздувая  всю
массу своих парусов, продолжал скользить по волнам шестиузловым ходом.
Это казалось чудом,  но это было так!  Штилевая полоса на этот раз  не
мучила моряков вынужденным бездельем, нелюбимым гораздо сильнее всякой
непогоды и особенно отвратительным в душную жару.
     В южных широтах устойчивый зюйд-вест сразу прибавил клиперу ходу.
Лаг принялся отсчитывать серебристыми звонками пресловутые  тринадцать
узлов в бейдевинд.  Капитан Вуджет стоял у борта,  вглядываясь в даль,
где холодные  фиолетовые  волны  прочерчивались  красноватыми,  вблизи
совсем  багряными гребнями.  Море меняло оттенки красок каждую минуту,
по мере того как летели навстречу срываемые ветром всплески  и  солнце
склонялось  все  ниже к четкой линии горизонта.  Светлая бронза заката
резко граничила  с  голубовато-серой  поверхностью  моря.  После  зноя
угасшего  дня  сильный  зюйд-вест  нес  прохладу  из ледяных просторов
Антарктического океана.
     Вуджет, устремив  невидящий  взгляд на едва заметно вибрировавшие
вант-путенсы[Вант-путенсы - боковые нижние растяжки  мачт.],  думал  о
тех  моряках,  которые  на несравненно худших,  чем его клипер,  судах
проникали  в  глубь  этого  всемирного  ледяного  погреба.  Знаменитый
соотечественник  Кук и храбрый русский Беллинсгаузен далеко заходили в
область  холодных  туманов,  среди  которых  смертоносными  призраками
скользили гигантские айсберги.
     Вуджет старался   представить   по  читанным  когда-то  описаниям
плаваний странный  материк на Южном полюсе - чудовищную ледяную шапку,
с которой дуют крепчайшие в мире ураганы и  в  клубящейся  белесоватой
бессолнечной мгле в океан ползут мертвые льдины. Именно антарктические
бури на всем пути от  южной  оконечности  Африки  до  Австралии  дыбят
огромные волны и рождают частые штормы.
     Капитану не терпелось принять сражение  с  угрюмой  мощью  бурных
широт.  Но  дни  и ночи сменялись по-прежнему спокойно,  как всегда на
хорошем корабле в хорошую погоду,  различаясь  лишь  вахтами,  реже  -
сменой галсов да еще обсервациями места корабля.
     Красивая ведьма  пронесла,  плавно  покачиваясь,   свои   высокие
белогрудые  мачты  мимо  мыса Игольного в Индийский океан,  когда всем
находившимся на клипере стало ясно,  что безмятежному плаванию  пришел
конец. Барометр падал медленно, но непрерывно, с зловещим упорством.
     Вахта капитана  Вуджета  пришлась  на  безлунную  светлую   ночь.
Однообразно гудел ветер в парусах,  не нарушая ощущения тишины.  Волны
мерцали свежеразрезанным свинцом и,  казалось, освещали борта корабля.
Вода  тускло  отблескивала;  обычные  зеленый и красный блики бортовых
огней совсем не замечались в волнах.  Блеск волн не  исходил  изнутри,
как  при  обычном свечении моря,  вызываемом морскими животными.  Вода
казалась огромным волнистым зеркалом,  отражавшим невидимый  свет,  и,
может быть, это и было так на самом деле.
     Капитан внимательно оглядел небо. Оно стало пепельным. Справа, на
юге,  звезды  на  горизонте  затемнялись  узкой,  серповидной полоской
облаков. Удивленный странным состоянием моря, Вуджет долго вглядывался
в далекие тучи,  но не заметил угрожающего расширения облачной полосы.
Зайдя в рубку,  капитан  сильно  затянулся,  направив  красный  огонек
трубки  на  стекло  равномерно качавшегося барометра.  Ртуть стояла на
28,3 и своим быстрым падением обещала бурю.  Вуджет снова направился к
борту,  бросив  взгляд  на  рулевого,  четким силуэтом выделявшегося в
желтом свечении нактоуза[Нактоуз  -  деревянная  колонка,  на  которой
устанавливается судовой компас.].
     - Кто на руле? - негромко спросил Вуджет.
     - Бэйкер, сэр! - звонко отозвался матрос.
     Это прозвучало для капитана  успокоительно.  Бэйкер  был  опытным
матросом, плававшим еще на китайской линии.
     Вуджет продолжал свою молчаливую прогулку по палубе,  наблюдая за
облачной  дугой,  западный конец которой все больше вытягивался позади
клипера.  Море темнело,  волны потеряли свой блеск,  зато небо  начало
светлеть.  Первые  лучи  солнца  сверкнули  над водой,  и одновременно
облака  справа  и  сзади  стали  густеть,  кудрявиться  по   краям   и
задергивать небо снизу, от горизонта, плотной массой.
     Капитан вызвал всех наверх взять рифы на фоке  и  фор-марселе,  а
также закрепить грот и контр-бизань. Первые шквалы потрясли корабль. В
хаосе брызг,  в пронзительном свисте ветра "Катти  Сарк"  вздрагивала,
кренясь и прибавляя ход.  Шторм склонялся все больше к западу, пока не
перешел  на  чистый  фордевинд.  Тяжелые,   низкие   облака   потушили
золотившийся восток, опускаясь все ниже, и, казалось, утюжили верхушки
грозных валов, полчищем двинувшихся на клипер.
     Капитан распорядился закрепить все крюйсельные[Крюйсельные паруса
- паруса на задней мачте (бизани).] паруса,  рискнув  оставить  полный
грот-марсель, все  брамсели  и  бом-брамсели[Брамсели и бом-брамсели -
верхние паруса на мачтах.],  положившись  на  прекрасную  остойчивость
"Катти  Сарк".  Он не ошибся.  Судно мчалось четырнадцатиузловым ходом
совершенно спокойно,  несмотря на крупные волны.  Рулевые на  штурвале
работали сосредоточенно,  но без всякого напряжения. Вуджет лишний раз
убедился, что многовековой опыт кораблестроения действительно воплотил
все лучшее в его замечательном судне.
     Шторм установился   в  одном  направлении.  Клипер  несся  сквозь
бушующий океан словно заколдованный. Гривастые водяные горы вздымались
вокруг,  угрожая  задавить  судно  своей  тяжестью,  но  не могли даже
захлестнуть палубу,  обдаваемую только брызгами.  Серые разлохмаченные
облака с огромной скоростью бежали по небу, обгоняя "Катти Сарк".
     Видимость сократилась.  Океан не  казался  беспредельным  и  стал
похож   на  небольшое  озеро,  замкнутое  в  свинцовых  стенах  туч  и
изборожденное  гигантскими  волнами.  Слева  начал   подниматься   вал
непомерной вышины.  Темная зловещая бездна углублялась у его подножия.
Вал  рос,  приближался,  заострялся.  Вот уже совсем навис над палубой
"Катти Сарк" его заворачивающийся вниз гребень.  В долю секунды клипер
взлетел  на  него,  легкий и увертливый.  Чудовище исчезло,  подбросив
корму своим последним вздохом.  Волшебница Нэн плясала  на  волнах,  и
угнетающая сила бури не имела над ней никакой власти.
     Весь экипаж  клипера  был  охвачен  задорной  смелостью,  которую
порождает   в   людях   буря,  если  они  полностью  уверены  в  своей
безопасности.  Чуткое ухо капитана уловило сквозь рев урагана  обрывки
песни -  матросы  изо  всех сил горланили какой-то старинный пиратский
напев, а боцманы, ругаясь, требовали молчания. Вуджет приказал первому
помощнику не уменьшать парусов.
     - Наша красавица несет их совершенно легко,  -  добавил  капитан,
еще раз окинул взглядом беснующееся море и удалился в свою каюту...
     Еще не проснувшись как следует,  Вуджет понял,  что долго спал, и
вскочил на ноги.
     На палубе его приветствовал молодой второй помощник:
     - Все великолепно, сэр! И вас убаюкало на славу!
     - Только не знаю,  на  чью!  -  буркнул  Вуджет,  удивляясь,  что
проспал полторы вахты.
     - Конечно же,  во славу нашей "Катти"!  - восторженно  воскликнул
молодой моряк.
     Капитан согласно кивнул, зорко оглядывая небо и море.
     Волны катились ровнее, и слои облаков поднимались все выше. Ветер
еще выл и гудел над палубой, когда в небе произошла внезапная и резкая
перемена.  Словно  гигантский  нож распорол толстое облачное одеяло от
края до края горизонта.  Серая пелена,  заграждавшая  простор  океана,
расползлась  в  стороны,  уходя на норд и зюйд.  Разрез в тучах открыл
чистое небо,  уже слегка тускневшее в преддверии вечера, и проложил на
поверхности моря широкую, светлую дорогу.
     Необъятное сизое крыло низких туч на севере медленно отступало  в
темную даль.
     Внезапно оттуда вынырнул корабль.  Сильно накренившись, он мчался
по  бурному  морю с той же неуловимой и необъяснимой легкостью,  как и
сама "Катти".  Буря утихла,  но ветер,  зашедший к югу,  был еще очень
свеж, чтобы   не   сказать   крепок.  Встречный  клипер  шел  почти  в
халфвинд[Халфвинд -  полветра,  когда  ветер   перпендикулярен   курсу
корабля.]. Кроме основных парусов, судно несло все стаксели и даже два
лиселя.  Затаив дыхание моряки следили за кораблем, и ревнивое чувство
завладело ими. Клипер несся по бурному морю еще быстрее их корабля. Он
прошел вдали, уже слабо различимый в темнеющем небе, не подав никакого
сигнала, а может быть, его сигналы уже не различались.
     - Это "Фермопилы",  только "Фермопилы"!  - восхищенно  воскликнул
один  из  матросов,  не  раз  встречавший  соперника  "Катти  Сарк"  в
китайских водах.
     Капитан Вуджет и сам инстинктивно понял,  что это мог быть только
второй  клипер.  Что-то  одинаковое  с  "Катти"  было  во всей повадке
корабля; та же чудесная слаженность всех пропорций корпуса, рангоута и
парусов, заставлявшая восхищаться неопытных пассажиров.
     Закусив губу,  Вуджет распорядился прибавить парусов. Для "Катти"
ветер  был бакштагом - наилучшим для парусника.  Скачком увеличив ход,
судно понеслось по волнам.  Вскоре звонки лага  возвестили  семнадцать
узлов.  Но  ветер  слабел,  можно  было  рискнуть,  и  Вуджет приказал
поставить все  стаксели  и  лисели  -  всю  дополнительную  парусность
корабля.  Три тысячи триста пятьдесят квадратных метров парусины низко
загудели, надулись огромными белыми рядами.
     - Восемнадцать узлов!  - завопил помощник, осекся, покраснел, но,
встретив сочувственный взгляд своего капитана, вновь приосанился.
     Некоторые вновь  принятые  в  экипаж моряки не хотели верить.  Но
ветер дул теперь ровно,  мягко шипела и плескалась под носом  вода,  а
скорость  клипера  оставалась все той же.  Только звонки лага отмечали
милю за милей да победно пели тросы стоячего такелажа.  И каждый моряк
экипажа  "Катти  Сарк" чувствовал себя наследником прежних победителей
морей, прокладывавших новые пути по грозным необозримым океанам, среди
которых  любой корабль терялся ничтожной песчинкой.  Судьба отметила и
возвысила их:  они плавают на лучшем корабле мира!  Если бы только  не
"Фермопилы"!    А    впрочем,    может    быть,    и    хорошо,    что
их - кораблей-альбатросов - два.  Будет с кем потягаться,  попробовать
силы!

                             ПАР И ПАРУС

     Капитан Ричард Вуджет при поддержке своей команды  не  переставал
изучать  "Катти  Сарк".  В  его  руки  попало  чудесное  творение  рук
человеческих,  с помощью которого можно было  бороться  за  скоростной
полет  по  половине  земного  шара  при  любых  условиях того сложного
сочетания жары и холода,  ветра и штиля,  дождей и сухих бурь, которое
для  сокращения  именуется  погодой  и  к которому на море добавляются
волнение,  течения и противотечения,  приливы и отливы.  Вуджет учился
брать  от  корабля все богатство его управляемости,  невероятно гибкой
для парусника  с  прямым  вооружением,  способностями  к  лавировке  и
движению  при  слабых  ветрах.  Результаты труда капитана и экипажа не
замедлили сказаться: все бегуны шерстяного флота оказывались неизменно
побежденными.   Быстроногая  ведьма,  выходя  одновременно  с  другими
судами, опережала их на целые недели.
     "Фермопилы" были  тоже побеждены:  и в первый,  и во второй,  и в
пятый раз...  Первенство "Катти" утвердилось,  хотя и не столь прочно,
как  хотелось  бы  капитану  и  команде корабля.  "Фермопилы" уступали
"Катти Сарк" в переходах всего на часы,  самое  большее  -  на  сутки.
Упрямый  корабль  не  прекращал  состязания,  казалось  впитав  в себя
шотландское упорство своих строителей.
     Целыми неделями  "Катти  Сарк"  мчалась  с  попутными  ветрами со
скоростью семнадцать узлов,  покрывая более трехсот шестидесяти миль в
сутки.  В  1885 году "Катти Сарк" сделала переход из Лондона в Сидней,
преодолев расстояние  в  двадцать  одну  тысячу  триста  километров  с
буксировками,  ожиданием  лоцманов  и заходом в Кейптаун за шестьдесят
семь дней.  Джон Виллис,  которому перевалило  за  семьдесят,  устроил
банкет  и принимал поздравления,  как владелец лучшего в мире корабля.
Однако новая  сила  вступила  в  соревнование  на  морских  просторах:
пароходы -  эти жалкие каботажные скорлупки - превращались в настоящие
океанские суда.  Применение  винта  сделало  их  надежными;  строители
паровых  машин  и  котлов  накопили  нужный опыт.  И даже на далеких и
тяжелых австралийских рейсах доставка почты была поручена пароходам...
Резвость  шерстяных  клиперов с каждым годом все более уступала работе
машин,  более стойкой  и  постоянной,  меньше  зависящей  от  капризов
погоды.
     "Фермопилы" и  "Катти  Сарк"  дольше   всех   держали   знамя   в
соперничестве   пара   и   паруса,  вызывая  неизменное  восхищение  у
пароходных пассажиров и команды,  когда при  попутном  ветре  тот  или
другой  из  красавцев клиперов возникал белокрылым лебедем среди моря,
нагонял дымившее,  глухо шумевшее чудовище и скользил вперед,  чистый,
безмолвный и легкий.
     В 1889 году мир удивился новому подвигу "Катти Сарк".  "Британия"
- один из лучших почтовых пароходов Полуостровной и Восточной Компании
- отправился в австралийский рейс.  У острова Гарбо  пароход  встретил
"Катти Сарк",  шедшую тоже в Сидней. Крутой бейдевинд не давал клиперу
развить более двенадцати узлов,  а пароход исправно, сутки за сутками,
делал четырнадцать. Упорная работа машины одолевала капризы погоды.
     Пассажиры и  моряки  "Британии"  наблюдали  за  усилиями  клипера
лавировать   побыстрее:   по   неслышной   команде   менялись   галсы,
разворачивались дополнительные паруса.
     И все же  белое  облачко  осталось  позади,  растаяло  в  голубом
сверкании  спокойного  моря.  Многие зрители,  знавшие,  что встретили
самый быстроходный из старых клиперов,  поспешили объявить, что паруса
побеждены. Но капитан, лучше знавший, с кем имеет дело, только покачал
головой, заявив, что впереди еще несколько тысяч миль пути.
     Велико было  удивление пассажиров,  когда через трое суток позади
начал вырастать знакомый белый  силуэт.  "Катти  Сарк"  теперь  шла  с
попутным ветром и приняла в себя всю его торжествующую силу.
     Капитан Вуджет не мог отказать себе и своим людям в  удовольствии
пройти  совсем  близко от бортов "Британии".  С мягким шипением воды и
гудящим  на  высоких  басах  такелажем   клипер   промчался   в   двух
кабельтовых[Кабельтов -  0,1 морской мили - 185,2 метра.] от парохода.
Огромные  мачты  высоко  встали  над  морем.  Поддерживаемые  надменно
выпяченными   парусами,   они,  казалось,  несли  клипер  по  воздуху,
приподняв его над волнами,  в которых тяжело переваливался пароход.  И
команда и пассажиры "Британии",  высыпавшие на палубу, устроили "Катти
Сарк" бурную овацию. Приветственные крики неслись вслед клиперу, когда
он, делая  восемнадцать  узлов,  оставил  пароход позади,  несмотря на
распоряжение капитана "Британии" увеличить ход до предела. Только один
человек   на   пароходе   -   один   из  лучших  инженеров  пароходной
компании -  молчаливо  стоял  у  борта,  не  отрывая глаз от парусного
красавца.
     - Не знаю,  как вам, а мне горько видеть эту красоту и знать, что
она уходит,  что она обречена на исчезновение! - отвечал он на вопросы
спутников.
     Несмотря на  то,  что  пароходная  машина в этом рейсе без единой
аварии печатала свои четырнадцать узлов,  паруса победили пар.  "Катти
Сарк"  пришла  в  Сидней на четыре часа раньше парохода.  Снова газеты
заговорили о триумфе клипера.  Но старый Виллис лежал уже под каменной
плитой - он не дождался новой победы своей  любимицы  над  пароходами,
которых не понял и не любил.  Упрямый шотландец мог быть доволен:  его
мечта-ведьма  много  раз  вступала  в  соревнование  с  пароходами   и
побеждала их. И все же пароходный инженер оказался прав...

                        "КАТТИ САРК" ОБРЕЧЕНА

     Лунная ночь  чем-то  тревожила  капитана  Вуджета.  Атлантический
океан был спокоен. Уже шестые сутки пассат гнал клипер ровным, быстрым
ходом. Ни единого звука, кроме журчания воды и гула снастей, не слышно
на  затихшем  корабле.  Изредка  возглас  впередсмотрящего  или  удары
колокола, отбивавшего  склянки,  -  и  снова молчание теплой,  светлой
ночи.
     Вуджет, сняв    фуражку,   теребил   свои   поседевшие,   коротко
остриженные волосы.  Старший помощник заступил на вахту, но капитан не
уходил с мостика. Шагая взад и вперед, Вуджет думал.
     Решетки настила из крепкого тикового дерева истерты  его  ногами.
Не  так уж много осталось до дня,  когда он отпразднует пятнадцать лет
командования "Катти Сарк".  Замечательный клипер  по-прежнему  крепок:
никакой  течи  в  корпусе,  никакого  износа  главного  рангоута.  Он,
капитан, не щадил корабля, выжимая из него невиданную скорость, и в то
же время берег корабль, пользуясь слабостью старого Виллиса. Но старик
давно уже умер,  а наследникам...  что им до корабля!  "Больше фунтов,
шиллингов,   пенсов,   капитан!   Капитан,  наш  клипер  скоро  станет
убыточен!"
     Вуджет мысленно  злобно  передразнил старшего сына Джона Виллиса.
Тревога не  оставляла  моряка,  все  больше  овладевала  им.  Сознание
обреченности   "Катти  Сарк"  проникало  в  душу  и,  точно  ржавчина,
разъедало ее.
     Он всего себя отдал кораблю. Отборная команда подбиралась годами.
За счет  морской  выучки  и сработанности каждой вахты Вуджету удалось
уменьшить против обычной нормы число людей.  Но все равно - шестьдесят
человек!  И  девятьсот шестьдесят регистровых тонн.  По шестнадцати на
человека,  на  деле  и  того   меньше!   Даже   большие   американские
клипера-скоростники середины столетия были выгоднее. При сотне человек
экипажа они обладали средней грузоподъемностью в  две  тысячи  тонн  -
около двадцати тонн на человека.
     Пока в  тяжелых  морских условиях возили скоростной дорогой груз,
клипера чайного  и шерстяного флота были рентабельны.  Но что же можно
сделать теперь,  когда пароходы, точные, как часы, возят по сотне тонн
на  человека команды,  а новые - и по сто пятьдесят...  Им не уступают
вновь придуманные барки.  После  того  как  американцы  провалились  с
постройкой  дешевых  больших шхун - эти рыскливые суда оказались очень
опасными в  океане  на  попутном  волнении,  -  в Европе стали строить
большие  стальные  суда  с  прямой  парусностью,  но   очень   простым
такелажем. Марсели разрезали на две части, поставили лебедки, и четыре
человека легко справляются там,  где раньше  едва  хватало  десяти.  С
барком  в  три,  а  то  и четыре тысячи тонн управляются лишь двадцать
четыре человека команды.  Скорость,  конечно, несравнима с клиперами -
дай  бог  десять  узлов,  но  ведь сколько есть дешевых,  нескоростных
грузов: уголь, лес, соль, удобрения, руда!..
     Капитан Вуджет  был  образованным  моряком  и  не мог не понимать
назревшую трагедию старых  парусников.  Уже  два  года,  как  исчез  с
австралийских рейсов клипер "Фермопилы", вечный соперник "Катти Сарк".
По слухам,  он продан куда-то в Канаду,  но и там вряд ли продержится.
Парусники покупают сейчас на Средиземном море и Зондских островах -  в
странах, где труд дешев и численность команды на  коротких  рейсах  не
имеет большого значения.
     Вуджет наклонился  и  осторожно  потрогал  рукой   отполированное
углубление в медной поперечине поручня.  Здесь,  у этого столбика,  он
привык стоять в трудные минуты жизни корабля  и,  упираясь  коленом  в
стойку, встречать лицом к лицу ярость бушующего моря.
     "Конечно, они позолотят пилюлю,  - вернулся он снова к  мыслям  о
судовладельцах, -  но  надо  смотреть  правде  в  глаза.  Песенка моей
"Катти" спета.  Боюсь,  что они стесняются только славы корабля, но ее
хватит еще года на три,  не более!  Ну,  пятнадцать лет отпраздную,  а
дальше..."
     Капитан оказался прав.  Невыгодность знаменитого корабля  надоела
потомкам  Джона Виллиса.  И в 1895 году британский флаг сняли с "Катти
Сарк",  с этой гордости английского флота, как пятью годами раньше его
сняли с "Фермопил".  Оба гордых океанских лебедя, четверть века честно
служившие своим хозяевам,  были проданы и в  буквальном  смысле  слова
пошли  по рукам.  Никому из британцев,  занятых только чистоганом,  не
пришло в голову,  что такие совершенные творения мысли и опыта подобны
произведениям искусства и принадлежат,  в сущности, всему человечеству
как памятники развития его культуры.
     Судьба обоих кораблей сложилась по-разному.
     В португальском  военном  флоте  тогда  были  настоящие  знатоки.
Проследив  за "Фермопилами",  они приобрели в Канаде этот клипер,  уже
приспособленный было к перевозкам свежей  рыбы,  "Фермопилы"  вошли  в
состав  португальского  военного  флота  в качестве учебного судна.  С
таким кораблем моряки могли чувствовать себя в безопасности  у  родных
берегов и в Бискайе, всегда отличавшейся грозными бурями и справедливо
прозванной "кладбищем кораблей".  Владельцы "Катти Сарк" также продали
ее португальцам  -  фирме  Феррейра  в  Лиссабоне.  Если бы они решили
отделаться от "Катти Сарк" на полгода раньше,  то учебным судном стала
бы  "Катти",  а  не  "Фермопилы".  Вся история нашего клипера стала бы
иной.
     "Фермопилы" выдерживали    шквалы    Бискайского   залива,   бури
Средиземного моря и неистовые налеты штормов близ  Южной  Америки  еще
двенадцать лет.  В 1907 году,  когда исполнились сроки службы корабля,
стала очевидна его дальнейшая непригодность. Связи корпуса расшатались
еще за время работы в шерстяном флоте. Постоянная гонка с максимальной
парусностью на крупном волнении состарила в конце концов замечательный
корабль,   и   надо   лишь  удивляться  его  долгой  жизни.  Сказалась
облегченная в сравнении с "Катти Сарк", частично сосновая, обшивка. Но
моряки  португальского  флота  остались  верны  себе.  Они  не продали
состарившийся клипер на дрова,  не превратили его в угольный  плашкоут
или  речную  баржу.  Португальское  адмиралтейство  издало специальный
приказ:  парусник вывели в море и устроили ему морские похороны  перед
строем   военных   судов.   Под  звуки  шопеновского  траурного  марша
украшенный флагами клипер был торпедирован.
     Очевидцы рассказывали потом, что день был ослепительно ярок, воды
моря у бухты Лагуш сияли прозрачной синевой.  "Фермопилы"  погружались
кормой.  Когда  нос  корабля  под грохот орудийного салюта скрылся под
водой,  многих старых мореходов прошибла слеза.  Хорошо,  что на свете
имеются  люди  высокой  и  мечтательной  души,  как  эти португальские
моряки!
     Совсем не  такие  слезы  навертывались  на глаза капитана Ричарда
Вуджета,  когда он сдавал свой корабль представителям фирмы. Вести его
в Лисабон он отказался и покинул клипер на родном берегу.  Невыразимая
горечь расставания с кораблем усугублялась тем, что лучший клипер мира
был продан по дешевке в чужую страну. Матросы и офицеры оставили судно
и в гробовом молчании ожидали на берегу своего капитана.  Вуджет никак
не  мог покинуть мостик.  Стыдясь набегающих слез,  он обращал глаза к
мачтам.  Их уходившие высоко в  пасмурное  небо  клотики  столько  раз
просекали  плотный напор бури,  накалялись тропическим солнцем,  жутко
светились огнями святого Эльма в  предгрозовых  ночах...  Как  знакома
каждая   черточка  строгого  рисунка  на  ореховых  панелях  переднего
дэкхауза, тысячи раз встречавшего взгляд капитана за тысячи вахт!
     Два клерка,  не  понимающие  и  удивленные,  ожидали  на  палубе.
Капитан потрогал отполированные спицы штурвала  и  вдруг  крепко  сжал
поручни мостика,  так что побелели пальцы загорелых рук.  Это было как
последнее рукопожатие перед разлукой  навсегда.  Сгорбившись,  понурив
голову,  моряк сбежал на палубу,  перешел на берег и не оглядывался до
тех пор, пока щели узких улиц не скрыли от него мачт "Катти Сарк".
     Вуджет не  показывался  из  дому  несколько дней,  пока клипер не
исчез из порта...

                       ПОД ПОРТУГАЛЬСКИМ ФЛАГОМ

     После гибели "Фермопил", "Катти Сарк" оставалась совсем одинокой,
единственной   в   мире,   но  и  она  фактически  исчезла  для  него.
Португальский флаг не прибавил ничего нового к прошлой славе  клипера.
А  старая слава забылась,  как забывается все в быстром течении жизни,
несмотря на усилия людей,  особенно власть имущих, удержаться подольше
в памяти человечества.
     Новые капитаны неплохо  обращались  с  кораблем.  Память  прошлой
любви  и  тугой  кошель давно умершего Джона Виллиса продолжали играть
свою роль - тяжелый железный набор  и  тиковая  обшивка  "Катти  Сарк"
сделали ее корпус несокрушимым.  Годы шли,  а клипер продолжал плавать
без малейшей течи.  Разразилась первая мировая  война.  "Катти  Сарк",
проданная  и  забытая  своим отечеством,  снова начала служить Англии,
войдя в состав торгового флота союзников как одна из самых  незаметных
и  незначительных  единиц.  Скромные  перевозки английского угля на юг
Франции, в Италию и Гибралтар стали уделом старого парусника.
     В один  из  холодных  дней  поздней осени 1915 года клипер шел из
Лисабона к западным берегам Англии.  Дождь,  моросивший из низких туч,
подхватывался  резким  ветром.  Серое,  взъерошенное  море сливалось с
таким  же  серым  горизонтом.  Темное  небо  опускалось  все  ниже  на
побелевшую  от вспененных гребешков волну.  Барометр предвещал сильную
бурю,  но  капитан  клипера  и  его  совладелец,   один   из   молодых
родственников   известных  в  Лисабоне  судовладельцев  Феррейра,  был
отважным моряком.  Раскачиваясь под глухо зарифленным фоком,  верхними
марселями  и  брамселями,  "Катти Сарк",  сохранившая прежнюю резвость
юной ведьмы и под новым,  благочестивым именем,  шла тринадцатиузловым
ходом.  Съежились  у  вант вахтенные,  посинел на мостике офицер;  все
мечтали о конце вахты и кружке горячего кофе.  До зоны  плавающих  мин
было  еще далеко,  и капитан Феррейра мирно спал в той самой каюте,  в
которой провел такой большой кусок жизни капитан Вуджет.
     Гулкие раскаты прогремели впереди слева, там, где смыкалась узкая
щель между тучами и морем. Баковый матрос закричал, что видит отблески
огней.  Вахтенный помощник разбудил капитана. Тот, позевывая, вышел на
палубу, но сумрачное море  молчало.  Капитан,  постояв  на  мостике  с
полчаса,  озябнув  и  кляня  помощника,  направился  в  каюту,  но был
остановлен криком вахтенного:
     - Судно слева по носу!
     То, что  предстало  спустя  некоторое  время  его  глазам,   мало
походило  на  судно.  Из  моря  торчала высокая башня,  ржаво-красная,
черно-белая.  Она  высилась  над   водой   неподвижно,   пугая   своей
необычностью.  Это тонул кормой большой пароход, став среди моря почти
вертикально.  Множество обломков плавало  вокруг,  появляясь  и  снова
исчезая  в  волнах,  по  которым все шире расползалась радужная пленка
масла.
     Изменив курс, клипер подошел к гибнущему великану. Передняя мачта
парохода тонким крестом нависла на уровне  верхних  рей  парусника.  В
проходах между спардеком и носовой палубой,  на передней стенке салона
и ходовой рубки сгрудились люди,  казавшиеся на белой краске  скопищем
черных мух.  Некоторые в страхе цеплялись за лебедки, горловины люков,
грузовые стрелы - за все выступы  носовой  палубы,  стоявшей  отвесно.
Среди  волн  плавали  четыре  опрокинутые  шлюпки,  много белых досок,
весел, донных решеток.
     Холодный ветер  выл  над  бурным  морем,  и  волны тяжело и глухо
шлепали о подножие  страшной  башни.  У  переднего  выреза  фальшборта
появился   моряк   с   рупором   в   руке:  немецкая  подводная  лодка
торпедировала пароход,  кормовое орудие которого успело несколько  раз
выстрелить    и,    по-видимому,    повредило   перископ.   Обозленная
сопротивлением субмарина всплыла и  расстреляла  все  шлюпки,  которые
удалось спустить до того,  как крен корабля стал так велик.  Положение
судна безнадежно,  хотя погружение приостановилось,  - должно быть,  в
носовой части образовалась воздушная подушка.
     Капитан Феррейра  стоял  на  мостике,  задрав  вверх  голову,   и
чувствовал, что сотни глаз жадно следят за ним. Для всех погибавших он
явился избавителем от страшной участи,  и не  было  на  свете  корабля
благословеннее его клипера.
     - Сколько людей на корабле? - не теряя времени, крикнул капитан в
рупор и с ужасом услыхал, что осталось не меньше тысячи.
     Распорядившись лечь в дрейф и спускать шлюпки,  капитан  Феррейра
не  переставал  думать  о  том,  что  взять всех немыслимо.  Небольшой
клипер,  не приспособленный к перевозке людей, мог разместить в трюмах
и на  палубе  самое  большее  семьсот  человек.  Не оставалось времени
выбросить в море груз руды,  но он,  по счастью,  и не  занимал  много
места.  Дело  не в весе,  а в объеме живого груза.  Вдобавок эту массу
людей маленькие шлюпки клипера будут  возить  до  ночи.  А  ветер  все
крепчает,  и  пароход может затонуть в любую минуту,  как только сдаст
главная передняя переборка.
     Храбрый португалец,   уверенный   в  своем  корабле,  решился  на
отчаянный маневр.  Развернув реи по продольной оси клипера, управляясь
двумя стакселями и кливером,  Феррейра стал медленно осаживать корабль
боком по ветру.  Затаив дыхание обреченные люди  на  тонущем  пароходе
следили за  клипером...  Вот  корма его коснулась борта парохода - там
уже висели приготовленные  кранцы  и  брезенты.  В  следующую  секунду
захлопали  спущенные стаксели.  Движение клипера замедлилось,  и волны
начали отводить нос парусника прочь от парохода,  но канаты  были  уже
заброшены,  и  парусник  заболтался  на  волнах  в опасной близости от
тонувшего гиганта.  Эта близость стала спасительной для погибавших. По
четкой   команде   экипаж   парохода,   военные   и   добровольцы   из
мужчин-пассажиров образовали крепкую стену в  проемах  бортов,  откуда
начали передавать людей. Женщин оказалось немного, гораздо больше было
раненых:  транспорт вез выздоравливающих  с  турецкого  фронта.  Каким
головоломным ни  казалось это предприятие - спускать почти беспомощных
людей с высоты отвесно вставшего парохода на пляшущий в  волнах  внизу
парусник, - но,  выполняемое  сотнями  рук,  оно  быстро  подвигалось.
Наконец  ранеными  оказались  забиты  все  свободные  места  в трюмах,
кубрике,  каютах,  рубке,  палубных проходах и даже в  камбузе  "Катти
Сарк".   Все   раненые   были  переправлены  до  последнего  человека.
Оставались здоровые.
     - Капитан, сколько еще сможете принять? - раздался сверху чистый,
сильный голос.  Загорелый полковник с седыми усами, как старший чином,
взял на себя команду эвакуацией парохода.
     - Еще на палубу, - хрипло выдавил Феррейра, - человек двести...
     Полковник окинул взглядом ожидавшую спасения толпу.
     - В  первую  очередь  идут  молодые!  - крикнул он не допускавшим
возражения голосом.
     Ни слова  протеста  не  раздалось  в ответ.  Люди выстраивались в
очередь. Короткие споры возникали только там, где молодые отказывались
идти,   пытаясь   предоставить   возможность   спасения  старшим.  Но,
подчиняясь приказу,  цепляясь за  канаты,  молодежь  перепрыгивала  на
ванты  парусника  и  молча размещалась на палубе,  стараясь занять как
можно меньше места.  Клипер заметно оседал ниже. Феррейра едва успевал
следить за всем, но восхищение мужеством моряков и солдат росло в нем,
внушая озорную смелость.  В  утробе  гибнувшего  парохода  послышалось
глухое   урчание.   Громадный   корпус  вздрогнул  и  как  будто  стал
погружаться в пучину.
     - Отваливайте,  капитан!  Да сохранит вас бог за ваше мужество! -
прогремел голос полковника. - Ура в честь капитана и его корабля!..
     Борясь с   подступавшим   к   горлу   рыданием,   Феррейра  отдал
приказание.  Тихо, словно призрак, клипер начал удаляться от парохода.
Спасенные   стояли   у   борта   "Катти   Сарк",  не  спуская  глаз  с
героев-товарищей,  отдавших свои жизни ради их спасения.  Усилием воли
Феррейра  заставил  себя  распорядиться лечь на курс к берегам Англии.
Неохотно, как бы борясь с собой, его матросы выполнили команду.
     Торчавшая из   моря   башня   скрылась   за  кильватерной  струей
парусника,  и нельзя было решить, погрузился ли несчастный пароход или
еще  на плаву скрылся в туманной дали...  Волнение усиливалось,  шторм
надвигался быстро и неотвратимо.  Вдруг недалеко от клипера  вынырнула
из  волн  вертикальная серо-зеленая трубка - перископ подводной лодки.
Никогда Феррейра не  испытывал  такого  ужаса.  Более  семисот  жизней
зависели сейчас от его смелости и отваги.
     - Все наверх!  - заорал не своим голосом капитан.  - Пошел паруса
ставить!..
     Почуяв беду,  команда  опрометью   вылетела   из   кубрика,   где
подвахтенные  кое-как  дремали  у  стенки,  отдав гостям все остальное
помещение.  Подводная лодка отказалась  от  торпедной  атаки.  Или  ее
перископ  был  действительно  поврежден,  или  же,  увидев беззащитный
парусник,  она пожалела торпеду,  решив расстрелять его из орудия.  Из
волн вынырнула рубка, затем продолговатый корпус.
     Плотно сбившиеся на палубе клипера люди  следили  за  субмариной.
Видимо,  это была большая лодка секретной постройки,  может быть, один
из тех подводных крейсеров,  которыми хвасталась немецкая  пропаганда,
грозя  союзникам  истребительной войной.  Второй раз смерть подступала
вплотную, и нервы людей начали сдавать. Толпа загудела и заколыхалась.
     - Молчать,  стоять по местам!.. - взревел Феррейра по-английски и
добавил спокойнее: - Если хотите спасти свои шкуры...
     Краем глаза  капитан  следил  за  быстро  темневшим на юго-западе
небом.
     - Реи  обрасопить  на левый галс!  Руль - два шлага под ветер!  -
звучали резкие слова команды.
     Клипер начал   терять   ход,   и  моряки  из  спасенных  стали  с
недоумением оглядываться.  Тем временем на подводной  лодке  открылись
люки.     Из     переднего     показалось     длинное     орудие     -
стопятидесятимиллиметровая  дальнобойная  пушка;  из  рубки  высунулся
ствол  пулемета.  Сейчас  безжалостные  снаряды  начнут  рвать в куски
деревянное тело корабля,  никогда не носившего никакого  вооружения  и
созданного  для  борьбы  со  стихией,  но не с человеком.  Ливень пуль
врежется в плотную массу людей на ничем не прикрытой палубе!
     Волны накатывались  на  подводную лодку.  Феррейра со злорадством
заметил,  как артиллеристы у орудия скользили и  падали,  цепляясь  за
леера поднявшихся из люка стоек.
     Кусая губы, Феррейра не замечал, что громко говорит сам с собой.
     - Еще минуту,  минуту,  минуту!..  - твердил он,  весь  дрожа  от
тревоги ожидания.
     Клипер вздрогнул, покачнулся: огромные полотнища курсовых парусов
наполнились ветром.  Расстояние между субмариной  и  парусником  стало
медленно  увеличиваться.  Зелено-желтая  молния  блеснула  в темнеющем
море.  Над головой моряков заурчал снаряд,  и высокий столб воды  стал
справа от клипера, с тупым грохотом обрушив вниз свою косматую голову.
     - Капитан,  они приказывают остановиться!  - выкрикнул  с  палубы
чей-то высокий, дрожащий голос.
     - Молчать, смирно! - яростно рявкнул Феррейра. - У меня шлюпок на
пятьдесят человек!.. Эй, ложись на палубу!
     Команда пришлась  кстати.  Клипер  набирал  ход,  и  с  субмарины
послышался треск  пулемета.  Пули  застучали  по  обшивке,  впиваясь в
борта.  Опять вспышка,  грохот близкого разрыва, водопад, рухнувший на
палубу. Еще!..
     Минуты "Катти Сарк" были сочтены. Но тут... будто все ведьмы моря
пришли на помощь своей любимице. Гул, свист, рев - и первый шквал бури
обрушился  на  клипер.  Он  повалился  на  борт  под  скрип   мачт   и
оглушительный треск разрываемой парусины.
     - Руль прямо!  Прямо руль!!  - вопил капитан, стараясь удержаться
на  мостике,  в  то  время  как  крен  корабля  и напор ветра силились
перебросить его через перила.
     Только "Катти  Сарк"  могла  выпрямиться  из такого крена,  и она
сделала это.
     Подхваченный бурей,   клипер   рывком  прыгнул  вперед.  Вспышка,
грохот... Мимо!
     "Сейчас перестанут  стрелять..."  -  подумал Феррейра.  Подводной
лодке приходилось туго на поверхности моря в такую бурю. Но прежде чем
уйти  в  глубину,  хорошо  выученные  убийцы  старались собрать легкую
жатву.
     Клипер гордой  беспомощной птицей летел по волнам,  распустив все
свои белые крылья словно  в  предсмертном  порыве.  Два  шестидюймовых
снаряда  вылетели  вдогонку  за  ним  один  за  другим.  Взрыв оглушил
капитана,  палуба накренилась. Со слепящей вспышкой вал воды обрушился
на клипер.  Феррейра упал, смутно, как сквозь стену, слыша вопли людей
и треск дерева.  Но вода схлынула,  и капитан увидел, что корабль цел.
На  палубе  валялись  люди,  обломки  рей,  обрывки спутанных канатов.
"Катти Сарк",  кренясь,  продолжала  мчаться  прямо  в  кипящий  котел
урагана. Феррейра хотел встать, но не смог и застонал от беспомощности
и внезапной боли.  Еще ясный разум капитана  понимал,  что  необходимо
сейчас же убрать паруса,  изменить курс с бакштага на фордевинд.  Ни о
каком преследовании со стороны субмарины не могло быть и речи - бурный
океан взял клипер под крепкую защиту.
     Капитану казалось,  что  он  громко  командует,  отдавая   важные
распоряжения.  Но  склонившиеся  над  ним  люди не могли разобрать эти
отрывистые,  слабые звуки. А корабль тем временем продолжал нестись на
крыльях бури. Прочные стеньги гнулись, а стальные растяжки - фордуны -
начали звенеть невыносимо режущим ухо стоном.
     Пока ошалевший  от  событий  помощник  начал  распоряжаться,  ряд
последовательных страшных  рывков  потряс  клипер.  Капитан  Феррейра,
умирая, уже ничего не почувствовал. Славный моряк мог не беспокоиться:
"Катти Сарк" выдержала испытание моря,  а снаряды врага  пощадили  ее.
Только,  как  в  первую  гонку с "Фермопилами",  сорок пять лет назад,
клипер потерял руль и  опять  с  временным  приспособлением  дошел  до
Англии, доставив в целости свой груз человеческих жизней.

                      "КАТТИ САРК" - БАРКЕНТИНА

     Гибель капитана   Феррейры  повернула  судьбу  "Катти".  Еще  раз
проданный, еще дешевле, клипер попал в плохие руки.
     Весной 1916  года  в Бискайском заливе разразился шторм,  сильный
даже для этого котла бурь. "Катти Сарк", в третий раз переименованная,
шла из Англии с обычным грузом угля.  Испугавшись дикой ярости шторма,
шкипер решил повернуть на фордевинд  и  удрать  от  урагана.  Ленивая,
собранная  из  случайных бродяг команда ненавидела работу со снастями,
точно брасы,  топенанты и шкоты были личными врагами каждого  матроса.
Перед  грозной  опасностью  вместо  слаженных и самоотверженных усилий
матросы сыпали замысловатые ругательства,  а иногда вместе с капитаном
призывали Иисуса Христа и деву Марию.  Поворот недопустимо замедлился,
и ураган сильно  накренил  клипер.  Экипаж  еще  больше  растерялся  и
упустил время.
     "Катти Сарк" поднялась бы из крена,  но сместился  груз  угля,  и
клипер совсем повалился на борт.  Оставалось срубить мачты - те  самые
мачты, которые не мог согнуть никакой напор ураганов в самых штормовых
морях мира.  Мачты полетели за  борт,  унося  с  собой  весь  такелаж.
Корабль немного выпрямился.
     Угрюмые, как после убийства, молясь и ругаясь, люди ожидали своей
гибели.  Но клипер и без мачт, повалившись на левый борт, вынес редкий
по силе ураган и добрался до Лисабона с временной фок-мачтой.
     Леса, годного,  чтобы восстановить прежний рангоут "Катти  Сарк",
не нашлось, а если бы он и нашелся, то оказался бы слишком дорогим для
новых владельцев.  Огромная и  сложная  парусность  корабля  требовала
многолюдной  команды  для управления и большого искусства от офицеров.
Всего этого не было,  и вот лучший клипер мира стал баркентиной. Иначе
говоря, фок-мачту   оставили   с   прямой   парусностью,   а  грот-  и
бизань-мачты снабдили косыми,  как у шхуны,  парусами.  "Катти  Сарк",
превращенная в баркентину, переименованная в четвертый раз, запущенная
и пестро раскрашенная,  утратила свою поразительную резвость и плавала
на случайных фрахтах между мелкими портами Средиземного моря,  ценимая
сменявшимися владельцами только за корпус,  который  так  и  не  давал
течи.
     Исполнилось пятьдесят три года службы корабля,  когда разразилась
ужасающая буря 1922 года.  Тут-то не ремонтировавшаяся с давних времен
палуба  бывшего  клипера  поддалась,  проржавевшие  бимсы  лопнули,  и
капитан  с  напуганной  командой,  готовые  проститься с жизнью,  едва
добрались до Фальмута.

                         ПРОШЛОГО НЕ ВЕРНУТЬ

     В сентябре 1922 года "Катти Сарк"  вернулась  в  Фальмут  с  тем,
чтобы навсегда остаться в Англии. Капитан Доумэн израсходовал все свои
сбережения,  чтобы выкупить и восстановить "Катти Сарк".  Приобретение
мачт и рей было последним усилием старого капитана. Но начатое им дело
не  остановилось.  Был  начат  сбор  средств  на  такелаж;  каждый  из
ветеранов флота считал своим долгом что-нибудь достать для знаменитого
корабля: хоть бухту троса,  хоть несколько блоков.  Кто  не  мог  дать
материалов  или  денег - помогал работой.  Сменялись сгнившие брусья и
доски обшивки,  перестилалась палуба,  постепенно вырастали  громадные
мачты.
     Так простые люди  Англии,  сознававшие,  что  сохранение  лучшего
корабля  страны,  всем  обязанной  морю,  является  делом национальной
чести,  сберегли "Катти Сарк".  Аристократы, столь ревниво оберегающие
традиции  своей  родины,  когда  эти  традиции касаются их собственных
привилегий,  забыли о реликвии английского флота.  Забыли о ней  и  те
богачи, состояния которых были добыты трудами тысяч безвестных моряков
и славных кораблей. Но простые моряки, не заслужившие чинов и орденов,
понимали  ценность  народного  труда  и  бережно отнеслись к одному из
лучших воплощений гения и рук  английского  народа...  Их  соединенные
усилия воскресили корабль.
     Капитан Доумэн  наконец  дождался  исполнения  своей  полувековой
мечты. Открытое    море    приняло    возрожденный   клипер.   Корабль
семидесятилетнего возраста оставался почти прежним, созданным для бега
взапуски с ветрами морей. Но глухая тоска не покидала капитана Доумэна
с того момента,  когда берега скрылись за простором моря  и  океанская
зыбь  стала  привычно качать "Катти Сарк".  На мостике,  крепко вросши
ногами в настил,  стоял капитан - командир и владелец лучшего  клипера
его  страны,  да что там...  всего мира.  Что же нет настоящей радости
исполнения  заветной  мечты?  Скорее  беспричинная  грусть,   какая-то
жалость к самому себе одолевает его!
     Доумэн почувствовал усталость и направился в  капитанскую  каюту.
Он вытянулся на старом диване и закрыл глаза,  прислушиваясь к гудению
ветра и тупым ударам волн в борта.  Семьдесят  лет  волны  всех  морей
бьются  в  борта  "Катти  Сарк";  на корабле безвестной чередой прошли
разные люди.  Он,  капитан Доумэн, тоже оставит здесь какую-то частицу
себя и тоже уйдет в прошлое...
     "Прошлое! Вот  в  чем  разгадка этой печали",  - продолжал думать
Доумэн. Его мечта родилась давно и вся принадлежит прошлому - отважной
молодости, закаленной зрелости парусного века и... его самого!
     Но жить  прошлым  нельзя!  Разве  может  он  сейчас,  одолеваемый
старческими недугами,  вести бессменно и  неустанно  борьбу  с  морем,
гнаться с соперницами в трехмесячном рейсе?  Да если бы и мог, то кому
нужен теперь пробег его клипера в  Австралию,  куда  ежедневно  уходят
десятки  пароходов и десятки тысяч тонн грузоподъемности!  Этот гордый
кораблик  теперь  будет  только  смешон,   выйдя   на   состязание   с
современностью.  Ведьма  "Катти Сарк" была создана для важных дел,  но
значение  их  давно  умерло,  и  нелепы  попытки  возродить   прошлое.
Соревноваться  с  пароходами  на коммерческих рейсах бессмысленно.  Но
клипер еще не умер - он может учить!  Он, Доумэн, может гордиться тем,
что  сохранил судно для этой цели - учить приходящую на смену молодежь
тому пониманию  моря,  близости  с  ним,  которое  может  дать  только
парусное плавание.
     Капитан Доумэн присел и принялся раскуривать трубку. Боль в груди
сделала курение редким удовольствием. Докурив, Доумэн вышел на мостик.
Старый настил поскрипывал под его  ногами,  выдавая  возраст  корабля.
Ветер, неизменный спутник моряка,  обвевал отяжелевшую голову.  В душе
капитана стало легко,  пусто и бездумно. Протерев заслезившиеся глаза,
Доумэн приказал повернуть на обратный курс.

                   ОБЩЕСТВО СОХРАНЕНИЯ "КАТТИ САРК"

     Даниил Алексеевич  окончил  чтение  своей рукописи,  вытер лицо и
попросил чаю покрепче.  Его гости и слушатели продолжали сидеть, будто
ожидая еще чего-то.
     - Я кончил!  - пробурчал старый  капитан  и,  сам  взволнованный,
сурово нахмурился.
     После минутного молчания гости заговорили, перебивая друг друга:
     - А  дальше,  что  же дальше?  Ведь вы довели рассказ до тридцать
девятого года,  а сейчас пятьдесят девятый.  Где теперь "Катти  Сарк"?
Ведь еще двадцать лет прошло!
     - Я был в Лондоне в 1952 году и видел  ее  стоявшей  на  Темзе  у
Гринхита,  рядом  со  старым "Уорчестером".  Этот двухпалубный военный
корабль был учебным судном морских кадетов  и  практикантов  торгового
флота,  а  подаренная  вдовой  Доумэна "Катти Сарк" - вспомогательным.
Затем в качестве учебного судна куплен "Эксмут". А оба старых ветерана
остались плавучими памятниками.  Дерево на "Катти" выветрилось, краска
облезла и облупилась -  восемьдесят  три  года  службы!  Не  было  еще
корабля  в  истории флота,  который плавал бы - и как плавал!  - почти
столетие!
     - Даниил Алексеевич!  - чуть  не  с  отчаянием  вскричал  молодой
штурман. -  Неужели  нельзя уберечь "Катти Сарк" от разрушения?  Разве
так трудно построить здание? Ведь это...
     Старый капитан поднял руку, призывая к молчанию:
     - Погодите немного!
     Он порылся  в  столе,  извлек  несколько  английских  газет и два
номера журнала "Судостроительные и морского флота сообщения".
     - Я собрал тут все последние сведения. В конце 1951 года в Клэрнс
Хауз собралась группа людей,  заинтересованных в  судьбе  клипера,  на
этот  раз  под  председательством герцога Эдинбургского.  Образовалось
Общество сохранения "Катти Сарк".  Сумма сборов за пять лет  превысила
триста  тысяч  фунтов.  Клипер поставлен в специальный сухой док около
восьмидесяти метров длины и шесть метров  глубины,  близ  королевского
Морского   колледжа   в   Гринвиче.   "Катти  Сарк"  теперь  полностью
реставрирована и открыта для осмотра всем желающим с лета  1957  года.
Разыскана носовая фигура,  но,  к несчастью, уже не первоначальная, не
та  самая  Нэн  Короткая  Рубашка.   Теперь   наконец   англичане   не
рассчитывают  больше  на  старых чудаков капитанов,  а взялись за дело
по-серьезному, дружно.
     Найдены подлинные   доказательства   первоначального   устройства
рангоута  "Катти  Сарк".  Основные  факты  взяты  из  книги  Лонгриджа
"Последние  из чайных клиперов".  Некоторые дополнения даны Монгриффом
Скоттом из Дисса  в  Норфольке,  сыном  одного  из  владельцев  фирмы,
строившей  знаменитый клипер.  Сохранилась картина маслом,  написанная
художником Туджей в 1872 году для капитана Джона Виллиса  -  владельца
"Катти  Сарк".  На  картине  клипер  показан  под всеми парусами,  что
прямо-таки бесценно для восстановления его оригинального вооружения.
     Из трех  тысяч  листов  металла Мюнца,  которыми обшита подводная
часть корабля,  около шестисот потребовали  замены.  Вновь  ставящимся
листам придали старинный вид специальной химической обработкой, на что
потребовалось особое научное изыскание.
     Проволочные канаты  стоячего такелажа заменены стальными тросами,
а для бегучего  такелажа  химический  институт  предложил  териленовое
волокно -  пластмассу,  -  которому  придан  цвет  слабо  просмоленной
пеньки.  Из этого волокна специально  для  "Катти  Сарк"  приготовлены
канаты  необычайной прочности и стойкости.  Великолепные мачты клипера
возвышаются почти на пятьдесят метров  над  стенами  дока,  а  корпус,
обновленный и перестроенный по прежним чертежам, стал музеем парусного
флота и училищем для морских кадетов... Одно мне не нравится - стоянка
у  корабля  открытая,  а  в  английском  климате это плохо.  Стоило бы
довести дело до конца и построить над кораблем стеклянный  павильон  -
не так уж сложно это теперь,  при современной технике.  Тогда и только
тогда клипер бы сохранился на вечные времена...
     Старик помолчал, усмехнулся чему-то и медленно заговорил снова:
     - Последнее  мое  впечатление  о  "Катти"  было...  как  бы   это
сказать... странным.  Может быть, я не сумею его выразить. В последнюю
поездку мне пришлось сначала осмотреть новый лайнер "Гималайя", только
что  пришедший  из  Австралии,  а  потом  уже ехать в Гринвич к "Катти
Сарк".  Представьте себе гигантский снежно-белый с  голубыми  полосами
корабль.   Верхние   надстройки   с  красиво  изогнутыми,  обтекаемыми
очертаниями  сверкали   зеркальными   стеклами.   С   высоты   мостика
"Гималайи",  размером  чуть не во всю палубу "Катти Сарк",  знаменитый
клипер показался бы скорлупкой с тоненькими мачтами.
     В ходовой  и  штурманской  рубках  гиганта  находилось  множество
приборов.  Радар,  авторулевой,  свободные   от   магнитной   девиации
гироскопические компасы,  курсограф, вычерчивающий ход корабля, эхолот
для измерения глубины ультразвуком -  всего  не  перечислишь!  Великан
шутя  справлялся  с  "Ревущими  сороковыми"  и  мчался по путям старых
клиперов со скоростью двадцати пяти узлов.
     Я любовался  и  восхищался  красавцем  лайнером  - детищем нашего
века,  олицетворением колоссальной  технической  мощи  и  безусловного
покорения морской стихии.
     Но обветшалый,  маленький  клипер  не  показался  мне  жалким  по
сравнению с "Гималайей".  Больше того,  взгляд на "Катти Сарк" будил в
душе какую-то бодрую гордость.  Простые вещи - дерево корпуса, паруса,
канаты такелажа,  магнитная стрелка. Но когда за ними стояли искусство
строителя,  мужество и умение моряка,  то... корабль-крошка шел сквозь
бури  ревущих широт нисколько не менее уверенно,  чем его колоссальный
электроход-потомок.  А скорость в  тридцать  семь  километров  в  час,
достигнутая парусами сто лет назад,  вовсе не убога перед пятьюдесятью
километрами, выжимаемыми машиной во много десятков тысяч сил...
     И вот  на  набережной Гринвича я закрывал глаза,  силясь мысленно
представить себе оба эти корабля в океане. И, как много лет назад Джон
Виллис  при  виде  клипера  "Джемс  Бэйнс",  я  почувствовал в лайнере
"Гималайя"  то  же  яростное  вспарывание  океана,  теперь  еще  более
подчеркнутое  высотой корабля и защитой тысячесильных машин.  При всей
своей  мощи  это  не  было  искусство.  Вместо  единого  ритма,  почти
музыкального бега корабля,  сочетавшегося с силой стихии в согласном и
легком "танце на волнах", мощи океана противопоставлялась прямая сила.
Власть над стихией достигалась путем огромной затраты сил и материалов
и стоила человеку дорого...
     Тогда я понял,  что наша культура еще не сказала последнего слова
в идее океанского корабля...  и что это слово не  будет  сверхгигантом
лайнером!
     Мне думается,  что понять законы стихий - это знание, а овладение
этими силами,  подчинение их - это искусство! И в нашем веке искусство
породит  корабль,  независимый  от  ветра,  но  столь  же  согласный с
законами моря,  как была в  свое  время  "Катти  Сарк"...  Вот  почему
знаменитый  клипер  -  это  не просто корабль с богатой историей,  так
сказать,  реликвия.  Нет,  не только... Человеческая мысль, экономика,
техника развиваются - как бы это сказать? - рейсами, что ли, этапами.
     И в   каждом   из  этапов  есть  свои  высшие  выражения,  высшие
достижения.  Именно они остаются в истории, на них опираются мечтатели
и смелые творцы нового. Эти высшие достижения, каким бы народом они ни
были порождены,  по существу,  плод трудов и мысли всего человечества,
воли людей к борьбе с природой,  результат опыта самых разных народов.
Умение видеть эти камни фундамента будущего в  прошлом  -  вот  в  чем
задача  каждой  страны,  на долю которой выпало счастье владеть ими!..
Вот почему я думаю,  что англичане должны построить еще  и  крышу  над
сухим доком "Катти Сарк", - закончил свою речь практичный капитан.
     Он с размаху  опустился  в  кресло,  с  минуту  ожесточенно  грыз
мундштук и воскликнул:
     - А если нам,  старикам,  иногда становится грустно,  то тут  вам
нечему удивляться!
     - Отчего же грустно? - спросил кто-то.
     - Я написал стихи и отвечу ими:

                    Но это сон... Волны веселой пену
                    Давным-давно не режут клипера.
                    И парусам давно несут на смену
                    Дым тысяч труб соленые ветра!..

     Что поделать - в этом наша молодость!..

     1942 - 1943

                             Иван ЕФРЕМОВ

                       ОБСЕРВАТОРИЯ НУР-И-ДЕШТ

     В тормозах громко зашипел воздух,  размеренный стук колес перешел
в непрерывный гул. Облако снежной пыли поднялось за окном вагона.
     Разговор оборвался,  и подполковник выглянул в окно, порозовевшее
в  лучах  низкого  закатного  солнца.  Но  поезд  набирал  скорость  и
безостановочно мчался,  неся пассажиров навстречу новым боевым судьбам
нового, 1943 года.
     Один из  собеседников,  военный  моряк,  вышел в коридор и сел на
откидную скамеечку,  думая о  неизгладимой  суровости  войны,  на  все
налагавшей  свой  отпечаток.  Обветшалые  деревни  мелькали  за  окном
изношенного вагона.
     Около него   остановился   сосед   по   купе,   молодой   высокий
майор-артиллерист.  Еще при  первой  с  ним  встрече  моряка  поразила
сдержанная  энергия,  исходившая  от  всей  ловкой  и  стройной фигуры
майора.  Глаза, казавшиеся особенно светлыми на сильно загорелом лице,
были удивительно спокойными,  но в глубине их светилась какая-то сила,
которую моряк с самого начала определил как проявление упорной радости
жизни, надежно прикрытой привычной выдержкой.
     Майор протянул моряку руку.
     - Лебедев,  - сказал он.  - Я слышал ваш разговор с соседями и их
нападки на вас.  Мне понравилось, что вы утверждаете право человека на
радость.  Я думаю,  ваши противники правы. Но правы, разумеется, и вы.
Такова жизненная диалектика. Чувство радости сейчас реже других чувств
приходит  к  людям...  Тем  более  что  человеческая  радость иной раз
зависит от совершенно необъяснимых на первый взгляд причин.
     Поколебавшись, он добавил:
     - Я расскажу вам любопытное происшествие,  одним  из  действующих
лиц которого довелось быть мне самому, и совсем недавно.
     Стемнело. Они вошли в купе и заняли свои места на верхних полках.
Наглухо  закрытые шторы придавали купе,  едва освещенному единственной
лампочкой,  особенно уютный вид.  Моряк лежал на верхней полке  против
майора   и   слушал  рассказ,  до  того  не  подходящий  к  окружающей
обстановке,  что временами сознание как  бы  раздваивалось,  улетая  в
далекую солнечную и просторную страну...
     - Я  был  призван  на  третьем месяце войны,  - рассказывал майор
Лебедев.  - Прошел тяжелый путь отступления в непрерывных  боях.  Семь
месяцев   пули   и  осколки  снарядов  врага  щадили  меня.  Не  стоит
рассказывать  обо  всем  пережитом...  До  войны   я   был   геологом,
поклонником  непокорной нашей природы,  мечтателем.  Трудная для тихой
души военная страда,  разрушения и зверства,  чинимые на  моей  родной
земле  полчищами  захватчиков,  едва  не  сломили  меня.  Но  все же я
справился  и  скоро  стал  закаленным,  подобно  сотням  моих   боевых
товарищей.  И моя мечтательность,  казалось, навсегда покинула меня. Я
сделался жестким,  мрачным.  В душе осталась какая-то тяжкая пустота -
пустота, которая заполнялась только в боевых схватках с врагом, только
удачными налетами моих батарей.
     В марте я был серьезно ранен и  на  несколько  месяцев  вышел  из
строя.  После  лечения в госпитале я получил отпуск и был направлен на
отдых,  на  курорт  в   Среднюю   Азию.   Я   протестовал,   доказывал
необходимость немедленной отправки меня на фронт,  говорил о том,  что
совершенно одинок, - ничто не помогло.
     Словом, в  конце  июля  тысяча  девятьсот  сорок  второго  года я
оказался в поезде,  мчавшем меня по  просторным  казахстанским  степям
навстречу жаркому солнцу.
     Я часто стоял по ночам у открытого окна. Ветер, пахнущий полынью,
сухой  и  свежий,  приветливо  обвевал  меня.  Легкая  степная темнота
подчеркивала древнее безлюдье равнины.  Но я,  я был весь там - далеко
на западе.
     Все же извечная безмятежность природы  сделала  свое  дело,  и  к
концу  недели  своей  поездки я как-то внутренне немного смягчился,  а
главное - стал с большим вниманием смотреть на окружающий мир.
     После Арыси   дневная   духота  в  раскаленном  вагоне  сделалась
мучительной,  и я с удовольствием высадился поздней ночью на небольшой
станции.  Автобус из санатория должен был прийти только утром.  Мягкую
прохладу южной ночи не хотелось менять на ночлег в станционном зале. Я
уселся  на  чемодане  у  фонарного  столба и,  вдыхая ночную свежесть,
оглядывался кругом.  Поезд задерживался.  Пассажиры  прогуливались  по
хрустящему  гравию  в свете фонарей.  Закурив папиросу,  я разглядывал
пассажиров.
     Девушка, прошедшая   несколько  раз  по  перрону,  привлекла  мое
внимание  красивым  сочетанием  зеленого  платья,  красноватой  бронзы
загара и пепельных светлых волос.
     В ней было что-то выделявшее ее из толпы.  Я и сейчас помню  свое
первое    впечатление:   пожалуй,   это   была   радостная   свежесть,
переполнявшая все ее существо.
     Она, несомненно, кого-то искала. Вот она остановилась, встряхнула
короткими волосами и,  подняв к фонарю круглое  лицо,  забавно  надула
губы.  Почувствовав мой пристальный взгляд,  девушка открыто взглянула
на меня, отвернулась и пошла обратно.
     Поезд ушел.  Красный  огонь  хвостового  вагона  затерялся  среди
темных бугров;  фонари,  за исключением двух, погасли. Я еще некоторое
время  посидел  на своем чемодане в сумраке затихшей станции.  На душе
впервые после долгого времени было как-то спокойно то ли от прохладной
темноты вокруг, то ли от ощущения простора ночной степи.
     Мне стало холодно,  и я неохотно направился к станции.  Крошечный
зал был едва освещен.  За низкой деревянной перегородкой,  в отделении
для раненых,  никого не было. В открытое окно свободно врывался ветер.
Я  прилег  на  скамейку,  но  спать  не  хотелось.  В  полутемном зале
прозвучали легкие шаги.  Я обернулся и узнал  встреченную  на  перроне
девушку.   Она   посмотрела  на  занятые  спящими  узбеками  скамьи  и
нерешительно подошла к перегородке  моего  отделения.  Я  поднялся  ей
навстречу   и   пригласил  устроиться  на  свободной  скамье.  Девушка
поблагодарила и уселась на скамью,  откинув назад голову и плотно сжав
колени.  С ее появлением мне показалось,  что эта затерявшаяся в степи
станция стала менее пустой.  Девушка как будто не собиралась спать.  Я
решился задать ей несколько обычных дорожных вопросов,  на которые она
ответила коротко и с неохотой.  И все же постепенно мы  разговорились.
Татьяна  Николаевна,  или  просто  Таня,  была  аспиранткой  Института
восточных языков в Ташкенте и сопровождала  в  экспедиции  знаменитого
профессора-археолога. Профессор     исследовал    развалины    древней
астрономической обсерватории,  построенной около тысячи  лет  назад  в
предгорьях  хребта,  в  двухстах километрах от станции.  В обязанности
Тани  входило   восстанавливать   и   переводить   арабские   надписи,
попадавшиеся на стенах и камнях развалин.
     - Вам  не  кажется  смешным  после  фронта,  после  этого,  - она
легонько притронулась к моей руке,  висевшей на перевязи,  - что  люди
занимаются сейчас такими делами? - Она смущенно взглянула на меня.
     - Нет,  Таня,  - возразил я.  - Я бывший геолог и верю в  высокое
значение науки.  А еще:  значит,  мы с товарищами хорошо защищаем нашу
страну,  раз вы имеете возможность заниматься своим делом,  далеким от
войны...
     - Вот как вы думаете! - улыбнулась Таня и замолчала, погрузившись
в задумчивость.
     - Вы  говорили,  что обсерватория далеко в степи.  Как же вы сюда
попали? - возобновил я разговор.
     Таня довольно  подробно  рассказала  мне об экспедиции на древнюю
обсерваторию.  Состав экспедиции был немногочислен:  профессор, Таня и
ее  пятнадцатилетний  брат,  работавший  в  качестве  съемщика планов.
Рабочих достать,  конечно,  было очень  трудно.  Несмотря  на  желание
помочь экспедиции, ближайший колхоз дал только двух стариков. Но после
двух недель работы старики вернулись в свой колхоз.  Другие отказались
идти,  и,  таким  образом,  работа  по  расчистке развалин прервалась.
Профессор послал письмо в свой  институт  с  просьбой  выслать  одного
научного работника, оставшегося в Ташкенте для подготовки диссертации,
чтобы произвести несколько несложных расчисток и завершить работу. Вот
Таня  и выехала встречать нового товарища.  Прошли уже два поезда,  но
никто не приехал.  Таня послала телеграмму в Ташкент с запросом и ждет
утром ответа.
     - Вот и все,  - сказала девушка, сдерживая вздох огорчения. - Как
все это неудачно!  Если бы вы знали,  какая интересная работа и  какое
чудесное  место  Нур-и-Дешт!..  Нур-и-Дешт  -  это  название  развалин
обсерватории. Означает оно "Свет пустыни".
     - А если место чудесное,  как вы говорите,  так чего  же  сбежали
ваши старики?
     - Там бывают подземные толчки,  довольно сильные и частые. Кругом
все  дрожит,  где-то  глубоко  в  земле раздается сильный гул,  мелкие
камешки и земля сыплются со стен развалин.  Наши рабочие  считали  эти
толчки   предвестниками   большого   землетрясения,  от  которого  все
погибнут...
     Я задумался над ее словами и,  когда снова хотел обратиться к ней
с каким-то вопросом,  увидел,  что Таня тихо спит,  склонив голову  на
плечо.
     Я осторожно подсунул свернутую шинель под бок Тане, а сам перешел
на соседнюю скамью, улегся и заснул...
     Когда я проснулся,  девушки не было.  В зале  прибавилось  людей,
заполнивших  маленькое  помещение  своими  пестрыми халатами и звуками
незнакомой речи.
     Я умылся и пошел узнавать насчет автобуса. Ничего утешительного я
не узнал:  автобус запаздывал,  и его можно было  ждать  только  после
обеда.  Я отправился бродить по станции,  надеясь встретить где-нибудь
Таню.  Обошел  кругом  здания,  вышел  в  степь,  но  начавшее  сильно
припекать  солнце  прогнало  меня в тень деревьев станционного садика.
Еще издали увидел я зеленое платье Тани у входа на телеграф. Девушка в
раздумье сидела на каменном крыльце под акацией.
     - Доброе утро. Получили телеграмму? - осведомился я.
     - Получила...  Семенов ушел в армию,  и,  значит,  никто к нам не
приедет. Что же я скажу Матвею Андреевичу? Он так надеялся!
     - А кто это Матвей Андреевич?
     - Мой начальник,  профессор.  О нем я вчера вам рассказывала, - с
чуть заметной досадой сказала девушка.
     Тут меня осенила идея, от которой мне стало сразу весело.
     - Слушайте,  Таня,  возьмите меня в помощники! - сказал я. - Едва
ли я буду хуже ваших стариков.
     Таня удивленно взглянула на меня.
     - Вас?..  Но ведь  вы  должны  лечиться.  И  потом...  -  Девушка
замялась, остановившись взглядом на моей висевшей на перевязи руке.
     Я поймал ее взгляд,  вынул из перевязи руку  и  сделал  несколько
резких движений.
     - Не беспокойтесь,  Таня,  рука у меня действует,  а на  перевязи
висит, чтобы не затекала.  Ее нельзя долго держать опущенной  вниз,  -
пояснил я.  - Я ведь еду не лечиться,  а выздоравливать. Так не все ли
равно  где?  Вы  же  сами  хвастались,  что  место  хорошее  этот  ваш
Нур-и-Дешт.
     Девушка колебалась. Серые глаза ее повеселели.
     - Все будет хорошо,  - шутливо продолжал я, - если только он, ваш
профессор, не будет меня держать на пище святого Антония...
     - Ну что вы! Еды у нас много! Только как же все-таки с санаторием
вашим? Потом, дорога к нам трудная...
     - Чем это  трудная?  Ведь  вы  же  в  четвертый  раз  собираетесь
проделать ее.
     - А вы не смотрите,  что я невысокая: я сильная, - отвечала Таня.
- Туда знаете как ехать?  Отсюда до совхоза ходят автомашины - это сто
двадцать  километров.  От  совхоза  нам  дают обычно лошадь до поселка
Туз-Куль - маленький такой колхоз,  дорога к нему прескверная: песок и
камни.  А  от  Туз-Куля  приходится  доставать  верблюда и пробираться
километров тридцать через безводные пески. Я терпеть не могу ездить на
верблюде: сидишь, словно на огромной бочке, и качаешься взад и вперед,
как маятник.  А верблюд, вы знаете, идет ровно четыре километра в час,
не меньше и не больше.
     Долго убеждать  Таню  мне  не  пришлось,  и еще задолго до захода
солнца пустая трехтонка,  мячиком подскакивая на выбоинах, понесла нас
на  юго-восток от голубоватой линии снежных гор,  в противоположную от
санатория сторону.  Мы сидели на полу у кабины, весело переглядываясь:
разговаривать было невозможно - откусишь язык.  Рыжее облако густейшей
пыли взвивалось за кузовом машины,  расползалось и скрывало холмы,  за
которыми осталась станция. Часа через три пути темная полоска тополей,
маячившая на горизонте, раздвинулась перед нами, открыв два ряда белых
домиков,    разделенных   широкой,   как   площадь,   прямой   улицей.
Пирамидальные тополя поднимали вверх правильные ряды зеленых башен,  а
справа   и  слева  к  поселку  сбегали  пологие  склоны,  щетинившиеся
светло-желтыми пучками чия.
     Машина остановилась   у  журчащего  арыка,  недалеко  от  конторы
совхоза.  Мне   и   сейчас   приятно   вспомнить   простое,   душевное
гостеприимство  в  этом  далеком  совхозе.  Мы  решили ехать как можно
позже:  прохладная ночь - самое хорошее  время  для  пути.  Увидев  на
дороге просторный тарантас, Таня тихонько засмеялась.
     - Выгодный  вы  помощник,  Иван  Тимофеевич:  почет  какой  -   в
тарантасе везут.
     Агроном, тоже ехавший в колхоз,  взял на себя обязанности ямщика;
мы с  Таней  уселись в корзинку и двинулись навстречу слабому ветерку.
Темная степь под низкими теплыми звездами окружила нас.
     Вскоре я  почувствовал,  что плечо Тани стало часто прикасаться к
моему.  А затем и кудрявая головка ее мирно устроилась на моем  плече.
Время шло.  Бархатный ветерок выпустил холодные когти.  Предрассветный
холод не дал нам уснуть как следует.
     Туз-Куль не показался мне приятным местом. Голый бугор с редкими,
недавно  посаженными  тополями   был   усеян   низенькими   домишками,
обмазанными  красно-бурой глиной.  В шесть часов вечера мы двинулись в
пески   в   сопровождении   проводника   с   верблюдом,    нагруженным
продовольствием.  Я решил последовать примеру Тани и пошел рядом с ней
пешком.  Невысокие песчаные бугры заросли какой-то  колючкой  голубого
цвета.  Идти  было  совсем  нелегко,  и  я  дивился  выносливости моей
спутницы.  Ноги  погружались  в  сыпучую  массу,  душный  жар  шел  от
песков - легко можно было представить, каково идти здесь в жаркие часы
дня.  После короткого привала при свете высокой вечерней зари мы вошли
в заросли саксаула.  Светящийся циферблат моих часов показал  четверть
первого,  когда  окончились пески и ноги с облегчением ощутили твердую
почву каменистой полынной степи.
     На высоте,  вдалеке,  виднелся красный огонек, окруженный облаком
золотистой световой пыли.
     - Это костер на площадке у палаток,  - пояснила  Таня.  -  Что-то
наши долго не спят - должно быть, меня ждут.
     В темноте раздался звонкий мальчишеский голос:
     - Матвей Андреевич, Таня приехала!
     Мое знакомство с профессором состоялось при свете костра. Это был
маленький   круглый  человек  с  квадратным  лицом.  Умные  глаза  его
прикрывали большие  толстые  стекла  очков.  Я  несколько  задержался,
подгоняя    ближе   к   костру   упиравшегося   верблюда.   Профессор,
поздоровавшись с Таней, крикнул в мою сторону:
     - Показывайтесь,  Семенов!  Где вы там прячетесь?  Рассказывайте,
что в Ташкенте.
     Я вышел  в  освещенный  костром круг.  Профессор откинулся назад,
поправил очки и посмотрел на Таню.
     - Кто это?.. А Семенов где?
     - Семенов  не  приехал,  Матвей  Андреевич,  -  виновато,  тонким
голоском ответила Таня.
     - Ничего не понимаю! Что за шутки? - начал сердиться профессор.
     Я подошел к нему и,  протягивая руку,  назвал себя. Затем вкратце
объяснил причину моего появления здесь.
     - Что вы! Ну как же так? Вы майор раненый, орденоносец. Неудобно,
мой друг, неудобно! - ворчал профессор, сердито поглядывая на Таню.
     Та помалкивала.
     - И,  наконец, ваша рука... Гм-гм!.. Разве вы сможете работать?..
Вот уж не ожидал от вас, Таня, такого легкомыслия!
     Я рассмеялся,  схватил  здоровой  рукой  тяжелый  тюк,  снятый  с
верблюда,  и  легко  поднял его над головой.  Таня захлопала в ладоши.
Профессор как будто смягчился.
     - Ну, ну... Что мне с вами делать?
     - Попробуйте  на  работе.  Не  подойду  -  выгоните,  -  смиренно
произнес я.
     Таня фыркнула. Очки профессора блеснули, уставившись на нее.
     - Ох  уж  эти  девы!  Вечно они...  Все ничего,  а появится душка
военный - и готово. Ну ладно, пейте чай, устраивайтесь, потом увидим.
     В конце концов все обошлось.  Когда профессор узнал, что я геолог
и,  следовательно,  знаком  с  археологией,  то  и  совсем   забыл   о
неожиданности моего появления.
     Наутро обсерватория Нур-и-Дешт показалась  мне  действительно  на
редкость   приятным   местом.   На  каменистом  высоком  холме  стояла
полукруглая стена с  выступающей  на  ее  задней  стороне  приземистой
башенкой.  Концы  стены перекрывались сверху двумя массивными сводами,
подпертыми толстыми кубическими основаниями.  Между кубами  сохранился
красивый,  в  арабском  стиле портик,  на котором еще оставались следы
буквенной золотой вязи по бирюзовому фону.  Между башенкой и сводами в
почве  была  выкопана  глубокая воронка,  облицованная туфом.  Большую
часть  воронки  заполняла  вогнутая  вниз  правильная  мраморная  дуга
астрономического  квадранта,  спадавшая  и  снова  подымавшаяся  двумя
полосами  с  углублением  посредине.  На  боковых  стенках  дуги  были
высечены  какие-то  знаки и деления.  Параллельно дуге спускались вниз
мелкие, аккуратно высеченные ступеньки.
     Профессор не стал задерживаться в обсерватории.
     - Здесь мы уже все изучили, - сказал он мне. - Теперь место нашей
работы будет вон там.  - И он махнул рукой в оконечности правого крыла
стены,  около которой торчали  остатки  осыпавшихся  сводов  и  стояла
тонкая  заостренная башенка.  - Здание для астрономических наблюдений,
как видите,  хорошо сохранилось.  Ну  конечно,  бронзовые  части  дуги
квадранта   и   другие   приборы   давно  расхищены,  еще  во  времена
монгольского нашествия.  А тут,  где  мы  будем  продолжать  изучение,
должно  быть,  было  хранилище инструментов,  звездных карт и книг,  а
может быть,  и жилище астрономов.  Часть здания высечена в скале.  Тут
есть какие-то ходы, колодцы и подземелья, в назначении которых нам еще
нужно разобраться.  Верхняя надстройка рухнула,  кучи  щебня  и  песка
загромождают нижние ходы, и до сих пор у меня нет ясного представления
об  этом  здании.  Оно  больше  похоже  на  маленький  форт,  чем   на
обсерваторию...  Ну что ж,  приступим... - И с этими словами профессор
нырнул под засыпанный пылью и покрытый засохшей травой свод.
     Мы все трое последовали за ним.
     В полумраке  квадратного  помещения  под  сводом  была   приятная
прохлада. Я вооружился инструментом вроде широкой тяпки - кетменем - и
по указаниям профессора принялся отгребать завал из земли  и  каменных
обломков,  образовавшийся  от проседания следующего свода.  Я старался
вовсю;  пот катился с меня градом,  и груды отброшенной мной земли все
увеличивались по обе стороны камеры. Профессор, очень довольный, велел
мне отдохнуть и взялся сам за кетмень.  Потом копала Таня,  и снова я.
Так мы рыли в поту и пыли еще долго, пока наконец не проникли в низкий
просторный подвал,  чуть освещенный сквозь щели в камнях под  сводами,
наверху. Внимание профессора и Тани сразу привлекли какие-то плитки из
гладкого камня, кучкой сложенные в углу. Для меня в этом темном пустом
подвале не было ничего интересного,  я принялся осматривать соседние с
ним другие помещения.  Узкие,  как щели,  проходы без дверей соединяли
еще  три подвала с высокими,  в противоположность первому,  потолками.
Все они были  совершенно  пусты,  только  в  конце  второго  помещения
выступала  толстым  цилиндром  какая-то  постройка из плотно сложенных
серых камней.  По наружной стороне цилиндра вилась наверх обрушившаяся
узкая  лестница,  верх  которой  исчезал в хаосе обломков,  засыпавших
квадратный люк.  В нижней части  цилиндра  чернели  крохотные  оконца,
проникнуть в которые не могла бы даже крыса.  Я заглянул в одно из них
и долго всматривался в тьму,  пока  мне  не  показалось,  что  я  вижу
какой-то слабый отсвет. Я посмотрел снова и опять увидел едва заметный
блеск.  Я позвал профессора.  Он с неохотой оторвался от разглядывания
плиток и последовал за мной.  Я обратил его внимание на цилиндрическую
постройку, но профессор не выразил никакого интереса.
     - Смотрите, Таня, - сказал он шедшей позади девушке, - это цоколь
наружной башенки,  той, что вроде минарета. Она одна только и уцелела:
построена из крепчайшего диабаза.
     На мое замечание о чем-то блестящем внутри профессор ответил:
     - Ну   что   там   может  быть?  Какая-нибудь  изразцовая  плитка
завалилась.  На башенку поднимались по наружной  лестнице,  а  пустота
внутри - только для экономии материала, хода внутрь нет.
     Он двинулся было обратно, но вдруг остановился:
     - Эге! Вот это на самом деле важно!
     И профессор указал на завалившуюся  стенку  подвала  за  выступом
щелеобразной двери.  Из-под осыпи едва виднелась ступенька - очевидно,
начало лестницы, шедшей куда-то вниз.
     - Видите,  Таня,  я говорил вам, что должен быть еще третий этаж,
самый нижний. Это первый ход вниз, который нам удалось обнаружить. Тут
и  будем  копаться.  Сколько времени,  Иван Тимофеевич?  - спохватился
профессор.
     - Скоро пять.
     - Ну-ну! То-то я так есть хочу! Пойдемте скорее.
     Наверху нас  встретил  сухой  жар  и  ослепительный  свет.  После
сумрака под сводами зарябило в  глазах.  Я  пропустил  вперед  Таню  и
профессора  и остановился,  чтобы получше осмотреть местность с высоты
бугра обсерватории.  На ровной площадке слева от бугра стояли две наши
палатки.  И  бугор  и  площадка находились на плоской вершине широкого
куполовидного холма.  Этот холм возвышался посредине группы из  восьми
подобных  же  холмов,  покрытых  редкой  и  жесткой травой,  совсем не
похожей на веселую зеленую траву нашего севера.  Сквозь ее  щетинистый
покров  просвечивали  угловатые  выступы  черных  камней,  присыпанных
крупным песком.  Камни,  выступавшие из-под тонкого почвенного покрова
на том холме,  где стояла обсерватория,  были другого,  более светлого
цвета.  Поэтому бугор обсерватории довольно резко выделялся по окраске
среди остальных черных собратьев.
     Девять холмиков  теснились  на   краю   бесконечной,   постепенно
понижающейся  к  югу  равнины,  а  с  запада,  справа,  почти у самого
горизонта, виднелась иззубренная полоса далеких снеговых гор. В той же
стороне  равнину  пересекала  узенькая,  отливающая  сталью извилистая
лента; сбегавшая с гор речушка огибала холм обсерватории и, отклоняясь
на восток, терялась в песках. Вокруг обсерватории, внизу, расстилалась
желтая степь,  испятнанная  кустиками  серебристой  полыни  и  голубых
колючек.  Дальше,  к северу,  степь очерчивалась по краю песков темной
лентой саксаульника.
     Покой, простор,  чистый  горный воздух,  синева тяжелого зноя над
головой...
     Как удачно сложилась судьба, приведшая меня сюда! И что еще нужно
сейчас моей душе?  Радостное чувство примирения с  собой,  с  природой
охватило меня.
     - Иван   Тимофеевич,   -   донесся    крик    Вячика,    Таниного
брата, - обедать!
     - Куда вы девались? - встретила меня Таня вопросом. - А я чудесно
искупалась  и вам хотела предложить.  Сейчас будем обедать,  а купание
отложимте до вечера.
     После обеда  и  небольшого отдыха мы опять отправились откапывать
обнаруженную профессором  лестницу.  Она  уходила  в  широкую  выемку,
высеченную  в песчанике и доверху заваленную всяким мусором.  По тому,
как медленно подвигалась работа,  было ясно, что понадобится несколько
дней наших соединенных усилий, чтобы откопать лестницу.
     Закончив намеченную на сегодня  работу,  я  напомнил  Тане  о  ее
обещании.  Она  повела  меня по узенькой тропинке вдоль берега речки к
подножию второго холма.  Я молча шел следом,  прислушиваясь к  ровному
шуму  быстрой  воды,  дробившей  солнечный свет в быстрых струйках.  У
поворота речки Таня остановилась.
     - Вы  здесь  посидите,  подождите  меня.  Мы  с  Вячиком  сделали
плотину, так что воды по пояс будет.
     Таня скрылась  за  выступом берега,  а я улегся на жесткой траве,
подставив лицо прохладному слабому  дуновению  ветра.  Журчание  речки
наводило дремоту.
     - Уснули? Идите скорее. Как чудесно!
     Свежая, веселая  Таня  стояла  передо  мной - безупречная красота
юности,  дружной с водой и солнцем.  Я вскочил и спустился под высокий
берег,  где нашел маленькую запруду против крохотного песчаного пляжа.
Два искривленных деревца,  как часовые, охраняли эту первобытную ванну
со  стороны  низкого  правого берега.  Я быстро приспособился купаться
лежа,  борясь с напором холодной воды.  Купание замечательно  освежило
меня. У палатки нас уже ждали профессор и Вячик с чаем.
     - Как  понравилось  купание?  -  спросил  профессор.  -  А  ну-ка
испытаем геолога!  Ничего в речке не заметили?  Нет?  Ну,  дорогой мой
майор,  повоевали  и  все  забыли!  Древнее   название   этой   речки,
сохранившееся в летописях,  - "Экик", что значит сердолик. И в гальках
русла иногда попадаются красные камешки. При случае посмотрите.
     Раскопки нижнего этажа оказались сложнее,  чем мы ожидали. Шедшая
наклонно вниз  выемка  постоянно  заваливалась  осыпавшейся  землей  и
щебнем.  Я  работал уже четыре дня с утра до позднего вечера.  Мускулы
наливались новой силой.  Словно из неведомых мне самому  уголков  души
поднимались  новые,  свежие,  как весенняя зелень,  чувства - такие же
бесконечно спокойные и  светлые,  как  окружающая  природа.  Уверенная
радость   жизни   владела   мной:   я  почти  забыл  про  усталость  и
недовольство.  Тело,  как это и должно быть у всякого вполне здорового
человека, не существовало для меня, ничем не давая знать о себе, кроме
наслаждения избытком жизненной энергии. Сейчас я разлагаю эти ощущения
на   отдельные  элементы,  тогда  же  это  было  иначе  и  выражалось,
собственно,  в чувстве обостренного восхищения  местностью,  где  были
расположены  развалины  Нур-и-Дешт.  Я  ломал голову,  стараясь понять
секрет очарования пустынных каменистых холмов и печальных  развалин  в
жарком кольце степи и песков. Я поделился своими впечатлениями с Таней
и профессором. Они согласились со мной.
     - Я,  признаться, ничего не понимаю, - сказал Матвей Андреевич. -
Знаю только, что никогда не чувствовал себя так хорошо, как здесь.
     - Мало  сказать  -  хорошо,  -  подхватила Таня.  - Я,  например,
переполнена  светлой  радостью.   Мне   кажется,   что   эта   древняя
обсерватория - храм... ну, не могу этого ясно выразить... земли, неба,
солнца   и   еще   чего-то   неведомого   и   прекрасного,   неуловимо
растворяющегося  в  свободном  просторе.  Я видела много гораздо более
красивых  мест,  но  ни  одно  из  них  не  обладает   таким   могучим
очарованием, как эти, казалось бы, равнодушные развалины...
     Еще один трудовой день кончился затемно, но спать не хотелось.
     Наступила ночь. Мы улеглись у костра. В зените черного купола над
нами сияла голубая Вега;  с запада,  как совиный глаз,  горел  золотой
Арктур. Звездная пыль Млечного Пути светилась раскаленным серебром.
     Вот там,  низко над горизонтом,  светит красный Антарес, а правее
едва   обозначается  тусклый  Стрелец.  Там  лежит  центр  чудовищного
звездного колеса Галактики - центральное "солнце" нашей Вселенной.  Мы
никогда  не  увидим  его - гигантская завеса черного вещества скрывает
ось Галактики.  В этих бесчисленных мирах,  наверно,  тоже  существует
жизнь,  чужая,  многообразная.  И  там  обитают подобные нам существа,
владеющие могуществом мысли,  там,  в недоступной дали...  И я  здесь,
ничего  не  подозревая,  смотрю  на  эти миры,  тоскуя,  взволнованный
смутным предчувствием  грядущей  великой  судьбы  человеческого  рода.
Великой,  да, когда удастся справиться с темными звериными силами, еще
властвующими на земле,  тупо,  по-скотски разрушающими,  уничтожающими
драгоценные завоевания человеческой мысли и мечты.
     - Вы спите, Иван Тимофеевич? - раздался голос профессора.
     - Нет,  я смотрю на звезды... Они здесь какие-то особенно ясные и
близкие.
     - Да,  обсерватория  выстроена  с  толком;  здесь  необыкновенная
прозрачность воздуха.  Впрочем,  почти во  всех  местах  Средней  Азии
прозрачное и яркое небо.  Недаром местные народы - хорошие наблюдатели
звезд.  Знаете,  киргизы называют Полярную звезду  Серебряным  гвоздем
неба.  К  этому гвоздю привязаны три коня.  За конями вечно гонятся по
кругу четыре волка и никак не могут догнать. А когда догонят, то будет
конец света.  Разве  это  не  поэтическое изображение вращения Большой
Медведицы?
     - Очень хорошо,  Матвей Андреевич!  Помню,  я читал где-то о небе
Южного полушария.  Высоко,  где сияет  Южный  Крест,  в  Млечном  Пути
находится яркое звездное облако,  а рядом с ним абсолютно черное пятно
-  огромное  скопление  темного  вещества  в   форме   груши.   Первые
мореплаватели   назвали   его   Угольным   мешком.  Так  вот,  древняя
австралийская легенда называет это пятно зияющей  ямой  -  провалом  в
небе,  а  другая  легенда  говорит,  что  это  воплощение  зла  в виде
австралийского страуса эму.  Эму лежит  у  подножия  дерева  из  звезд
Южного  Креста  и подстерегает опоссума,  спасающегося на ветвях этого
дерева. Когда опоссум будет схвачен эму, тогда наступит конец света.
     - Да,  похоже,  только животные совсем различны,  - лениво сказал
профессор.
     - Объясните мне, пожалуйста, Матвей Андреевич, кто и когда создал
Нур-и-Дешт,  эту "с толком выстроенную" обсерваторию,  и почему она  в
таком пустынном месте?
     - Работали здесь уйгурские астрономы,  ученики арабских мудрецов.
Ну а место-то стало пустынным после монгольского нашествия. Тут кругом
развалины - следы поселений.  Семьсот лет назад здесь,  без  сомнения,
было  богатое,  населенное место.  Чтобы построить такую обсерваторию,
нужно много знать и много уметь.
     Речь профессора   прервалась.  Что-то  случилось.  Я  сначала  не
сообразил,  что  именно.  Второй   толчок   дал   почувствовать,   как
заколебалась земля под нами,  - словно по поверхности прошла  каменная
волна. Почти одновременно мы услышали отдаленный гул, будто исходивший
из глубины под нашими ногами.  Посуда в ящике дребезжала,  головешки в
костре развалились. Толчки следовали один за другим.
     Все кончилось  так же неожиданно,  как и началось.  В наступившей
тишине было слышно,  как катятся  по  склонам  потревоженные  камни  и
что-то сыплется в развалинах обсерватории.
     Наутро, как только мы явились  к  месту  ежедневной  работы,  нас
встретили  неожиданные  изменения,  вызванные  ночным  землетрясением.
Подрытый снизу в левой стороне земляной завал осел и рухнул, обнажив в
правой стенке  неглубокую  нишу,  обведенную  заостренной  стрельчатой
аркой.  В глубине ниши из-под пыли и налипших комьев  земли  виднелась
каменная  плита  с  вырезанным  на  ней  совершенно  неразборчивым для
непривычного взора    сплетением    знаков    арабского    куфического
письма[Куфическое   письмо   -   вид   арабского   шрифта.  Отличается
расширенными квадратными очертаниями тесно соединенных друг  с  другом
букв.]. Обрадованные находкой и в то же время огорченные новым завалом
лестницы, мы быстро расчистили надпись, столько веков скрывавшуюся под
сухой  и  пыльной  землей.  На  гладкой  синеватой  плите  буквы  были
углублены и покрыты чем-то вроде глазури  очень  красивого  оранжевого
цвета  с  зеленым  отливом.  Таня и профессор принялись расшифровывать
надпись, а мы с Вячиком опять взялись за расчистку лестницы.
     Матвей Андреевич расправил плечи и шумно вздохнул:
     - Жаль,  ничего важного!  Правда,  подтверждение сохранившихся  в
истории  сведений.  Надпись гласит,  что по указу такого-то в таком-то
году, в месяце Ковус... это Стрелец по-арабски, Таня?
     - Да.
     - Значит,  в ноябре окончена постройка в местности Нур-и-Дешт,  у
речки Экик на холме... как это, Таня?
     - Не совсем понимаю название - что-то вроде Светящейся чаши.
     - Какая  поэзия!  На  холме  Светящейся  чаши,  на  месте прежних
разработок царской краски...  Ага,  это по вашей части,  майор. Где же
следы разработок и что могло здесь добываться?
     - Не знаю, не заметил никаких выработок.
     - Да   вы   были  когда-нибудь  геологом?  -  шутливо  возмутился
профессор.
     - Погодите,  Матвей Андреевич.  Вот прокопаю вам лестницу,  тогда
отпустите несколько часов побродить.  Может быть, и геолог пригодится.
А то ведь мой ежедневный маршрут только один:  речка - подвал, речка -
палатка.
     - Ага! - рассмеялся профессор. - Побывали в шкуре археолога - нос
всегда в землю...  А ведь вы  правы:  стоит  объявить  выходной  день.
Завтра  не  будем  рыться  - походите,  поисследуйте.  Таня,  конечно,
стиркой займется... Нет? А что же? Тоже побродить, геологии поучиться?
Гм!..
     - А что там дальше в  надписи,  Матвей  Андреевич?  -  перебил  я
профессора.
     - А дальше следует:  в память великого дела сделана эта надпись и
замурована древняя ваза с описанием постройки.
     - Но,  профессор, ведь находка вазы имела бы большое значение для
изучения обсерватории?
     - Конечно.  Но где  она  замурована,  не  сказано.  Ясно,  что  в
фундаменте. Как ее найдешь? Лестницу прокопать - и то не можем.

                                * * *

     Утром я  попросил у Вячика дробовую бердану в надежде подстрелить
какую-нибудь   дичину.   Сопровождаемые   насмешливыми    напутствиями
профессора,   мы  с  Таней  отправились  в  обход  холмов  Нур-и-Дешт.
Оказалось,  что никто из членов маленькой экспедиции не отходил далеко
от развалин - работа отнимала все время.  День был на редкость зноен и
тих,  ни  малейшее  дуновение  не  сгоняло  сухого  жара,  шедшего  от
каменистой  почвы.  Мы долго ходили по холмам,  карабкаясь по склонам,
пока не изнемогли от жажды.  Тогда мы  спустились  к  речке,  напились
вволю   и   принялись   бродить  босиком  по  руслу.  Крупные  камешки
разъезжались под ногами.  В прозрачной воде среди черных и серых галек
изредка резко выделялись разноцветные,  сглаженные водой кусочки опала
и халцедона.  Охота за красивыми камнями увлекла нас обоих,  и, только
когда  ноги  совсем  окоченели,  мы  вышли на берег и стали греться на
теплых камнях, занимаясь разборкой добычи.
     - Красные кладите сюда,  Таня.  Это сердолик - очень ценившийся в
древности камень, якобы обладавший целебной силой.
     - Красных  больше  всего.  А  вот  смотрите,  какая  прелесть!  -
воскликнула девушка.  - Это вы нашли?  Прозрачный и переливается,  как
жемчуг.
     - Гиалит, самый ценный сорт опала. Можете сделать из него брошку.
     - Я не люблю брошек,  колец,  серег - ничего, кроме браслетов. Но
если вы мне подарите его просто так... спасибо... А зачем вы взяли эти
три камня - мутные, нехорошие?
     - Что вы,  Таня!  Разве  можно  так  порочить  самую  лучшую  мою
находку? Смотрите.  - И я погрузил невзрачную  белую  гальку  в  воду.
Камень сделался прозрачным и заиграл голубоватыми переливами.
     - Как красиво! - изумилась девушка.
     - Ага,  некрасивый камень оказался волшебным.  Он  и  считался  в
древности  волшебным.  Это гидрофан,  иначе называемый "око мира".  Он
сильно пористый и поэтому в сухом состоянии  непрозрачен.  Как  только
поры заполняются водой,  он делается прозрачным и очень красивым.  Это
все разновидности кварца;  их еще  много  сортов  различных  оттенков,
ценности и красоты.
     - Что же вам дала наша сегодняшняя экскурсия? - спросила Таня.
     - Теперь  я  имею  представление  о строении всей этой местности.
Правда,  оно оказалось неинтересным:  древние граниты и  толща  черных
кварцитов,   пронизанных   жилами   кварца.  Холм,  на  котором  стоит
обсерватория,  несколько отличается от  других:  он  сложен  какими-то
очень плотными стекловидными кварцитами.  Красивые камни в русле речки
остались от размыва кварцитов - в  жилах,  в  пустотах  и  натеках  по
трещинам, должно быть, довольно много халцедона и опала.
     - А где же разработки, о которых говорится в надписи?
     - Так и не знаю.  Сами же видели,  - нигде  ни  малейших  следов.
Может быть, они скрыты под развалинами обсерватории.
     - Плохо!  Опять Матвей Андреевич будет  смеяться...  -  заключила
Таня. -  Пора  обратно.  Смотрите,  солнце  садится.  И  так  придем в
темноте.
     На красном  огне  заката  круглые  плечи холмов выступили резкими
силуэтами.  Полное  отсутствие  ветра  подчеркивало  глухое   молчание
окрестных песков. Когда мы добрались до холма обсерватории, с западной
стороны уже погасли последние отблески зари.
     Развалины, едва   различимые   при  свете  звезд,  встретили  нас
молчанием. Только сплюшка[Сплюшка - небольшой  сыч;  водится  в  южных
районах Советского Союза.] где-то вдали издавала свой мелодичный крик.
Ночью здесь было неприветливо;  неясное  ощущение  опасности  овладело
нами,  и  мы пошли крадучись и шепчась,  словно боясь разбудить что-то
дремавшее среди угрюмых стен.
     Внезапно я  почувствовал,  что дневная усталость куда-то отходит,
уступая место бодрости.  Сухой, неподвижный воздух, несмотря на тепло,
исходившее от нагретых стен, казался необычайно свежим. Приятное, едва
ощутимое покалывание изредка пробегало по коже.
     - Я совсем не устала, - шепнула мне Таня, придвигаясь так близко,
что почти касалась меня плечом. - Здесь что-то в воздухе.
     - Да,   я   бы  сказал,  воздух  -  точно  вблизи  динамо-машины.
Потрогайте-ка ваши волосы, Таня: они что-то очень распушились.
     Таня провела   рукой   по  волосам,  стараясь  пригладить  их,  и
множество мельчайших голубых искорок замелькало под пальцами.
     - Будто  перед  грозой,  -  сказала  Таня,  - только небо ясное и
духоты совершенно не чувствуется, наоборот...
     - Странно. Вообще в этом месте много необъяснимого... - начал я и
вдруг увидел слабое зеленоватое свечение, мелькнувшее где-то в проломе
стены.
     Мы уже  подходили  к  главному  зданию  с  дугой   квадранта.   Я
присмотрелся и заметил,  что чуть видимым отблеском светится несколько
букв надписи на внутренней стенке портика.
     - Смотрите,  Таня!  -  Я  подвел свою спутницу к обрушенной части
стены.
     В непроглядной  тьме  сводов  явственно  выступали  извивы  букв,
очерченные зеленовато-желтым сиянием.
     - Что это такое?  - взволнованно прошептала девушка. - Тут кругом
много надписей, но ведь они не светятся.
     - Все те надписи сделаны золотом. Так, кажется?
     - Правильно, - подтвердила Таня.
     - А это... Одну минуту...
     Я осторожно проскользнул в  портик  и  зажег  спичку.  Загадочное
свечение  мгновенно  исчезло.  Обветшавшая  стена  слепо встала передо
мной.  Но я все же успел заметить уцелевший кусок  изразцовой  плитки,
покрытый  гладкой  глазурью,  с  выведенными  на ней оранжево-зелеными
буквами.
     - Это  сделано  не золотом,  а такой же эмалью,  как у лестницы в
подвале.
     - Пойдемте скорее посмотрим! - живо предложила девушка.
     - Пойдемте,  - согласился я и спросил:  - Вы бывали  когда-нибудь
ночью на обсерватории, вы или профессор?
     - Нет, ни разу.
     - Тогда  вот  что,  пойдем  сначала в лагерь - только не говорите
пока ничего профессору,  - мы поужинаем и, когда все заснут, продолжим
исследование, если хотите. А если устали, я один займусь.
     - Что вы! При чем тут усталость? Все так таинственно, интересно!
     - Отлично.  Только уговор,  Таня:  профессору ни слова. Я сам еще
ничего не  понимаю,  но,  если  мы  с  вами  додумаемся  до  какого-то
объяснения, вот будет Матвею Андреевичу сюрприз наутро!
     Теплая крепкая рука девушки сжала мою.  Мы  быстро  спустились  с
холма  к  площадке,  на которой по обыкновению горел небольшой костер.
Поворчав на нас  по  поводу  опоздания  к  ужину,  профессор  принялся
расспрашивать   меня   о  результатах  похода.  Как  Таня  и  ожидала,
добродушные насмешки профессора посыпались на мою бедную голову,  едва
Матвей Андреевич узнал, что я так и не нашел следов разработок красок.
     - Ладно,  лучше не буду спрашивать, что вы нашли в темноте вместе
с Таней...  Ну-ну, не сердитесь! Показывайте ваши камешки... Как много
сердолика!  Пожалуй,  если несколько дней поработать, набрали бы целый
мешок.  Теперь  сердолик  мало  ценится:  еще  один из многих примеров
забытой с веками мудрости человеческого опыта.  Раньше во всей Ближней
Азии  этот  камень ценился наравне с лучшими драгоценностями.  Из него
делали браслеты, ожерелья, пряжки. И верили, что сердолик предохраняет
человека от многих заболеваний.  А самое любопытное - оказывается, эта
вера больше,  нежели простое суеверие.  Я недавно узнал... - Профессор
замолчал, задумчиво разглядывая красный камень при свете костра.
     - Что вы узнали, Матвей Андреевич, расскажите, - попросила Таня.
     - Да очень просто:  медики начинают пробовать лечение сердоликом.
Оказывается, он почти всегда обладает радиоактивностью,  слабой, можно
сказать   -  ничтожной,  равной  сумме  радиоактивности  человеческого
организма.  Но именно потому,  что радия в сердолике только  ничтожные
следы,  он действует благотворно на нервную систему,  восстанавливая в
ней какой-то баланс, что ли, - не знаю толком.
     "Радий?" Меня   пронзила  неясная  догадка,  и  в  голове  вихрем
завертелись мысли  об  электрических  разрядах,  светящихся  надписях,
оранжево-зеленых  красках.  Я  нетерпеливо вскочил,  но сейчас же взял
себя в руки и поспешно вытащил папиросы.
     - Что это вы,  словно вас кольнуло,  Иван Тимофеевич? - удивленно
спросил профессор.  - Пожалуй, и спать время. Завтра пораньше примемся
- наверно, разгребем вход. Вы как хотите, а мы с Вячиком на боковую.
     Я и Таня остались вдвоем.  Я нервно курил, ожидая, пока профессор
заснет и можно  будет  взять  свечи  для  ночного  исследования  тайны
обсерватории Нур-и-Дешт.
     Наконец Таня достала две свечи,  а я вытащил из кучи инструментов
тяжелый лом.
     - Это зачем? - удивилась девушка.
     - Пригодится.   Вдруг   придется   отвалить   камень,   вывернуть
какую-нибудь плиту...
     Внизу, в каменных подвалах, царил полнейший мрак. Хорошо знакомой
дорогой мы пробивались ощупью,  не зажигая света. Повернули направо, в
щелевидный  вход,  добрались  до  лестничной  ниши.  Таня  вскрикнула:
большая  доска  очень  слабо,  но   явственно   светилась   сплетением
куфических букв. Такая же золотистая светящаяся полоска шла по выступу
лестничной арки.
     - Так, понимаю, - подумал я вслух, - здесь днем мало света...
     - Ну и что же? - нетерпеливо спросила Таня.
     - Не спрашивайте меня сейчас,  пока не решу всю задачу.  Пойдемте
наверх,  к квадранту.  Наверно,  мы встретим  еще  остатки  светящихся
надписей... Стоп! Дайте свечу. Заглянем сюда.
     Я вспомнил  загадочный  отблеск  внутри  цоколя   астрономической
башни,  виденный  в  первый  день,  и  решил  попробовать проникнуть в
цоколь.  Я принялся осторожно выворачивать ломом крепко  спаявшийся  с
остальными  брусок камня над узкой вентиляционной щелью.  Уступая моим
настойчивым усилиям,  камень зашатался.  Я надавил сильнее  и,  дернув
камень к себе,  извлек из кладки. Второй отделился легче. Образовалось
отверстие,  достаточное для того,  чтобы просунуть голову  и  руку  со
свечой.
     Огонь свечи озарил тесную внутренность башни,  круглую,  уходящую
высоко в темноту. Налево, против пробитой мною дыры, находился широкий
обтесанный камень,  а на нем,  покрытый густой  пылью,  стоял  большой
широкогорлый сосуд, мутно поблескивая запыленной глазурью. Даже на мой
взгляд форма вазы была старинной.
     - Ваза,  Таня,  ваза!  -  воскликнул  я и уступил девушке место у
пролома.
     - Не пролезть.  Как достанем?  - спросила она, подавляя радостный
вздох.
     - Сейчас.
     Воодушевленный находкой,  я быстро справился еще с двумя камнями.
Едва  я  проник  внутрь башни,  как поспешно отпрянул назад:  правее и
позади камня, на котором стояла ваза, зияла темнота колодца. В колодец
шли  узкие  ступеньки,  спиралью  завивавшиеся  до  какого-то  выступа
внутренней части башенки.  Я  передал  вазу  девушке  через  пролом  и
сказал:
     - Подождите меня, Таня. Я спущусь вниз.
     - Нет,  нет,  я пойду за  вами:  кто  знает,  что  там...  -  Она
замолчала, смутившись.
     Наши глаза встретились,  и я... Ну, словом, я спустился, упираясь
руками в стенки колодца, и помог следовавшей за мной Тане.
     Колодец был неглубок.  Впрочем,  это оказался вовсе не колодец, а
неровный, немного наклонный ход, высеченный в скале. Холод охватил нас
сквозь  легкую  одежду.  Но  это не был холодный,  застоявшийся воздух
подземелья - чистый и свежий,  он походил  на  богатый  озоном  воздух
горных   вершин.   На  глубине  нескольких  метров  ход  расширялся  в
неправильную большую пещеру с изрытыми стенами, изборожденными узкими,
просеченными в разных направлениях бороздками. Я уже знал, что искать:
кое-где в трещинах кремнистых сланцев и  кварцитов,  на  дне  бороздок
оставались  небольшие  охристые  примазки лимонно-желтого и оранжевого
цветов.
     - Вот и рудник красок, Таня! Только краски-то не простые.
     Мы поднялись  наверх.  Не  слушая  протестов  Тани,  я   совершил
кощунство  -  понес  вазу,  не  дожидаясь  дня.  Крепко прижав к груди
тяжелую вазу,  я осторожно ступал, боясь споткнуться. Около портика мы
оставили  дорогую  находку  и  медленно обошли все здание.  Я оказался
прав:  еще в нескольких местах мы обнаружили свечение каких-то знаков.
Светящиеся черточки были и на дуге квадранта.
     Спустившись к речке, мы осторожно сняли крышку сосуда. Внутри его
не  было ничего,  кроме пыли.  Тогда мы обмыли вазу снаружи и бесшумно
принесли  в  палатку,  поставили  у  изголовья   профессора,   заранее
наслаждаясь, как он будет удивлен и потрясен утром.
     - Ну а теперь рассказывайте!  - шепнула мне на ухо Таня.  - Я все
равно спать не буду, пока не узнаю.
     Отойдя от палатки,  мы уселись  на  берегу  речки,  с  мелодичным
журчанием бежавшей в темную степь.
     - Все,   оказывается,   очень   просто,   Таня:   здесь   имеется
месторождение урановых руд и,  следовательно,  присутствует радий. Эти
желтые пятна - урановые охры. Они применяются в керамике для получения
очень   прочной   глазури  с  яркими  и  чистыми  цветами:  оранжевым,
желто-зеленым,  оливковым.  Урановые руды встречаются  в  натеках,  по
трещинам  кварцитов  и  были  еще  в древности выработаны,  но радий -
радий!  - помимо урана,  вероятно,  рассеян в ничтожном  количестве  в
кремнистой   массе  светлых  кварцитов.  И  я  думаю,  что  весь  холм
обсерватории,  состоящий из этих кварцитов,  излучает эманацию  радия.
Кварциты,  должно  быть,  слаборадиоактивны.  Соли радия,  смешанные с
другими минералами, дают необычайно прочные светящиеся краски. Сейчас,
особенно  в  войну,  эти  светящиеся составы имеют широкое применение.
Оказывается,  древние астрономы тоже знали этот секрет, и, может быть,
само  название  "Нур-и-Дешт"  -  "Свет  пустыни"  -  тоже  связано  со
странными явлениями на обсерватории.  Радий все еще  мало  изучен.  Мы
знаем,  что  он  ионизирует воздух,  накапливает электричество и озон,
убивает микробов,  обезвреживает яды.  Теперь я понимаю,  в чем секрет
необычайно   радостного   воздействия   этого  места:  огромная  масса
радиоактивных кварцитов, не прикрытых сверху другими породами, создает
большое поле слабого радиоактивного излучения,  очевидно,  в дозировке
наиболее благоприятной для  человеческого  организма.  Вспомните,  что
профессор говорил  про  сердолик.  А  сегодня  из-за  отсутствия ветра
получилось большее,  чем обычно,  накопление эманации радия. Мы с вами
сразу  и заметили это ночью.  Какое неожиданное и интересное открытие,
правда? - И я положил свою руку на руку девушки.
     - Да,   интересно...   -  отчужденно  произнесла  Таня  и  быстро
поднялась. - Ну, надо идти спать, уже поздно...
     Немного озадаченный  внезапной  холодностью  Тани,  я  остался на
берегу.  Все мои  мысли  вертелись  вокруг  неожиданного  открытия.  Я
продолжал  находить новые и новые факты в доказательство своей догадки
и долго еще сидел в темноте.  Наконец я запутался  в  дебрях  химии  и
побрел к своей постели...
     Разбудили меня шумные возгласы  профессора,  звавшего  всех  нас.
Ваза  была  извлечена  на  свет.  Узор  блестящей  эмали  бархатистого
зелено-черного  цвета  шел  между  яркими  оранжевыми,  коричневыми  и
оливковыми  полосами.  Такие прекрасные тона глазури могли дать только
соединения урана. Новое подтверждение ночного открытия в ослепительном
свете дня!
     Я рассказал профессору все свои  соображения.  Надо  было  видеть
радостное  возбуждение  ученого!  Я прибавил,  что радиевые излучения,
может   быть,   способствуют   еще   большей   прозрачности    воздуха
непосредственно над обсерваторией.
     - Ну это вы,  пожалуй,  хватили, - возразил профессор. - А что до
нашего состояния, то я совершенно с вами согласен. Это место не только
место  света,  но  и  место  радости.  А вот почему Таня у нас сегодня
грустная? Что случилось?
     - Нет, Матвей Андреевич, со мной ничего...
     После вторичного  осмотра  выработки  мы  вернулись  к  работе на
лестнице.  К концу  дня  удалось  расчистить  небольшое  отверстие,  в
которое  все  мы  поочередно  пролезли.  Там  был подвал из нескольких
камер.  Я не знаю, что он дал археологу, но, на мой взгляд, подвал был
так же пуст, как и все виденные мною ранее.
     Закатный ветер  мчался  по  степи;  розовая  пыль  клубилась  над
стальным  ковром  полыни.  Профессор  с Вячиком шли впереди,  а Таня в
раздумье замедлила шаги,  отстав от них. Я догнал девушку и взял ее за
руку.
     - Что с вами,  Таня?  Вы  всегда  такая  веселая,  оживленная,  и
вдруг... Мне кажется, вы изменились после вчерашнего нашего открытия.
     Девушка пристально посмотрела мне в лицо...
     - Не  знаю,  поймете  вы  или  нет,  но  я  скажу...   Нур-и-Дешт
действительно место радости.  И я думала,  что эта радость во мне,  от
меня,  что я сильная,  свободная,  веселая.  Тут появляетесь  вы...  -
девушка запнулась, - суровый, ушедший в себя, опаленный огнем войны. И
вы тоже делаетесь ясным,  радостным...  И вдруг оказывается, что всему
причиной этот  радий - и только...  Значит,  если бы не было радия,  -
голос девушки упал почти до шепота,  - не было бы и дивного очарования
этих дней на древней обсерватории.
     Таня отвернулась, вырвала руку и побежала вниз по склону холма. Я
медленно пошел следом за  ней.  Остановился,  оглянулся  на  развалины
Нур-и-Дешт.
     "Свет пустыни" - да, несомненно, свет и для пустыни моей души. Не
пройдет, навсегда останется радость дней на обсерватории Нур-и-Дешт!
     ...И опять,  как много раз до этого,  угасал костер у палаток,  и
около  него  сидели  мы  с  Таней.  А рядом излучала золотистое сияние
древняя  ваза,  светящаяся  чаша  давно  минувших,   но   не   умерших
человеческих надежд.
     - Таня,  дорогая,  -  говорил  я,  - здесь ожила моя душа,  и она
открылась...  навстречу вам.  Кто  знает,  может  быть,  в  дальнейших
успехах  науки  влияние  радиоактивных веществ на нас будет понято еще
более глубоко. И кто поручится, что на нас не влияют еще многие другие
излучения - ну,  хотя бы космические лучи. Вот там, - я встал и поднял
руку к звездному небу,  - может  быть,  есть  потоки  самой  различной
энергии, изливающейся из черных глубин пространства... частицы далеких
звездных миров.
     Таня поднялась и порывисто подошла ко мне. В ясных глазах девушки
отразился пепельный звездный свет.
     В высоте над нами,  прорезая световые облака Млечного Пути,  сиял
распростертый Лебедь, вытянув длинную шею в вечном полете к грядущему.

     1944

                             Иван ЕФРЕМОВ

                          ОЗЕРО ГОРНЫХ ДУХОВ

     Несколько лет  назад  я  прошел  с маршрутным исследованием часть
Центрального Алтая,  хребет Листвягу,  в области левобережья верховьев
Катуни.  Золото  было  тогда  моей  целью.  Хотя  я и не нашел стоящих
россыпей, однако был в полном восторге от чудесной природы Алтая.
     В местах   моих  работ  не  было  ничего  особо  примечательного.
Листвяга -  хребет сравнительно низкий,  вечных снегов - "белков" - на
нем не имеется,  значит,  нет  и  сверкающего  разнообразия  ледников,
горных  озер,  грозных пиков и всей той высокогорной красоты,  которая
поражает и  пленяет  вас  в  более  высоких  хребтах.  Однако  суровая
привлекательность массивных гольцов,  поднимающих свои скалистые спины
над мохнатой тайгой, горы, толпящиеся под гольцами, как морские волны,
вознаграждали   меня  за  довольно  скучное  существование  в  широких
болотистых долинах речек, где и проходила главным образом моя работа.
     Я люблю северную природу с ее молчаливой хмуростью,  однообразием
небогатых  красок,  люблю,  должно быть,  за первобытное одиночество и
дикость,  свойственные ей,  и не променяю на  картинную  яркость  юга,
назойливо  лезущую  вам  в душу.  В минуты тоски по воле,  по природе,
которые бывают у всякого экспедиционного работника,  когда  приедается
жизнь  в  большом  городе,  перед  моими  глазами  встают серые скалы,
свинцовое море,  лишенные вершин могучие лиственницы и хмурые  глубины
сырых еловых лесов...
     Короче говоря,  я  был  доволен  окружающей   меня   однообразной
картиной  и  с удовольствием выполнял свою задачу.  Однако у меня было
еще одно поручение - осмотреть месторождения превосходного  асбеста  в
среднем  течении  Катуни,  близ  большого села Чемал.  Кратчайший путь
тогда лежал мимо самого высокого на Алтае Катунского хребта по долинам
Верхней   Катуни.  Дойдя  до  села  Уймон,  я  должен  был  перевалить
Теректинские белки - тоже высокий хребет - и через Ондугай снова выйти
в долину Катуни.  Несмотря на  необходимость  спешить,  вынуждавшую  к
длинным ежедневным переходам,  только на этом пути я испытал настоящее
очарование природы Алтая.
     Очень хорошо помню момент,  когда я со своим небольшим  караваном
после  долгого  пути  по  урману  -  густому  лесу  из пихты,  кедра и
лиственницы - спустился в долину Катуни.  В этом месте  гладь  займища
сильно  задержала  нас:  кони проваливались по брюхо в чмокающую бурую
грязь, скрытую под растительным слоем. Каждый десяток метров давался с
большим трудом. Но я не остановил караван на ночевку, решив сегодня же
перебраться на правый берег Катуни.
     Луна рано поднялась над горами,  и можно было без труда двигаться
дальше.  Ровный шум быстрой реки  приветствовал  наш  выход  на  берег
Катуни.  В  свете  луны Катунь казалась очень широкой.  Однако,  когда
проводник въехал на своем чалом коне в шумящую тусклую воду и  за  ним
устремились  остальные,  воды  оказалось  не  выше  колен,  и мы легко
перебрались на   другой   берег.  Миновав  пойму,  засыпанную  крупным
галечником, мы  попали   опять   в   болото,   называемое   сибиряками
карагайником. На мягком ковре мха были разбросаны тощие ели, и повсюду
торчали высокие кочки,  на  которых  вздымалась  и  шелестела  жесткая
осока.  В  таком  месте  лошади  вынуждены  были  бы  всю ночь "читать
газету",  то есть оставаться без корма,  а потому  я  решил  двигаться
дальше.
     Начавшийся подъем  давал надежду выбраться на сухое место.  Тропа
тонула в мрачной черноте елового леса, ноги лошадей - в мягком моховом
ковре. Так мы шли часа полтора, пока лес не поредел; появились пихты и
кедры,  мох почти исчез,  но подъем не кончался, а, наоборот, стал еще
круче.  Как  мы  ни бодрились,  но после всех дневных передряг еще два
часа подъема показались  очень  тяжелыми.  Поэтому  все  обрадовались,
когда подковы лошадей зазвякали, высекая искры из камней, и показалась
почти плоская вершина отрога.  Здесь были и трава для коней,  и годное
для палаток сухое место.  Мигом развьючили лошадей,  поставили палатки
под громадными кедрами, и после обычной процедуры поглощения ведра чаю
и раскуривания трубок мы погрузились в глубокий сон.
     Я проснулся от яркого света и быстро выбрался из палатки.  Свежий
ветер  колыхал  темно-зеленые  ветви  кедров,  высившихся  прямо перед
входом в палатку. Между двумя деревьями, левее, был широкий просвет. В
нем, как в черной раме, висели в розоватом чистом свете легкие контуры
четырех острых белых вершин.  Воздух  был  удивительно  прозрачен.  По
крутым   склонам  белков  струились  все  мыслимые  сочетания  светлых
оттенков  красного  цвета.  Немного  ниже,  на  выпуклой   поверхности
голубого  ледника,  лежали  огромные  косые  синие полосы теней.  Этот
голубой фундамент еще более усиливал воздушную легкость горных громад,
казалось излучавших свой собственный свет,  в то время как видневшееся
между ними небо представляло собой море чистого золота.
     Прошло несколько минут.  Солнце поднялось выше,  золото приобрело
пурпурный оттенок,  с вершин сбежала их розовая  окраска  и  сменилась
чисто    голубой,   ледник   засверкал   серебром.   Звенели   ботала,
перекликавшиеся  под  деревьями  рабочие  сгоняли  коней  для  вьючки,
заворачивали  и обвязывали вьюки,  а я все любовался победой светового
волшебства.  После замкнутого  кругозора  таежных  троп,  после  дикой
суровости  гольцовых  тундр  это  был  новый  мир прозрачного сияния и
легкой, изменчивой солнечной игры.
     Как видите,  моя  первая  любовь  к высокогорьям алтайских белков
вспыхнула неожиданно и  сильно.  Любовь  эта  не  несла  в  дальнейшем
разочарования,  а  дарила  меня  все  новыми впечатлениями.  Не берусь
описывать ощущение,  возникающее  при  виде  необычайной  прозрачности
голубой или изумрудной воды горных озер,  сияющего блеска синего льда.
Мне хотелось бы только сказать,  что вид снеговых гор вызывал  во  мне
обостренное понимание красоты природы.  Эти почти музыкальные переходы
света,  теней и цветов сообщали миру блаженство гармонии.  И я, весьма
земной человек,  по-иному настроился в горном мире,  и,  без сомнения,
моим открытием,  о котором я сейчас расскажу, я обязан в какой-то мере
именно этой высокой настроенности.
     Миновав высокогорную часть маршрута,  я спустился опять в  долину
Катуни, потом в Уймонскую степь -  плоскую  котловину  с  превосходным
кормом  для  лошадей.  В  дальнейшем  Теректинские  белки  не дали мне
интересных геологических наблюдений. Добравшись до Ондугая, я отправил
в  Бийск  своего  помощника  с  коллекциями  и снаряжением.  Посещение
Чемальских асбестовых месторождений я мог выполнить налегке.  Вдвоем с
проводником   на   свежих   конях  мы  скоро  добрались  до  Катуни  и
остановились на отдых в селении Каянча.
     Чай с душистым медом был особенно вкусен,  и мы долго просидели у
чисто выструганного белого стола в садике.  Мой проводник, угрюмоватый
и молчаливый ойрот,  посасывал окованную медью трубку.  Я расспрашивал
хозяина  о достопримечательностях дальнейшего пути до Чемала.  Хозяин,
молодой учитель с открытым загорелым лицом,  охотно  удовлетворял  мое
любопытство.
     - Вот что еще, товарищ инженер, - сказал он. - Недалеко от Чемала
попадется вам деревенька.  Там живет художник наш знаменитый, Чоросов,
- слыхали, наверно. Однако, старикан сердитый, но, ежели ему по сердцу
придетесь, все покажет, а картин у него красивых гибель.
     Я вспомнил виденные мною в  Томске  и  Бийске  картины  Чоросова,
особенно  "Корону  Катуни"  и  "Хан-Алтай".  Посмотреть многочисленные
работы Чоросова в его мастерской,  приобрести какой-нибудь эскиз  было
бы недурным завершением моего знакомства с Алтаем.
     В середине следующего дня я увидел направо указанную мне  широкую
падь.   Несколько   новых   домов,  блестя  светло-желтой  древесиной,
расположилось на  взгорье,  у  подножия  лиственниц.  Все  в  точности
соответствовало  описанию каянчинского учителя,  и я уверенно направил
коня к дому художника Чоросова.
     Я ожидал  увидеть  брюзгливого  старика  и был удивлен,  когда на
крыльце появился подвижный,  суховатый бритый  человек  с  быстрыми  и
точными  движениями.  Только всмотревшись в его желтоватое монгольское
лицо,  я заметил сильную проседь в торчащих ежиком волосах  и  жестких
усах.  Резкие  морщины  залегли  на  запавших щеках,  под выступающими
скулами,  и на выпуклом высоком лбу. Я был принят любезно, но не скажу
чтобы радушно, и, несколько смущенный, последовал за ним.
     Вероятно, под  влиянием  искренности  моего  восхищения  красотой
Алтая   Чоросов   стал  приветливее.  Его  немногословные  рассказы  о
некоторых особенно замечательных местах Алтая ясно запомнились  мне  -
так остра была его наблюдательность.
     Мастерская -   просторная   неоклеенная   комната   с    большими
окнами - занимала половину дома.  Среди множества эскизов и  небольших
картин  выделялась  одна,  к  которой  меня как-то сразу потянуло.  По
объяснению Чоросова,  это был его личный вариант  "Дены-Дерь"  ("Озера
Горных Духов"), большое полотно которой находится в одном из сибирских
музеев.
     Я опишу этот небольшой холст подробнее,  так как он имеет  важное
значение для понимания дальнейшего.
     Картина светилась  в  лучах  вечернего  солнца   своими   густыми
красками.   Синевато-серая  гладь  озера,  занимающего  среднюю  часть
картины,  дышит холодом и молчаливым  покоем.  На  переднем  плане,  у
камней  на  плоском берегу,  где зеленый покров травы перемешивается с
пятнами чистого снега,  лежит  ствол  кедра.  Большая  голубая  льдина
приткнулась к берегу, у самых корней поваленного дерева. Мелкие льдины
и большие серые камни отбрасывают на поверхность озера то зеленоватые,
то серо-голубые тени.  Два низких,  истерзанных ветром кедра поднимают
густые ветви,  словно взнесенные к небу руки.  На заднем плане прямо в
озеро  обрываются  белоснежные  кручи  зазубренных  гор  со скалистыми
ребрами фиолетового и палевого цветов.  В  центре  картины  ледниковый
отрог  опускает  в  озеро  вал  голубого фирна,  а над ним на страшной
высоте поднимается алмазная трехгранная пирамида,  от  которой  налево
вьется шарф розовых облаков.  Левый край долины - трога[Трог - долина,
выглаженная ледником,  с очень крутыми склонами.] - составляет гора  в
форме правильного конуса, также почти целиком одетая в снежную мантию.
Только редкие палевые полосы обозначают скалистые кручи. Гора стоит на
широком  фундаменте,  каменные  ступени  которого гигантской лестницей
спускаются к дальнему концу озера...
     От всей картины веяло той отрешенностью  и  холодной,  сверкающей
чистотой,  которая покорила меня в пути по Катунскому хребту.  Я долго
стоял,  всматриваясь в  подлинное  лицо  алтайских  белков,  удивляясь
тонкой наблюдательности народа, давшего озеру имя "Дены-Дерь" - "Озеро
Горных Духов".
     - Где вы нашли такое озеро? - спросил я. - Да и существует ли оно
на самом деле?
     - Озеро   существует,   и,   должен  сказать,  оно  еще  лучше  в
действительности.  Моя же заслуга - в  правильном  выражении  сущности
впечатления,  - ответил Чоросов. - Сущность эта мне недешево далась...
Ну а найти это озеро нелегко,  хотя и можно,  конечно.  А  вам  зачем?
Небось на карте отметить понадобилось? Знаю вас!
     - Просто побывать в чудесном месте.  Ведь такую штуку увидишь - и
смерти бояться перестанешь.
     Художник пытливо посмотрел на меня:
     - А это верно у вас прозвучало:  "Смерти бояться перестанешь". Вы
вот не знаете, наверно, какие легенды связаны у ойротов с этим озером.
     - Должно быть, интересные, раз они так поэтично назвали озеро.
     Чоросов перевел взгляд на картину:
     - Вы ничего такого не заметили?
     - Заметил. Вот тут, в левом углу, где гора конусом, - сказал я. -
Только извините, но тут мне краски совсем невозможными показались.
     - А посмотрите-ка еще, повнимательней...
     Я стал  снова  всматриваться,  и  такова  была  тонкость   работы
художника,  что  чем  больше  я  смотрел,  тем  больше  деталей как бы
всплывало из глубины картины. У подножия конусовидной горы поднималось
зеленовато-белое облако,  излучавшее  слабый  свет.  Перекрещивающиеся
отражения  этого  света  и  света  от сверкающих снегов на воде давали
длинные полосы теней почему-то  красных  оттенков.  Такие  же,  только
более  густые,  до  кровавого тона,  пятна виднелись в изломах обрывов
скал.  А в тех местах,  где из-за белой стены хребта проникали  прямые
солнечные  лучи,  над  льдами  и камнями вставали длинные,  похожие на
огромные человеческие фигуры столбы синевато-зеленого дыма  или  пара,
придававшие зловещий и фантастический вид этому ландшафту.
     - Не понимаю, - показал я на синевато-зеленые столбы.
     - И  не  старайтесь,  -  усмехнулся Чоросов.  - Вы природу хорошо
знаете и любите, но не верите ей.
     - А  сами-то  вы  как  объясните  эти  красные  огни  в   скалах,
сине-зеленые столбы, светящиеся облака?
     - Объяснение простое - горные духи, - спокойно ответил художник.
     Я повернулся  к  нему,  но  и  тени  усмешки  не  заметил  на его
замкнутом лице.
     - Я не шучу,  - продолжал он тем же тоном. - Вы думаете, название
озеру  только за неземную красоту дано?  Красота-то красотой,  а слава
дурная. Вот и я картину сделал, а ноги еле унес. В девятьсот девятом я
там был и до тринадцатого все болел...
     Я попросил художника рассказать о легендах,  связанных с  озером.
Мы уселись  в  углу  на  широком  диване,  покрытом грубым желто-синим
монгольским ковром. Отсюда можно было видеть "Озеро Горных Духов".
     - Красота  этого  места,  -  начал Чоросов,  - издавна привлекала
человека, но какие-то непонятные силы часто губили людей, приходящих к
озеру.  Роковое  влияние озера испытал и я на себе,  но об этом после.
Интересно,  что озеро красивее всего в теплые,  летние дни, и именно в
такие  дни наиболее проявляется его губительная сила.  Как только люди
видели  кроваво-красные  огни   в   скалах,   мелькание   сине-зеленых
прозрачных   столбов,   они  начинали  испытывать  странные  ощущения.
Окружающие снеговые пики  словно  давили  чудовищной  тяжестью  на  их
головы,  в глазах начиналась неудержимая пляска световых лучей.  Людей
тянуло  туда,  к  круглой  конусовидной  горе,   где   им   мерещились
сине-зеленые  призраки  горных  духов,  плясавшие  вокруг зеленоватого
светящегося облака. Но, как только добирались люди до этого места, все
исчезало,  одни лишь голые скалы мрачно сторожили его. Задыхаясь, едва
передвигая  ноги  от  внезапной  потери  сил,  с   угнетенной   душой,
несчастные  уходили  из рокового места,  но обычно в пути их настигала
смерть.  Только несколько сильных охотников после невероятных  мучений
добрались  до ближней юрты.  Кто-то из них умер,  другие долго болели,
потеряв навсегда былую силу и храбрость.  С тех пор широко  разнеслась
недобрая слава о Дены-Дерь,  и люди почти перестали бывать на нем. Там
нет ни зверя,  ни птицы,  а на левом берегу,  где  происходят  сборища
духов,  и  не  растет ничего,  даже трава.  Я еще в детстве слышал эту
легенду,  и меня давно тянуло  побывать  во  владениях  горных  духов.
Двадцать лет назад я провел там два дня в полном одиночестве. В первый
день я не заметил ничего особенного  и  долго  работал,  делая  этюды.
Однако по небу шли густые облака,  меняя освещение, и мне не удавалось
схватить прозрачность горного воздуха.  Я решил остаться еще на  день,
заночевав  в лесу,  в полуверсте от озера.  К вечеру я ощутил странное
жжение во рту,  заставлявшее все  время  сплевывать  слюну,  и  легкую
тошноту.  Обычно  я  хорошо  выносил пребывание на высотах и удивился,
почему на этот раз разреженный воздух так действует на меня.
     Чудесное утро следующего дня обещало отличную погоду.  Я поплелся
к  озеру  с  тяжелой  головой,  испытывая сильную слабость,  но вскоре
увлекся работой и забыл обо всем.  Солнце порядком пригревало, когда я
закончил  разработку  этюда,  впоследствии послужившего основанием для
картины,  и отодвинул мольберт,  чтобы  бросить  последний  взгляд  на
озеро.
     Я очень устал,  руки дрожали,  в  голове  временами  мутилось,  и
подступала  тошнота.  Тут я увидел духов озера.  Над прозрачной гладью
воды  проплыла  тень  низкого   облака.   Солнечные   лучи,   наискось
пересекавшие озеро,  стали как будто ярче после минутного затмения. На
удалявшейся границе света и тени я  вдруг  заметил  несколько  столбов
призрачного  сине-зеленого  цвета,  похожих  на громадные человеческие
фигуры в мантиях.  Они то стояли на месте, то быстро передвигались, то
таяли  в воздухе.  Я смотрел на небывалое зрелище с чувством гнетущего
страха.
     Еще несколько  минут  продолжалось  бесшумное движение призраков,
потом в скалах замелькали отблески и вспышки кровавого  цвета.  А  над
всем висело светящееся слабым зеленым светом облако в форме гриба...
     Я вдруг почувствовал  прилив  сил,  зрение  обострилось,  далекие
скалы будто надвинулись на меня,  я различил все подробности их крутых
склонов.  Схватив кисть,  с дикой энергией я подбирал краски, стараясь
торопливыми мазками запечатлеть необыкновенную картину.
     Легкий ветерок пронесся над озером, и мгновенно исчезли и облако,
и  сине-зеленые  призраки.  Только  красные  огни в скалах по-прежнему
мрачно поблескивали,  дробясь на воде в отбрасываемых  скалами  тенях.
Возбуждение,  охватившее меня,  ослабело, недомогание резко усилилось,
словно жизненная сила утекала с концов пальцев,  державших  палитру  и
кисть.  Предчувствие  чего-то  недоброго заставило меня торопиться.  Я
закрыл этюдник и собрал свои пожитки,  чувствуя,  как страшная тяжесть
наваливается мне на грудь и голову...
     Ветер над озером усиливался. Прозрачное голубое зеркало померкло.
Облака   закрыли  вершины  гор,  и  яркие  краски  окружающего  быстро
тускнели.  Одухотворенная и чистая красота озера  сменилась  печальной
хмуростью,  красные отблески на месте призраков погасли, и лишь темные
скалы чернели там  среди  пятен  снега.  Тяжелое  дыхание  со  свистом
вырывалось из  моей  груди,  когда я,  борясь с упадком сил и давившей
меня тяжестью,  повернулся спиной к озеру.  Путь  до  места,  где,  по
уговору,  ожидали меня мои проводники, отказавшиеся идти на Дены-Дерь,
я прошел как в смутном сне.  Горы качались передо мной, приступы рвоты
приводили меня в полное изнеможение.  Временами я падал и долго лежал,
не в силах подняться. Как я добрался до моих проводников, не помню, да
это  и безразлично.  Главное,  что привязанный на спине ящик с этюдами
уцелел.
     Проводники издалека увидели,  что делается со мной. Они перенесли
меня к лагерю и положили на  спину,  подсунув  под  голову  переметную
суму.
     "Однако, ты   пропадешь,   Чорос",   -   тоном   беспристрастного
наблюдателя заметил старший из проводников.
     Я не умер,  как видите,  но долго чувствовал  себя  очень  плохо.
Вялость  и притупление зрения мешали жить и работать.  Большую картину
"Дены-Дерь" я написал только год спустя,  а эту  отделывал  все  время
понемногу,  когда встал на ноги. Как видите, правда об озере Дены-Дерь
и населяющих его горных духах далась мне недешево.
     Чоросов умолк.  Сквозь  частый  переплет  большого окна виднелась
погруженная в сумерки долина.  Крайне заинтересованный рассказом, я не
имел оснований не верить художнику,  но в то же время не мог подыскать
никакого объяснения чудесным явлениям,  запечатленным  в  красках  его
произведения.  Мы перешли в столовую.  Яркая лампа-"молния" над столом
прогнала тень нереального, навеянного странным рассказом. Я не утерпел
и спросил, как разыскать Озеро Горных Духов на случай, если бы мне еще
раз представилась возможность побывать в тех местах.
     - Ага,  забрало вас это озеро!  - улыбнулся  Чоросов.  -  Что  ж,
побывайте, если не боитесь. Записывайте.
     Я достал из сумки записную книжку и карандаш.
     - Место это в Катунском  хребте,  на  его  восточном  конце.  Это
глубокое  ущелье  между  Чуйскими  и Катунскими белками.  Километрах в
сорока вверх по Аргуту от его устья,  справа по течению, выходит речка
Юнеур.  Это место приметно потому, что Аргут дает здесь кривун и устье
Юнеур а выходит в широкое плоское место. От устья его пойдете вверх по
Аргуту левым берегом, считайте так - километров шесть, и здесь, справа
по ходу,  окажется  небольшой  ключ или речка,  если хотите.  Речка-то
небольшая, а долина очень широкая и глубоко уходит в Катунский хребет.
По  этой  долине  вам  и  ехать.  Место  сухое,  лиственницы  большие,
раскидистые.  Уже подниметесь высоко,  когда встретите большой  крутой
порог,  с  него водопад маленький,  и тут долина повернет вправо.  Дно
долины будет совсем плоское,  широкое,  и на нем - цепью - пять  озер,
одно от другого где с полверсты, где с версту. Последнее, пятое озеро,
откуда дальше нет ходу,  и будет Дены-Дерь. Вот и все. Только смотрите
не  ошибитесь  ущельями,  а то там и долин,  и озер много...  Да,  вот
вспомнил,  хорошая примета!  В устье ключа,  куда повернете с  Аргута,
будет небольшое болотце;  на краю его,  налево,  стояла огромная сухая
лиственница без сучьев, с двойной вершиной, как чертовы вилы. Если еще
уцелела, по ней узнаете.
     Я записал указания Чоросова, не подозревая того значения, которое
имели они впоследствии.
     Утром я  просматривал  работы  Чоросова,  но  ни  одна  не  шла в
сравнение с  "Дены-Дерь".  Понимая  большую  ценность  картины,  а  не
решался  даже  намекнуть  на возможность приобрести ее при моих весьма
скромных средствах.  Я купил два наброска снежных гор да еще получил в
подарок  маленький  рисунок  пером,  где  мои любимые лиственницы были
изображены с глубоким знанием характера дерева.
     На прощанье Чоросов сказал мне:
     - Вижу,  как  вы  к  "Дены-Дерь"  присматриваетесь,  но  эту  вам
подарить не могу.  Я подарю вам этюд, сделанный мной на озере. Только,
-  он помолчал немного,  - это уже после того,  как помру,  сейчас мне
расстаться с ним трудно.  Ну,  не огорчайтесь,  это будет скоро... вам
перешлют, - серьезно, со смущающей бесстрастностью, добавил художник.
     Пожелав Чоросову долгой жизни,  а себе - скорой встречи с ним,  я
сел на коня, и судьба, как оказалось, навсегда разъединила нас.
     Я не скоро попал на  Алтай.  Четыре  года  прошло  в  напряженной
работе,   а   на   пятый   я   временно   выбыл   из  строя.  Жестокий
ревматизм - профессиональная болезнь таежников  -  на  полгода  свалил
меня, а потом пришлось возиться с ослабевшим сердцем.
     Устав от вынужденного безделья и скуки,  я бежал с южного курорта
в хмурый,  но милый Ленинград. По предложению главка я занялся ртутным
месторождением Сефидкана в Средней Азии. В солнечной суши Туркестана я
надеялся  выгнать  одолевшую  меня  хворь и вернуться к унылой дикости
Севера,  навсегда пленившей меня. В этой привязанности я был однолюбом
и с трудом преодолевал приступы острой тоски по Сибири.
     В один из теплых весенних вечеров, когда я сидел за микроскопом у
себя дома,  принесли посылку,  которая больше огорчила, чем обрадовала
меня.  В  плоском  ящичке  из  гладких  кедровых  досок   лежал   этюд
"Дены-Дерь" как знак того,  что художник Чоросов окончил свою трудовую
жизнь.  Достаточно было мне снова увидеть "Озеро Горных Духов", как на
меня нахлынули воспоминания.
     Далекая и недоступная красота Дены-Дерь наполнила меня  тревожной
грустью. Стараясь рассеять печаль работой, я установил под микроскопом
новый шлиф рудной породы из Сефидкана. Привычной рукой я опустил тубус
с винтом кремальеры, настроил фокус микрометром и углубился в изучение
последовательности кристаллизации ртутной руды.  Шлиф - отполированная
пластинка  породы  - представлял собой почти чистую киноварь,  и с его
изучением дело не  ладилось.  Тонкие  оттенки  цветов,  отраженные  от
шлифа,     скрадывались     электрическим     светом.     Я    заменил
опак-иллюминатор[Опак-иллюминатор - специальный  прибор  в  микроскопе
для  наблюдения  минералов  в  отраженном свете.] сильвермановским для
косого освещения  и  включил  лампу  дневного  света  -   превосходную
выдумку, заменяющую солнце в суженном мире микроскопа...
     Озеро Горных   Духов  продолжало  стоять  перед  моим  внутренним
взором,  и  я  сначала  даже  не   удивился,   увидев   в   микроскопе
кроваво-красные  отблески  на  фоне голубоватой стали,  так поразившие
меня в свое время на картине художника.  Секундой  позже  до  сознания
дошло,  что  я  смотрю  не на картину,  а наблюдаю внутренние рефлексы
ртутной руды. Я повернул столик микроскопа, и кроваво-красные отблески
замигали,  потухая  или  переходя в более глубокий коричневато-красный
тон,  в то время как большая  часть  поверхности  минерала  продолжала
отливать   холодной   сталью.   Взволнованный   предчувствием  еще  не
родившейся догадки, я направил луч осветителя с дневным светом на этюд
"Озера  Горных  Духов"  и увидел в скалах у подножия конусовидной горы
оттенки  цветов,  в  точности  сходные  с  только  что  виденным   под
микроскопом.
     Я поспешно схватил цветные таблицы,  и тут оказалось, что цвета с
формулами...
     Впрочем, зачем приводить здесь самые формулы?  Скажу только,  что
для     науки,     изучающей     руды     различных     металлов     и
металлы, - минералографии - созданы цветные таблицы тончайших оттенков
всех мыслимых цветов,  которых насчитывается около семисот.  Каждый из
оттенков  имеет  свое  обозначение,  сумма оттенков составляет формулу
минерала.  Так вот,  оказалось,  что краски Чоросова в его изображении
местопребывания  горных  духов  по  этим  таблицам точно соответствуют
оттенкам киновари в разных условиях освещения,  углах падения  и  всей
прочей сложной игры света, в науке, называемой интерференцией световых
волн.  Тайна  озера  Дены-Дерь  вдруг  стала  мне  ясной.   Я   только
недоумевал,  почему подобного рода догадка не пришла давно, еще там, в
горах Алтая.
     Я вызвал  по  телефону  такси  и  вскоре  подъезжал к ограде,  за
которой   светились   большие   окна   химической   лаборатории.   Мой
знакомый - химик и металлург - был еще здесь.
     - А,  сибирский  медведь!  -  приветствовал  он  меня.  -   Зачем
пожаловал? Опять срочный анализ?
     - Нет,  Дмитрий Михайлович,  я к вам за справкой.  Что вы  знаете
замечательного о ртути?
     - О,  ртуть -  металл  столь  замечательный,  что  книгу  толстую
написать можно! Что нужно-то, растолкуйте яснее.
     - Да  вот,  ртуть  кипит  при  трехстах  семидесяти  градусах,  а
испаряется при скольких?
     - Всегда, дорогой инженер, за исключением сильного мороза.
     - Значит, летуча?
     - Необычайно летуча для своего  удельного  веса.  Запомните:  при
двадцати  градусах  тепла  в  кубометре  насыщенного  ртутными  парами
воздуха - пятнадцать сотых грамма,  а при ста градусах - уже почти два
с половиной грамма.
     - Еще вопрос: ртутные пары сами светятся или нет и каким цветом?
     - Сами  не  светятся,  но  иногда,  при  сильной  концентрации  в
проходящем свете,  дают сине-зеленоватые оттенки.  А при электрических
разрядах в разреженном воздухе светятся зеленовато-белым...
     - Все ясно. Большущее спасибо!
     Через пять  минут я звонил у дверей моего врача.  С встревоженным
видом добрый старик сам вышел в переднюю, узнав мой голос.
     - Что случилось? Опять сердце пошаливает?
     - Нет,  в порядке. Я на минутку. Скажите, каковы главные симптомы
отравления ртутными парами?
     - М-м,  вообще ртутью - слюнотечение,  рвота,  а вот насчет паров
сейчас посмотрю... Заходите.
     - Да нет,  я  на  минуточку.  Посмотрите  скорее,  дорогой  Павел
Николаевич!
     Старик ушел в кабинет и через минуту вернулся с раскрытой  книгой
в руках.
     - Вот видите,  пары ртути:  падение кровяного  давления,  сильное
возбуждение психики, учащенное, прерывистое дыхание, а дальше - смерть
от паралича сердца.
     - Вот это великолепно! - не удержался я.
     - Что великолепно? Такая смерть?
     Но я только засмеялся,  мальчишески радуясь недоумению доктора, и
сбежал с лестницы.  Теперь я знал, что весь ход моих мыслей безусловно
верен.
     Вернувшись домой,  я позвонил начальнику своего главка и сообщил,
что в интересах нашей работы мне необходимо немедленно ехать на Алтай.
Я  попросил  отпустить  со  мной   Красулина,   молодого   дипломника,
физическая  сила  и  хорошая  голова которого были очень нужны мне при
моем все еще болезненном состоянии.

     В середине мая уже можно было беспрепятственно достигнуть  озера.
Как  раз  в  это  время  я  и вышел из селения Иня на Чуйском тракте с
Красулиным и двумя опытными таежниками-рабочими.
     Я помнил  все наставления покойного художника о предстоящем пути,
и,  главное,  в боковом кармане  у  меня  лежала  старая,  истрепанная
полевая книжка с маршрутом, записанным со слов Чоросова.
     Когда мой маленький отряд раскинул вечером палатку на сухой  рели
в  устье  долины,  против похожей на вилы сухой лиственницы,  я не без
волнения почувствовал, что завтра будет подтверждена правильность моих
предположений, верен ли путь разума через фантазию или я выдумал нечто
еще более невероятное,  чем сказочные Духи художника-ойрота. Красулину
передалось мое  волнение,  и  он  подсел  ко  мне  на  бугорок,  где я
задумчиво созерцал рогатую лиственницу.
     - Владимир  Евгеньевич,  - тихо начал он,  - помните,  вы обещали
рассказать о цели нашей поездки, когда попадем в горы.
     - Я   надеюсь   не   позднее   чем   завтра   обнаружить  крупное
месторождение ртути,  может быть,  частично самородной. Завтра увидим,
прав  я  или  нет.  Вы  знаете,  что  ртуть встречается обычно в своих
месторождениях в  рассеянном  виде,  в  малых  концентрациях.  Большое
месторождение  с  богатым  содержанием  ртути  известно  только одно в
мире - это...
     - ...Альмадена в Испании, - подсказал Красулин.
     - Да, уже много веков Альмадена снабжает ртутью полмира. Один раз
там было найдено крохотное озеро чистой ртути.  Так вот, я рассчитываю
найти нечто подобное. Что здесь целые утесы чуть ли не целиком состоят
из киновари, в этом я убежден, если только...
     - Но,  Владимир Евгеньевич,  если мы откроем такое месторождение,
это переворот в ртутной экономике!
     - Конечно, дорогой! Ртуть - важнейший металл для электротехники и
медицины.  Ну а теперь - спать,  спать! Завтра поднимемся еще затемно.
Кажется, день будет пасмурный, а нам это и нужно.
     - Почему так важен пасмурный день? - спросил Красулин.
     - Потому что я не хочу отравить всех вас  да  и  сам  отравиться.
Пары ртути не шутка.  Доказательство хотя бы в том, что открытие этого
месторождения задержалось на сотни лет именно из-за гибельных  свойств
ртутных  паров.  Завтра мы сразимся с горными духами Дены-Дерь,  а там
видно будет...
     Дымка розового тумана заволокла хребты. В долине стемнело. Только
острые вершины белков  еще  долго  светились  в  невидимых  нам  лучах
солнца.  Потом  они потухли.  Пепельная завеса скрыла горы.  Сверкнули
затуманенные пасмурным небом звезды.  Я все еще сидел у костра,  но  в
конце концов поборол свое волнение к улегся спать.
     Все события следующего дня запомнились мне почему-то в отрывках.
     Отчетливо врезалось  в  память  обширное,  совершенно плоское дно
долины между третьим  и  четвертым  озерами.  Середина  долины  лежала
ровным зеленым ковром мшистого болота, без единого деревца, а по краям
высились большие кедры.  Лишенные ветвей с одной стороны, кедры тянули
могучие  ветви  в  сторону  Озера  Горных Духов,  как мрачные флаги на
высоких столбах. Низкие, хмурые облака быстро проносились над кедрами,
словно торопясь к таинственному озеру.
     Четвертое озеро было невелико и кругло. Из голубовато-серой воды,
покрытой   пыльной   дымкой   ряби,   торчала   гряда  острых  камней.
Перебравшись через них, мы попали в густые заросли кедрового сланца, и
еще через десять минут я стоял на берегу Озера Горных Духов. Пепельный
цвет печали лежал на воде и снежных склонах горной цепи.  Тем не менее
я  сразу же узнал в нем храм горного духа,  поразивший мое воображение
несколько лет назад в студии Чоросова.
     Добраться до  отливающих сталью скал у подножия конусовидной горы
оказалось нелегкой задачей.  Но  все  трудности  были  нами  мгновенно
забыты,  когда  геологический  молоток,  звеня,  отбил  от ребра утеса
первый тяжелый кусок  киновари.  Дальше  скалы  понижались  скошенными
ступенями к небольшой впадине, над которой вился легкий дымок. Впадину
заполняла мутная  горячая  вода.  Вокруг  из  глубоких  расселин  били
горячие ключи, окутывая туманом края впадины.
     Я поручил Красулину глазомерную съемку  рудного  участка,  а  сам
двинулся вместе с рабочими сквозь пелену тумана к подошве горы.
     - Что это там, товарищ начальник? - спросил вдруг рабочий.
     Я взглянул в указанном направлении. Наполовину скрытое каменистой
грядой, блестело тусклым и  зловещим  блеском  ртутное  озерко  -  моя
воплощенная   фантазия.   Поверхность   озерка  казалась  выпуклой.  С
непередаваемым волнением склонился я над его упругой  поверхностью  и,
погружая   руки  в  ускользающую  и  неподатливую  жидкость,  думал  о
нескольких тысячах тонн жидкого металла - моем подарке Родине.
     Прибежавший на мой зов Красулин застыл в немом восхищении. Однако
пришлось умерить восторги и поторапливать своих спутников в выполнении
необходимой  работы.  Уже  чувствовались  тяжесть в голове и жжение во
рту - зловещие признаки начинающегося отравления. Я защелкал направо и
налево "лейкой",  рабочий наполнил фляги ртутью из озерка.  Красулин и
второй рабочий спешно обмеряли выходы рудных пород и  размеры  озерка.
Казалось,  все  было  готово  с  молниеносной быстротой,  тем не менее
обратно  мы  шли  медленно,  вяло,  борясь  с  усиливающимся  чувством
угнетения  и страха.  Пока мы с трудом огибали озеро по левому берегу,
облака разошлись, и нашим глазам открылся граненый алмазный пик. Косые
солнечные  лучи  прорвались сквозь ворота