Клиффорд САЙМАК
     Сборник рассказов и повестей

СОДЕРЖАНИЕ:

БЕЗ СВОЕЙ ЖИЗНИ                              НАБЛЮДАТЕЛЬ
ВЕДРО АЛМАЗОВ                                НЕОБЪЯТНЫЙ ДВОР
ВЕТЕР ЧУЖОГО МИРА                            На Юпитере
Ван Гог космоса                              На землю за вдохновением
Воспителлы                                   ОПЕРАЦИЯ "ВОНЮЧКА"
Все ловушки Земли                            Однажды на Меркурии
ГУЛЯЯ ПО УЛИЦАМ                              Отец-основатель
Галактический фонд призрения                 ПРЕЛЕСТЬ
Грот танцующих оленей                        Поведай мне свои печали
ДУРНОЙ ПРИМЕР                                Призрак модели "Т"
Денежное дерево                              Проект "Мастодонт"
День перемирия                               Пыльная зебра
Детский сад.                                 Разведка.
Дом обновленных                              СОСЕД
Достойный противник                          Свалка
Зеленый мальчик с пальчик                    Сделай сам
Земля осенняя                                Сила воображения
Золотые жуки                                 Специфика службы
ИЗГОРОДЬ                                     Спокойной ночи, мистер Джеймс.
Игра в цивилизацию                           Страшилища
КТО ТАМ, В ТОЛЩЕ СКАЛ?                       Строительная площадка
Когда в доме одиноко                         ТЕАТР ТЕНЕЙ
Коллекционер                                 ТОРГОВЛЯ В РАССРОЧКУ
Круг замкнулся                               УПАСТЬ ЗАМЕРТВО
Куш                                          Утраченная вечность
МИРАЖ                                        Утраченная вечность
Марсианин                                    ФАКТОР ОГРАНИЧЕНИЯ
Мир теней                                    ЧЕРЕЗ РЕЧКУ, ЧЕРЕЗ ЛЕС
Мир, которого не может быть                  Штуковина
Миры без конца.                              Эволюция наоборот
     Я весь внутри плачу

                     Клиффорд САЙМАК

                         ЧЕРЕЗ РЕЧКУ, ЧЕРЕЗ ЛЕС

                                    1

     Была пора, когда варят яблоки впрок,  когда  цветут  золотые  шары  и
набухают бутоны дикой астры, и в эту-то пору  шли  по  тропе  двое  детей.
Когда она приметила их из окна кухни, то на  первый  взгляд  показалось  -
дети как дети, возвращаются домой из школы, у каждого в руке  сумка,  а  в
ней, понятно, учебники. Будто Чарлз и Джемс, подумала она,  будто  Алис  и
Магги, да только давно минуло то  время,  когда  эта  четверка  шагала  по
тропинке в школу. Теперь у них свои дети в школу ходят.
     Она  повернулась  к  плите  помешать  яблоки  -  вон  на  столе  ждет
широкогорлая банка, - потом снова выглянула  в  окно.  Они  уже  ближе,  и
видно: мальчик постарше,  лет  десять  ему,  девочке-то  никак  не  больше
восьми.
     Может, мимо? Да нет, не похоже, ведь тропа сюда приведет, куда еще по
ней попадешь?
     Не дойдя до сарая, они  свернули  с  тропы  и  деловито  зашагали  по
дорожке к дому. Ведь как идут, не задумываются, точно знают, куда идти.
     Прямо к крыльцу подошли, и она вышла на порог, а они смотрели на  нее
снизу, с первой ступеньки.
     Мальчик заговорил:
     - Вы наша бабушка. Папа велел  первым  делом  сказать,  что  вы  наша
бабушка.
     - Но ведь это... - она осеклась.
     Она хотела  сказать,  что  это  невозможно,  она  не  может  быть  их
бабушкой.  Но,  посмотрев   вниз,   на   сосредоточенные   детские   лица,
обрадовалась, что не произнесла этих слов.
     - Меня звать Элен, - тоненьким голоском сказала девочка.
     - А меня Пол, - сказал мальчик.
     Она отворила затянутую сеткой дверь, дети вошли в кухню и  примолкли,
озираясь по сторонам, будто в жизни не видели кухни.
     - Все как папа говорил, - сказала Элен. - Плита  вот,  и  маслобойка,
и...
     - Наша фамилия Форбс, - перебил ее мальчик.
     Тут женщина не выдержала.
     - Но это невозможно, - возразила она. - Это же наша фамилия.
     Мальчик важно кивнул.
     - Ага, мы знаем.
     - Вы, наверно, хотите молока и печенья, - сказала женщина.
     - Печенья! - радостно взвизгнула Элен.
     - Мы не хотим причинять вам хлопот, - сказал мальчик. - Папа говорил,
чтобы мы не причиняли хлопот.
     - Он сказал, чтобы мы постарались быть хорошими детьми,  -  пропищала
Элен.
     - Я уверена, вы постараетесь, - отозвалась женщина. -  Какие  уж  тут
хлопоты!
     Ничего, подумала она, сейчас разберемся, в чем дело.
     Она подошла к плите и отставила кастрюлю с яблоками в сторонку, чтобы
не пригорели.
     - Садитесь-ка за стол, - сказала она. - Я принесу молока и печенья.
     Она взглянула на часы,  тикающие  на  полке:  скоро  четыре.  Вот-вот
мужчины придут с поля. Джексон Форбс сообразит, как тут быть, уж он всегда
найдется.
     Дети вскарабкались, пища, на свои стулья и с  важным  видом  смотрели
вокруг - на тикающие часы, на плиту с алым отсветом в поддувале, на  дрова
в дровяном ящике, на маслобойку, стоящую в углу.
     Сумки они поставили на пол рядом с собой. Странные сумки. Из толстого
материала, может, брезента, но ни завязок на них,  ни  застежек.  Да,  без
завязок и застежек, а все равно закрыты.
     - У вас есть марки? - спросила Элен.
     - Марки? - удивилась миссис Форбс.
     - Не слушайте ее, - сказал Пол. - Ей же  не  велели  спрашивать.  Она
всех спрашивает, и мама ей не велела.
     - А что за марки?
     - Она их собирает. Ходит, таскает чужие письма, только чтобы добыть с
конверта марки.
     - Ладно уж, поглядим, - сказала миссис Форбс.  -  Как  знать,  может,
найдутся старые письма. Потом и поищем.
     Она пошла в кладовку, взяла глиняный кувшин с  молоком,  положила  на
тарелку печенья из банки. Они степенно сидели на месте, дожидаясь печенья.
     - Мы ведь ненадолго, - сказал Пол. - Как  бы  на  каникулы.  А  потом
родители придут за нами, заберут нас обратно.
     Элен усердно закивала.
     - Они нам так сказали, когда  мы  уходили.  Когда  я  испугалась,  не
хотела уходить.
     - Ты боялась уходить?
     - Да. Почему-то вдруг понадобилось уйти.
     -  Времени  было  совсем  мало,  -  пояснил  Пол.  -   Все   спешили.
Скорей-скорей уходить.
     - А откуда вы? - спросила миссис Форбс.
     - Тут совсем недалеко, - ответил мальчик. - Мы шли недолго, и ведь  у
нас карта была. Папа дал нам карту и все как следует рассказал...
     - Вы уверены, что ваша фамилия Форбс?
     Элен кивнула.
     - Ну да, как же еще?
     - Странно, - сказки миссис Форбс.
     Мало сказать - странно, во всей округе нет  больше  никаких  Форбсов,
кроме ее детей и внуков. Да еще этих детей, но они-то чужие, что  бы  сами
ни говорили.
     Они занялись молоком и печеньем,  а  она  вернулась  к  плите,  снова
поставила на огонь кастрюлю с яблоками и помешала их деревянной ложкой.
     - А где дедушка? - спросила Элен.
     - Дедушка в поле. Он скоро придет. Вы управились с печеньем?
     - Все съели, - ответила девочка.
     - Тогда давайте накроем на стол и согреем обед. Вы мне не пособите?
     Элен соскочила со стула на пол.
     - Я помогу, - сказала она.
     - И я, - подхватил Пол. - Пойду дров принесу. Папа сказал, чтобы я не
ленился. Сказал, чтобы я носил дрова, и кормил  цыплят,  и  собирал  яйца,
и...
     - Пол, - перебила его миссис Форбс, - скажи-ка мне лучше,  чем  занят
твой папа.
     - Папа - инженер, он служит в управлении времени, - ответил мальчик.

                                    2

     Два батрака  за  кухонным  столом  склонились  над  шашечной  доской.
Старики сидели в горнице.
     - В жизни не видала ничего похожего, - сказала миссис Форбс. -  Такая
металлическая штучка, берешься за нее, тянешь, она  скользит  по  железной
дорожке, и сумка открывается. Тянешь обратно - закрывается.
     - Новинка, не иначе, - отозвался Джексон Форбс. - Мало ли новинок  не
доходит до нас тут, в нашей глуши. Эти изобретатели  -  башковитый  народ,
чего только не придумают.
     - И точно такая штука у мальчика на штанах, -  продолжала  она.  -  Я
подняла их с пола, где он бросил, когда спать ложился, взяла и положила на
стул. Гляжу - железная дорожка, по краям зубчики. Да и сама одежда-то -  у
мальчика  штаны  обрезаны  выше  колен,  и  платье  у  девочки  уж   такое
короткое...
     - Про самолеты какие-то говорили, - задумчиво произнес Джексон Форбс,
- не про те, которые мы знаем, а другие, будто люди на  них  едут.  И  про
ракеты, опять же не для лапты, а будто в воздухе летают.
     - И расспрашивать как-то боязно, - сказала миссис Форбс. - Они...  не
такие какие-то, вот чувствую, а назвать не могу.
     Муж кивнул.
     - И словно напуганы чем-то.
     - И тебе боязно, Джексон?
     - Не знаю, - ответил он. - Да ведь нету других Форбсов.  То  есть  по
соседству-то нету. До Чарли пять миль как-никак.  А  они  говорят,  совсем
немного прошли.
     - Ну, и что ты думаешь? - спросила она. - Что мы можем тут сделать?
     - Хотел бы  я  знать,  -  сказал  он.  -  Может,  поехать  в  поселок
потолковать с шерифом? Кто  знает,  вдруг  они  потерялись,  дети  эти?  А
кто-нибудь их ищет.
     - По ним вовсе и не скажешь, что потерялись, - возразила она.  -  Они
знали, куда идут. Знали, что мы тут. Сказали мне, что я  их  бабушка,  про
тебя спросили, назвали тебя дедушкой. И все будто так и надо. Будто  и  не
чужие. Им про нас рассказали.  Как  бы  на  каникулы,  видишь  ли.  Так  и
держатся. Словно в гости зашли.
     - Ну вот что, - сказал Джексон Форбс,  -  запрягу-ка  я  Нелли  после
завтрака, поеду по соседям, поспрошаю. Смотришь, от кого-нибудь  что-то  и
узнаю.
     - Мальчик говорит, отец у них инженер в  управлении  времени.  Вот  и
разберись. Управление - это же власти какие-то, как я понимаю...
     - А может, шутка?  -  предположил  муж.  -  Отец  просто  пошутил,  а
мальчонка за правду принял.
     - Пойду-ка я наверх да погляжу, спят ли они, - сказала миссис  Форбс.
- Лампы-то я им оставила. Вон они какие маленькие, и дом  чужой  для  них.
Коли уснули, задую лампы.
     Джексон Форбс одобрительно кашлянул.
     - Опасно на ночь огонь оставлять, - заметил он.  -  А  ну  как  пожар
займется.

                                    3

     Мальчуган спал, раскинув руки, спал глубоким, здоровым  сном  юности.
Раздеваясь перед сном, он бросил одежду на  пол,  но  теперь  все  опрятно
лежало на стуле - она сложила,  когда  приходила  пожелать  ему  спокойной
ночи.
     Сумка стояла рядом со стулом, открытая, и два ряда железных  зубчиков
слабо поблескивали в тусклом свете лампы. И в ней что-то лежало - кое-как,
в полном беспорядке. Разве так вещи складывают?
     Она наклонилась, подняла сумку и взялась за  металлическую  скобочку,
чтобы закрыть. Уж, во всяком случае, сказала она себе, мог бы закрыть,  не
бросать так, открытой.  Потянула  скобочку,  и  та  легко  заскользила  по
дорожке, пока не уперлась во что-то торчащее наружу.
     Книга... Она взялась  за  нее,  хотела  засунуть  поглубже,  чтоб  не
мешала. И тут увидела название  -  стершиеся  золотые  буквы  на  корешке.
Библия.
     Она помедлила, держа  книгу  на  весу,  потом  осторожно  вынула  ее.
Переплет из дорогой  черной  кожи,  потертый,  старинный.  Уголки  помяты,
погнуты, страницы тоже стертые  от  долгого  употребления.  Золотой  обрез
потемнел.
     Она нерешительно раскрыла книгу  и  на  самом  первом  листе  увидела
старую, выцветшую надпись:

                           Сестре Элен от Амелии
                           30 октября  1896 года
                       С самыми добрыми пожеланиями

     У нее подкосились колени, она мягко села на пол и, притулившись подле
стула, прочла еще раз.
     Тридцатое октября 1896 года - ну да, ее день рождения, но ведь он еще
не настал, еще только начало сентября 1896 года.
     А сама Библия - да сколько ей лет? Сто, наверно, а то и больше будет.
     Библия - как раз то, что подарила бы ей Амелия. Но подарка-то еще нет
и не может быть, до числа, которое написано на листе, целый месяц.
     Вот и ясно, такого не может быть. Просто глупая шутка  какая-то.  Или
ошибка. А может, совпадение? Где-то еще есть женщина, которую звать  Элен,
и у нее тоже есть сестра по имени Амелия, а число - что ж, ошибся  кто-то,
не тот год написал. Будто люди не ошибаются.
     И все-таки она недоумевала. Они сказали, их фамилия Форбс,  и  пришли
прямо сюда, и Пол говорил про какую-то карту, по которой они нашли дорогу.
     Может, в сумке еще что-нибудь такое есть?  Она  поглядела  на  нее  и
покачала головой. Нет, не годится выведывать. И Библию-то она зря достала.
     Тридцатого октября ей будет пятьдесят девять лет  -  старая  женщина,
жена фермера,  сыновья  женаты,  дочери  замужем,  под  воскресенье  и  на
праздники внуки приезжают погостить. И сестра Амелия есть, которая в этом,
1896 году подарит ей на день рождения Библию.
     Дрожащими руками она подняла  Библию  и  положила  обратно  в  сумку.
"Спущусь вниз, Джексону  расскажу.  Пусть-ка  поразмыслит,  может,  что  и
надумает".
     Она засунула книгу на место, потянула за железку, и сумка  закрылась.
Поставила ее на пол, поглядела на мальчугана на кровати. Он крепко спал, и
она задула лампу.
     В комнате рядом спала крошка Элен, лежа по-детски, ничком.  Маленький
огонек над прикрученным  фитилем  трепетал  от  легкого  ветерка,  который
струился из открытого окна.
     Сумка Элен была закрыта и бережно прислонена к ножке  стула.  Женщина
задержала на  ней  взгляд,  потом  решительно  двинулась  мимо  кровати  к
столику, на котором стояла лампа.
     Дети спят, все в порядке, сейчас она  задует  лампу  и  пойдет  вниз,
поговорит с Джексоном, и может, ему вовсе незачем  будет  утром  запрягать
Нелли и объезжать соседей с расспросами.
     Наклоняясь над лампой, она вдруг заметила на столе  конверт  с  двумя
большими многокрасочными марками в правом верхнем углу.
     "Какие красивые марки, никогда таких не видела".  Она  нагнулась  еще
больше, чтобы лучше их разглядеть, и прочла название страны:  Израиль.  Но
ведь нет на свете такого места. Это библейское имя, а  страны  такой  нет.
Раз нет страны, откуда марки?
     Она взяла конверт в руки, еще  раз  посмотрела  на  марки,  проверяя.
Очень красивые марки!
     Пол говорил, она их собирает. Таскает чужие письма.
     На конверте была печать, и  число  должно  быть,  но  проштемпелевано
наспех, все смазано, не разобрать.
     Из-под рваного края конверта, там, где его вскрывали,  самую  малость
выглядывал краешек письма, и она поспешно извлекла его, от волнения трудно
дыша, и холодок сжал сердце...
     Это был конец письма, последняя  страница,  и  буквы  не  писаные,  а
печатные, почти как в газете или книге.
     Не иначе, опять какая-нибудь новомодная штука, из тех,  что  стоят  в
учреждениях в большом городе. Где-то она про них читала - пишущие машинки,
что ли?

     "...не думаю, - читала он, - чтобы из твоего плана что-нибудь  вышло.
Не успеем. Враг осадил нас, нам просто не хватает времени.
     И даже если бы хватило, надо  еще  продумать  этическую  сторону.  По
совести говоря, какое у нас право лезть в прошлое  и  вмешиваться  в  дела
людей, которые жили сто лет назад? Только представь себе,  чем  это  будет
для них, для их психологии, для всей их жизни!
     А если ты все-таки решишь  послать  хотя  бы  детей,  подумай,  какое
смятение ты внесешь в душу этих двух добрых людей, когда они поймут, в чем
дело. Они живут в своем тихом мирке,  спокойном,  здоровом  мирке.  Веяние
нашего безумного века разрушит все, чем они живут, во что верят.
     Боюсь, ты меня все равно не послушаешь. Я сделал то, о чем ты просил.
Написал тебе все, что знаю о наших предках на этой ферме в Висконсине. Как
историк нашего рода, я уверен в достоверности всех фактов.  Поступай,  как
знаешь, и пусть бог нас милует.
                                                         Твой любящий брат
                                                         Джексон
     P.S. Кстати, если ты все-таки отправишь  туда  детей,  пошли  с  ними
хорошую  дозу  нового  противоракового  средства.  Прапрапрабабушка  Форбс
умерла в 1904 году, насколько я понимаю, от рака. С этими  таблетками  она
сможет прожить лишних десять-двадцать лет. И ведь это ничего не значит для
нашего сумбурного будущего, верно? Что выйдет, не знаю.  Может  быть,  это
спасет нас. Может, ускорит нашу погибель. Может, никак  не  повлияет.  Сам
разбирайся.
     Если я успею все здесь закончить и выберусь отсюда, я буду  с  тобой,
когда придет конец".

     Она машинально сунула письмо обратно в конверт и положила его на стол
рядом с мигающей лампой.
     Медленно подошла к окну и посмотрела на пустынную тропинку.
     Они придут за нами, сказал Пол. Придут ли? Смогут ли?
     Хоть бы  им  это  удалось.  Бедные  люди,  бедные,  испуганные  дети,
запертые в западне будущего.
     Кровь от моей крови, плоть от плоти, и  столько  лет  нас  разделяет.
Пусть они далеко, все равно моя плоть и кровь. Не  только  эти  двое,  что
спят под моей крышей сегодня ночью, но и все те, которые остались там.
     В письме написано - 1904 год, рак. До тех пор  еще  восемь  лет,  она
будет совсем старуха. И подпись - Джексон. Уж не Джексон ли Форбс?  Может,
имя из поколения в поколение передавалось?
     Она словно окаменела. После придет страх. После она  будет  не  рада,
что прочла это письмо, не рада, что знает.
     А теперь надо идти вниз и как-то все объяснить Джексону.
     Она прошла к столу, задула лампу и вышла из комнаты.
     Чей-то голос раздался за ее спиной:
     - Бабушка, это ты?
     - Да, Пол, - ответила она. - Что тебе?
     Стоя на пороге, она увидела,  как  он,  освещенный  полоской  лунного
света из окна, присел подле стула и что-то ищет в сумке.
     - Я забыл. Папа велел мне, как приду, сразу отдать тебе одну вещь.

1ѕляAЕЩЩЪЪЪNORMAL.STYVOVAЫ@є4TЩЩЪµК.Д.Саймак, ЗФ, ьКольцо вокруг Солнцаэ, М., Мир, 1982. перевод: В. Баканов

ИЗГОРОДЬ

Он спустился по лестнице и на секунду остановился, давая глазам привыкнуть к полутьме.
Рядом прошел робот-официант с высокими бокалами на подносе.
- Добрый день, мистер Крейг.
- Здравствуй, Герман.
- Не хотите ли чего-нибудь, сэр?
- Нет, спасибо. Я пойду.
Крейг на цыпочках пересек помещение и неожиданно для себя отметил, что почти всегда ходил здесь на цыпочках. Дозволялся только кашель, и лишь самый тихий, самый деликатный кашель. Громкий разговор в пределах комнаты отдыха казался святотатством.
Аппарат стоял в углу, и, как и все здесь, это был почти бесшумный аппарат. Лента выходила из прорези и спускалась в корзину; за, корзиной следили и вовремя опустошали, так что лента никогда-никогда не падала на ковер.
Он поднял ленту, быстро перебирая пальцами, пробежал ее до буквы К, а затем стал читать внимательнее.
Кокс - 108,5; Колфилд - 92; Коттон - 97;
Кратчфилд - 111,5; Крейг - 75...
Крейг - 75!
Вчера было 78, 81 позавчера и 83 третьего дня. А месяц назад было 96,5 и год назад - 120.
Все еще сжимая ленту в руках, он оглядел темную комнату. Вот над спинкой кресла виднеется лысина, вот вьется дымок невидимой сигары. Кто-то сидит лицом к Крейгу, но почти неразличим, сливаясь с креслом; блестят только черные ботинки, светятся белоснежная рубашка и укрывающая лицо газета.
Крейг медленно повернул голову и, внезапно слабея, увидел, что кто-то занял его кресло, третье от камина. Месяц назад этого бы не было, год назад это было бы немыслимо. Тогда его индекс удовлетворенности был высоким.
Но они знали, что он катится вниз. Они видели ленту и, несомненно, обсуждали это. И презирали его, несмотря на сладкие речи.
- Бедняга Крейг. Славный парень. И такой молодой, - говорили они с самодовольным превосходством, абсолютно уверенные, что уж с ними-то ничего подобного не произойдет.

Советник был добрым и внимательным, и Крейг сразу понял, что он любит свою работу и вполне удовлетворен.
- Семьдесят пять... - повторил советник. - Не очень-то хорошо.
- Да, - согласился Крейг.
- Вы чем-нибудь занимаетесь? - Отшлифованная профессиональная улыбка давала понять, что он в этом совершенно уверен, но спрашивает по долгу службы. - О, в высшей степени интересный предмет. Я знавал нескольких джентльменов, страстно увлеченных историей.
- Я специализируюсь, - уточнил Крейг, -на изучении одного акра.
- Одного акра? - переспросил советник, совершенно не удивленный. - Я не вполне...
- История одного акра, - объяснил Крейг. - Надо прослеживать ее день за днем, час за часом, по темповизору, регистрировать детально все события, все, что случилось на этом акре, с соответствующими замечаниями и комментариями.
- Чрезвычайно увлекательное занятие, мистер Крейг. Ну и как, нашли вы что-нибудь особенное на своем... акре?
- Я проследил за ростом деревьев. В обратную сторону. Вы понимаете? От стареющих гигантов до ростков; от ростков до семян. Хитрая штука это обратное слежение. Сначала сильно сбивает с толку, но потом привыкаешь. Клянусь, даже думать начинаешь в обратную сторону... Кроме того, я веду историю гнезд и самих птиц. И цветов, разумеется. Регистрирую погоду. У меня неплохой обзор погоды за последние пару тысяч лет.
- Как интересно, - заметил советник.
- Было и убийство, - продолжал Крейг, -Но оно произошло за пределами акра, и я не могу включить его в свое исследование. Убийца после преступления пробежал по моей территории.
- Убийца, мистер Крейг?
- Совершенно верно. Понимаете, один человек убил другого.
- Ужасно. Что-нибудь еще?
- Пока нет, - ответил Крейг. - Хотя есть кое-какие надежды. Я нашел старые развалины.
- Зданий?
- Да. Я стремлюсь дойти до тех времен, когда они еще не были развалинами. Не исключено, что в них жили люди.
- А вы поторопитесь немного, - предложил советник. - Пройдите этот участок побыстрее.
Крейг покачал головой.
- Чтобы исследование не утратило своей ценности, надо регистрировать все детали, Я не могу перескочить через них, чтобы скорее добраться до изюминки.
Советник изобразил сочувствие.
- В высшей степени интересное задание, - сказал он. - Я просто ума не приложу, почему ваш индекс падает.
- Я осознал, - проговорил Крейг, - что всем все равно. Я вложу в исследование годы труда, опубликую результаты, несколько экземпляров раздам друзьям и знакомым, и они будут благодарить меня, а потом поставят книгу на полку и никогда не откроют. Я разошлю свой труд в библиотеки, но вы знаете, что сейчас никто туда не ходит. Я буду единственным, кто когда-либо прочтет эту книгу.
- Но, мистер Крейг, - заметил советник, - есть масса людей, которые находятся в таком же положении. И все они сравнительно счастливы.
- Я говорил себе это. - признался Крейг. - Не помогает.
- Давайте пока не будем вдаваться в подробности, а обсудим главное. Скажите, мистер Крейг, вы совершенно уверены, что не можете более быть счастливы, занимаясь своим акром?
- Да, - произнес Крейг. - Уверен.
- А теперь, ни на минуту не допуская, что ваше заявление отвечает однозначно на наш вопрос, скажите мне: вы никогда не думали о другой возможности?
- О другой?
- Конечно. Я знаю некоторых джентльменов, которые сменили свои занятия и с тех пор чувствуют себя превосходно.
- Нет, - признался Крейг. - Даже не представляю, чем можно еще заняться.
- Ну, например, наблюдать за змеями, -предложил советник.
- Нет, - убежденно сказал Крейг.
- Или коллекционировать марки. Или вязать. Многие джентльмены вяжут и находят это достаточно приятным и успокаивающим.
- Я не хочу вязать.
- Начните делать деньги.
- Зачем?
- Вот этого я и сам не могу взять в толк, - доверительно сообщил советник. - Ведь в них нет никакой нужды, стоит сходить в банк. Однако немало людей с головой ушли в это дело и добывают деньги порой, я бы сказал, весьма сомнительными способами. Но, как бы то ни было, они черпают в этом глубокое удовлетворение.
- А что потом они делают с деньгами? - спросил Крейг.
- Не знаю, - ответил советник. - Один человек зарыл их и забыл где. Остаток жизни он был вполне счастлив, занимаясь их поисками с лопатой и фонарем в руках.
- Почему с фонарем?
- О, поиски он вел только по ночам.
- Ну и как, нашел?
- По-моему, нет.
- Кажется, меня не тянет делать деньги, - сказал Крейг.
- Вы можете вступить в клуб.
- Я давно уже член клуба. Одного из самых лучших и респектабельных. Его корни...
- Нет, - перебил советник. - Я имею в виду другой клуб. Знаете; группа людей, которые вместе работают, имеют много общего и собираются, чтобы получить удовольствие от беседы на интересующие темы.
- Сомневаюсь, что такой клуб решил бы мою проблему, - проговорил Крейг.
- Можно жениться, - предложил советник.
- Что? Вы имеете в виду... на одной женщине?
- Ну да.
- И завести кучу детей?
- Многие мужчины занимались этим. И были вполне удовлетворены.
- Знаете, - произнес Крейг, - по-моему, это как-то неприлично.
- Есть масса других возможностей, - не сдавался советник. - Я могу перечислить...
- Нет, спасибо. - Крейг покачал головой. - В другой раз. Мне надо все обдумать.
- Вы абсолютно уверены, что стали относиться к истории неприязненно? Предпочтительнее оживить ваше старое занятие, нежели заинтересовать новым.
- Да, я отношусь неприязненно, - сказал Крейг. - Меня тошнит от одной мысли о нем.
- Хорошенько отдохните, - предложил советник. - Отдых придаст вам бодрости и сил.
- Пожалуй, для начала я немного прогуляюсь, - согласился Крейг.
Прогулки весьма, весьма полезны, - сообщил ему советник.
- Сколько я вам должен? - спросил Крейг.
- Сотню, - ответил советник. - Но мне безразлично, заплатите вы или нет.
- Знаю, - сказал Крейг. - Вы просто любите свою работу.

На берегу маленького пруда, привалившись спиной к дереву, сидел человек. Он курил, не сводя глаз с поплавка. Рядом стоял грубо вылепленный глиняный кувшин.
Человек поднял голову и увидел Крейга.
- Садитесь, отдохните, - сказал он.
Крейг подошел и сел.
- Сегодня пригревает, - заметил он, вытирая лоб платком.
- Здесь прохладно, - отозвался мужчина. - Днем вот сижу с удочкой. А вечером, когда жара спадает, вожусь в саду.
- Цветы, - задумчиво проговорил Крейг. - А ведь это идея. Я и сам иной раз подумывал, что это небезынтересно - вырастить целый сад цветов.
- Не цветов, - поправил человек. -Овощей. Я их ем.
- То есть вы хотите сказать, что работаете, чтобы получить продукты питания?
- Ага. Я вспахиваю и удобряю землю и готовлю ее к посеву. Затеи я сажаю семена, и ухаживаю за всходами, и собираю урожай.. На еду мне хватает.
- Такая большая работа!
- Меня это нисколько не смущает.
- Вы могли бы взять робота, -посоветовал Крейг.
- Вероятно. Но зачем? Труд успокаивает мои нервы, - сказал человек.
Поплавок ушел под воду, и он схватился за удочку, но было поздно.
- Сорвалась, - пожаловался рыбак. - Я уж не первую упускаю. Никак не могу сосредоточиться. - Он насадил на крючок червя из банки, закинул удочку и снова привалился к стволу дерева. - Дом у меня небольшой, но удобный. С урожая обычно остается немного зерна, и, когда мои запасы подходят к концу, я делаю брагу. Держу собаку и двух кошек и раздражаю соседей.
- Раздражаете соседей? - переспросил Крейг.
- Ну, - подтвердил собеседник. - Они считают, что я спятил.
Он вытащил из кувшина пробку и протянул его Крейгу. Крейг, приготовившись к худшему, сделал глоток. Совсем не дурно.
- Сейчас, пожалуй, чуть перебродила, -виновато произнес человек. - Но вообще получается неплохо.
- Скажите, - произнес Крейг, - вы удовлетворены?
- Конечно, - ответил человек.
- У вас, должно быть, высокий ИУ.
- ИУУ?
- Нет. ИУ. Личный индекс удовлетворенности.
Человек покачал головой.
- У меня такого вообще нет.
Крейг чуть не онемел.
- Но как же?!
- Вот и до вас приходил тут один. Довольно давно... Рассказывал про этот ИУ, только мне что-то послышалось ИУУ. Уверял, что я должен такой иметь. Ужасно расстроился, когда я сказал, что не собираюсь заниматься ничем подобным.
- У каждого есть ИУ, - сказал Крейг.
- У каждого, кроме меня. - Он пристально посмотрел на Крейга. - Слушай, сынок, у тебя неприятности?
Крейг кивнул.
- Мой ИУ ползет вниз. Я потерял ко всему интерес. Мне кажется, что что-то у нас не так, неправильно. Я чувствую это, но никак не могу определить.
- Им все дается даром, - сказал человек. - Они и пальцем не пошевелят, и все равно будут иметь еду, и дом, и одежду, и утопать в роскоши, если захотят. Тебе нужны деньги? Пожалуйста, иди в банк и бери сколько надо. В магазине забирай любые товары и уходи; продавцу плевать, заплатишь ты или нет. Потому что ему они ничего не стоили. Ему их дали. На самом деле он просто играет в магазин. Точно так же, как все остальные играют в другие игры. От скуки. Работать, чтобы жить, никому не надо. Все приходит само собой. А вся эта затея с ИУ? Способ ведения счета в одной большой игре.
Крейг не сводил с него глаз.
- Большая игра, - произнес он. - Точно. Вот что это такое.
Человек улыбнулся.
- Никогда не задумывались? В том-то и беда. Никто не задумывается. Все так страшно заняты, стараясь убедить себя в собственном благополучии и счастье, что ни на что другое не остается времени. У меня, - добавил он, -времени хватает.
- Я всегда считал наш образ жизни, -сказал Крейг, - конечной стадией экономического развития. Так нас учат в школе. Ты обеспечен всем и волен заниматься, чем хочешь.
- Вот вы сегодня перед прогулкой позавтракали, - после некоторой паузы начал человек. - Вечером пообедаете, немного выпьете. Завтра поменяете туфли или оденете свежую рубашку...
- Да, - подтвердил Крейг.
- Что я хочу сказать: это откуда берутся все эти вещи? Рубашка или пара туфель, положим, могут быть сделаны тем, кому нравится делать рубашки или туфли. Пишущую машинку, которой вы пользуетесь, тоже мог изготовить какой-нибудь механик-любитель. Но ведь до этого она была металлом в земле! Скажите мне: кто собирает зерно, кто растит лен, кто ищет и добывает руду?
- Не знаю, - ответил Крейг. - Я никогда не думал об этом.
- Нас содержат, - проговорил человек. -Да-да, нас кто-то содержит. Ну, а я не хочу быть на содержании.
Он поднял удочку и стал укладываться.
- Жара немного спала. Пора идти работать.
- Приятно было поговорить с вами, -произнес, вставая, Крейг,
- Спуститесь по этой тропинке, -посоветовал человек. - Изумительное место. Цветы, тень, прохлада. Если пройдете подальше, наткнетесь на выставку. - Он взглянул на Крейга. - Вы интересуетесь искусством?
- Да, - сказал Крейг. - Но я понятия не имел, что здесь поблизости есть музей.
- О, неплохой. Недурные картины, пара приличных деревянных скульптур. Очень любопытные здания, только не пугайтесь необычности. Сам я там частенько бываю.
- Обязательно схожу, - сказал Крейг. - Спасибо.
Человек поднялся и отряхнул штаны.
- Если задержитесь, заходите ко мне, переночуете. Моя лачуга рядом, на двоих места хватит. - Он взял кувшин. - Мое имя Шерман.
Они пожали руки.
Шерман отправился в свой сад, а Крейг пошел вниз по тропинке.

Строения казались совсем рядом, и все же представить их очертания было трудно.
"Из-за какого-то сумасшедшего архитектурного принципа", - подумал Крейг.
Они были розовыми до тех пор, пока он не решил, что они вовсе не розовые, а голубые, а иногда они выглядели и не розовыми, и не голубыми, а скорее зелеными, хотя, конечно, такой цвет нельзя однозначно назвать зеленым.
Они были красивыми, безусловно, но красота эта раздражала и беспокоила - совсем необычная и незнакомая красота.
Здания, как показалось Крейгу, находились в пяти минутах ходьбы полем. Он шел минут пятнадцать, но достиг лишь того, что смотрел на них чуть под другим углом. Впрочем, трудно сказать - здания как бы постоянно меняли свои формы.
Это была, разумеется, не более чем оптическая иллюзия.
Цель не приблизилась и еще через пятнадцать минут, хотя он мог поклясться, что шел прямо.
Тогда он почувствовал страх.
Казалось, будто, продвигаясь вперед, он уходил вбок, словно что-то гладкое и скользкое перед ним не давало пройти. Как изгородь, изгородь, которую невозможно увидеть или почувствовать.
Он остановился, и дремавший в нем страх перерос в ужас.
В воздухе что-то мелькнуло. На мгновение ему почудилось, что он увидел глаз, один-единственный глаз, смотрящий прямо на него. Он застыл, а чувство, что за ним наблюдают, еще больше усилилось, и на траве по ту сторону незримой ограды заколыхались какие-то тени. Как будто там стоял кто-то невидимый и с улыбкой наблюдал за его тщетными попытками пробиться сквозь стену.
Он поднял руку и вытянул ее перед собой. Никакой стены не было, но рука отклонилась в сторону, пройдя вперед не больше фута.
И в этот миг он почувствовал, как смотрел на него из-за ограды этот невидимый: с добротой, жалостью и безграничным превосходством.
Он повернулся и побежал.

Крейг ввалился в дом Шермана и рухнул на стул, пытливо глядя в глаза, хозяина.
- Вы знали, - произнес он. - Вы знали и послали меня.
Шерман кивнул.
- Вы бы не поверили,
- Кто они? - прерывающимся голосом спросил Крейг. - Что они там делают?
- Я не знаю, - ответил Шерман.
Он подошел к плите, снял крышку и заглянул в котелок, из которого сразу потянуло чем-то вкусным. Затем он вернулся к столу, чиркнул спичкой и зажег старую масляную лампу.
- У меня все по-старому, - сказал Шерман. - Электричества нет. Ничего нет. Уж не обессудьте. На ужин кроличья похлебка.
Он смотрел на Крейга через коптящую лампу, пламя закрывало его тело, и в слабом мерцающем свете казалось, что в воздухе плавает одна голова.
- Что это за изгородь? - почти выкрикнул Крейг. - За что их заперли?
- Сынок, - проговорил Шерман, -отгорожены не они.
- Не они?..
- Отгорожены мы, - сказал Шерман. -Неужели не видишь? Мы находимся за изгородью.
- Вы говорили днем, что нас содержат. Это они?
Шерман кивнул.
- Я так думаю. Они обеспечивают нас, заботятся о нас, наблюдают за нами. Они дают нам все, что мы просим.
- Но почему?!
- Не знаю, - произнес Шерман. - Может быть, это зоопарк. Может быть, резервация, сохранение последних представителей вида. Они не хотят нам ничего плохого.
- Да, - убежденно сказал Крейг. - Я почувствовал это. Вот что меня напугало.
Они тихо сидели, слушая, как гудит пламя в плите, и глядя на танцующий огонек лампы.
- Что же нам делать? - прошептал Крейг.
- Надо решать, - сказал Шерман. - Быть может, мы вовсе не хотим ничего делать.
Он подошел к котелку, снял крышку и помешал.
- Не вы первый, не вы последний. приходили и будут приходить другие. - Он повернулся к Крейгу. - Мы ждем. Они не могут дурачить и держать нас в загоне вечно.
Крейг молча сидел, вспоминая взгляд, преисполненный доброты и жалости.

                              Клиффорд САЙМАК

                              ГУЛЯЯ ПО УЛИЦАМ

     Джо остановил машину.
     - Ты знаешь, что должен делать, - сказал он.
     - Я должен ходить по улицам, - сказал Эрни.  -  Ничего  не  делать  и
ходить до тех пор, пока мне не скажут, что хватит. Эти люди уже там?
     - Да.
     - Почему бы мне не пойти одному?
     - Сбежишь, - сказал Джо. - Так однажды уже было.
     - Теперь я не убежал бы.
     - Это только слова!
     - Не нравится мне эта работа, - сказал Эрни.
     - Это очень хорошая работа. Тебе не нужно ничем делать, просто ходить
по улице.
     - Да, но это ты указываешь мне эти улицы. Я не могу сам выбирать.
     - А какая тебе разница?
     - Я-не могу делать того, чем сам хочу. И в этом все дело. Я  даже  не
могу ходить там, где хочу.
     - А где бы ты хотел ходить?
     - Не знаю, - сказал Эрни. - Где-нибудь. Там, где бы  вы  за  мной  не
следили. Когда-то было иначе. Я делал то, что хотел.
     - А теперь у тебя есть что жрать, - сказал Джо. - И  что  пить.  Тебе
есть где спать. У тебя есть деньги в кармане, есть деньги в банке.
     - Что-то здесь не так, - сказал Эрни.
     - Слушай, старик, что с тобой? Ты не хочешь помогать людям?
     - Не скажу, что не хочу. Но откуда мне знать, что  я  им  помогаю?  У
меня есть только твое слово. Твое и того типа из Вашингтона.
     - Он тебе это объяснял.
     - Ну да, он мне говорил, но я не все понял и не знаю, можно ли верить
его словам.
     - А ты думаешь, я понимаю? - сказал Джо. - Зато я видел цифры.
     - Я не знаток цифр.
     - Пойдешь ты наконец, или мне тебя подтолкнуть?
     - Ну, хорошо, я иду. Когда нужно начинать?
     - Мы тебе скажем.
     - И будете за мной следить?
     - Ну, ясно, - сказал Джо.
     - Это какой-то нищий район. Почему я всегда должен ходить  по  улицам
таких районов?
     - Ты должен чувствовать себя здесь как дома.  В  подобном  районе  ты
жил, когда мы тебя нашли. В ином ты не чувствовал бы себя счастливым.
     - Но там, откуда вы меня забрали, у меня  были  друзья.  Сюзи,  Джек,
Павиан и другие. Почему я не могу к ним вернуться?
     - Ты бы начал говорить и выболтал все.
     - Вы мне не верите?
     - А можем ли мы тебе верить, Эрни?
     - Пожалуй, нет, - сказал Эрни и вылез из машины. - Но я был счастлив,
понимаешь?
     - Да, да, - сказал Джо. - Знаю.
     В баре за одним из столов сидел мужчина, двое других стояли у столика
в глубине зала. Это заведение напомнило ему тот бар, где  вместе  с  Сюзи,
Павианом, а иногда с Джеком и Мари они проводили вечера за пивом. Он  сел.
Ему было удобно, и чувствовал он себя так, как в старые, добрые времена.
     - Мне один крепкий, - сказал он бармену.
     - А у тебя есть деньги, приятель?
     - Конечно, есть.
     Эрни положил на стойку доллар. Бармен вынул  бутылку  и  налил.  Эрни
проглотил одним глотком.
     - Еще раз то же самое, - сказал он. Бармен налил.
     - Похоже, ты не здешний, - сказал он.
     - Никогда раньше здесь не был.
     Теперь он сидел спокойно, медленно потягивая из третьего стакана.
     - Угадай, что я делаю? - спросил он бармена.
     - Понятия не имею. Наверное, то же, что и все. То есть ничего...
     - Я лечу людей.
     - В самом деле?
     - Я хожу и лечу людей.
     - Вот хорошо, - сказал бармен. - У меня как раз насморк. Вылечи меня.
     - Ты уже вылечился, - сказал Эрни.
     - Я чувствую себя так же, как и тогда, когда ты только вошел.
     - Подожди до утра. Утром ты почувствуешь себя  лучше.  На  это  нужно
время.
     - Но я не собираюсь тебе за это платить!
     - Это совсем не обязательно. Мне платят другие.
     - Какие другие?
     - Просто другие люди. Я не знаю, кто они.
     - Наверное, чокнутые.
     - Они не хотят пустить меня домой, - пожаловался Эрни.
     - Ну, это не страшно.
     - У меня были друзья - Сюзи, Павиан...
     - У каждого есть друзья, - сказал бармен.
     - А я излучаю. Так они думают.
     - Что ты делаешь?
     - Излучаю. Так они это называют.
     - Никогда не слышал ни о чем подобном. Хочешь выпить?
     - Ладно, налей еще одну, потом мне нужно будет идти.
     Чарли стоял на тротуаре перед  баром  и  смотрел  на  него.  Эрни  не
хотелось, чтобы Чарли сейчас вошел  и  сказал,  например:  "Принимайся  за
работу". Ему было бы неудобно.
     В окне наверху он увидел вывеску и взбежал по лестнице. Джек стоял на
другой стороне улицы, а Эл - через один дом от  него.  Они  увидят  его  и
прибегут, но, может,  он  успеет  заскочить  в  контору,  прежде  чем  его
схватят.
     На дверях надпись: "Лоусон и Крамер. Юристы".
     Он ворвался внутрь.
     - Я должен увидеться с юристом, - сказал он секретарше.
     - Вы по договоренности?
     - Нет, я не по договоренности, но мне необходим юрист.  У  меня  есть
деньги...
     Он вынул комок смятых банкнот.
     - Мистер Крамер занят.
     - А тот, второй? Тоже занят?
     - Нет никакого второго. Когда-то был...
     - Послушайте, у меня нет времени на болтовню.
     Двери кабинета открылись, и в них появился какой-то мужчина.
     - Что здесь происходит?
     - Этот господин...
     - Никакой я не господин, - сказал Эрни. - Мне нужен юрист.
     - Хорошо, - сказал мужчина. - Входите.
     - Так это вы Крамер?
     - Да, это я.
     - Вы мне поможете?
     - Попробую.
     Крамер закрыл дверь и сел за стол.
     - Садитесь, - сказал он. - Как вас зовут?
     - Эрни Фосс.
     Крамер записал это на листе желтого блокнота.
     - Эрни. Это, наверное, от Эрнеста?
     - Точно.
     - Ваш адрес, мистер Фосс?
     - У меня нет адреса. Я путешествую. Когда-то он у меня  был.  У  меня
были и друзья: Сюзи, Павиан и...
     - А в чем, собственно, дело, мистер Фосс?
     - Меня держат!
     - Кто вас держит?
     - Правительство. Они не пускают  меня  домой  и  все  время  за  мной
следят.
     - А почему вы думаете, что за вами следят? Что вы им сделали?
     - Ничего я не сделал. Видите ли, во мне есть ЧТО-ТО.
     - Что в вас есть?
     - Я лечу людей.
     - На доктора вы не похожи.
     - Я не доктор. Я только лечу людей. Хожу и лечу. Я излучаю.
     - Что вы делаете?
     - Излучаю.
     - Не понимаю.
     - Во мне что-то есть. Что-то, что я распространяю. Может, у вас  есть
насморк или что-нибудь подобное?
     - Нет, у меня нет насморка.
     - Если бы был, я бы вам его вылечил.
     - Я вам кое-что скажу, мистер Фосс. Выйдите в ту комнату и  посидите.
Я сейчас приду.
     Выходя, Эрни увидя, как мужчина снимает трубку телефона. Ждать он  не
стал и молниеносно выскочил в холл. Джек и Эл уже были там.
     - Ты сделал глупость, - сказал Джо.
     - Он мне не поверил,  -  сказал  Эрни,  -  хотел  звонить  и  вызвать
полицию.
     - Может, и поверил. Мы боялись того, что мог бы поверить.  Поэтому-то
мы здесь.
     - Он вел себя так, как будто считал меня ненормальным.
     - Зачем ты это сделал?
     - У меня же есть  права.  Права  гражданина.  Вы  никогда  о  них  не
слышали?
     - Конечно, слышали.  У  тебя  есть  права.  Все  тебе  объяснено.  Ты
работаешь на правительство. Ты согласился на наши  условия.  Тебе  платят.
Все устроено легально.
     - Но что-то мне здесь не нравится.
     - Что тебе не нравится? Заработок у тебя неплохой. Работа легкая.  Ты
просто прогуливаешься. Немного найдется людей, которым платят за хождение.
     - Если мне так хорошо платят, то почему мы  останавливаемся  в  таких
убогих отелях?
     - Ты не платишь ни за комнату, ни за еду, - сказал  Джо.  -  Все  это
оплачивает государство. Мы делаем это за  тебя.  А  не  останавливаемся  в
лучших отелях потому, что неподходяще одеты. В отеле высшей  категории  мы
выглядели бы смешно и обращали на себя общее внимание.
     - Вы все одеваетесь так, как я, - сказал Эрни, - и  говорите  похоже.
Почему?
     - В этом и заключается наша работа.
     - Знаю. Нищие кварталы. Что касается меня, то все в  порядке.  Я  всю
жизнь провел в таких кварталах, но с вами, парни, совсем другое  дело.  Вы
привыкли к белым рубашкам, галстукам и костюмам. Вычищенным и выглаженным.
И держу пари, что когда вы не со мной, то даже говорите иначе.
     - Джек, - сказал Джо, - идите с Элом перекусите.  Я  и  Чарли  придем
позднее.
     - А кстати, - сказал Эрни. - Вы никогда не приходите и не уходите все
вместе. Похоже, что вы не держитесь вместе. Это для  того,  чтобы  вас  не
заметили?
     - Ох, - вздохнул Джо, которому все это осточертело. - Какая разница?
     Джек, Эл и Эрни вышли.
     - Это становится невыносимым, - сказал Чарли.
     - Видишь ли, - сказал Джо, - есть только один такой, как он,  к  тому
же кретин или нечто подобное.
     - До сих пор не известно о других?
     Джо покачал головой.
     - Нет. Наверняка нет до последнего моего разговора с Вашингтоном.  То
есть до вчерашнего дня. Разумеется, они делают все, что в их силах, но как
взяться за такое дело? Единственный выход - это статистика. Обнаружение  -
если это когда-нибудь произойдет - районов,  в  которых  нет  болезней,  а
затем выявление того, кто является этому причиной.
     - То есть другого такого, как Эрни?
     - Да, другого такого, как  Эрни.  Но  знаешь  что?  Пожалуй,  другого
такого нет. Это феномен.
     - А почему бы не быть еще одному феномену?
     - Очень мало шансов. Впрочем, даже если бы такой и был, то каковы,  в
свою  очередь,  шансы  обнаружить  его?  Нам  чертовски  повезло,  что  мы
добрались до Эрни.
     - Мы плохо беремся за дело.
     - Конечно, плохо. Правильный, научный подход заключается в  изучении,
почему он такой. Мы уже пробовали, помнишь? Почти  год  с  этим  возились.
Десятки тестов, а он только злился  и  хотел  вернуться  домой  к  Сюзи  и
Павиану.
     - А если мы перестали как раз тогда,  когда  были  близки  к  решению
загадки?
     Джо покачал головой.
     - Не думаю, Чарли. Я разговаривал с Розенмейром. Он  утверждает,  что
это безнадежное дело. А если Рози признает, что что-то безнадежно, значит,
это действительно должен быть твердый орешек. Его нельзя  было  держать  в
Вашингтоне и проводить дальнейшие исследования  в  то  время,  когда  шанс
узнать что-либо был так мал. Они держали его в руках, и его  использование
было следующим логическим шагом.
     - Но наша страна огромна.  У  нас  так  много  городов...  Так  много
заштатных местечек. Столько нужды. Мы проходим с ним несколько  миль  улиц
каждый день. Проводим его мимо больниц и домов престарелых...
     - И не забывай, что с каждым  его  шагом  обретают  здоровье  десятки
больных, десятки других благодаря ему вообще не заболевают, что иначе было
бы неизбежно.
     - Не понимаю, как можно не сознавать этого. Мы говорили ему  об  этом
десятки раз. Он должен быть доволен, что может послужить людям.
     - Я же говорил тебе: этот человек кретин.  Самовлюбленный  кретин,  -
сказал Джо.
     - По-моему, нужно взглянуть на это и с его  точки  зрения,  -  сказал
Чарли. - Мы забрали его из дому.
     - У него никогда не было дома. Он спал на улице или в дешевых отелях.
Попрошайничал. Иногда крал, если представлялся случай. Иногда спал с Сюзи.
Часто ел бесплатный суп и рылся на помойках.
     - Может, именно это ему нравилось?
     - Может. Полное отсутствие ответственности. Он жил  одним  днем.  Как
зверь. Теперь у него есть ответственность - может, так  много,  как  ни  у
кого до него. У него такие возможности, как ни у кого другого.  Он  должен
принять на себя ответственность.
     - Может быть, в мире, в котором живем ты и я, но не в его мире.
     - Чтоб мне провалиться, если я знаю, как обстоят дела, - сказал  Джо.
- Я уже совсем обалдел от него. Это  одно  большое  притворство.  Эта  его
говорильня о доме - сплошной вздор. Он жил там всего четыре или пять лет.
     - А может, оставить его  в  одном  месте  и  под  разными  предлогами
приводить к нему людей? Сидел бы он никем не замеченный в кресле,  а  люди
проходили бы мимо него. Можно еще  забирать  его  на  крупные  собрания  и
съезды. Пусть немного придет в себя. Он бы привык.
     - Дело получило бы  огласку,  -  сказал  Джо.  -  Нельзя,  чтобы  нас
заметили. Мы не можем допустить огласки. Боже мой, да представляешь ли ты,
что стало бы, перестань это быть тайной? Он, конечно, этим хвалится. В том
притоне, куда он зашел после полудня, он им наверняка все рассказал. А они
не обратили на него внимания. Юрист решил, что он сумасшедший. Эрни мог бы
залезть на крышу и с высоты кричать это всему миру, и все равно ему бы  не
поверили. Но если бы информация шла из Вашингтона...
     - Знаю, - сказал Чарли. - Знаю.
     - Мы делаем это, - сказал Джо, - единственным возможным способом.  Мы
"обрекаем" людей на отсутствие болезней так же, как  они  на  эти  болезни
обречены. И делаем это там, где это нужно больше всем.
     - У меня какое-то странное чувство, Джо.
     - Какое чувство?
     - Может, мы все-таки совершаем  ошибку?  Иногда  мне  кажется,  будто
что-то здесь не так.
     - Ты имеешь в виду это хождение наугад? Делание чего-то без знания, в
чем оно заключается? Без понимания?
     - Может, так оно и есть, не знаю. Я уже ничего не понимаю. Но мы  все
же помогаем людям.
     - Себе тоже. Мы в таком тесном контакте с этим типом, что должны жить
вечно.
     - Ну да, - сказал Чарли.
     Какое-то время они сидели молча. Наконец Чарли спросил:
     - Ты случайно не знаешь, Джо,  когда  кончится  вся  эта  затея?  Эта
последняя тянется уже месяц. Самая длинная  из  всех.  Если  я  вскоре  не
вернусь домой, меня родные дети не узнают.
     - Знаю, - сказал Джо. - Такому  человеку,  как  ты,  отцу  семейства,
наверняка тяжело. А мне все равно. Элу, наверное, тоже.  Не  знаю,  как  с
Джеком. Это человек, который никогда ничего не говорит. Во всяком случае о
себе.
     - Кажется, где-то у него есть семья Я не знаю ничего, кроме того, что
она где-то существует.
     - Послушай, Джо, а не выпить ли нам чего-нибудь? В сумке у меня  есть
бутылка. Я могу за ней сходить.
     - Выпить... - сказал Джо. - Это неплохая мысль.
     Зазвонил телефон, и Чарли, уже направившийся к двери, остановился  на
полпути и вернулся.
     - Это, может быть, меня, - сказал он. - Недавно я звонил домой  и  не
застал Мирт, а потому попросил маленького Чарли  передать  ей,  чтобы  она
позвонила. Наверное, это она.
     Джо поднял трубку, послушал и покачал головой.
     - Это не Мирт, это Рози.
     Чарли направился к выходу.
     - Минуточку, Чарли, - сказал Джо, не кладя трубки. - Рози,  -  сказал
он своему собеседнику, - ты уверен?
     Он слушал еще какое-то время, потом сказал:
     - Спасибо, Рози. Большое спасибо. Ты дьявольски рисковал, звоня сюда.
     Он положил трубку и сел, уставившись в стену.
     - Что случилось, Джо? Чего хотел Рози?
     - Он позвонил, чтобы нас предупредить.  Где-то  допущена  ошибка.  Не
знаю, в чем она состоит  и  откуда  взялась.  Все  оказалось  колоссальной
ошибкой.
     - Что мы сделали неправильно?
     - Это не мы. Это Вашингтон.
     - Все дело в Эрни? В его правах или что-то вроде, да?
     - Нет, дело не в его правах. Чарли, он не лечит людей. Он их убивает.
Он разносчик.
     - Но мы же об этом знаем. Другие люди разносят болезни, а он...
     - Он тоже разносит болезнь. Только не известно какую.
     - Но там, где он когда-то жил, все перестали болеть. Везде, где бы он
ни появлялся, он излечивал людей. Благодаря этому его  и  нашли.  Известно
было, что это должно быть что-то или кто-то. Поиски  велись  до  тех  пор,
пока...
     - Чарли, да замолчи же ты, наконец! Сейчас я тебе расскажу. Там,  где
он когда-то жил, люди теперь мрут, как мухи. Это началось  несколько  дней
назад, и люди все еще умирают. Совершенно здоровые люди. Ничего у  них  не
болит, и все же они умирают. Все.
     - О, боже, Джо, этом не может быть! Это какая-то ошибка!
     - Нет никакой ошибки.  Умирают  теперь  те  самые  люди,  которых  он
когда-то вылечил.
     - Но это же нонсенс.
     - Рози предполагает, что это может быть какой-то новый вид вируса. Он
убивает все остальные вирусы и бактерии, которые вызывают у людей болезни.
Нет конкуренции, понимаешь? Это  "что-то"  уничтожает  конкурентов,  чтобы
самому пировать на свободе. Потом оно укореняется и начинает  развиваться.
Все это время тело в полном порядке, ибо  оно  ему  не  очень  вредит,  но
приходит такой момент...
     - Это только домыслы Рози.
     - Разумеется, это только домыслы. Но то, что он говорит, имеет смысл.
     - Если это правда, - сказал Чарли,  -  то  подумай  о  людях,  о  тех
миллионах людей...
     - Об этом я и думаю, - сказал Джо. - Рози очень рисковал, звоня  нам.
Ему будет очень плохо, если об этом звонке узнают.
     - Узнают. Разговор записан.
     -  Может,  они  не  определят,  что  это  был  он.   Он   звонил   из
телефона-автомата, где-то на Мэриленде. Рози увяз в этом деле по шею,  так
же как и мы. Он провел с Эрни столько же времени, сколько и  мы,  и  знает
столько же, а может, и больше.
     - Он думает, что, находясь столько времени  с  Эрни,  мы  тоже  стали
разносчиками?
     - Нет, кажется, дело не в этом. Но мы много знаем. Мы могли бы начать
говорить. А никому об этом знать нельзя. Представляешь, что  бы  началось,
какая была бы общественная реакция...
     - Джо, сколько, ты говоришь, времени Эрни жил там?
     - Четыре или пять лет.
     -  Значит,  это  время,  которое  нам  осталось.  Мне,  тебе  и  всем
остальным. Может, четыре года, а может, и меньше.
     - Верно. Но если нас схватят, то мы проведем эти годы в таком  месте,
где у нас не будет  никаких  шансов  с  кем-нибудь  говорить.  Кто-то  уже
наверняка едет за нами. У них же есть маршрут нашего путешествия.
     - Значит, нужно что-то быстро решать, Джо. Я знаю одно такое место на
севере. Заберу туда семью. Никому не придет в голову искать меня там.
     - А если ты стал разносчиком?
     - Если я разносчик, то моя семья уже заражена, а если нет, то я  хочу
провести эти годы...
     - А другие люди?
     - Там, куда я собираюсь, людей нет. Мы будем там одни.
     - Держи, - сказал Джо. Он вынул из кармана ключи от машины  и  бросил
их Чарли через комнату.
     - А что будет с тобой, Джо?
     - Я должен предупредить остальных. Да, Чарли...
     - Ну?
     - До утра сделай что-нибудь с этой  машиной.  Тебя  будут  искать,  и
когда не найдут тебя здесь, то начнут наблюдать за домом  и  семьей.  Будь
осторожен.
     - Хорошо. А ты, Джо?
     - Обо мне не беспокойся. Я только предупрежу остальных.
     - А Эрни? Мы не можем позволить ему...
     - Об Эрни я тоже позабочусь, - сказал Джо.

                          Клиффорд Д. Саймак

                               Штуковина

                        Фантастический рассказ
                                - 1 -

      Он  набрел  на  эту  штуковину  в  зарослях  ежевики,  когда  искал
отбившихся коров. Темнота  уже сеялась сквозь  кроны высоких тополей,  и
он не смог хорошенько все разглядеть.  Да, собственно, на  разглядывание
и времени-то не было: дядя Эйб ужасно злился, что потерялись две  телки,
и если их искать слишком долго,  то порки наверняка не миновать.   И без
того ему пришлось отправиться на  поиски без ужина, потому как  он забыл
сходить к роднику  за водой. Да  и тетя Эм  весь день ругала  его за то,
что он медленно и небрежно полол огород.
     -  В  жизни  не  видала  такого  никчемного  мальчишки!  - визгливо
начинала она и потом  заводила про то, что,  как ей думается, он  должен
бы век им с дядей Эйбом  руки целовать, раз они взяли его  из сиротского
приюта, но ведь нет - он ни вот на столько не испытывает  благодарности,
зато каждую  минуту того  и жди  от него  какой-нибудь шкоды,  на это он
мастер, а ленив - спасу нет, и она - вот как перед богом! - и  помыслить
боится, что же из него в конце концов выйдет.
     Телок он нашел  в дальнем конце  пастбища возле поросли  орешника и
опять, в который уже раз, задумался - а не удрать ли из дому, да  только
знал, что  никогда ему  на такое  не решиться,  потому что  идти некуда.
Хотя, сказал  он себе,  наверно, в  любом другом  месте будет лучше, чем
оставаться с тетей Эм  и дядей Эйбом, которые  на самом-то деле даже  не
были ему настоящими дядей и тетей, а просто взяли его из приюта.
     Когда,  гоня  перед  собой  телок,  он  вошел  в коровник, дядя Эйб
кончал дойку и все еще злился, что эти телки отбились от стада.
     - Вот и  выходит, - сказал  дядя Эйб, -  что из-за тебя,  паршивца,
мне пришлось доить за двоих, а  все потому, что ты не пересчитал  коров,
как я  тебе вечно  твержу, недоумок.  Так что  давай-ка выдои этих двух,
которых ты пригнал, это тебе будет уроком.
     Поэтому Джонни взял свою трехногую табуретку и подойник и  принялся
за дело.  Телок  доить - руки отмотаешь,  да и хлопотно, потому  что они
баловницы, и красная телка, к  примеру, лягнулаяь и сбросила и  сбросила
Джонни  с  табуретки  прямо  в  сток,  подойник  перевернулся,  и молоко
разлилось.
     Дядя Эйб, как увидел это,  снял из-за двери ремень и  врезал Джонни
пару раз, чтоб была ему  наука впредь быть осторожнее, поскольку  молоко
- оно денежек стоит. А после этого велел поскорей заканчивать дойку.
     Потом они  пошли домой,  и по  пути дядя  Эйб все  брюзжал, что  от
ребятишек больше беспокойства, чем пользы, а в дверях их встретила  тетя
Эм и  приказала Джонни  получше вымыть  ноги перед  сном, потому  как ей
вовсе не улыбается, чтобы он изгваздал ее чистые белые простыни.
     - Тетя Эм, мне есть хочется, - сказал Джонни.
     - Не дам, - отрезала  она, сурово сжав губы.- Походишь  голодным, у
тебя и с памятью лучше станет.
     - Ну хоть кусочек хлеба,  - попросил Джонни.- Без масла,  без всего
- просто кусочек хлеба...
     - Молодой человек,  - вмешался дядя  Эйб, - ты  слышал, что сказала
твоя тетя. Мой ноги и марш в постель!
     - Да чтоб как следует вымыл! - добавила тетя Эм.
     Ну, так  он и  сделал, и  улегся, и  уже в  постели вспомнил про ту
штуковину  в  зарослях  ежевики,  и  еще  вспомнил,  что  он  никому  не
заикнулся о находке,  потому что у  него времени на  это не было  - дядя
Эйб и тетя Эм то и дело шпыняют, да так, что и не вспомнишь ни о чем.
     И  тут  он  сразу  и  бесповоротно  решил  ни  за какие коврижки не
рассказывать им  о своей  находке, потому  что они  враз ее отберут, они
всегда все у него отбирают. А не отберут, так что-нибудь сделают  такое,
что не будет ему от этой штуковины ни радости, ни удовольствия.

                                - 2 -

     Единственное,  что  принадлежало   ему  безраздельно,  был   старый
перочинный  ножик  с  обломанным  маленьким  лезвием.  И больше всего на
свете он  хотел бы  иметь взамен  этого другой  ножик, только  целый, но
теперь ему и в голову не  приходило попросить об этом - он  хорошо знал,
чем это кончится.   Однажды он уже  заикнулся было, и  тогда дядя Эйб  и
тетя Эм пилили его, что вот  они, можно сказать, с улицы его  подняли, а
ему  все  мало,  и  теперь  вот  еще взбрело, чтобы они выкинули немалые
деньги на  какой-то там  перочинный нож...   Джонни долго  волновался  и
недоумевал насчет  того, что  они подняли  его с  улицы -  насколько ему
было известно, никогда он ни на какой улице не валялся.
     Лежа в постели и глядя в окошко на звезды, он принялся  вспоминать,
что  же  такое  привиделось  ему  в  зарослях  ежевики,  но никак не мог
представить  себе  хорошенько,  что  именно,  потому  что  в  торопях не
разглядел, а задержаться подольше времени  не было.  Но что-то  там было
не  так,  и  чем  больше  он  об  этом  думал,  тем сильнее ему хотелось
рассмотреть эту штуковину поосновательнее.
     "Завтра,  -  думал  он,  -  я  посмотрю  как следует.  Завтра - как
только выпадет случай".  Но потом он  понял, что никакого  такого случая
завтра не представится,  потому что с  самого утра тетя  Эм заставит его
полоть огород и все время будет за ним следить, и улизнуть не удастся.
     Он еще немного подумал обо всем  этом, и ему стало ясно, что,  коли
он хочет узнать, что же там такое, то идти туда надо нынче же ночью.
     По  доносившемуся  храпу  он  знал,  что  дядя  Эйб и тетя Эм спят,
поэтому встал  с постели,  быстро натянул  рубашку и  штаны и  крадучись
спустился по лестнице,  осторожно переступая через  скрипучие ступеньки.
На  кухне  он  взобрался  на  стул,  чтобы  достать  коробок  спичек   с
заплечника  старой  печки.  Сперва  он   взял  было  из  коробка   целую
пригоршню, но потом передумал и почти все положил обратно, оставив  себе
штук пять - боялся, что тетя Эм заметит, если он заберет слишком много.
     От  росы  трава  была  мокрая  и  холодная, и ему пришлось закатать
штанины,  чтобы  не  промочить  их,  и  после  этого  он наискосок через
пастбище направился к лесу.
     Идти лесом было страшновато  - там, говорят, водились  привидения -
но он не очень боялся, хотя, наверное, никто не смог бы идти по  ночному
лесу и не трусить ни капельки.
     В конце  концов он  добрался до  зарослей ежевики  и остановился  в
раздумье, как бы пробраться через  кусты, не изодрав в темноте  одежду и
не занозив  голые ного  колючками. И  все гадал,  лежит ли  на месте  та
штуковина,  но  почти  сразу  понял,  что  она  еще  здесь, ощутив вдруг
исходящее от  нее тепло  дружелюбия, как  будто она  ему говорила, что -
да, она еще здесь и бояться не надо.
     Ему уже и  не было страшно  - просто он  немного волновался, потому
что не привык к  дружелюбию.  У него  был единственный приятель -  Бенни
Смит, мальчик его же возраста, но с ним он виделся только в школе, да  и
то не каждый день, потому что Бенни часто болел и порой целыми  неделями
оставался  дома.   А  во  время  каникул  они  вообще  не   встречались,
поскольку Бенни жил на другом конце школьного округа.
     Глаза помаленьку  привыкали к  темноте зарослей,  и ему поверилось,
что он уже  может различить еще  более темные очертания  штуковины - вон
там,  чуть  подальше.   Он  стал  соображать,  как  же  это он нее может
исходить  дружелюбие,  ведь  он  был  совершенно  убежден, что перед ним
просто  какая-то  железная  вещь,  вроде  тачки  или силосопогрузчика, а
совсем не что-то живое.   Если бы он подумал,  что она живая, вот  тогда
бы испугался по настоящему.

                                - 3 -

     Штуковина по-прежнему продолжала излучать теплую волну  дружелюбия.
Он протянул руки  и стал сражаться  с кустами, чтобы  потрогать, ощупать
находку и понять, что же это такое.  "Подобраться бы поближе, -  подумал
он, - тогда можно чиркнуть спичкой и рассмотреть все как следует".
     "Остановись", - сказало Дружелюбие, и он замер, услышав это  слово,
хотя вовсе не был уверен, что это было слово.
     "Не  надо  нас  разглядывать",  -  сказало Дружелюбие, и Джонни это
несколько удивило, потому что он ни на что еще и не смотрел - во  всяком
случае не разглядывал.
     - Ладно, - сказал он.- Я  не стану на вас смотреть.- И  подумал про
себя, что, может, это какая-то игра,  вроде тех, в которые они играли  в
школе - прятки, например.
     "Когда мы подружимся,  - сказала штуковина,  обращаясь к Джонни,  -
то сможем глядеть  друг на друга,  и тогда уже  наша внешность не  будет
иметь  значения,  поскольку  нам  станет  известно,  что  каждый  из нас
представляет  собой  внутренне,  и  мы  не  станем  обращать внимание на
внешность".
     Джонни подумал:  "Как ужасно,  должно быть,  они выглядят,  если не
хотят,  чтобы  я  их  видел".  И  штуковина тотчас сказала ему: "На твой
взгляд мы ужасно уродливы. А ты нам тоже кажешься уродом".
     - Тогда, может,  это и хорошо,  что я не  вижу в темноте,  - сказал
Джонни.
     "Ты не видишь в темноте?" - спросили его, и Джонни подтвердил,  что
так оно и есть, и последовало молчание, хотя Джонни чувствовал, что  они
- там - удивляются:  как же это можно - не видеть в темноте.
     Затем  его  спросили,  в  состоянии  ли  он  сделать еще что-нибудь
такое...  Что  именно,  он  и  догадаться  не  мог,  хотя ему и пытались
втолковать.  В конце концов  они, похоже, сообразили, что ничего  такого
он тоже не умеет.
     "Тебе страшно,  - сказала  штуковина.- Но  ты совсем  не должен нас
бояться".
     Джонни объяснил,  что ничуть  не боится,  кем бы  они там  не были,
потому что они относятся к нему, как друзья, но только ему боязно -  что
будет, если дядя Эйб  и тетя Эм проведают,  что он потихоньку убежал  из
дому.   И тогда  они задали  ему целую  кучу вопросов  о тете  Эм и дяде
Эйбе, и он честно постарался объяснить, что к чему, но они, похоже,  так
ничего  и  не  поняли,  во  всяком  случае, они почему-то решили, что он
рассказывает им  о своих  взаимоотношениях с  правительством.   Он хотел
было  разобъяснить,  как  все  обстоит  на  самом  деле, но потом все же
уверился, что они так ничего в толк и не взяли.
     В конце концов, стараясь быть  как можно вежливее, чтобы никого  не
обидеть, он сказал им, что  ему пора, и поскольку он  задержался дольше,
чем рассчитывал, всю дорогу до дома ему пришлось бежать.
     Он благополучно проник в дом  и забрался в постель, но  наутро тетя
Эм нашарила у него в кармане спички и дала ему нагоняй по первое  число,
внушая, что баловаться  со спичками -  дело страшно опасное,  потому как
он того и гляди спалит им коровник.  Чтобы подкрепить свои  рассуждения,
она  хлестала  его  по  ногам  хворостиной,  и  как  Джонни  ни старался
держаться  мужчиной,  все  же  ему  пришлось  прыгать и кричать от боли,
потому как тетя Эм хлестала изо всех сил.
     До позднего вечера  он полол огород,  а перед сумерками  отправился
собирать коров.
     Ему никуда не  надо было сворачивать,  чтобы добраться до  зарослей
ежевики,  потому  что  коровы  как  раз  здесь  и  паслись, но он хорошо
понимал, что  все равно  свернул бы  сюда, потому  что весь  день прожил
воспоминаниями о Дружелюбии, которое здесь нашел.

                                - 4 -

     На этот раз было не так темно, вечер только-только собирался, и  он
мог разглядеть, что эта самая штуковина, чем бы она там ни была,  совсем
не живая, а просто кусок металла, похожий на две глубокие тарелки,  если
их сложить  вместе, с  острым краем  посередине, и  еще -  вид у нее был
такой,  будто  она  долго  валялась  под  открытым небом и потому успела
поржаветь,  как  это  всегда  бывает  с  железом, если его мочит и мочит
дождем.
     Штуковина прорубила целую просеку  в зарослях ежевики и  еще метрах
на  шести  пропахала  в  дерне  глубокую  борозду.  А проследив взглядом
направление, откуда  она прилетела,  Джонни увидел  тополь со  сломанной
верхушкой, которую штуковина, наверно, снесла, ударившись об нее.
     С  ним  снова  заговорили  без  слов,  как  и  вчера,  дружелюбно и
по-товарищески, хотя  Джонни и  не знал  такого слова,  поскольку еще ни
разу не встречал его в своих школьных книжках.
     "Теперь  ты  можешь  немножко  посмотреть  на  нас, - сказали Они.-
Быстро взгляни  и отведи  глаза.   Не смотри  на нас  пристально.   Один
взгляд  -  и   в  сторону.   Так   ты  сможешь  постепенно   привыкнуть.
Понемножку.
     - А где вы? - спросил Джонни.
     "Здесь, перед тобой", - был ответ.
     - Там, внутри? - спросил Джонни.
     "Да, здесь, внутри", - ответили Они.
     -  Тогда  мне  вас  не  увидеть,  -  сказал Джонни.- Я ведь не могу
видеть через железо.
     "Он не может видеть сквозь металлы", - сказал один из них.
     "И  он  ничего  не  видит,  когда  их звезда уходит за горизонт", -
сказал другой.
     "Значит, ему на нас не посмотреть..." - сказали они оба.
     - А вы могли бы выйти оттуда, - предолжил Джонни.
     "Мы не можем, - ответили Они.- Если мы выйдем, то умрем".
     - Значит, я никогда вас не увижу...
     "Ты никогда не увидишь нас, Джонни..."
     И вот он стоял там,  чувствуя себя ужасно одиноким, потому  что ему
никогда не доведется увидеть этих своих друзей.
     "Мы никак не можем  понять, кто ты, -  сказали Они.- Объясни нам  -
кто ты?"
     И потому что Они были так  добры к нему и дружелюбны, он  рассказал
им о себе и как  он был сиротой и был  взят на воспитание дядей Эйбом  и
тетей Эм, которые  на самом деле  никакие ему не  дядя и не  тетя. Он не
стал жаловаться, как его бьют и  ругают и отсылают в постель без  ужина,
но Те, внутри,  все это поняли  сами, и теперь  в их обращении  к Джонни
было  что-то  уже  куда  большее,  чем  просто  дружелюбие,  чем  просто
товарищество.  Появилось  еще  и  сочувствие,  и  еще что-то, что вполне
могло быть их эквивалентом материнской любви.
     "Да ведь это просто малыш", - говорили Они между собой.
     Они тянулись  к нему.   Казалось, что  они заключают  его в  нежные
объятия, крепко прижимают  к себе, и  Джонни, сам того  не заметив, упал
на  колени  и  протянул  руки  к  этой  штуковине,  которая лежала среди
измятых кустов, и плакал, как если  бы перед ним было что-то такое,  что
он мог обнять  и удержать -  немного ласки и  тепла, которых ему  всегда
недоставало, что-то  такое, к  чему он  всегда стремился  и вот  наконец
обрел.   Его сердце  плакало словами,  которых он  не уел произнести, он
умолял о чем-то застывшими губами, и ему ответили.
     "Нет,  Джонни,  мы  тебы  не  оставим.  Мы  не можем оставить тебя,
Джонни".

                                - 5 -

     - Правда?..
     Теперь их общий голос немного печален.
     "Это не просто  обещание, Джонни. Наша  машина сломалась, и  нам ее
не починить. Один из нас уже умирает, и такая же судьба скоро  постигнет
и другого".
     Джонни  стоял  на  коленях,  и  эти  слова медленно проникали в его
сознание.   Его охватывало  понимание неизбежности  свершающегося, и ему
казалось, что это больше, чем  он может вынести - найти  двоих настоящих
друзей, и вот теперь они умирают...
     "Джонни", - тихонько окликнули его.
     - Да, - отозвался Джонни, стараясь не заплакать.
     "Хочешь с нами меняться?"
     - Меняться?..
     "Так  у  нас  дружат.  Ты  даешь  нам  что-нибудь,  и  мы тебе тоже
что-нибудь подарим".
     - Но у меня ничего нет...- замялся Джонни.
     И сразу вспомнил. Ведь у  него есть перочинный ножик! Конечно,  это
не  бог  весть  что  и  лезвие  у  ножика  обломано, но это было все его
достояние.
     "Вот  и  прекрасно,  -  сказали  Они.-  Это  как  раз то, что надо.
Положи-ка его на землю, поближе к машине".
     Он достал ножик из  кармана и положил его  рядом с машиной. И  хотя
он глядел  во все  глаза, чтобы  ничего не  упустить, все  случилось так
стремительно, что он ничего  не смог разобрать, но,  как бы то ни  было,
его ножик изчез, и теперь какой-то предмет лежал на его месте.
     "Спасибо тебе, Джонни,  - сказали Они.-  Как славно, что  ты с нами
поменялся".
     Он  протянул  руку,  и  взял  вещь,  которую  Они подарили ему, и в
сумерках  она  сверкнула  скрытым  огнем.  Он  повернул  ее  в пальцах и
увидел, что это  был вроде драгоценный  камень - сияние  исходило у него
изнутри и переливалось роем разноцветных огней.
     И только  увидев, какой  свет исходил  из подарка,  он осознал, как
стало темно  и сколько  уже прошло  времени, и  когда он  понял это,  то
вскочил и сломя голову бросился бежать, даже не попрощавшись.
     Искать  коров  теперь  все  равно  уже  было  слишком  темно, и ему
оставалось только  надеяться, что  они сами  отправились домой  и что он
сможет нагнать их и сделать вид, что вроде привел их с собой. Он  скажет
дяде Эйбу, что две телки прорвали ограду и умотали с пастбища и что  ему
пришлось искать  их, чтобы  вернуть в  стадо. Он  скажет дяде Эйбу... он
скажет... он скажет...
     Джонни  задыхался  от  бега,  а  сердце  у  него  стучало так, что,
казалось, сотрясало все  его маленькое тело,  и страх сидел  в нем после
всего того, что было раньше, после того, как он забыл сходить к  роднику
за водой, после того, как он  потерял вчера двух телок, после того,  как
у него в кармане нашли спички...
     Коров он не догнал. Они были  уже в коровнике, и он понял,  что они
подоены, и  что там,  в кустах,  он пробыл  ужасно долго,  и что все это
куда хуже, чем ему представлялось.
     По  дорожке  он  поднялся  к  дому.  От страха его трясло. На кухне
горел свет, и он понял, что его дожидаются.
     Когда  он  вошел  в  кухню,  они  сидели  за столом, повернувшись к
двери, и ждали его. Свет лампы падал  на их лица, и лица эти были  столь
суровы, что походили на могильные камни.
     Дядя Эйб возвышался,  словно башня, голова  его доходила до  самого
потолка,  и  видно  было,  как  напряглись  мускулы  его рук, обнаженных
закатанными рукавами рубашки.

                                - 5 -

     Он потянулся  к Джонни,  и Джонни  нырком ушел  было в  сторону, но
сильные  пальцы  сомкнулись  у  него  на  шее,  оплели горло, и дядя Эйб
поднял его и встряхнул - молча и злобно.
     - Я тебе покажу, - прошипел  дядя Эйб сквозь зубы.- Я тебе  покажу!
Я тебе покажу...
     Что-то упало на  пол и покатилось  в угол, оставляя  за собой шлейф
огня.
     Дядя  Эйб  перестал  трясти  его  и секунду-другую стоял совершенно
неподвижно, держа мальчика в воздухе. Потом он бросил его на пол.
     - Это у тебя из кармана, - сказал дядя Эйб.- Это чего же такое?
     Джонни попятился, тряся головой.
     Он ни за что  не скажет им... Никогда!  Что бы ни делал  с ним дядя
Эйб, он ни за что не скажет! Даже пусть его убивают...
     Дядя Эйб  остановил ногой  катившийся камень,  быстро наклонился  и
поднял его.  Он принес камень  к столу, положил под лампу и  завороженно
стал глядеть на игру огней.
     Тетя  Эм,  приподнявшись  со  стула,  так  и подалась вперед, чтобы
разглядеть получше, что же там такое.
     - Господи ты боже мой, - прошептала она.
     С минуту  оба были  недвижны и  смотрели на  драгоценность, глаза у
них ярко блестели,  тела были напряжены,  и в тишине  было слышно только
их прерывистое  дыхание. Наступи  сейчас конец  света, они  бы этого  не
заметили.
     Затем они оба выпрямились  и посмотрели на Джонни,  отвернувшись от
камня, как  если бы  он их  больше совсем  не интересовал,  как если  бы
камень должен был  оказать на них  какое-то влияние и  вот выполнил свою
задачу и теперь уже не имел ровно никакого значения.
     - Ты, верно,  проголодался, малыш, -  сказала тетя Эм,  обращаясь к
Джонни.- Сейчас подогрею тебу ужин. Хочешь яичницу?
     Джонни поперхнулся и мог только кивнуть.
     Дядя  Эйб  уселся  на  стул,  не  обращая  на камень ровно никакого
внимания.
     - Вот, значит, дело  какое, - прогудел он.-  Я тут на днях  видел в
лавке как раз такой ножик, какой тебе хотелось...
     Джонни едва слушал его.
     Он стоял,  прислушиваясь к  дружелюбию и  Любви, которые, казалось,
тихонько пели в стенах этого дома.

Клиффорд Саймак ьНа Юпитереэ

Четверо людей Г двое, а некоторое время спустя еще двое Г скрылись в воющем аду, который зовется атмосферой Юпитера, и не вернулись. Они отправились навстречу бешеному урагану легкой рысцой, вернее, стелющимися прыжками, волоча брюхо над самой землей, и их крутые бока блестели от дождя.
Ибо они покинули станцию не в человеческом облике.
А теперь перед столом Кента Фаулера, директора станции No-3 Топографической службы Юпитера, стоял пятый.
Под столом Фаулера дряхлый Таузер почесал блошиный укус и, свернувшись поудобнее, снова уснул.
У Фаулера вдруг защемило сердце Г Гарольд Аллен был очень молод, слишком молод... Беспечная юношеская самоуверенность, прямая спина, бесхитростные глаза, лицо мальчика, еще не знающего, что такое страх. И это было удивительно. Люди, работавшие на станциях Юпитера, хорошо знали, что такое страх Г страх и смирение. Человек казался таким крохотным перед лицом могучих сил чудовищной планеты!
Г Вы знаете, что не обязаны это делать,Г сказал Фаулер.Г Вы не обязаны идти туда.
Конечно, это была формальность. Тем четверым было сказано то же самое, но они пошли. И Фаулер знал, что пойдет и пятый. Но внезапно в его душе шевельнулась слабая надежда, что Аллен все-таки откажется.
Г Когда мне выходить? Г спросил Аллен.
Прежде этот ответ пробуждал в Фаулере тихую гордость Г прежде, но не теперь. Сдвинув брови, он ответил:
Г Через час.
Аллен спокойно ждал дальнейших инструкций.
Г Четыре человека ушли и не вернулись,Г сказал Фаулер.Г Как вам, конечно, известно. Нам нужно, чтобы вы вернулись. Нам не нужно, чтобы вы предпринимали героическую спасательную операцию. От вас требуется одно Г вернуться и доказать, что человек способен существовать в юпитерианском облике. Вы дойдете до ближайшего тригонометрического знака и сразу же вернетесь. Не рискуйте. Не отвлекайтесь. Ваша главная задача Г вернуться.
Аллен кивнул.
Г Я знаю.
Г Конверсию произведет мисс Стэнли,Г продолжал Фаулер.Г В этом отношении вам нечего опасаться. Все ваши предшественники, насколько можно судить, выходили из конвертора в оптимальном состоянии. Вы будете в надежных руках. Мисс Стэнли Г первоклассный специалист по конверсиям, лучший в Солнечной системе. Она работала почти на всех планетах. Вот почему она здесь.
Аллен улыбнулся мисс Стэнли, и Фаулер заметил, что на ее лице мелькнуло непонятное выражение Г может быть, жалость, или гнев, или просто страх. Но оно тут же исчезло, и мисс Стэнли улыбнулась юноше, стоявшему перед письменным столом. Улыбнулась неохотно, своей обычной чопорной улыбкой учительницы.
Г Я с нетерпением предвкушаю мою конверсию,Г сказал Аллен.
Его тон превратил происходящее в шутку, в нелепую сардоническую шутку.
Но то, что ему предстояло, меньше всего походило на шутку.
Дело было более чем серьезным. Фаулер знал, что от исхода их опытов зависит судьба людей на Юпитере. В случае успеха они получат легкий доступ ко всем ресурсам этого гиганта. Юпитер покорится человеку, как покорились все остальные планеты. Но если опыты окончатся неудачей...
Если они окончатся неудачей, человек на Юпитере по-прежнему будет скован по рукам и ногам невероятным атмосферным давлением, огромной силой тяжести, смертоносной для него химией планеты. Человек по-прежнему останется пленником внутри станций, он так и не выйдет сам на ее поверхность, так и не увидит ее прямо, без помощи приборов, а должен будет и дальше полагаться на громоздкие тракторы и телепередатчики, должен будет работать с неуклюжими механизмами и инструментами или прибегать к посредничеству столь же неуклюжих роботов.
Ибо ничем не защищенный человек в своем естественном виде был бы мгновенно расплющен чудовищным атмосферным давлением в пятнадцать тысяч фунтов на квадратный дюйм Г давлением, по сравнению с которым на дне земного океана царит вакуум.
Даже самый твердый металл, какой удалось создать землянам, не выдерживал этого давления и щелочных ливней, непрерывно обрушивающихся на поверхность Юпитера. Он становился хрупким, расслаивался, рассыпался, как сухая глина, или растекался лужицами аммиачных солей. Только когда удалось повысить крепость этого металла, усилив его электронные связи, были, наконец, созданы купола, способные противостоять весу тысячемильных толщ бешено крутящихся ядовитых газов, из которых состояла атмосфера планеты. Но и теперь купола, а также все аппараты и механизмы приходилось покрывать толстым слоем кварца, чтобы защитить металл от дождя Г от едких струй жидкого аммиака.
Фаулер поймал себя на том, что слушает гул машин в подвальном этаже станции. Шум этот не смолкал никогда. Машины работали непрерывно, потому что, остановись они хотя бы на мгновение, в металлические стены купола перестала бы поступать дополнительная энергия, электронные связи ослабели бы и станции пришел бы конец.
Таузер вылез из-под стола и начал выкусывать очередную блоху, громко стуча ногой по полу.
Г Что-нибудь еще? Г спросил Аллен.
Фаулер покачал головой.
Г Если вам нужно чем-то заняться... Может быть, вы...
Он намеревался сказать: ьВы хотели бы написать письмаэ, но спохватился и не докончил фразы.
Аллен поглядел на часы.
Г Я приду вовремя,Г сказал он, повернулся и вышел.
Фаулер знал, что мисс Стэнли пристально смотрит на него, но ему меньше всего хотелось встретить ее взгляд, а потому он наклонился и начал перебирать лежащие на столе бумаги.
Г И долго вы намерены продолжать? Г спросила мисс Стэнли, злобно отчеканивая каждое слово.
Тогда он повернул кресло и посмотрел на нее. Ее губы были сжаты в жесткую узкую полоску, а зачесанные назад волосы так сильно оттягивали кожу лба, что лицо приобрело странное, почти пугающее сходство с восковой маской.
Стараясь придать своему голосу сдержанность и спокойствие, Фаулер ответил:
Г До тех пор, пока в этом будет нужда. До тех пор, пока сохранится хоть какая-то надежда на успех.
Г Вы намерены и дальше приговаривать их к смерти,Г сказала она.Г Вы намерены и дальше гнать их в рукопашный бой с Юпитером. Вы и дальше будете сидеть на станции в безопасности и посылать их наружу умирать.
Г Сентиментальность здесь неуместна, мисс Стэнли,Г Фаулер сдержал закипавший в нем гнев.Г Вы не хуже меня знаете, почему мы это делаем. Вам известно, что человеку в его естественном виде с Юпитером не справиться. Следовательно, людей необходимо превратить в существа, которым такая задача по плечу. Мы уже делали это на других планетах. Если мы в конце концов добьемся успеха, жертвы окажутся не напрасными. На протяжении всей истории люди жертвовали жизнью ради того, что теперь представляется нам нелепостью, повинуясь побуждениям, теперь для нас неприемлемым. Так неужели же то, к чему стремимся мы, не стоит жертв?
Мисс Стэнли сидела выпрямившись, и на ее седеющих волосах лежали блики света. Фаулер смотрел на нее, стараясь понять, что она сейчас чувствует, о чем думает. Не то чтобы он ее боялся, но в ее присутствии он всегда испытывал некоторую неловкость. Ее проницательные голубые глаза замечали слишком многое, ее руки выглядели чересчур умелыми. Быть бы ей чьей-нибудь тетушкой, сидеть бы в кресле-качалке с вязаньем! Но нет, она была лучшим специалистом по конверсиям во всей Солнечной системе, и ей не нравилось, как он исполнял свои обязанности.
Г Тут что-то не так, мистер Фаулер,Г объявила она.
Г Вот именно,Г согласился Фаулер.Г Потому-то я и посылаю Аллена в одиночку. Возможно, он установит, в чем дело.
Г А если нет? Г Я пошлю кого-нибудь еще.
Мисс Стэнли поднялась, направилась было к двери, но остановилась перед столом.
Г Когда-нибудь,Г сказала она,Г вы станете большим начальником. Вы не упускаете ни одного шанса. И вот он Г ваш шанс! Вы поняли это сразу же, едва вашу станцию выбрали для проведения опытов. Если вы добьетесь своего, то подниметесь на ступеньку-другую. Неважно, сколько людей погибнет, но вы-то подниметесь на ступеньку-другую.
Г Мисс Стэнли,Г резко сказал Фаулер,Г Аллену скоро идти. Будьте добры проверить вашу машину...
Г Моя машина тут ни при чем, она работает точно по параметрам, заданным биологами,Г произнесла мисс Стэнли ледяным голосом.
Сгорбившись над столом, Фаулер слушал, как, замирают в коридоре ее шаги.
Конечно, она права. Параметры установлены биологами. Но и биологи могут ошибаться. Малейшее отличие, крохотное отклонение Г и конвертор пошлет на поверхность планеты уже не то существо, которое имели в виду они. Существо в чем-то неполноценное, которое не сможет выдержать тех или иных условий или обезумеет, или вообще окажется нежизнеспособным, причем по совершенно неожиданным причинам.
Ведь о том, что происходило за стенами купола, люди знали очень мало Г в их распоряжении не было ничего, кроме показаний приборов. И эти сведения, полученные с помощью приборов и автоматических механизмов, были менее всего исчерпывающими, потому что Юпитер был невероятно громаден, а станций была горстка.
Биологи, изучавшие пластунов Г по-видимому, высшую форму юпитерианской жизни,Г потратили больше трех напряженнейших лет на собирание данных о них, а потом еще два года на проверку этих данных. На Земле такая работа заняла бы не больше двух недель. Однако трудность заключалась в том, что обитателей Юпитера нельзя было доставить на Землю.
Искусственно воссоздать юпитерианские условия не представлялось возможным, а в условиях земного давления и температуры пластуны мгновенно превратились бы в облачка газа.
И все-таки эту работу необходимо было проделать, иначе человек никогда не ступил бы на поверхность Юпитера в облике пластуна. Ведь прежде чем конвертор мог преобразить человека в другое существо, требовалось узнать все физические особенности этого существа Г узнать совершенно точно, так, чтобы исключить самую возможность малейшей ошибки.

Аллен не вернулся.
Тракторы, прочесавшие окрестности станции, не обнаружили никаких его следов Г если только быстро скрывшееся из виду существо, о котором сообщил один из водителей, не было пропавшим землянином в облике пластуна.
Когда Фаулер высказал предположение, что в параметры могла вкрасться ошибка, биологи усмехнулись самой презрительной из своих академических усмешек и терпеливо растолковали ему, что параметры отвечают всем необходимым требованиям. Когда человека помещали в конвертор и нажимали кнопку включения, человек становился пластуном. Он выходил наружу и скрывался в мутной тьме атмосферы.
ьА вдруг какое-нибудь неуловимое уродство,Г сказал Фаулер,Г крохотное отклонение в организме, что-то, не свойственное настоящим пластунам...ь
ьЧтобы выявить такое отклонение,Г сказали биологи,Г потребуются годы.
Но теперь пропавших было уже не четверо, а пятеро, и Гарольд Аллен скрылся в туманах Юпитера напрасно и бессмысленно. Он исчез, а к их знаниям это не прибавило ничего.
Фаулер протянул руку и пододвинул к себе анкеты сотрудников станции Г тонкую пачку бумаг, аккуратно скрепленную зажимом. Он многое дал бы, только бы избежать того, что предстояло, но избежать этого было нельзя. Узнать причину странных исчезновений необходимо, а узнать ее можно, только послав кого-нибудь еще.
Несколько минут Фаулер сидел неподвижно, прислушиваясь к реву ветра над куполом, к незатихающему вою урагана, яростно бушующему по всей планете из века в век.
Он спрашивал себя, не кроется ли там какая-то опасность. Опасность, о которой они даже не подозревают. Затаившееся чудовище, которое пожирает пластунов, не разбирая, какие из них Г настоящие, а какие Г конвертированные. Впрочем, для пожирателя между ними и нет никакой разницы!
Или ошибка заключалась в самом выборе пластунов для перевоплощения? Решающим фактором, как ему было известно, послужил их разум, существование которого не вызывало сомнений. Ведь человек, конвертированный в неразумное животное, не мог долго сохранять свою способность мыслить.
А вдруг биологи, придавая решающее значение этому фактору, сочли, что он искупает какую-то другую особенность пластунов, которая оказалась неблагоприятной или даже роковой? Вряд ли. Как ни высокомерны биологи, свое дело они знают.
А может быть, ошибочна и заранее обречена на провал сама идея? Конвертирование на других планетах оказалось удачным, но из этого вовсе не следовало, что так будет и на Юпитере. Вдруг человеческое сознание не в состоянии использовать сенсорный аппарат обитателя Юпитера? Вдруг пластуны настолько отличны от людей, что человеческие знания и юпитерианская концепция жизни просто несовместимы?
Или все дело в самом человеке, в какой-то древней наследственной черте? В каком-то сдвиге сознания, который в совокупности с тем, что они находят снаружи, препятствует их возвращению? Впрочем, это вовсе не обязательно должно быть сдвигом в обычном смысле слова. Просто некое свойство человеческого сознания, считающееся на Земле вполне нормальным, вступает в такой яростный конфликт с юпитерианской средой, что это приводит к мгновенному безумию.
Из коридора донеслось постукивание когтей, и Фаулер слабо улыбнулся. Это Таузер возвращался из кухни, куда он ходил навестить повара, своего давнего приятеля.
Таузер вошел в кабинет с костью в зубах. Он помахал Фаулеру хвостом, улегся рядом со столом и зажал кость в лапах. Его слезящиеся старые глаза были устремлены на хозяина, и Фаулер, нагнувшись, потрепал рваное ухо пса.
Г Ты еще сохранил ко мне симпатию, Таузер? Г спросил он, и пес застучал хвостом по полу.Г Только ты один и питаешь тут ко мне добрые чувства,Г продолжал Фаулер.Г А все остальные злы на меня и, наверное, называют меня убийцей.
Он выпрямился и взял анкеты.
Беннет? Беннета на Земле ждет невеста.
Эндрюс? Эндрюс намерен вернуться в Марсианский технологический институт, как только заработает денег на год вперед.
Олсон? Олсону скоро на пенсию, и он всем рассказывает, какие будет выращивать розы, когда удалится на покой.
Фаулер медленно положил анкеты на стол.
Он приговаривает людей к смерти. Так сказала мисс Стэнли, и ее бледные губы на пергаментном лице едва шевелились. Посылает людей умирать, а сам отсиживается в безопасности на станции.
Наверное, они все говорят так, особенно теперь, когда и Аллен не вернулся. Прямо ему они, конечно, этого не скажут. Даже тот Г или те,Г кого он вызовет сюда, чтобы послать наружу, не скажет ему ничего подобного.
Они только спросят: ьКогда мне выходить?э, потому что у них на станции принята именно эта фраза.
Но он прочтет невысказанное в их глазах.
Фаулер снова взял анкеты. Беннет, Эндрюс, Олсон. Есть еще и другие, но что толку продолжать!
Кент Фаулер знал, что не сможет этого сделать, не сможет посмотреть им в глаза, не сможет послать еще кого-то на смерть.
Он наклонился и нажал клавишу селектора.
Г Я слушаю, мистер Фаулер.
Г Позовите, пожалуйста, мисс Стэнли.
Он ждал, чтобы мисс Стэнли подошла к аппарату, и слушал, как Таузер вяло грызет кость. Зубы Таузера стали совсем уже никудышными.
Г Мисс Стэнли слушает,Г раздался ее голос.
Г Будьте добры, мисс Стэнли, приготовьтесь к посылке еще двоих.
Г А вы не боитесь, что слишком быстро истощите весь свой запас? Г осведомилась мисс Стэнли.Г Если посылать их поодиночке, вы израсходуете их вдвое медленнее и получите вдвое больше удовольствия.
Г Одним будет собака.
Г Собака?!
Г Да. Таузер.
Фаулер уловил в ее голосе нотки ярости.
Г Ваша собственная собака. Она же была с вами всю свою жизнь.
Г В том-то и дело,Г сказал Фаулер.Г Таузер очень огорчится, если я не возьму его с собой.

Это был совсем не тот Юпитер, который он привык наблюдать на телевизионном экране. Он ждал, что увидит планету по-новому, но только не такой! Он ждал, что будет брошен в ад аммиачного дождя, вонючих газов и оглушительного рева урагана. Он ждал клубящихся туч, непроницаемого тумана, зловещих вспышек чудовищных молний.
Но он не ждал, что хлещущий ливень превратится в легкую лиловатую дымку, тихо плывущую над розово-лиловым дерном. И он не мог бы даже вообразить, что змеящиеся молнии окажутся нежным сиянием, озаряющим многоцветные небеса.
Ожидая Таузера, Фаулер напряг мышцы своего нового тела и поразился его мощи и легкости. ьОтличное тело!э Г подумал он и пристыженно вспомнил, с какой жалостью наблюдал за пластунами на экране телевизора.
Ведь почти невозможно было вообразить себе живой организм, построенный не из воды и кислорода, а из аммиака и водорода, и еще труднее было поверить, что подобное существо способно не хуже человека наслаждаться физической радостью бытия. Жизнь в бешеной мутной тьме за стенами станции представлялась немыслимой Г ведь они не знали, что для глаз обитателей Юпитера этой мутной тьмы вообще не существует.
Ветер ласково поглаживал его, и он растерянно вспомнил, что по земным нормам этот ветер был неистовым ураганом, мчащим смертоносные газы со скоростью двести миль в час.
Его тело впитывало приятные ароматы. Но можно ли было назвать их ароматами? Ведь он воспринимал их не с помощью обоняния, не так, как раньше. Казалось, все его существо пронизано ощущением лаванды, но только это была не лаванда. Он понимал, что для обозначения такого восприятия в его распоряжении нет слов Г это, без сомнения, была первая из бесчисленных терминологических трудностей, ожидающих его. Ведь слова и мысленные символы, которыми он обходился как землянин, не могли уже служить ему, когда он стал юпитерианином.
В стене станции открылась дверь тамбура, и оттуда выскочил Таузер, то есть, по-видимому, это был Таузер.
Фаулер хотел позвать собаку, и в его мозгу уже возникли нужные слова, но он не смог их произнести.
Никак. Ему нечем было их произносить.
На мгновение им овладел ужас, слепой панический страх.
Как разговаривают юпитериане? Как...
Внезапно он ощутил Таузера где-то неимоверно близко, ощутил неуклюжую жаркую любовь лохматого зверя, который странствовал с ним по многим планетам. Ему вдруг показалось, что существо, которое было Таузером, очутилось внутри его черепа.
И из буйной радости встречи родились слова:
Г Привет, друг!
Нет, не слова, а что-то лучше слов. Мысленные символы в его мозгу, прямо им воспринимаемые и передающие оттенки смысла, которые недоступны словам.
Г Привет, Таузер,Г сказал он.
Г А я отлично себя чувствую,Г объявил Таузер.Г Буд-то опять стал щенком. Последнее время я что-то совсем расклеился. Лапы не слушаются, от зубов одни пеньки остались. Уж такими зубами кости не разгрызешь. И блохи допекают. Раньше-то я на них никакого внимания не обращал. В молодости я их и не замечал вовсе.
Г Но... но...Г мысли Фаулера путались.Г Ты со мной разговариваешь!
Г А как же! Г сказал Таузер.Г Я-то с тобой всегда разговаривал, только ты меня не слышал. Я старался, но у меня не получалось.
Г Иногда я тебя понимал,Г заметил Фаулер.
Г Не очень,Г возразил Таузер.Г Ты, конечно, разбирался, когда я хотел есть, или пить, или прогуляться. Но ничего больше до тебя не доходило.
Г Извини,Г сказал Фаулер.
Г Да чего там! Г успокоил его Таузер.Г Давай побежим наперегонки вон к тому утесу!
Только сейчас Фаулер заметил этот утес, сверкавший удивительным хрустальным блеском в тени цветных облаков Г до него было несколько миль.
Г Очень далеко...Г нерешительно заметил Фаулер.
Г Да ладно тебе! Г отозвался Таузер и побежал к утесу.
Фаулер побежал за ним, проверяя свои ноги, проверяя мощь своего нового тела Г сначала неуверенно, затем с изумлением. Но уже несколько секунд спустя он бежал, упиваясь восторгом, ощущая себя единым целым с розово-лиловым дерном, с дымкой дождя, плывущей над равниной.
Внезапно он ощутил музыку Г музыку, которая вливалась в его бегущее тело, пронизывала все его существо и уносила все дальше на крыльях серебряной быстроты. Музыка, чем-то похожая на перезвон колоколов, разносящийся в солнечное весеннее утро с одинокой колокольни на холме.
Он приближался к утесу, и музыка становилась все более властной, заполняя всю Вселенную брызгами магических звуков. И тут он понял, что это звенит водопад, легкими клубами низвергаясь с крутого склона сверкающего утеса.
Только, конечно, не водопад, а аммиакопад, и утес был ослепительно белым потому, что слагался из твердого кислорода.
Он резко остановился рядом с Таузером там, где над водопадом висела мерцающая стоцветная радуга.
Стоцветная в буквальном смысле слова, потому что тут первичные цвета не переходили один в другой, как их видят люди, но были четко разложены на всевозможные оттенки.
Г Музыка...Г сказал Таузер.
Г Да, конечно. И что?
Г Музыка,Г повторил Таузер,Г это вибрация. Вибрация падающей воды.
Г Но, Таузер, ты же ничего не знаешь о вибрациях!
Г Нет, знаю,Г возразил Таузер.Г Это мне только что вскочило в голову.
Фаулер мысленно ахнул.
Г Только что вскочило!
И внезапно ему самому пришла в голову формула... формула процесса, с помощью которого можно было бы создать металл, способный выдерживать давление юпитерианской атмосферы.
Фаулер в изумлении уставился на водопад, и его сознание мгновенно восприняло все множество цветов и в точной последовательности распределило их по спектру. Это сделалось как-то само собой. На пустом месте Г ведь он ничего не знал о металлах, ни о цветах.
Г Таузер! Г вскричал он.Г Таузер, с нами что-то происходит!
Г Ага,Г сказал Таузер.Г Я знаю.
Г Это наш мозг,Г продолжал Фаулер.Г Мы используем его весь, до последнего скрытого уголка. Используем, чтобы узнать то, что должны были бы знать с самого начала.
И новообретенная ясность мысли подсказала ему, что дело не ограничится только красками водопада или металлом, способным выдержать давление атмосферы Юпитера,Г он уже предвидел многое другое, хотя пока еще не мог точно определить, что именно. Но, во всяком случае, то, что должен был бы знать любой мозг, если бы он полностью использовал свои возможности.
Г Мы все еще принадлежим Земле,Г сказал Фаулер.Г Мы только-только начинаем постигать начатки того, что нам предстоит узнать, того, что мы не сможем узнать, оставаясь просто людьми, так как наш прежний мозг был плохо приспособлен для интенсивного мышления и не обладал некоторыми свойствами, необходимыми для полноты познания.
Он оглянулся на станцию Г ее темный купол отсюда казался совсем крохотным.
Там остались его сотрудники, которые не были способны увидеть красоту Юпитера. Они считали, что клубящийся туман и струи ливня скрывают от их взглядов поверхность планеты. Тогда как виноваты в этом были только их глаза. Слабые глаза, не способные увидеть красоту облаков, не способные различить что-либо за завесом дождя. И тела, не воспринимающие упоительную музыку, которую рождают падающие с обрыва струи.
И он, Фаулер, тоже ждал встречи с ужасным, трепетал перед неведомыми опасностями, готовился смириться с тягостным, чуждым существованием.
Но вместо всего этого он обрел многое, что было ему недоступно в человеческом обличье. Более сильное и ловкое тело. Бьющую ключом радость жизни. Более острый ум. И мир более прекрасный, чем тот, какой когда-либо грезился мечтателям на Земле.
Г Идем же! Г теребил его Таузер.
Г Куда ты хочешь идти?
Г Да куда угодно! Г ответил Таузер.Г Просто отправимся в путь и посмотрим, где он окончится. У меня такое чувство... ну, просто такое чувство.
Г Я понимаю,Г сказал Фаулер.
Потому что и у него было это чувство. Чувство какого-то высокого предназначения. Ощущение величия. Уверенность, что за гранью горизонта их ждут удивительные приключения... Нет, нечто большее, чем самые захватывающие приключения!
И он понял, что пять его предшественников также испытали это чувство. Их тоже охватило властное стремление отправиться туда Г навстречу более полной жизни, более совершенным знаниям.
Вот почему ни один из них не вернулся.
Г Я не хочу назад! Г сказал Таузер.
Г Но нас там ждут,Г ответил Фаулер, направился было к станции и вдруг остановился.
Вернуться в стены купола. Вернуться в прежнее больное тело. Раньше оно не казалось ему больным, но теперь он понял, что такое настоящее здоровье.
Назад Г к затуманенному мозгу, к спутанности мыслей. Назад Г к шевелящимся ртам, которые образуют звуки, воспринимаемые другими. Назад Г к зрению, которое хуже, чем слепота. Назад Г к связанности движений, назад к незнанию.
Г Нам столько надо сделать и столько увидеть! Г настаивал Таузер.Г Мы еще должны многому научиться. Узнать, открыть...
Да, они могут многое открыть. Возможно, они найдут тут цивилизацию, по сравнению с которой земная цивилизация покажется ничтожной. Они найдут здесь красоту и Г что еще важнее Г настоящее восприятие красоты. И дружбу, какой еще никто не знавал Г ни один человек и ни одна собака,
И жизнь Г такую полную, что по сравнению с ней его прошлое казалось лишь прозябанием.
Г Я не могу вернуться,Г сказал Таузер.Г Они опять сделают меня псом.
Г А меня Г человеком,Г ответил Фаулер.Г Но мы вернемся, когда узнаем то, что должны узнать.
Клиффорд Саймак. На Юпитере.
перевод с англ. - И. Гурова.
Clifford Simak. ?

                             Клиффорд САЙМАК

                               НАБЛЮДАТЕЛЬ

     Оно существовало. Но что это было? Пробуждение после сна, первый  миг
появления на свет, а, может быть, его просто включили? Оно не  помнило  ни
иного времени, ни иного мира.
     Сами собой пришли слова. Слова всплывали  ниоткуда,  символы,  совсем
непрошенные, пробуждались, возникали или включались, как и оно само.
     Мир вокруг был  красно-желтым.  Красная  земля  и  желтое  небо.  Над
красной землей в желтом небе стояло ослепительное сияние. Журча, по  земле
бежал поток.
     Минутой позже оно уже  знало  гораздо  больше,  лучше  понимало.  Оно
знало, что сияние в вышине -  это  солнце,  а  журчащий  поток  называется
ручейком. В ручейке бежала не вода, но эта бежавшая жидкость, как и вода в
его представлении, состояла из нескольких элементов. Из красной  земли  на
зеленых стеблях, увенчанных пурпурными ягодами, тянулись кверху растения.
     Оно уже располагало словами и символами, которых достаточно было  для
обозначения  понятий  жизнь,  жидкость,  земля,  небо,  красный,   желтый,
пурпурный, зеленый, солнце, яркий, вода. С каждой минутой слов, символов и
обозначений появлялось все больше. К тому же  оно  могло  наблюдать,  хотя
слово "наблюдать" не совсем подходило - у него не было ни глаз, ни ног, ни
рук, ни тела.
     Не было ни глаз, ни тела. Оно не знало, какое  занимает  положение  -
стоит ли, лежит или сидит. Не повернув головы - ее у  него  не  было,  оно
могло взглянуть в любую сторону. Но как ни  странно,  оно  сознавало,  что
занимает определенное положение по отношению к ландшафту.
     Оно посмотрело вверх, прямо  на  слепящее  солнце.  Сияющий  диск  не
ослепил - ведь глаз, этих хрупких органических  конструкций,  которые  мог
разрушить солнечный свет, у него не было.
     Оно знало  -  звезда  класса  Б8  с  массой  впятеро  больше  Солнца,
отстоящая от планеты на 3.75 а.е.
     Солнце с большой буквы? А.Е.? Впятеро? 3.75? Планета?
     Когда-то, в прошлом - каком прошлом, где, когда? - оно было знакомо с
этими терминами, с тем, что солнце пишется с  прописной  буквы,  что  вода
бежит ручейком, представляло себе тело и глаза. Может быть, оно их  знало?
Было ли у него когда-нибудь прошлое, в котором оно их знало? А может быть,
это  лишь  термины,  введенные  в  него   для   использования   в   случае
необходимости, инструмент - еще один новый  термин  -  для  познания  того
мира, где оно оказалось? Познания с какой целью? Для себя? Нелепо, ибо ему
эти знания ни к чему, оно даже не задавалось такой мыслью.
     Оно знало все, но откуда Как оно узнало,  что  это  солнце  -  звезда
класса Б8 и что такое класс Б8? Как оно узнало расстояние до  солнца,  его
диаметр и массу? Визуально? Как оно вообще узнало, что это звезда  -  ведь
прежде оно звезд не видело.
     И тогда, напряженно думая,  оно  пришло  к  заключению,  что  видело.
Видело множество звезд, их долгую последовательность, протянувшуюся  через
галактику, и оно изучало каждую  из  них,  определяя  спектральный  класс,
расстояние, диаметр, состав, возраст и вероятный срок оставшейся им жизни.
Про каждую оно знало, постоянная  ли  это  звезда  или  пульсирующая,  ему
известны  были  ее  спектр  и  множество  мелких  параметров,  позволяющих
отличить одну звезду  от  другой.  Красные  гиганты,  сверхгиганты,  белые
карлики и даже один черный. И, самое главное, оно знало, что почти  каждой
звезде сопутствуют планеты, потому что практически не встречало звезд  без
планет.
     Наверное, никто никогда не видел  столько  звезд  и  не  знал  о  них
больше, чем видело и знало оно.
     Во имя чего оно старалось осознать, с какой целью изучало их, но  ему
это  никак  не  удавалось.  Цель  была  неуловима,  если   только   вообще
существовала.
     Оно перестало рассматривать солнце и огляделось вокруг, окинув единым
взглядом всю панораму. "Словно у меня множество глаз вокруг несуществующей
головы, - подумало оно. - Интересно, почему меня так  привлекает  мысль  о
голове и глазах? Может быть, когда-то они были у меня? А может быть, мысль
о  них  -  это  рудимент,  примитивные  воспоминания,  которые  настойчиво
отказываются исчезнуть и почему-то сохраняются и проявляются при первой же
возможности?"
     Оно старалось доискаться до причины, дотянуться и  ухватить  мысль  о
памяти, вытащить ее, сопротивляющуюся, из норы. И не смогло.
     Оно сосредоточило внимание на  поверхности  планеты.  Оно  находилось
(если так можно выразиться) на крутом склоне, вокруг  громоздились  валуны
черной  породы.  Склон  закрывал  одну  сторону,  зато   остальная   часть
поверхности лежала перед ним до горизонта, как на ладони.
     Поверхность  была   ровной,   только   вдали   из   земли   выступало
конусообразное  вздутие  с  зубчатой  вершиной,   склоны   которого   были
изборождены складками, как у древнего кратера.
     По этой равнине текло несколько речушек, жидкость в которых  не  была
водой. К небу тянулась редкая  растительность.  Только  на  первый  взгляд
казалось, что растения, увенчанные пурпурными ягодами, -  единственные  на
планете, просто их было подавляющее большинство и уж очень  необычный  вид
они имели.
     Почва напоминала крупный песок. Оно протянуло руку, вернее, не руку -
ведь рук у него не было  -  но  оно  так  подумало.  Оно  протянуло  руку,
запустило пальцы глубоко в землю, и  в  него  потекла  информация.  Песок.
Почти чистый песок. Кремний, немного железа,  алюминия,  следы  кислорода,
водорода, кальция и магния. Практически  бескислотный.  К  нему  стекались
цифры, проценты, но вряд ли оно их замечало. Они просто поступали, и все.
     Воздух планеты был смертелен. Смертелен для кого?  Радиация,  которую
обрушивала на планету звезда Б8, тоже была смертельна. Опять же, для кого?
     "Что же  я  должно  знать?"  -  подумало  оно.  Еще  одно  слово,  не
употреблявшееся  ранее.  Я.  Мне.  Само.  Существо.  Личность.   Целостная
личность, сама по себе, а не часть другой. Индивидуальность.
     "Что я такое? - спросило оно себя. - Где я? Почему? Почему  я  должно
собирать информацию? Что мне до почвы,  радиации,  атмосферы?  Почему  мне
необходимо знать класс звезды, сияющей вверху? У меня нет тела, на котором
это могло бы сказаться. Судя по всему, у меня нет даже формы; у меня  есть
только бытие. Бесплотная индивидуальность, туманное я".
     Глядя на красно-желтую планету и пурпур цветов, оно на какое-то время
застыло, ничего не предпринимая.
     Немного погодя оно вновь принялось за  работу.  Ощупав  нагромождения
глыб и обнаружив ровные проходы между ними, оно поплыло по склону,  следуя
проходам.
     Известняк. Массивный, жесткий известняк, отложившийся на морском  дне
миллионы лет назад.
     На  мгновение  оно  замерло,  ощущая  смутное   беспокойство,   потом
определило его причину. Окаменелости!
     "Но почему окаменелости нарушают мой покой?" - спросило  оно  себя  и
неожиданно с волнением или чем-то очень похожим  на  волнение  догадалось.
Окаменелости принадлежали не  растениям,  древним  предкам  тех  пурпурных
цветов, которые росли на теперешней  поверхности,  а  животным  -  формам,
более совершенным в своей  структуре,  гораздо  дальше  продвинувшимся  по
лестнице эволюции.
     Жизнь  в  Космосе  была  такой  редкостью!  На   некоторых   планетах
существовали лишь простейшие формы, находящиеся на границе растительного и
животного мира - чуть более развитые, чем растения, но еще не животные. "Я
могло бы и догадаться, - подумало оно. - Меня должны были насторожить  эти
пурпурные растения - ведь они достаточно организованы, это  не  простейшие
формы". Несмотря на смертельную атмосферу, радиацию, жидкость, которая  не
была водой, силы эволюции на этой планете не дремали.
     Оно отобрало небольшую окаменелость - скорее всего хитиновый покров -
которая все еще содержала нечто, напоминающее скелет. У него были  голова,
тело,  лапы,  довольно  плоский  хвост  для  передвижения  в  том   жутком
химическом вареве, которое когда-то было океаном. Были у него  и  челюсти,
чтобы хватать и удерживать добычу, глаза - возможно, гораздо больше  глаз,
чем диктовалось  необходимостью.  Сохранились  отдельные  следы  пищевода,
остатки нервов или, по меньшей мере, каналов, по которым они тянулись.
     Оно подумало о том далеком, туманном времени, когда он ("Он?  Сначала
было я. А теперь он. Две личности, вернее, две ипостаси одной личности. Не
оно, а я и  он".)  лежал,  разлившись  тонким  слоем  по  твердому  пласту
известняка, и думал об окаменелостях и о себе. Особенно  его  интересовала
именно  эта  окаменелость  и  то  далекое,  туманное  время,   в   котором
окаменелость была найдена впервые, когда вообще в первый раз  он  узнал  о
существовании  окаменелостей.  Он  вспомнил,  как  ее  нашли  и  как   она
называлась. Трилобит. Кто-то сказал ему, что это трилобит, но  он  не  мог
припомнить, кто. Все  это  было  слишком  давно  и  настолько  затеряно  в
пространстве, что в памяти осталась лишь окаменелость, которая  называлась
трилобит.
     Но ведь было же другое время, другой мир, в  котором  он  был  молод!
Тогда, в первые мгновения после пробуждения, он знал, что его не включали,
не высиживали и не рожали каждый раз снова. У него было прошлое.  В  былые
времена, проснувшись, он сохранял личность. "Я не молод, - подумал он. - Я
сама древность. Существо с прошлым".
     "Мысли о глазах, теле, руках, ногах - может быть, это память об  ином
времени  или  временах?  Может  быть,  когда-то  я  действительно  обладал
головой, глазами, телом?"
     Вероятно, он ошибался. Вероятно, это лишь призрак памяти, порожденный
какой-то случайностью, событием или сочетанием того и другого, происшедших
с другим существом. Возможно, это память, привнесенная  по  ошибке,  -  не
его, а чья-то еще. А если окажется, что это его собственная память, то что
же с ним произошло, как он изменился?
     На  какое-то  время  он  забыл  про  известняк  и  окаменелости.   Он
расслабленно и спокойно лежал, распластавшись в складках породы,  надеясь,
что спокойствие и  расслабленность  принесут  ответ.  Ответ  появился,  но
частичный, раздражающий и мучительный  своей  неопределенностью.  Была  не
одна, а множество планет, разбросанных на расстоянии бесчисленных световых
лет.
     "Если это так, - думал он, - то во всем должен быть  какой-то  смысл.
Иначе зачем нужны множество планет и информация о них?" И это  была  новая
непрошеная мысль - информация о планетах. Зачем нужна информация? С  какой
целью он ее собирал? Безусловно, не для себя - ему эта информация не  была
нужна, он не мог ею воспользоваться. Может быть, он всего лишь собиратель,
жнец, накопитель и передатчик собранной информации?
     А если не для себя, то для  кого?  Он  подождал,  пока  не  возникнет
ответ, пока память не возьмет свое, но понял, что достиг предела.
     Он медленно вернулся на склон холма.
     Комок грунта возле него шевельнулся, и наблюдатель сразу заметил, что
это не порода, а живое существо такой же окраски.  Существо  передвигалось
быстро. Оно перемещалось короткими  плавными  движениями,  будто  тень,  а
когда останавливалось, сливалось с грунтом.
     Наблюдатель знал, что существо изучает его, рассматривает, и  силился
предположить, что оно может  видеть.  Возможно,  существо  почуяло  нечто,
обладающее тем же странным и неопределенным качеством, которое  называется
жизнью,  почувствовало  присутствие  иной  личности.  "Может   быть,   оно
чувствует силовое поле? -  подумал  он.  -  Могу  я  быть  силовым  полем,
разумом, лишенным членов и заключенным в силовое поле?"
     Он не шевелился,  позволяя  существу  рассмотреть  себя.  Оно  плавно
кружило вокруг, взметая при каждом движении фонтанчики песка и оставляя за
собой взрыхленную бороздку. Оно приближалось.
     Вот и попалось!  Он  держал  замершее  существо,  будто  охватив  его
множеством  рук.  Он  исследовал  его,  но  это  не   было   аналитическое
исследование, ему лишь надо было знать, что это такое. Протоплазма, хорошо
защищенная от радиации и, возможно, - в этом он  не  был  уверен,  -  даже
развившая в себе способность использовать ее энергию.  Вероятнее  всего  -
организм, не способный существовать без радиации, который нуждался  в  ней
так же, как  другие  нуждаются  в  тепле,  пище  или  кислороде.  Существо
разумное, обладающее многочисленными эмоциями - вероятно, вид разума,  еще
не способный построить развитую культуру, но все же  достаточно  развитый.
Еще несколько миллионов лет и он, наверное, породит цивилизацию.
     Он отпустил его. Все  так  же  плавно  существо  умчалось  прочь.  Он
потерял его из виду, но какое-то время еще мог следить за его перемещением
по разматывавшейся ниточке  следов  и  фонтанчикам  взлетавшего  в  воздух
песка.
     У него было много дел. Надо узнать профиль атмосферы, провести анализ
почвы и тех микроорганизмов, которые могли  в  ней  оказаться,  определить
состав  жидкости  в  ручье,   исследовать   растительный   мир,   провести
геологические исследования, измерить силу магнитного поля и  интенсивность
радиации. Но сначала необходимо  произвести  общее  исследование  планеты,
чтобы классифицировать ее и указать районы, которые могли бы  представлять
экономический интерес.
     Опять  всплыло  новое  слово,  которого  раньше  у  него  не  было  -
экономический. Напрягая память, свой теоретический  разум,  заключенный  в
гипотетическое силовое поле, он старался найти определение этому слову.
     Когда он нашел его, то смысл проступил ясно и четко  -  единственное,
что ясно и четко представилось ему на этой планете.
     Что здесь можно добыть и каковы затраты на разработку?
     "Охота за сырьем", - подумал он. Именно в этом и заключался смысл его
пребывания на планете. Ясно, что сам он никак не может использовать  какое
бы то ни было сырье. Должен существовать еще  кто-то,  кто  мог  бы  вести
эксплуатацию. Но в то же время он почувствовал, как при мысли о  сырье  по
нему прошла волна удовольствия.
     "Что здесь приятного? - подумал он. - Искать сырье?" Какую пользу  он
извлекал  от  поиска  этих  скрытых  на  планетах  сокровищ?  Хотя,   если
вдуматься, не так уж много существовало планет с запасами  сырья.  А  там,
где запасы и  были,  они  ничего  не  значили,  так  как  местные  условия
исключали разработку. Много, слишком много планет позволяли приблизиться к
себе лишь такому существу, как он.
     Он припомнил, что в свое  время,  когда  становилось  очевидным,  что
дальнейшие исследования бессмысленны, его  пытались  отозвать  с  каких-то
планет. Он сопротивлялся, игнорировал приказы вернуться.  По  элементарным
нормам его этики всякую работу надо  было  доводить  до  конца,  и  он  не
возвращался, пока не выполнял ее полностью. Всякое начатое дело  он  не  в
силах был оставить незавершенным. Упрямая преданность начатому  делу  была
основной чертой  его  характера;  таково  было  условие,  необходимое  для
выполнения работы, которую он исполнял.
     Или так, или никак. Или он существовал, или нет. Он или работал,  или
не работал. Он был так устроен, что его  интересовала  всякая  возникающая
перед ним проблема, и он не отбрасывал ее в сторону до тех  пор,  пока  не
решал до конца. Им приходилось мириться с этим, и теперь  они  это  знали.
Его больше не  беспокоили,  пытаясь  отозвать  с  экономически  невыгодной
планеты.
     "Они?" - спросил он себя и смутно припомнил  других  существ,  таких,
каким он был когда-то. Они  обучили  его,  сделали  из  него  то,  чем  он
являлся, они эксплуатировали его так  же,  как  и  открытые  им  бесценные
планеты. Но он не возражал - это была его жизнь, единственная, которую  он
имел. Или такая жизнь, или никакой. Он попытался  припомнить  подробности,
но что-то мешало. Никогда он  не  мог  получить  полного  представления  о
других виденных им  планетах  -  только  какие-то  обрывочные  данные.  Он
полагал, что кто-то совершает большую ошибку - ведь  накопленный  им  опыт
мог бы служить ему при исследовании каждой новой планеты. Но почему-то они
так не считали,  стараясь  (правда,  не  совсем  удачно)  перед  очередной
засылкой стереть из его памяти все воспоминания о прошлом.  Они  говорили,
что  для  свежести  восприятия,  гарантии  от  ошибок   и   во   избежание
недоразумений  на  каждую  новую  планету  необходимо  посылать  полностью
обновленный разум. Именно поэтому всякий раз у него  появлялось  ощущение,
что он родился именно на этой планете и только на ней.
     Что делать. Такова жизнь, а он, будучи в полной безопасности, повидал
множество самых разных планет независимо от условий на них. Ничто не могло
коснуться его - ни клыки, ни когти, ни яд, ни атмосфера, ни гравитация или
радиация, - ничто не могло причинить ему вред,  потому  что  вредить  было
нечему. Он шел - нет, не шел, он  передвигался  -  через  все  преисподние
Вселенной с полным к ним безразличием.
     Раздвигая горизонт, поднималось второе солнце -  огромная,  чванливая
звезда кирпично-красного цвета, а первое солнце тем временем склонялось  к
западу. "Удобно, что на востоке восходит такая громадина", - подумал он.
     "К2, - решил  он,  -  в  тридцать  с  небольшим  раз  больше  Солнца,
температура поверхности, вероятно, не более 4000" С. Двойная  система,  но
звезд может быть даже больше. Возможно, есть и другие, которых я  пока  не
видел."  Он  постарался  определить  расстояние,  но  сделать   это   было
невозможно, даже приблизительно, пока гигант не поднимется выше,  пока  он
не пройдет линию горизонта, которая сейчас разделяла его на два полушария.
     Однако второе солнце могло подождать, да и все остальное  тоже  не  к
спеху. Есть одна вещь, которую он должен  рассмотреть  в  первую  очередь.
Раньше он не отдавал себе в этом отчета, но теперь понял - его  раздражало
несоответствие в ландшафте. Явно противоестественным здесь был кратер. Его
не могло тут быть. И хотя налицо были все присущие кратеру  черты,  он  не
мог иметь  вулканического  происхождения,  потому  что  находился  посреди
песчаной равнины, а песчаник, разбросанный  по  его  склонам,  состоял  из
осадочных пород. Не было ни следов извержения, ни старых лавовых  потоков.
Не мог он образоваться и в результате падения метеорита - всякий метеорит,
создавший такой огромный кратер, превратил бы груды материала в  спеченную
массу и тоже выбросил бы потоки лавы.
     Он стал потихоньку перемещаться к кратеру. Грунт  оставался  все  тем
же, - все та же красная почва.
     Он остановился отдохнуть - если это то слово -  на  краю  кратера  и,
заглянув в него, застыл в недоумении.
     Кратер был заполнен каким-то  веществом,  которое  образовало  что-то
вроде вогнутого зеркала. Но это было  не  зеркало  -  вещество  ничего  не
отражало.
     И вдруг на поверхности появилось изображение,  и  если  бы  только  у
наблюдателя могло перехватить дыхание, так бы оно и произошло.
     Два  существа,  большое  и  маленькое,  стояли  у  края  карьера  над
железнодорожным полотном, а прямо перед ними возвышался  срез  известняка.
Маленькое существо копалось в обломках с  помощью  какого-то  инструмента,
который держало в руке. Рука  переходила  в  предплечье  и  соединялась  с
туловищем, имевшем голову с глазами.
     "Это же я, - подумал он. - Это я, только в молодости!"
     Он почувствовал, как  его  охватила  слабость,  все  поплыло,  как  в
тумане, а увиденная картина, казалось, притягивала его к  себе,  чтобы  он
слился с собственным  изображением.  Шлюзы  памяти,  внезапно  открывшись,
низвергли на него давние, запретные сведения о прошедших  временах  и  его
родных. Он отбивался, стараясь прогнать их  подальше,  но  они  не  желали
уходить. Словно кто-то схватил его  и,  не  выпуская,  нашептывал  на  ухо
слова, которые он не желал слушать.
     Люди, отец и сын, железнодорожное  полотно,  Земля,  находка  первого
трилобита. В него - в это интеллектуальное  силовое  поле,  служившее  ему
доселе убежищем и дававшее покой, в этот продукт эволюции или  инженерного
мастерства безжалостно устремилось прошлое.
     На отце был старый дырявый на локтях свитер и черные  пузырящиеся  на
коленях брюки. Он курил старую обожженную трубку с обкусанным мундштуком и
с интересом наблюдал, как мальчик осторожно  откапывал  крошечный  кусочек
камня, сохранивший отпечаток древнего животного.
     Потом изображение мелькнуло и  исчезло,  и  он  присел  (?)  на  край
кратера, обрамлявшего теперь мертвое  зеркало,  которое  не  отражало  уже
ничего, кроме красного и голубого солнц.
     "Теперь я знаю", - подумал он. Он знал не то, каким он  стал,  а  то,
кем он был - существом, которое передвигалось на двух ногах,  имело  тело,
две руки, голову, глаза и рот, которое могло захлебываться от восторга при
находке трилобита. Существом, которое шествовало гордо  и  уверенно,  хотя
оснований для такой уверенности и не имело  -  ведь  оно  и  отдаленно  не
обладало его сегодняшним иммунитетом.
     Как он мог развиться из такого слабого, беззащитного существа?
     "Может быть, через смерть?" - подумал он, и мысль о смерти  была  так
нова, что ошеломила его. Смерть - это значит конец, но ведь конца нет, его
никогда не будет; нечто - интеллект, заключенный в силовое  поле  -  могло
существовать вечно.  Но,  может  быть,  где-то  в  процессе  эволюции  или
конструирования смерть сыграла свою роль? Должен ли человек  пройти  через
смерть, чтобы стать таким, как он?
     Он сидел на краю кратера, зная все о  поверхности  планеты  на  много
миль вокруг - о красной почве,  о  желтизне  неба,  о  пурпуре  цветов,  о
журчании жидкости в ручье, о красноте и сини солнц и  теней,  которые  они
отбрасывали,  о  бегущем  существе,  взметавшем   фонтанчики   песка,   об
известняке и окаменелостях.
     Знал он и кое-что еще, и при мысли об этом его охватили  неизведанные
доселе паника и страх. Да, он не знал  этих  чувств,  потому  что  обладал
защитой и иммунитетом. Он был недосягаем  ни  для  каких  сил  и  даже  на
солнце, пожалуй, чувствовал бы себя в безопасности. Ничто не могло нанести
ему вред, ничто не могло проникнуть в него.
     Теперь все изменилось. Теперь что-то преодолело его защитный  заслон.
Что-то вырвало из него стародавние воспоминания, а потом отобразило  их  в
зеркале. На этой планете существовала сила,  которая  могла  проникнуть  к
нему, вырвать то, о чем он и сам не подозревал.
     "Кто вы? Кто вы? Кто вы?" - понеслось по планете, но в  ответ,  будто
насмехаясь, пришло только эхо. Слабее, слабее - только эхо.
     Нечто могло позволить себе не отвечать.  Зачем  ему  это?  Оно  могло
сидеть, чопорное и молчаливое,  слушая,  как  он  кричит,  и  выжидая,  не
содрать ли еще один  пласт  его  памяти,  чтобы  как-то  использовать  или
посмеяться над ним.
     Он утратил свою безопасность. Он стал беззащитен, обнажен перед  этой
силой, которая продемонстрировала ему его беззащитность с помощью зеркала.
     Он внять закричал, но на этот раз обращаясь к  тем,  кто  послал  его
сюда.
     "Заберите меня! Я беззащитен! Спасите меня!"
     Молчание.
     "Я же работал на вас - я добывал информацию - я сделал  свое  дело  -
теперь вы должны помочь мне!"
     Молчание.
     "Пожалуйста!"
     Молчание.
     Молчание и даже нечто большее. Не только молчание, но  и  отсутствие,
вакуум.
     Случившееся потрясло его. Его  бросили,  порвали  с  ним  все  связи,
оставили на произвол судьбы  в  глубине  неизведанного  пространства.  Они
умыли руки, бросили его не только без защиты, но и в одиночестве.
     Они знали о случившемся, знали все, что с ним когда-либо происходило.
Они постоянно управляли им и знали все, что  знал  он.  Они  почувствовали
опасность раньше, чем ощутил ее он сам, поняли, что опасность угрожает  не
только ему, но и им самим. Если какая-то сила могла проникнуть сквозь  его
защиту, она могла проследить и его связи и добраться до них. Поэтому связь
была прервана раз и навсегда. Они не хотели рисковать. Именно об этом  они
постоянно заботились. "Ты не должен обнаруживать себя. О твоем присутствии
никто  не  должен  догадываться.  Ты  не  должен   ничем   выдавать   свое
присутствие. И никогда ты не должен позволить выследить нас".
     Холодные, расчетливые, безразличные. И  испуганные.  Вероятно,  более
испуганные, чем он. Теперь им было известно о  существовании  в  галактике
такой  силы,  которая  могла   обнаружить   посланного   ими   бесплотного
наблюдателя. Теперь они никогда не смогут послать другого, даже если он  у
них будет, потому что в них всегда будет жить страх. Возможно, страх  даже
усилится - что, если связь прервана недостаточно  быстро,  если  та  сила,
которая обнаружила их наблюдателя, уже нашла дорогу к ним?
     Страх за их тела, доходы...
     "Не за их тела, - произнес голос внутри него. Не за их  биологические
тела. Ни у кого из твоего племени больше нет прежних тел..."
     - А кто же они? - спросил он.
     "Они  лишь  исполнители  функций,  значение   которых   сами   смутно
понимают".
     - Кто ты? - спросил он. - Откуда ты все это знаешь?
     "Я почти ничем не отличаюсь от тебя. Теперь и ты  станешь  таким  же,
как я. Ты осознал себя и стал свободен".
     - А разве достаточно осознать себя? - спросил он и тут же понял,  что
ответ ему уже не нужен.
     - Благодарю тебя, - сказал он.

                               ДУРНОЙ ПРИМЕР

     Тобиас, сильно  пошатываясь,  брел  по  улице  и  размышлял  о  своей
нелегкой жизни.
     У него не было ни гроша,  и  бармен  Джо  выдворил  его  из  кабачка,
"Веселое ущелье" не дав как следует промочить горло, и теперь  ему  некуда
было податься, кроме пустой холодной  лачуги,  которую  он  называл  своим
домом, а случись с ним что-нибудь, ни у кого даже не дрогнет сердце. И все
потому, думал он, охваченный хмельной жалостью к себе, что он бездельник и
горький пьяница, просто диву даешься, как его вообще терпит город.
     Смеркалось, но на улице еще было людно, и Тобиас  про  себя  отметил,
как старательно обходят его взглядом прохожие.
     "Так и должно быть, - сказал он себе. - Пусть отворачиваются, если им
так спокойнее".
     Тобиас был позором города. Постыдным пятном на его репутации.  Тяжким
крестом его жителей. Социальным злом. Тобиас был дурным примером. И таких,
как он, здесь больше не было, потому  что  на  маленькие  городки,  всегда
приходилось только по  одному  отщепенцу  -  даже  двоим  уже  негде  было
развернуться.
     Выписывая вензеля, Тобиас в унылом одиночестве  плелся  по  тротуару.
Вдруг он увидел,  что  впереди  на  углу,  стоит  Илмер  Кларк,  городской
полицейский, и ровно ничего не делает. Просто смотрит в  его  сторону.  Но
Тобиас не заподозрил в этом никакого подвоха. Илмер славный парень.  Илмер
соображает, что к чему. Тобиас приостановился, нацелился на угол, где  его
поджидал Илмер, и без особых отклонений от курса поплыл в ту сторону.
     - Тоуб, - сказал ему Илмер, - не подвезти ли тебя?
     Тобиас выпрямился с жалким достоинством забулдыги.
     - Ни боже мой, - запротестовал он, джентльмен с головы до пят.  -  Не
по мне это доставлять вам столько хлопот. Премного благодарен.
     Илмер улыбнулся.
     - Ладно, не шебуршись. А ты уверен, что доберешься до дома  на  своих
двоих?
     - О чем речь, - ответил Тобиас и припустил дальше.
     Поначалу ему везло. Он благополучно протопал несколько кварталов.
     Но на углу Третьей и Кленовой с ним приключилась беда.  Споткнувшись,
он растянулся во весь рост на тротуаре под самым носом у миссис  Фробишер,
которая стояла на крыльце своего дома, откуда ей было отлично  видно,  как
он шлепнулся. Он не сомневался, что завтра же она  не  преминет  расписать
это позорное зрелище всем членам дамского благотворительного  общества.  А
те, презрительно поджав губы, будут потихоньку кудахтать между собой,  мня
себя  святей  святых.  Ведь  миссис  Фробишер  была   для   них   образцом
добродетели. Муж ее - банкир, а сын - лучший игрок милвиллской  футбольной
команды,  которая  рассчитывала  занять   первое   место   в   чемпионате,
организованном  Спортивной  ассоциацией.  Неудивительно,  что  этот   факт
воспринимался всеми со смешанным чувством  изумления  и  гордости:  прошло
много лет с тех пор, как милвиллская футбольная команда  в  последний  раз
завоевала кубок ассоциации.
     Тобиас поднялся на ноги, суетливо и неловко стряхнул с  себя  пыль  и
вырулил на угол Третьей и Дубовой, где уселся на  низкую  каменную  ограду
баптистской церкви. Он знал,  что  пастор,  выйдя  из  своего  кабинета  в
полуподвале, непременно его увидит. А пастору это очень  даже  на  пользу.
Может, такая картина выведет его наконец из себя.
     Тобиаса беспокоило, что в последнее время  пастор  относится  к  нему
чересчур благодушно. Слишком уж гладко  идут  сейчас  у  пастора  дела,  и
похоже, что он начинает обрастать жирком самодовольства;  жена  у  него  -
председатель местного отделения женской организации  "Дочери  американской
революции",  а  у  этой  его  длинноногой  дочки  обнаружились  недюжинные
музыкальные способности.
     Тобиас терпеливо сидел  на  ограде  в  ожидании  пастора,  как  вдруг
услышал шарканье чьих-то ног.  Уже  порядком  стемнело,  и,  только  когда
прохожий  приблизился,  он  разглядел,  что  это  школьный  уборщик   Энди
Донновэн.
     Тобиас мысленно пристыдил себя. По такому  характерному  шарканью  он
должен был сразу догадаться, кто идет.
     - Добрый вечер, Энди, - сказал он. - Что новенького?
     Энди остановился и взглянул на него в упор. Пригладил  свои  поникшие
усы  и  сплюнул  на  тротуар  с  таким  видом,  что,  окажись   поблизости
посторонний наблюдатель, он расценил бы  это  как  выражение  глубочайшего
отвращения.
     - Если ты поджидаешь, мистера Хэлворсена, - сказал  Энди,  -  то  зря
тратишь время. Его нет в городе.
     - А я и не знал, - смутился Тобиас.
     - Ты уже достаточно сегодня накуролесил, -  ядовито  сказал  Энди.  -
Отправляйся-ка домой. Меня тут миссис Фробишер остановила когда  я  давеча
проходил мимо их коттеджа.  Так  вот,  она  считает,  что  нам  необходимо
взяться за тебя всерьез.
     - Миссис Фробишер старая  сплетница,  ей  бы  только  в  чужих  делах
копаться, - проворчал Тобиас, с трудом утверждаясь на ногах.
     - Этого у нее не отнимешь,  -  согласился  Энди.  -  Но  женщина  она
порядочная.
     Он  внезапно  повернулся  и  зашагал   прочь,   и   казалось,   будто
передвигается он чуть быстрей, чем обычно.

     Тобиас, покачиваясь, но вроде бы несколько уверенней, заковылял в  ту
же сторону, что и Энди, мучимый сомнениями и горьким чувством обиды.
     Ну разве справедливо, что ему выпало быть таким вот пропойцей,  когда
из него могло бы получиться нечто совершенно иное?
     Не для него быть совестью этого городка,  думал  Тобиас.  Он  достоин
лучшей участи, - мрачно икая, убеждал он себя.
     Дома попадались все реже; тротуар  кончился,  и  Тобиас,  спотыкаясь,
потащился но неасфальтированной дороге к своей лачуге, которая  приютилась
на самом краю города.
     Она стояла на холмике над болотом,  вблизи  того  места,  где  дорогу
пересекало 49-е шоссе, и Тобиас подумал, что жить там -  сущая  благодать.
Частенько  он  сиживал  перед  домиком,  наблюдая  за  проносящимися  мимо
машинами.
     Но в этот час на дороге было пустынно, над далекой  рощицей  всходила
луна, и ее свет постепенно превращал сельский пейзаж  в  серебристо-черную
гравюру.
     Он продолжал свой путь, бесшумно погружая ноги  в  дорожную  пыль,  и
порой до него доносился вскрик растревоженной птицы, а  в  воздухе  тянуло
дымком сжигаемых осенних листьев.
     Какая здесь красота, подумал Тобиас, какая красота,  но  как  же  тут
одиноко. Ну и что с того, черт побери? Он ведь всегда был одинок.
     Издалека послышался рев мчащейся на большой скорости машины, и он про
себя недобрым словом помянул таких вот отчаянных водителей.
     Машина подлетела к перекрестку, пронзительно взвизгнули тормоза,  она
круто свернула на дорогу, по которой он двигался, и свет фар ударил ему  в
глаза.
     Но в тот же миг луч света, взметнувшись, вонзился в небо, вычертил на
нем дугу, и, когда с пронзительным  скрипом  трущейся  об  асфальт  резины
машину занесло, Тобиас увидел неяркое сияние задних фонарей.
     Медленно, как бы с натугой машина заваливалась, на бок, опрокидываясь
в придорожную канаву.
     Тобиас вдруг осознал, что он бежит, бежит сломя голову  на  мгновенно
окрепших ногах.
     Раздался негромкий всплеск воды, машина уперлась,  в  противоположную
стенку канавы, и  теперь  лежала  неподвижно,  только  все  еще  вертелись
колеса.
     Тобиас спрыгнул в канаву и обеими  руками  стал  яростно  дергать  за
ручку дверцы. Однако дверца заупрямилась: она  стонала,  скрипела,  но  не
желала уступать. Он рванул что было мочи и дверца  приоткрылась,  этак  на
дюйм. И сразу он почувствовал едкий запах горящей изоляции  и  понял,  что
времени осталось в обрез.
     Помогая ему, кто-то нажимал на  дверцу  изнутри,  и  Тобиас  медленно
распрямился, не переставая изо всех сил тянуть на себя  ручку,  и  наконец
дверца с большой неохотой поддалась.
     Из машины послышались тихие жалобные всхлипывания,  а  запах  горящей
изоляции усилился, и Тобиас заметил,  что  под  капотом  мечутся  огненные
язычки.
     Тобиас нырнул внутрь  машины,  схватил,  чью-то  руку,  поднатужился,
рванул к себе. И вытащил из из кабины мужчину.
     - Там она, - задыхаясь, проговорил мужчина. - Там еще...
     Но Тобиас, не дослушав, уже шарил наугад в  темном  чреве  машины,  к
запаху горящей изоляции прибавился клубами поваливший дым, а  под  капотом
ослепительным красным пятном разливалось пламя.
     Он нащупал что-то живое,  мягкое  и  сопротивляющееся,  изловчился  и
вытащил из машины девушку, ослабевшую, перепуганную насмерть.
     - Скорей отсюда! - заорал Тобиас и с такой силой толкнул мужчину, что
тот упал и уже ползком выбрался на дорогу.
     Тобиас, схватив на руки девушку, прыгнул вслед за ним, а позади  него
машина взлетела на воздух в столбе огня.
     Они ускорили шаг подгоняемые жаром  горящей  машины.  Немного  погодя
мужчина высвободил девушку из рук Тобиаса и поставил ее на ноги.  Судя  по
всему, она была цела и невредима, если не считать ранки на  лбу  у  корней
волос, из которой темной струйкой бежала по лицу кровь.
     К ним уже спешили люди. Где-то вдали хлопали двери домов,  слышались,
взволнованные крики, а они трое,  несколько  оглушенные,  остановились,  в
нерешительности посреди дороги.
     И только теперь, Тобиас увидел, что мужчина  -  это  Рэнди  Фробишер,
кумир футбольных  болельщиков  Милвилла,  а  девушка  -  Бэтти  Хэлворсен,
музицирующая дочка баптистского священника.
     "Мне здесь, больше делать нечего, - подумал Тобиас,  -  пора  уносить
ноги". Ибо он допустил непозволительную ошибку. Нарушил запрет.
     Он резко повернулся, втянул голову в плечи и быстро,  только  что  не
бегом, зашагал назад к перекрестку. Ему  показалось,  будто  Рэнди  что-то
крикнул ему вдогонку, но он даже не обернулся.
     За перекрестком он сошел с дороги и стал  взбираться  по  тропинке  к
своей развалюхе, одиноко торчащей на вершине холма над болотом.
     И он забылся настолько что перестал спотыкаться.
     Впрочем, сейчас это не имело значения: вокруг не было  ни  души.  Его
буквально трясло от ужаса. Ведь этим поступком он мог все  испортить,  мог
свести на нет всю свою работу.
     Что-то белело в изъеденном ржавчиной помятом почтовом ящике, висевшем
рядом с дверью, и Тобиас очень удивился, ибо крайне редко получал что-либо
по почте.
     Он вынул из ящика письмо и вошел в дом. Ощупью отыскал  лампу,  зажег
ее и опустился на шаткий стул, стоявший у стола посреди комнаты.
     Его рабочий день закончился, хотя формально это было не совсем точно,
потому что с большей ли, меньшей ли нагрузкой, а работал он всегда.
     Он встал, снял с себя обтрепанный пиджак, повесил его на спинку стула
и расстегнул рубашку,  обнажив  безволосую  грудь.  Он  нащупал  на  груди
панель, нажал на нее, и под его пальцами  она  скользнула  в  сторону.  За
панелью скрывалась ниша. Подойдя к рукомойнику, он  извлек  из  этой  ниши
контейнер и выплеснул в  раковину  выпитое  днем  пиво.  Потом  он  вернул
контейнер на место, задвинул панель и застегнул рубашку.
     Он позволил себе не дышать.
     И с облегчением стал самим собой.
     Тобиас неподвижно сидел на  стуле,  выключив  свой  мозг,  стирая  из
памяти минувший день.  Спустя  некоторое  время  он  начал  его  осторожно
оживлять и создал другой мозг - мозг, настроенный на ту его личную  жизнь,
в которой он не был ни опустившимся пропойцей,  ни  совестью  городка,  ни
дурным примером.
     Но в этот вечер ему не удалось полностью забыть пережитое за день,  и
к горлу снова подкатил комок - знакомый мучительный комок обиды за то, что
его используют как средство защиты человеческих существ,  населяющих  этот
городок, от свойственных людям пороков.
     Дело в том, что в любом маленьком городке  или  деревне  мог  ужиться
только один  подонок:  по  какому-то  необъяснимому  закону  человеческого
общества двоим уже было тесно. Тут безобразничал Старый Билл,  там  Старый
Чарли  или  Старый  Тоуб.  Истинное  наказание  для  жителей,  которые   с
отвращением терпели эти отребья как неизбежное зло. И по тому  же  закону,
по которому на каждое небольшое  поселение  приходилось  не  более  одного
такого отщепенца, этот один-единственный был всегда.
     Но если взять робота, робота гуманоида Первого класса,  которого  без
тщательного осмотра не отличишь от человека, если взять  такого  робота  и
поручить  ему  разыгрывать  из  себя  городского  пьяницу  или  городского
придурка, этот закон социологии будет обойден. И человекоподобный робот  в
роли опустившегося пьянчужки приносил огромную пользу. Этот пьяница  робот
избавлял городок, в  котором  жил,  от  пьяницы  человека,  снимал  лишнее
позорное  пятно  с  человеческого  рода,  а  вытесненный   таким   роботом
потенциальный  алкоголик  поневоле  становился  вполне  приемлемым  членом
общества. Быть, может, этот человек и не являл собой образца порядочности,
но по крайней мере он держался в рамках приличия.
     Для человека быть беспробудным пьяницей ужасно, а для робота это  все
равно что раз плюнуть. Потому что у роботов нет души.  Роботы  были  не  в
счет.
     И хуже всего, подумал Тобиас, что эту роль ты должен играть постоянно
если не считать кратких передышек, как вот сейчас, когда ты твердо уверен,
что тебя никто не видит.
     Но сегодня вечером он вышел из образа. Его  вынудили  обстоятельства.
На карту были поставлены две человеческие жизни, и иначе поступить  он  не
мог.
     "Впрочем, - сказал он себе, - не исключено, что еще все обойдется. Те
двое были в таком состоянии, что,  вероятно,  даже  не  заметили,  кто  их
спас".
     Но весь, ужас в том, вдруг понял он, что это его  не  устраивало:  он
страстно желал, чтобы его узнали. Ибо в структуре его личности  появилось,
нечто человеческое, и это нечто неудержимо стремилось проявить себя вовне,
жаждало признания.
     Ему было бы куда легче, думал  он,  если  б  он  не  чувствовал,  что
способен на большее, если б роль пропойцы была для него пределом.
     А ведь когда-то так и было, вспомнил он. Именно так обстояли  дела  в
то время, когда он завербовался на эту  работу  и  подписал  контракт.  Но
сегодня это уже пройденный этап. Он созрел для  выполнения  более  сложных
заданий.
     Потому  что  он  повзрослел,  как,  мало-помалу  меняясь,  загадочным
образом постепенно взрослеют роботы.
     Из рук вон плохо, что он связан  контрактом,  срок  которого  истечет
только через десять лет. Но тут ничего не исправишь. Положение у него было
безвыходное. Обратиться за помощью не к  кому.  Самовольно  оставить  свой
пост невозможно.
     Ведь для того, чтобы он не работал впустую, существовало правило,  по
которому  только  один-единственный  человек,  обязанный  хранить  это   в
строжайшей тайне, знал о том что  он  робот.  Все  остальные  должны  были
принимать его за человека. В противном случае его труд потерял  бы  всякий
смысл. Как бездельник и пьяница человек, он избавлял  жителей  городка  от
вульгарного порока; как никудышный, паршивый пьяница робот, он  не  принес
бы никакой пользы.
     Поэтому все оставались в неведении, даже муниципалитет, который, надо
полагать, без большой  охоты  платил  ежегодный  членский  взнос  Обществу
прогресса и совершенствования человеческого рода, не зная, на что идут эти
деньги, но тем не менее не решаясь уклониться от платежа.
     Итак выхода у него не было. По условиям контракта ему предстояло  еще
десять лет пить горькую, в непотребном виде слоняться  по  улицам,  играть
роль одуревшего от каждодневного  пьянства,  опустившегося  человека,  для
которого все на свете трын-трава. И он должен ломать  эту  комедию,  чтобы
подобным выродком не стал ни один из жителей городка.
     Он положил на стол руку и услышал, как под ней что-то зашуршало.
     Письмо. Он совсем забыл про то письмо.
     Он взглянул на конверт, увидел, что на нем нет  обратного  адреса,  и
сразу смекнул, от кого оно.
     Вынув из конверта сложенный пополам листок бумаги, он  убедился,  что
чутье его не обмануло. Вверху страницы, над текстом, стоял штамп  Общества
прогресса и совершенствования человеческого рода.
     В письме было написано следующее:
     "Дорогой коллега!
     Вам будет приятно узнать, что  на  основе  последнего  анализа  Ваших
способностей вычислено, что в настоящее время Вы более всего подходите для
исполнения обязанностей  координатора  и  экспедитора  при  организующейся
колонии людей на одной из осваиваемых планет. Мы уверены, что, заняв такую
должность, Вы принесете большую пользу и готовы, при отсутствии каких-либо
иных соображений, предоставить Вам эту работу немедленно.
     Однако нам известно, что еще не истек срок  заключенного  Вами  ранее
контракта, и, быть может, в данный  момент  Вы  не  считаете  себя  вправе
поставить вопрос о переходе на другую работу.
     Если ситуация изменится,  будьте  любезны  незамедлительно  дать  нам
знать".
     Под письмом стояла неразборчивая подпись.
     Он старательно сложил листок и сунул его в карман.
     И ему отчетливо  представилось,  как  там,  на  другой  планете,  где
солнцем зовут другую звезду,  он  помогает  первым  поселенцам  основывать
колонию, трудится вместе с колонистами, но не как робот,  а  как  человек,
настоящий человек, полноправный член общества.
     Совершенно новая работа, новые люди, новая обстановка.
     И он перестал бы наконец  играть  эту  отвратительную  роль.  Никаких
трагедий, никаких комедий. Никакого паясничанья. Со всем этим было бы  раз
и навсегда покончено.
     Он поднялся со стула и зашагал взад-вперед по комнате.
     Как все нескладно, подумал он. Почему он  должен  торчать  здесь  еще
десять лет? Он же ничего не должен этому  городу  -  его  ничто  здесь  не
держит... разве только обязательство  по  контракту,  которое  священно  и
нерушимо. Священно и нерушимо для робота.
     И получается, что он намертво прикован  к  этой  крошечной  точке  на
карте Земли, тогда как мог бы стать одним из тех,  кто  сеет  меж  далеких
звезд зерна человеческой цивилизации.
     Поселенцев  было  бы  совсем  немного.  Уже   давно   отказались   от
многолюдных колоний - они себя не оправдали.  Теперь  для  освоения  новых
планет посылали небольшие группы людей, связанных старой дружбой и  общими
интересами.
     Тобиас подумал, что такие поселенцы скорей  напоминали  бы  фермеров,
чем колонистов. Попытать, счастья  в  космосе  отправлялись  люди,  близко
знавшие друг друга на Земле. Даже кое-какие деревушки посылали  на  другие
планеты маленькие отряды  своих  жителей,  подобно  тому  как  в  глубокой
древности общины отправляли с Востока на дикий неосвоенный Запад  караваны
фургонов.
     И он тоже стал бы одним из этих отважных искателей приключений,  если
б смог послать ко всем чертям этот городок,  эту  бездарную,  унизительную
работу.
     Но этот путь был для него закрыт. Ему оставалось лишь пережить горечь
полного крушения надежд.
     Раздался стук в дверь, и, пораженный, он замер на месте: в его  дверь
никто не стучался уже много лет. Стук  в  дверь,  сказал  он  себе,  может
означать только надвигающуюся беду. Может означать только то, что там,  на
дороге, его узнали, а он уже начал привыкать  к  мысли,  что  ему  удастся
выйти сухим из воды.
     Он медленно подошел к двери и отворил ее.  Их  было  четверо:  банкир
Герман Фробишер, миссис Хэлворсен, супруга  баптистского  священника,  Бад
Эндерсон, тренер футбольной команды, и Крис Лэмберт, редактор милвиллского
еженедельника.
     И по их виду он  сразу  понял,  что  дела  его  плохи,  неприятность,
настолько серьезна, что от нее не спасешься. Лица  их  выражали  искреннюю
преданность  и  благодарность  с  оттенком  некоторой  неловкости,   какую
испытывают люди, когда осознают свою ошибку и дают себе слово разбиться  в
лепешку, чтобы ее исправить.
     Герман так решительно, с таким  преувеличенным  дружелюбием  протянул
Тобиасу свою пухлую руку, что впору было расхохотаться.
     - Тоуб, - сказал он, - уж не знаю, как  вас  благодарить.  Не  нахожу
слов,  чтобы  выразить  глубочайшую  признательность  за  ваш  сегодняшний
благородный поступок.
     Тобиас попытался отделаться быстрым рукопожатием, но банкир в аффекте
стиснул его руку и не желал ее отпускать.
     -  А  потом  взяли  и  сбежали!  -  пронзительно  заголосила   миссис
Хэлворсен. - Нет чтобы подождать и показать всем, какой  вы  замечательный
человек. Хоть убей, не пойму, что на вас нашло.
     - Дело-то пустячное, - промямлил Тобиас.
     Банкир наконец выпустил его руку, и ею тут же завладел тренер, словно
только и ждал этого случая.
     - Благодаря вам Рэнди жив и в форме, - выпалил он. - Завтра ведь игра
на кубок, а нам без него хоть не выходи на поле.
     - Мне нужна ваша  фотография,  Тоуб,  -  сказал  редактор.  -  У  вас
найдется фотография? Хотя, что я - откуда ей у вас быть. Ничего, мы завтра
же вас сфотографируем.
     - Но прежде всего, - сказал  банкир,  -  мы  переселим  вас  из  этой
халупы.
     - Из этой халупы? - переспросил Тобиас, уже испугавшись не на  шутку.
- Мистер Фробишер, так это ж мой дом!
     - Нет, уже не ваш, баста! - взвизгнула миссис Хэлворсен. - Теперь  мы
непременно предоставим вам возможность исправиться. Такого шанса вам еще в
жизни не выпадало. Мы намерены обратиться в АОБА.
     - АОБА? - в отчаянии повторил за ней Тобиас.
     - Анонимное общество по борьбе с  алкоголизмом,  -  чопорно  пояснила
супруга пастора. - Оно поможет вам излечиться от пьянства.
     - А что, если Тоуб вовсе не хочет стать трезвенником?  -  предположил
редактор.
     Миссис Хэлворсен раздраженно скрипнула зубами.
     - Он хочет, - заявила она. - Нет человека, который бы...
     - Да будет вам, - вмешался Герман. - Не все сразу. Мы обсудим  это  с
Тоубом завтра.
     - Ага, - обрадовался Тобиас и потянул на себя дверь,  -  отложим  наш
разговор до завтра.
     - Э, нет, так не годится, - сказал Герман. -  Вы  сейчас  пойдете  со
мной. Жена ждет вас к ужину, для вас приготовлена комната, и, пока все  не
уладится, вы поживете у нас.
     - Чего ж тут особенно улаживать? - запротестовал Тобиас.
     - Как это чего? - возмутилась миссис Хэлворсен. - Наш город  палец  о
палец не ударил, чтобы хоть как-нибудь вам помочь. Мы всегда  держались  в
сторонке, спокойно наблюдая, как вы чуть ли не  на  четвереньках  тащились
мимо. А это очень дурно. Я серьезно поговорю с мистером Хэлворсеном.
     Банкир дружески обнял Тобиаса за плечи.
     - Пойдемте, Тоуб, - сказал он. -  Мы  у  вас  в  неоплатном  долгу  и
сделаем для вас все, что в наших силах.
     Он лежал на кровати, застеленной белоснежной хрустящей  простыней,  и
такой же простыней был укрыт, а когда все уснули, он вынужден  был  тайком
пробраться в уборную и спустил в унитаз пищу, которую его заставили съесть
за ужином.
     Не нужны ему белоснежные простыни. Ему вообще не нужна кровать. В его
развалюхе, правда, стояла кровать, но только для отвода глаз. А здесь лежи
среди белых простынь, да еще Герман заставил его принять ванну, что, между
прочим,  было  для  него  весьма  кстати,  но  как  же  он   из-за   этого
разволновался!
     "Жизнь изгажена, - думал Тобиас. - Работа спущена  в  канализационную
трубу". Он все испортил, испортил, как последний ублюдок. И теперь он  уже
не отправится с горсткой отважных осваивать  новую  планету;  даже  тогда,
когда он окончательно развяжется со своей  нынешней  работой,  у  него  не
будет шансов на что-либо  действительно  стоящее.  Ему  поручат  еще  одну
занюханную работенку, он будет вкалывать еще  двадцать  лет  и,  возможно,
снова напортачит - уж  если  есть  в  тебе  слабинка,  от  нее  никуда  не
денешься.
     Но у него еще оставалась одна надежда, и чем  больше  он  думал,  тем
радужней смотрел на будущее и несколько воспрянул духом.
     Еще можно  все  переиграть,  говорил  он  себе,  нужно  только  снова
надраться до чертиков. И тогда он так разгуляется, что его подвиги  войдут
в историю городка. В его власти непоправимо опозорить себя. Он может  всем
этим достойным людям с их  добрыми  намерениями  отпустить  такую  звонкую
оплеуху, что покажется им во сто крат отвратительней, чем прежде.
     Он лежал и мысленно рисовал себе, как это будет выглядеть. Идея  была
отличная, и он обязательно претворит ее в жизнь... но, пожалуй, есть смысл
заняться этим немного погодя.
     Его дебош произведет большее впечатление, если он слегка  повременит,
этак с недельку будет разыгрывать из себя тихоню. Тогда  его  грехопадение
ударит их хлеще.  Пусть-ка  понежатся  в  лучах  собственной  добродетели,
вкусят высшую радость, считая, что вытащили его из грязи  и  наставили  на
путь  истинный;  пусть  окрепнет  их  надежда  -  и   вот   тогда-то   он,
издевательски хохоча, пьяный в дым, спотыкаясь потащится  обратно  в  свою
лачугу над болотом.
     И все уладится. Он снова включится в работу, и пользы от  него  будет
даже больше, чем до этого происшествия.
     Через одну-две недели. А может и позже...
     И вдруг он словно прозрел: его  поразила  одна  мысль.  Он  попытался
прогнать ее, но она, четкая и ясная, не уходила.
     Он понял, что лжет самому себе.
     Он не хотел опять стать таким, каким был до  сегодняшнего  вечера.  С
ним же случилось именно то, о чем он мечтал, признался он себе.  Он  давно
мечтал завоевать уважение своих сограждан и расположить их к себе.
     После ужина Герман завел разговор о том, что ему, Тобиасу, необходимо
устроиться на какую-нибудь постоянную работу, заняться честным  трудом.  И
сейчас, лежа в постели, он понял, как истосковался по  такой  работе,  как
жаждет стать скромным уважаемым гражданином Милвилла.
     Какая ирония судьбы, подумал он выходит, что провал  работы  был  его
заветной мечтой, а теперь, когда эта мечта  осуществилась,  он  все  равно
остается в проигрыше.
     Будь он человеком, он бы заплакал.
     Но плакать  он  не  умел.  Напрягшись  всем  телом,  он  лежал  среди
белоснежных накрахмаленных простынь, а в окно лился белоснежный  и  словно
тоже подкрахмаленный лунный свет.
     Первый раз в жизни он испытывал потребность в дружеской поддержке.
     Было лишь одно место, куда он мог обратиться  -  но  только  в  самом
крайнем случае.
     Почти бесшумно Тобиас натянул на себя одежду, выскользнул из двери  и
на цыпочках спустился по лестнице.
     Пройдя обычным шагом квартал, он  решил,  что  теперь  уже  можно  не
осторожничать, и помчался во весь дух, гонимый страхом, который  летел  за
ним по пятам, точно обезумевший всадник.
     Завтра матч, тот самый решающий матч, в котором  покажет  класс  игры
спасенный им Рэнди  Фробишер,  и,  должно  быть,  Энди  Донновэн  работает
сегодня допоздна,  чтобы  освободить  себе  завтрашний  день  и  пойти  на
стадион.
     "Интересно,  который  сейчас  час?"  -  подумал  Тобиас,  и  у   него
мелькнуло, что, верно, уже очень поздно. Но Энди наверняка еще  возится  с
уборкой - не может быть, чтобы он ушел.
     Оказавшись у цели, Тобиас взбежал по извилистой дорожке к темному,  с
расплывчатыми очертаниями  кубу  школьного  здания.  Ему  вдруг  пришло  в
голову, что он опоздал, и он почувствовал внезапную слабость.
     Но в этот миг он заметил свет в одном  из  окон  полуподвала  в  окне
кладовой, и понял, что все в порядке.
     Дверь была заперта, и он забарабанил по ней кулаком,  потом,  немного
подождав, постучал еще раз.
     Наконец  он  услышал,  как   кто-то,   шаркая   подошвами,   медленно
поднимается по лестнице, а  спустя  одну-две  минуты  за  дверным  стеклом
замаячила колеблющаяся тень.
     Раздался звон перебираемых ключей, щелкнул замок, и дверь открылась.
     Чья-то рука быстро втащила его в дом. Дверь, за ним захлопнулась.
     - Тоуб! - воскликнул Энди Донновэн. - Как хорошо, что ты пришел.
     - Энди, я такого натворил!..
     - Знаю - прервал его Энди. - Мне уже все известно.
     Я не мог допустить, чтобы они погибли.  Я  не  мог  оставить  их  без
помощи. Это было бы не по-человечески.
     - Это было бы в порядке вещей, - сказал Энди. - Ты же не человек.
     Он первым стал спускаться по лестнице, держась  за  перила  и  устало
шаркая ногами.

     Со всех сторон их  обступила  гулкая  тишина  опустевшего  здания,  и
Тобиас почувствовал, как непередаваемо жутко в школе в ночное время.
     Войдя в кладовую, уборщик сел на какой-то пустой ящик и указал роботу
на другой.
     Но Тобиас остался стоять.
     - Энди - выпалил он, - я все продумал.  Я  напьюсь  страшным  образом
и...
     Энди покачал головой.
     - Это ничего не даст, - сказал он. - Ты неожиданно для всех  совершил
доброе дело, стал в их глазах героем. И, помня об этом, они будут тебе все
прощать. Что бы ты ни выкозюливал, какого бы ни строил из себя пакостника,
они никогда не забудут, что ты для них сделал.
     - Так значит... - произнес Тобиас с оттенком вопроса.
     - Ты прогорел, - сказал Энди. - Здесь от тебя уже  не  будет  никакой
пользы.
     Он замолчал, пристально глядя на вконец расстроенного робота.
     - Ты прекрасно справлялся со своей работой, - снова заговорил Энди. -
Пора тебе об этом  сказать.  Трудился  ты  на  совесть,  не  щадя  сил.  И
благотворно повлиял на город. Ни один из жителей не  решился  стать  таким
подонком, как ты, таким презренным и отвратительным...
     - Энди, - страдальчески проговорил Тобиас, - перестань увешивать меня
медалями.
     - Мне хочется подбодрить тебя, - сказал Энди.
     И тут, несмотря на все свое отчаяние, Тобиас  почувствовал,  что  его
разбирает смех - неуместный, пугающий  смех  от  мысли,  которая  внезапно
сверкнула в его мозгу.
     И этот смех становился все настырнее - Тобиас уже внутренне  хохотал,
представив  себе,  как  взвились  бы  горожане,  узнай  они,  что   своими
добродетелями обязаны двум  таким  ничтожествам  -  школьному  уборщику  с
шаркающей походкой и мерзкому пропойце.
     Сам он как робот в такой ситуации, пожалуй, мало что  значил.  А  вот
человек... Выбор пал не на банкира, не на коммерсанта или  пастора,  а  на
мойщика окон, истопника. Это ему  доверили  тайну,  это  он  был  назначен
связным. Он был самым важным лицом в Милвилле.
     Но горожане никогда не узнают ни о своем долге, ни о своем  унижении.
Они будут свысока относиться к уборщику. Будут  терпеть  пьяницу,  вернее,
того, кто займет его место.
     Потому что  с  пьяницей  покончено.  Он  прогорел.  Так  сказал  Энди
Донновэн.
     Тобиас инстинктивно почувствовал, что кроме него и Энди,  в  кладовой
есть кто-то еще.
     Он  стремительно  повернулся  на  каблуках  и  увидел   перед   собой
незнакомца.
     Тот был молод, элегантен и с виду малый не промах. У него были черные
гладко зачесанные волосы, а в его облике было что-то хищное,  и  от  этого
при взгляде на него становилось не по себе.
     - Твоя замена, - слегка усмехнувшись, сказал Энди. - Уж он-то отпетый
негодяй, можешь, мне поверить.
     - Но по нему не скажешь...
     - Пусть его внешность не вводит тебя  в  заблуждение,  -  предостерег
Энди. - Он куда хуже тебя. Это  последнее  изобретение.  Он  гнусней  всех
своих предшественников. Тебя здесь никогда так  не  презирали,  как  будут
презирать его. Его возненавидят от всей  души,  и  нравственность  жителей
Милвилла повысится до такого уровня, о каком  раньше  и  не  мечтали.  Они
будут из кожи вон лезть, чтобы не походить на него, и все до одного станут
честными, даже Фробишер.
     - Ничего не понимаю, - растерянно пролепетал Тобиас.
     Он откроет в городе контору, как раз под стать  такому  вот  молодому
энергичному бизнесмену. Страхование, разного рода сделки  купли-продажи  и
найма движимой и недвижимой собственности, залоговые  операции  -  короче,
все, на чем он сможет нажиться. Не нарушив ни одного закона, он обдерет их
как липку. Жестокость он замаскирует ханжеством. С  обаятельной  искренней
улыбкой он будет обворовывать всех и каждого, свято  чтя  при  этом  букву
закона. Он не постесняется пойти на любую  низость,  не  побрезгует  самой
подлой уловкой.
     - Ну разве ж так можно?! - вскричал Тобиас. - Да, я был пьяницей,  но
по крайней мере я вел себя честно.
     - Наш долг - заботиться о благе всего  человечества,  -  торжественно
заявил Энди. - Позор для Милвилла, если в нем когда-либо  объявится  такой
человек, как он.
     - Вам видней, - сказал Тобиас. - Я умываю руки. А что будет со мной?
     - Пока ничего, - ответил Энди. - Ты вернешься к Герману и подчинишься
естественному ходу  событий.  Поступи  на  работу,  которую  он  для  тебя
подыщет, и живи тихо-мирно как порядочный,  достойный  уважения  гражданин
Милвилла.
     Тобиас похолодел.
     - Ты хочешь сказать, что вы меня  окончательно  списали?  Что  я  вам
больше не нужен? Но я же старался изо всех  сил!  А  сегодня  вечером  мне
нельзя было поступить по-другому. Вы не можете так вот запросто вышвырнуть
меня вон!
     Энди покачал головой.
     - Придется открыть тебе один секрет. Лучше б ты узнал об  этом  чуток
попозже, но... Понимаешь, в городе поговаривают о том, чтобы послать часть
жителей в космос осваивать одну из недавно открытых планет.
     Тобиас выпрямился и настороженно замер; в нем было вспыхнула надежда,
но сразу же померкла.
     - А я тут при чем? - сказал он. - Не пошлют же  они  такого  пьяницу,
как я.
     - Теперь ты для них хуже, чем пьяница, - сказал Энди. - Намного хуже.
Когда ты был обыкновенным забулдыгой, ты  был  весь  как  на  ладони.  Они
наперечет знали все твои художества. А теперь они будут  неусыпно  следить
за тобой, пытаясь угадать, какой ты  им  можешь  преподнести  сюрприз.  Ты
лишишь их покоя, и они изведутся от сомнений в  правильности  занятой  ими
позиции.  Ты  обременишь   их   совесть,   станешь   причиной   постоянной
нервотрепки, и они будут пребывать в вечном страхе, что в один  прекрасный
день ты так или иначе докажешь, какого они сваляли дурака.
     - С таким настроением они никогда не включат  меня  в  число  будущих
колонистов, - произнес Тобиас, распрощавшись с последней тенью надежды.
     - Ошибаешься, - возразил Энди - Я уверен что тебя отправят  в  космос
вместе с остальными. Добропорядочные и  слабонервные  жители  Милвилла  не
упустят случая, чтобы избавиться от тебя.

                             Клиффорд САЙМАК

                            ВЕТЕР ЧУЖОГО МИРА

     Никто и ничто не может остановить группу межпланетной разведки,  этот
четкий, отлаженный механизм, созданный и снаряженный для одной лишь цели -
занять на чужой планете плацдарм, уничтожив вокруг корабля  все  живое,  и
основать базу, где было бы достаточно места для выполнения задачи. А  если
придется, удерживать и защищать плацдарм от кого бы то ни было  до  самого
отлета.
     Как только на планете появляется база, приступают  к  работе  ученые.
Исследуется все до мельчайших подробностей. Они делают записи на пленку  и
в полевые блокноты, снимают и замеряют, картографируют  и  систематизируют
до тех пор, пока не получается  стройная  система  фактов  и  выводов  для
галактических архивов.
     Если встречается жизнь, что в галактике не редкость, ее исследуют так
же тщательно, особенно реакцию на людей. Иногда реакция бывает яростной  и
враждебной, иногда почти незаметной, но не менее опасной. Однако легионеры
и  роботы  всегда  готовы  к  любой  сложной  ситуации,  и  нет  для   них
неразрешимых задач.
     Никто и ничто не может остановить группу межпланетной разведки.

     Том Деккер сидел в пустой рубке и вертел в  руках  высокий  стакан  с
кубиками льда, наблюдая, как из трюмов корабля выгружается  первая  партия
роботов. Они вытянули за собой конвейерную ленту, вбили в  землю  опоры  и
приладили к ним транспортер.
     Дверь за его спиной открылась с легким щелчком, и Деккер обернулся.
     - Разрешите войти, сэр? - спросил Дуг Джексон.
     - Да, конечно.
     Джексон подошел к большому изогнутому иллюминатору.
     - Что же нас тут ожидает? - произнес он.
     - Еще одно обычное задание, - пожал плечами Деккер. -  Шесть  недель.
Или шесть месяцев. Все зависит от того, что мы обнаружим.
     - Похоже, здесь будет посложнее, - сказал Джексон, усаживаясь рядом с
ним. - На планетах с джунглями всегда трудно.
     - Это работа. Просто еще одна работа.  Еще  один  отчет.  Потом  сюда
пришлют либо эксплуатационную группу, либо переселенцев.
     - Или, - возразил Джексон, - поставят отчет на пыльную полку архива и
забудут.
     - Это уже их дело. Наше дело -  его  подготовить.  Что  с  ним  будет
дальше, нас не касается.
     За иллюминатором первые шесть роботов сняли  крышку  с  контейнера  и
распаковали седьмого. Затем, разложив рядом инструменты, собрали  его,  не
тратя ни одного лишнего движения, вставили в металлический череп  мозговой
блок, включили и захлопнули дверцу на  груди.  Седьмой  встал  неуверенно,
постоял несколько секунд и,  сориентировавшись,  бросился  к  транспортеру
помогать выгружать контейнер с восьмым.
     Деккер задумчиво отхлебнул из своего стакана. Джексон зажег сигарету.
     - Когда-нибудь, - сказал он, затягиваясь,  -  мы  наверняка  встретим
что-то такое, с чем мы сможем справиться.
     Деккер фыркнул.
     - Может быть, даже здесь, - настаивал Джексон, разглядывая  кошмарные
джунгли за иллюминатором.
     - Ты романтик, - резко ответил Деккер. - Кроме того,  ты  молод:  все
еще мечтаешь о неожиданностях. Десяток раз слетаешь, и это у тебя пройдет.
     - Но все-таки то, о чем я говорю, может случиться.
     Деккер сонно кивнул.
     - Может. Никогда не случалось, но, наверное, может.  Впрочем,  стоять
до последнего не наша задача. Если нас ждет тут что-нибудь такое, что  нам
не по зубам, мы долго на этой  планете  не  задержимся.  Риск  -  не  наша
специальность.
     Корабль покоился на вершине холма  посреди  маленькой  поляны,  буйно
заросшей травой и кое-где экзотическими цветами. Рядом лениво текла  река,
неся сонные темно-коричневые воды сквозь опутанный лианами  огромный  лес.
Вдаль, насколько хватало  глаз,  тянулись  джунгли,  мрачная  сырая  чаща,
которая даже  через  стекло  иллюминатора,  казалось,  дышала  опасностью.
Животных не было видно, но никто не мог  знать,  какие  твари  прячутся  в
темных норах или в кронах деревьев.
     Восьмой робот включился в работу. Теперь уже  две  группы  по  четыре
робота вытаскивали контейнеры и собирали новые механизмы. Скоро  их  стало
двенадцать - три рабочие группы.
     - Вот так! - возобновил разговор Деккер,  кивнув  на  иллюминатор.  -
Никакого риска. Сначала роботы. Они распаковывают и собирают  друг  друга.
Затем все вместе устанавливают и подключают технику. Мы даже не выйдем  из
корабля, пока вокруг не будет надежной защиты.
     Джексон вздохнул.
     - Наверное, вы правы. С нами действительно ничего не может случиться.
Мы не упускаем ни одной мелочи.
     - А как же иначе? - Деккер поднялся с кресла  и  потянулся.  -  Пойду
займусь делами. Последние проверки и все такое...
     - Я вам нужен, сэр? - спросил Джексон. - Я бы хотел  посмотреть.  Все
это для меня ново...
     - Нет, не нужен. А это... это пройдет. Еще лет двадцать, и пройдет.

     На столе у себя в кабинете Деккер  обнаружил  стопку  предварительных
отчетов и неторопливо  просмотрел  их,  запоминая  все  особенности  мира,
окружавшего корабль.  Затем  некоторое  время  работал,  листая  отчеты  и
складывая прочитанные справа от себя лицевой стороной вниз.
     Давление атмосферы  чуть  выше,  чем  на  Земле.  Высокое  содержание
кислорода.  Сила  тяжести  немного  больше  земной.  Климат   жаркий.   На
планетах-джунглях всегда жарко.  Снаружи  слабый  ветерок.  Хорошо  бы  он
продержался...  Продолжительность  дня  тридцать  шесть  часов.  Радиация:
местных  источников  нет,  но  случаются  вспышки  солнечной   активности.
Обязательно установить наблюдение... Бактерии, вирусы: как всегда на таких
планетах,  много.  Но  очевидно,  никакой  опасности.  Команда   напичкана
прививками и гормонами по самые уши. Хотя  до  конца,  конечно,  уверенным
быть нельзя. Минимальный риск есть, ничего  не  поделаешь.  И  если  вдруг
найдется какой-нибудь настырный микроб,  способы  защиты  придется  искать
прямо   здесь...   Растительность   и   почва   наверняка   просто   кишат
микроскопической живностью. Скорее всего, вредной. Но  это  уже  будничная
работа. Полная проверка. Почву необходимо проверять, даже если на  планете
нет жизни. Хотя бы для того, чтобы удостовериться,  что  ее  действительно
нет...
     В дверь постучали,  и  вошел  капитан  Карр,  командир  подразделения
Легиона. Деккер ответил на приветствие, не вставая из-за стола.
     - Разрешите доложить, сэр! - четко произнес Карр. -  Легион  готов  к
высадке!
     - Отлично, капитан. Отлично, - ответил Деккер.
     "Какого черта ему надо? Легион всегда готов и всегда  будет  готов  -
это естественно. Зачем такие формальности?"
     Наверное,  виной  тому  характер  Карра.   Легион   с   его   жесткой
дисциплиной, давними традициями и гордостью за них всегда привлекал  таких
людей, давая им возможность отшлифовать врожденную педантичность.
     Оловянные     солдатики     высшего     качества.      Тренированные,
дисциплинированные, вакцинированные против любой известной  и  неизвестной
болезни, натасканные в чужой психологии  земляне  с  огромным  потенциалом
выживания, выручающим их в самых опасных ситуациях...
     - Некоторое время мы еще не будем готовы, капитан, - сказал Деккер. -
Роботы только начали сборку.
     - Жду ваших приказаний, сэр!
     - Благодарю вас, капитан. - Деккер дал  понять,  что  хочет  остаться
один. Но когда Карр подошел к двери, он снова подозвал его.
     - Да, сэр!
     - Я подумал... - медленно произнес  Деккер.  -  Просто  подумал...  В
состоянии ли вы представить себе ситуацию, с которой  Легион  не  смог  бы
справиться?
     - Боюсь, я не понимаю вашего вопроса, сэр.
     Глядеть на Карра в этот момент  было  сплошное  удовольствие.  Деккер
вздохнул.
     - Я и не предполагал, что вы поймете.

     К вечеру все роботы и кое-какие механизмы были уже собраны. Появились
и первые автоматические сторожевые посты. Огнеметы выжгли  вокруг  корабля
кольцо около пятисот футов  диаметром,  а  затем  в  ход  пошел  генератор
жесткого излучения,  заливший  землю  внутри  кольца  безмолвной  смертью.
Ужасное зрелище: почва буквально вскипела живностью в последних бесплодных
попытках избежать гибели. Роботы  собрали  огромные  батареи  ламп,  и  на
вершине холма стало светлее, чем днем. Подготовка к высадке  продолжалась,
но ни один человек еще не ступил на землю новой планеты.
     В тот вечер робот-официант установил столы в  галерее,  с  тем  чтобы
люди во время еды могли наблюдать за ходом работ  снаружи.  Вся  группа  -
разумеется, кроме легионеров, которые оставались в  своих  каютах,  -  уже
собралась к ужину, когда в отсек вошел Деккер.
     - Добрый вечер, джентльмены!
     Он сел во главе стола, после чего  расселись  по  старшинству  и  все
остальные.
     Деккер сложил перед собой руки и склонил голову, собираясь произнести
привычные, заученные слова. Он задумался, и, когда  заговорил,  слова  ему
самому показались неожиданными.
     - Отец наш, мы, слуги твои в неизведанной земле, находимся во  власти
греховной гордыни. Научи нас милосердию и приведи нас к знанию. Ведь люди,
несмотря на дальние их путешествия и великие их дела, все еще  дети  твои.
Благослови хлеб наш, господи. И не оставь без сострадания. Аминь.
     Деккер поднял голову и взглянул вдоль стола. Кого-то, он заметил, его
слова удивили, кого-то позабавили. Возможно, они  думают,  что  старик  не
выдерживает, кончается. Может быть, и так. Хотя до полудня  он  чувствовал
себя в полном порядке... Все этот молодой Джексон...
     - Прекрасные слова, сэр, - сказал наконец Макдональд, главный инженер
группы. - Среди нас  есть  кое-кто,  кому  не  мешало  бы  прислушаться  и
запомнить их. Благодарю вас, сэр.
     Вдоль стола начали передавать блюда и тарелки, и  постепенно  галерея
оживилась домашним звоном хрусталя и серебра.
     - Похоже, здесь будет интересно, - начал разговор Уолдрон, антрополог
по специальности. - Мы с Диксоном стояли на наблюдательной палубе как  раз
перед заходом солнца, и нам показалось, что  мы  видели  у  реки  какое-то
движение. Что-то живое...
     - Было бы странно, если б мы здесь никого не нашли, - ответил Деккер,
накладывая себе обжаренный картофель. - Когда сегодня облучали площадку, в
земле оказалось полно всяких тварей.
     - Существа, которых мы с Уолдроном видели, напоминали людей.
     Деккер посмотрел на биолога с интересом.
     - Вы уверены?
     Диксон покачал головой.
     - Видно было  неважно,  но  двоих  или  троих  мне  все-таки  удалось
разглядеть. Этакие спичечные человечки.
     - Как дети рисуют, - кивнул Уолдрон. - Одна палка - туловище,  две  -
ножки, еще две - ручки, кружок - голова. Угловатые такие, тощие...
     - Но двигаются красиво, - добавил Диксон. - Мягко, плавно, как кошки.
     - Ладно, скоро узнаем, кто это такие. Через день-два мы их найдем,  -
ответил Деккер.
     Забавно.  Почти  на  каждой  планете   кто-нибудь   сразу   "находит"
гуманоидов, и почти всякий раз они  оказываются  игрой  воображения.  Люди
часто выдают желаемое за действительное. Что ж, вполне понятное желание  -
вдали от своих, на чужой планете найти жизнь, которая хотя  бы  на  первый
взгляд  напоминала  что-то  знакомое.  Но,  как   правило,   представители
гуманоидной  расы,  если  таковая   встречалась,   оказывались   настолько
отталкивающими и чужими, что по сравнению  с  ними  даже  земной  осьминог
кажется родным и близким.
     - Я все думаю о том горном массиве к западу,  -  вступил  в  разговор
Фрейни, начальник геологической группы, - который мы видели  при  подлете.
Похоже, горы образовались сравнительно недавно, а это всегда  удобней  для
работы: легче добраться до того, что скрыто внутри.
     - Первая разведка будет в том направлении, - неожиданно решил Деккер.
     Яркие огни снаружи вселяли в ночь новую  жизнь.  Собирались  огромные
механизмы.  Четко  двигались  роботы.  Машины  поменьше   суетились,   как
напуганные жуки. С южной стороны все полыхало, а небо озарялось всплесками
пламени, вырывающегося из огнеметов.
     - Доделывают посадочное поле,  -  произнес  Деккер.  -  Там  осталась
полоса джунглей, но она ровная, как пол. Еще немного, и  поле  тоже  будет
готово.
     Робот принес кофе, бренди и сигары. Расположившись поудобней,  Деккер
и все остальные продолжали наблюдать за работой снаружи.
     - Ненавижу это ожидание, - нарушил молчание Фрейни.
     - Часть работы. Ничего не поделаешь, - ответил Деккер и подлил в кофе
еще бренди.

     К утру все машины были собраны. Одни уже выполняли какие-то  задания,
другие стояли наготове. Огнеметы закончили свою работу, и по их  маршрутам
ползали излучатели. На подготовленном  поле  стояли  несколько  реактивных
самолетов. Примерно половина от общего числа роботов, закончив  порученные
дела, построилась в аккуратную прямоугольную колонну.
     Наконец опустился наклонный трап, и по нему сошли на землю легионеры.
В колонну по два, с  блеском  и  грохотом,  с  безукоризненной  точностью,
способной  посрамить  даже  роботов.  Конечно,  без  знамен  и  барабанов,
поскольку пользы от них никакой,  а  Легион,  несмотря  на  пристрастие  к
блеску и показухе, организация крайне эффективная.  Колонна  развернулась,
вытянулась в линию и разбилась по взводам, которые тут  же  направились  к
границам базы. Машины, роботы и легионеры заняли посты. Земля  подготовила
плацдарм еще на одной планете.
     Роботы быстро и деловито  собрали  открытый  павильон  из  полосатого
брезента, разместили в тени столы,  кресла,  втащили  туда  холодильник  с
пивом и льдом.
     Теперь и обычные люди могли покинуть безопасные стены корабля.
     "Организованность, - с гордостью произнес про себя  Деккер,  окидывая
базу взглядом. - Организованность и эффективность! Ни  одной  лазейки  для
случайностей! Любую лазейку заткнуть еще до того, как она станет лазейкой!
Подавить любое сопротивление, пока оно не выросло! Абсолютный контроль  на
плацдарме!"
     Конечно, позже может что-то случиться. Всего не предусмотришь.  Будут
выездные экспедиции, и даже под  защитой  роботов  и  легионеров  остается
какой-то риск. Будет воздушная разведка, картографирование, и все это тоже
несет в себе элемент риска. Однако опасность сведена к минимуму.
     И всегда будет база. Абсолютно надежная и неприступная база, куда при
случае можно отступить и откуда, если  понадобится,  можно  контратаковать
или прислать подкрепление.
     Все продумано! Неожиданностей быть не должно!
     И что на него такое  вчера  нашло?..  Наверное,  это  из-за  молодого
Джексона. Способный биохимик, конечно, но не  для  межпланетной  разведки.
Видимо, что-то  где-то  не  сработало:  отборочная  комиссия  должна  была
выявить его эмоциональную неустойчивость. Не  то  чтобы  он  мог  помешать
делу, но на нервы действует...
     Деккер выложил на стол в павильоне целую кучу документов, затем нашел
среди них карту, развернул ее и разгладил большим пальцем сгибы. На  карте
была  нанесена  лишь  часть  реки  и  горного   хребта.   Базу   обозначал
перечеркнутый крестом квадрат, а  все  остальное  пространство  оставалось
пустым.
     Но это не надолго. Через несколько дней у них будут полные карты.
     С поля рванулся в небо самолет, плавно развернулся и ушел  на  запад.
Деккер выбрался из павильона и  посмотрел  ему  вслед.  Должно  быть,  это
Джарвис и Донелли, назначенные в первый полет в юго-западный сектор  между
базой и горным хребтом.
     Еще один самолет поднялся в  воздух,  выбрасывая  за  собой  огненный
хвост, набрал скорость и скрылся вдали. Фриман и Джонс.
     Деккер вернулся  к  столу,  опустился  в  кресло  и,  взяв  карандаш,
принялся рассеянно постукивать по почти пустой карте. За  спиной  взмыл  в
небо еще один самолет.
     Он снова окинул базу взглядом, и  теперь  она  уже  не  казалась  ему
выжженным полем. Что-то теперь чувствовалось здесь земное.  Эффективность,
здравый смысл, спокойно работающие люди.
     Кто-то с кем-то спорил, кто-то готовил приборы, обсуждая  с  роботами
возникшие по ходу дела вопросы. Другие просто осматривались, привыкали.
     Деккер  удовлетворенно   улыбнулся.   Способная   у   него   команда.
Большинству из них придется подождать возвращения первой разведки, но даже
сейчас они не выглядели праздно.
     Позже будут взяты пробы почвы. Роботы поймают  и  доставят  животных,
которых потом сфотографируют и подвергнут изучению  по  полной  программе.
Деревья, травы, цветы - все будет описано и классифицировано. Вода в реке,
ее обитатели...
     И все это только здесь, в районе базы, пока не поступят новые  данные
разведки, указывающие, на что еще следует обратить внимание.
     Когда придут эти данные, начнется настоящая, большая работа.  Геологи
и минералоги займутся полезными  ископаемыми.  Появятся  метеорологические
станции. Ботаники и биологи  возьмутся  за  сбор  сравнительных  образцов.
Каждый будет выполнять работу, к которой  его  готовили.  Отовсюду  пойдут
доклады, и со временем из них  сложится  стройная,  точная  картина  жизни
планеты.
     Работа. Много работы днем и ночью. И все  это  время  база  будет  их
маленьким кусочком Земли, неприступным для любых сил чужого мира.
     Деккер  сидел,  развалясь  в  кресле.  Легкий  ветер  шевелил   полог
павильона,  шелестел  бумагами  на  столе  и  ерошил  волосы.  "Хорошо,  -
подумалось Деккеру, - но, наверное, это ненадолго".
     Когда-нибудь  он  найдет  себе  уютную  планету,  райский  уголок   с
неизменно прекрасной погодой, где все, что нужно, растет  на  деревьях,  а
местные жители умны и  общительны.  Он  просто  откажется  улететь,  когда
корабль приготовится к старту, и проживет  свои  последние  дни  вдали  от
проблем этой проклятой  галактики,  истощенной  голодом,  свихнувшейся  от
дикости и такой одинокой, что трудно передать словами...
     Деккер  очнулся  от  своих  странных  мыслей  и  увидел  перед  собой
Джексона.
     - В чем дело, Джексон? - с неожиданной резкостью спросил он. - Почему
ты не...
     - Местного привели, сэр! - выдохнул Джексон. - Из  тех,  кого  видели
Диксон и Уолдрон.

     Абориген оказался человекоподобным, но  на  людей  Земли  он  походил
мало. Как сказал Диксон, спичечный человечек. Живой рисунок четырехлетнего
ребенка. Весь черный, совершенно без одежды, но в  глазах,  смотревших  на
Деккера, светился огонек разума.
     Глядя в эти глаза, Деккер чувствовал  себя  неуютно  и  скованно,  но
вокруг в ожидании молча стояли его люди, и он медленно потянулся к  одному
из шлемов ментографа. Когда пальцы Деккера коснулись гладкой  поверхности,
на него снова  накатило  смутное,  но  сильное  нежелание  надевать  шлем.
Контакт или попытка контакта с чужим разумом всегда вызывала  у  него  это
тревожное чувство. Что-то каждый раз боязливо  сжималось  у  него  внутри,
видимо, потому, что  такой  непосредственный,  близкий  контакт  был  чужд
человеческой природе.
     Деккер медленно взял шлем в руки, надел на голову и жестом  предложил
"гостю" второй. Пауза затягивалась, глаза аборигена внимательно следили за
его  действиями.  "Он  нас  не  боится,  -  подумал  Деккер.  -  Настоящая
первобытная  храбрость.  Вот  так  стоять  посреди  незнакомого,   которое
расцвело почти за одну ночь на его земле... Стоять, не  дрогнув,  в  кругу
существ, которые, должно быть, кажутся ему пришельцами из кошмара..."
     Наконец абориген сделал шаг к столу, взял шлем и неуверенно пристроил
прибор на голову, ни на секунду не отрывая взгляда от человека.
     Деккер попытался расслабиться, одновременно внушая себе мысли о  мире
и спокойствии.  Надо  быть  очень  внимательным,  чтобы  не  испугать  это
существо, и сразу продемонстрировать дружелюбие. Малейший оттенок резкости
может испортить все дело.
     Уловив  первое   дуновение   мысли   спичечного   человечка,   Деккер
почувствовал ноющую боль в груди. Что-то снова сжалось у него  внутри,  но
ему вряд ли бы удалось передать свои ощущения словами - слишком  все  было
чужое, предельно чужое.
     - Мы друзья,  -  заставил  он  себя  думать,  борясь  с  подступающей
чернотой отвращения. - Мы друзья. Мы друзья. Мы...
     - Вам не следовало сюда прилетать, - послышалась ответная мысль.
     - Мы не причиним вам зла, - думал Деккер. - Мы друзья. Мы не причиним
вам зла. Мы...
     - Вы никогда не улетите отсюда.
     - Мы предлагаем дружбу, - продолжал Деккер. -  У  нас  есть  для  вас
подарки. Мы вам поможем...
     - Вам  не  следовало  прилетать  сюда,  -  настойчиво  звучала  мысль
аборигена. - Но раз вы уже здесь, теперь вам не улететь.
     - Ладно, хорошо, - Деккер решил не спорить с ним. -  Мы  останемся  и
будем друзьями. Будем учить вас. Дадим вам вещи, которые привезли с собой,
и останемся здесь с вами.
     - Вы никогда не улетите отсюда, - звучало в  ответ,  и  было  в  этой
мысли что-то холодное, окончательное. Деккеру стало не по  себе.  Абориген
действительно верил в то, что говорил. Не пугал  и  не  преувеличивал.  Он
даже не сомневался, что им не удастся улететь с  планеты...  -  Вы  умрете
здесь!
     - Умрем? - переспросил Деккер. - Как это понимать?
     В ответ он почувствовал лишь презрение. Спичечный человек снял  шлем,
аккуратно положил, повернулся и вышел. Никто не сдвинулся с  места,  чтобы
остановить его. Деккер бросил свой шлем на стол.
     - Джексон, сообщите легионерам из охраны,  чтобы  его  выпустили.  Не
пытайтесь помешать ему уйти.
     Он откинулся в кресле и посмотрел на окружавших его людей.
     - Что случилось, сэр? - спросил Уолдрон.
     - Он приговорил нас к смерти, - ответил Деккер, - сказал, что  мы  не
улетим с этой планеты, что мы здесь умрем.
     - Сильно сказано.
     - И без тени сомнения,  -  произнес  Деккер,  потом  небрежно  махнул
рукой. - Видимо, он просто не понимает, что им не под силу остановить нас,
если мы захотим улететь. Он убежден, что мы здесь умрем.
     В самом деле, забавная ситуация. Выходит из  лесу  голый  гуманоид  и
угрожает всей земной разведывательной группе. Причем так в себе  уверен...
Но на лицах, обращенных к Деккеру, не было ни одной улыбки.
     - Они ничего не могут нам сделать, - сказал Деккер.
     - Тем не менее, - предложил Уолдрон, - следует принять меры.
     - Мы объявим готовность номер один и усилим посты, - кивнул Деккер. -
До тех пор, пока не удостоверимся...
     Он запнулся и умолк. В чем, собственно, они должны удостовериться?  В
том, что голые аборигены без всяких  признаков  материальной  культуры  не
смогут уничтожить группу землян, защищенных стальным периметром, машинами,
роботами, солдатами, знающими все, что положено знать для  немедленного  и
безжалостного устранения любого противника?
     Чертовщина какая-то!
     И все же в этих глазах светился разум. Разум и смелость. Он  выстоял,
не дрогнув, в кругу совершенно чужих для него существ. Сказал, что  должен
был сказать, и ушел с достоинством, которому землянин мог бы позавидовать.
Очевидно, он догадался, что перед ним существа с другой планеты, поскольку
сам сказал, что им не следовало прилетать...
     - О чем ты думаешь? - спросил Деккер Уолдрона.
     -  Раз  мы  предупреждены,  надо  вести  себя  со  всеми   возможными
предосторожностями. Но пугаться нечего. Мы в состоянии справиться с  любой
опасностью.
     - Это блеф, - вступил в разговор Диксон. - Нас хотят испугать,  чтобы
мы улетели.
     - Не думаю, - покачал головой Деккер. - Он был так же уверен в  себе,
как и мы.

     Работа продолжалась. Никто не атаковал. Самолеты вылетали по графику,
и   постепенно   экспедиционные    карты    заполнялись    многочисленными
подробностями.  Полевые  партии  делали  осторожные  вылазки.   Роботы   и
легионеры сопровождали их по флангам, тяжелые  машины  прокладывали  путь,
выжигая дорогу в самых недоступных  местах.  Автоматические  метеостанции,
разбросанные по  окрестностям,  регулярно  посылали  доклады  о  состоянии
погоды для обработки на базе.
     Несколько  полевых  партий  вылетели  в  дальние  районы  для   более
детального изучения местности.
     По-прежнему не происходило ничего особенного.
     Шли дни. Недели. Роботы и машины несли  дежурство.  Легионеры  всегда
были наготове. Люди торопились сделать работу и улететь обратно.
     Сначала нашли угольный пласт, затем месторождение  железной  руды.  В
горах обнаружились радиоактивные материалы. Ботаники выявили двадцать семь
видов съедобных фруктов. База кишела животными, пойманными для изучения  и
со временем ставшими чьими-то любимцами.
     Нашли  деревню  спичечных  людей.  Маленькая  грязная  деревенька   с
примитивными хижинами. Жители казались мирными.
     Экспедицию к местным жителям возглавил Деккер.
     С оружием наготове, медленно, без громких  разговоров  люди  вошли  в
деревню. Местные сидели около своих домов и  молча  наблюдали  за  людьми,
пока те не дошли до самого центра поселения. Там роботы установили стол  и
поместили на него ментограф. Деккер сел за стол и надел шлем ментографа на
голову. Остальные встали в стороне. Деккер ждал.
     Прошел час. Аборигены сидели не шевелясь.
     Наконец Деккер снял шлем и устало произнес:
     - Ничего не выйдет. Займитесь фотографированием. Только не  тревожьте
местных и ничего не трогайте.
     Он достал платок и вытер вспотевшее лицо. Подошел Уолдрон.
     - И что вы обо всем этом думаете?
     Деккер покачал головой.
     - Меня постоянно преследует одна мысль.  Мне  кажется,  что  они  уже
сказали нам все, что хотели сказать. И  больше  разговаривать  не  желают.
Странная мысль... Наверное, ерунда.
     - Не знаю, - ответил  Уолдрон.  -  Здесь  вообще  многое  не  так.  Я
заметил,  что  у  них  совсем  нет  металла.  Кухонная  утварь   каменная,
инструменты - тоже. И все-таки это развитая культура.
     - Они, безусловно, развиты, - сказал Деккер. - Посмотри, как  они  за
нами наблюдают. Совершенно без страха. Просто ждут. Спокойны и  уверены  в
себе. И тот, который приходил на базу, знал, что нужно делать со шлемом...
     - Уже поздно. Нам  лучше  вернуться  на  базу,  -  помолчав  немного,
произнес Уолдрон и взглянул на запястье. - Мои часы остановились.  Сколько
на ваших?
     Деккер поднес руку к глазам, и Уолдрон услышал судорожный  удивленный
вдох. Деккер медленно поднял голову и посмотрел на Уолдрона.
     - Мои... тоже, - голос его был едва слышен.
     Какое-то  мгновение  они  сидели  неподвижно,  напуганные   явлением,
которое в других  обстоятельствах  могло  бы  вызвать  лишь  неудобство  и
раздражение. Затем Уолдрон вскочил и повернулся лицом к людям.
     - Общий сбор! - закричал он. - Возвращаемся! Немедленно!
     Земляне сбежались тут же. Роботы  выстроились  по  краям,  и  колонна
быстрым маршем покинула деревню.  Аборигены  проводили  их  взглядами,  но
никто не тронулся с места.

     Деккер  сидел  в  своем  походном  кресле,  прислушиваясь  к  шелесту
брезента на ветру. Лампа, висевшая над головой, раскачивалась,  отчего  по
павильону бегали тени, и временами казалось, что это живые существа. Рядом
с павильоном неподвижно стоял робот.
     Деккер протянул руку и потрогал пальцем маленькую кучку  колесиков  и
пружинок, лежавших на столе.
     Все это странно. Странно и зловеще.
     На столе лежали детали часов. Не только его и  Уолдрона,  но  и  всех
остальных участников экспедиции. Ни одни из них не работали.
     Наступила ночь, но на базе  продолжалась  лихорадочная  деятельность.
Постоянно двигались люди, то исчезая  во  мраке,  то  снова  появляясь  на
освещенных участках под ярким светом прожекторов.  В  суетливых  действиях
людей чувствовалась какая-то обреченность, хотя все они понимали,  что  им
решительно нечего бояться.  Во  всяком  случае,  пока  не  появится  нечто
конкретное, на что можно указать пальцем и крикнуть: "Вот - опасность!"
     Известен лишь простой факт. Все часы остановились. Простой факт,  для
которого должно быть простое объяснение.
     Но только на чужой планете ни одно явление нельзя считать  простым  и
ожидать  простого  объяснения.  Поскольку  здесь  причины,   следствия   и
вероятность событий могут быть совершенно иными, нежели на Земле.
     Есть всего одно  правило  -  избегать  риска.  Единственное  правило,
которому надо повиноваться в  любой  ситуации.  И  повинуясь  ему,  Деккер
приказал вернуть все  полевые  партии  и  приготовить  корабль  к  взлету.
Роботам - быть готовым к немедленной погрузке  оборудования.  После  этого
оставалось только ждать. Ждать, когда вернутся из дальних галерей  полевые
партии. Ждать, пока не появится объяснение странному поведению часов.
     Панике,  конечно,  поддаваться  не  из-за  чего,  но  явление   нужно
признать, оценить, объяснить. Нельзя же, в самом деле, вернуться на  Землю
и сказать: "Вы понимаете, наши часы остановились, и поэтому..."
     Рядом послышались шаги, и Деккер резко обернулся.
     - В чем дело, Джексон?
     - Дальние лагеря не отвечают, сэр, - произнес Джексон. - Мы  пытались
связаться с ними по радио, но не получили ответа.
     - Они ответят, обязательно ответят через  какое-то  время,  -  сказал
Деккер, хотя совсем не чувствовал  в  себе  уверенности,  которую  пытался
передать подчиненному. На мгновение он ощутил подкативший  к  горлу  комок
страха, но быстро с собой справился.
     - Сядь.  Я  прикажу  принести  пива,  а  затем  мы  вместе  сходим  в
радиоцентр и посмотрим, что там происходит, - сказал он и, повернувшись  к
стоящему неподалеку роботу, потребовал:
     - Пиво сюда. Два пива.
     Робот не ответил.
     Деккер повысил голос, но робот не тронулся с места.
     Пытаясь встать, Деккер оперся  сжатыми  кулаками  о  стол,  но  вдруг
почувствовал слабость в ногах и упал обратно в кресло.
     - Джексон, - выдохнул он. - Пойди постучи его по плечу и  скажи,  что
мы хотим пива.
     С побледневшим лицом Джексон подошел к  роботу  и  легонько  постучал
того по плечу. Потом ударил сильнее,  и  робот,  не  сгибаясь,  рухнул  на
землю.
     Снова послышались торопливые приближающиеся шаги. Деккер, вжавшись  в
кресло, ждал. Оказалось, это Макдональд, главный инженер.
     - Корабль, сэр... Наш корабль...
     Деккер, глядя в сторону, кивнул.
     - Я уже знаю, Макдональд. Корабль не взлетит.
     - Крупные механизмы в  порядке,  сэр.  Но  вся  точная  аппаратура...
инжекторы... - Он внезапно замолчал и пристально посмотрел на  Деккера.  -
Вы знали, сэр? Как? Откуда?
     - Я знал, что когда-нибудь это случится.  Может  быть,  не  так,  как
сейчас, но этого  следовало  ожидать.  Рано  или  поздно  мы  должны  были
споткнуться. Я говорил гордые и громкие слова,  но  все  время  знал,  что
настанет день, когда мы чего-то не предусмотрим, какой-то  мелочи,  и  она
нас прикончит...
     Аборигены... У них совсем  не  было  металла.  Каменные  инструменты,
утварь... Металла здесь хватало, огромные залежи руды в горах на западе. И
возможно, много веков назад они пытались делать металлические орудия труда
или оружие, но спустя считанные недели все это рассыпалось в прах.
     Цивилизация без металла. Культура без металла.  Немыслимо.  Отбери  у
человека металл, и он не сможет оторваться от Земли, он вернется в пещеры.
У него ничего не останется, кроме его собственных рук...
     В павильон тихо вошел Уолдрон.
     -  Радио  не  работает.  И  роботы  мрут,  как  мухи.  Они   валяются
бесполезными кучами металла уже по всей базе.
     -  Сначала  портятся  точные  приборы,  -  кивнул  Деккер.  -   Часы,
радиоаппаратура, роботы. Потом сломаются генераторы, и  мы  останемся  без
света и электроэнергии. Потом наши машины, оружие  легионеров.  Потом  все
остальное.
     - Нас предупреждали, - сказал Уолдрон.
     - А мы не поняли. Мы думали,  что  нам  угрожают.  Нам  казалось,  мы
слишком сильны, чтобы бояться угроз... А нас просто предупреждали...
     Все замолчали.
     - Из-за чего это произошло? - спросил наконец Деккер.
     - Точно никто не знает, - тихо ответил Уолдрон. -  По  крайней  мере,
пока. Позже мы, очевидно, узнаем, но нам это уже  не  поможет...  Какой-то
микроорганизм  пожирает  железо,  которое  подвергали  термообработке  или
сплавляли с другими металлами. Окисленное железо в руде он не берет. Иначе
залежи, которые мы обнаружили, исчезли бы давным-давно.
     - Если это так, - откликнулся Деккер, - то мы  привезли  сюда  первый
чистый металл за долгие-долгие годы. Как этот микроб выжил?
     - Не знаю. А может, я ошибаюсь, и это  вовсе  не  микроб.  Что-нибудь
другое. Воздух, например.
     - Мы проверяли атмосферу... - Деккер тут  же  понял,  как  глупо  это
прозвучало. Да, атмосферу  анализировали,  но  как  они  могли  обнаружить
что-то такое,  чего  никогда  раньше  не  встречались.  Опыт  человеческий
ограничен. Человек бережет себя от опасностей известных или  представимых,
но нельзя предсказать непредсказуемое.
     Деккер  поднялся  и  увидел,  что  Джексон  все   еще   стоит   около
неподвижного робота.
     - Вот и ответ на твой вопрос, - сказал он. - Помнишь первый  день  на
этой планете? Наш разговор?
     - Я помню, сэр, - кивнул Джексон.
     Деккер вдруг осознал, как тихо стало на базе.
     Лишь налетевший ветер тормошил брезентовые стены павильона.
     И только сейчас Деккер впервые почувствовал запах ветра этого  чужого
мира.

пер. А Горбунова
"На волне космоса", М., "Московский рабочий", 1988.

КЛИФФОРД САЙМАК

Спокойной ночи, мистер Джеймс.

К нему стала возвращаться память.
Он снова вступал в жизнь из небытия.
Он вдохнул запах земли и ночи и услышал шепот листвы на
насыпи. Легкий ветерок, шелестевший листьями, коснулся его своими
мягкими нежными пальцами, словно проверяя, не сломаны ли у него кости
и нет ли синяков и ссадин.
Он присел, уперся руками в землю, пытаясь сохранить равновесие,
и стал вглядываться в темноту.
Его зовут Хендерсон Джеймс. Он человек, и он сидит где-то на
планете, которая называется Земля. Ему тридцать шесть лет. Он известен в
своем кругу и неплохо обеспечен. Он живет в родительском доме на
Саммит-авеню. Вполне приличный район, хотя и утративший за последние
двадцать лет часть своей фешенебельности.
По дороге на насыпи проехала машина, заскрипев шинами по
асфальту. На мгновение ее фары осветили верхушки деревьев. Вдалеке,
приглушенный расстоянием, захныкал клаксон. Где-то тоскливо лаяла
собака.
Его зовут Хендерсон Джеймс. Если это верно, то почему же он
здесь? Зачем Хендерсону Джеймсу сидеть на скате насыпи, прислушиваясь
к шелесту листьев, хныканью клаксона и лаю собаки?
Случилось что-то неладное. Если бы только он вспомнил, что
именно, то понял бы все.
Нужно что-то сделать.
Он сидел, вглядываясь в темноту, и вдруг почувствовал, что его
знобит, хотя ночь была теплой. Из-за насыпи доносился шум ночного
города, скрип шин удалявшегося автомобиля и приглушенный ветром
гудок. Какой-то человек прошел рядом по улице, и Джеймс прислушивался
к звукам его шагов, пока они не утихли совсем.
Что-то случилось. Он должен что-то сделать. Он уже начал это
делать, но какое-то необъяснимое происшествие помешало ему, привело его
сюда на насыпь.
Он проверил, все ли в порядке. Одежда-- шорты, рубашка, ботинки
на толстой подметке, часы и сбоку в кобуре револьвер.
Револьвер!
Ему нужен был револьвер.
Он охотился за кем-то, охотился с оружием.
Искал кого-то, кто затаился в темноте, кого надо убить.
И тут он вспомнил. Вспомнил-- и удивился странному,
методичному, шаг за шагом продвигающемуся вперед способу мышления,
вернувшему ему память. Сначала имя и основные сведения о себе. Потом
осознание того, где он находится, и вопрос, почему он здесь. И, наконец,
револьвер и мысль о том, что им нужно воспользоваться. Логический
способ мышления, совсем как в букваре.
Я человек.
Я живу в доме на Саммит-авеню.
Дома ли я сейчас?
Нет, я где-то на насыпи.
Почему я здесь?
Ведь обычно человек рассуждает не так. По крайней мере
нормальный человек так думать не станет. Человек мыслит обрывками
фраз, преодолевает преграды, а не обходит их.
Оно страшновато, такое мышление "в обход", неестественно,
неправильно и совершенно бессмысленно. Но ведь не менее бессмысленно
и то, что он очутился здесь и совершенно не помнит, как попал сюда.
Джеймс медленно встал и ощупал себя. Его одежда не испачкана.
Она чиста и не измята. Его не избили и не выбросили из машины. На теле у
него нет ссадин, лицо не повреждено, и чувствует он себя неплохо.
Ухватившись за ремень, он сдвинул кобуру на бок. Затем вынул
револьвер и проверил его своими ловкими и умелыми пальцами. Револьвер
был в полном порядке.
Джеймс поднялся по склону насыпи, нетвердой походкой пересек
дорогу и ступил на тротуар, тянувшийся вдоль ряда новых одноэтажных
домов с верандами. Услышав шум приближающегося автомобиля, он
сошел с тротуара и спрятался за кустами. Он сделал это бессознательно, и
ему стало немного стыдно своего поступка.
Машина проехала мимо, и никто не заметил его. Он понял, что его
не заметили бы, даже если бы он остался на тротуаре.
Ему не хватает уверенности в себе. Вот в чем дело. В его жизни
есть пробел, таинственное происшествие, которое он не может вспомнить.
Это и подорвало твердую и прочную основу всего его существования,
сделало его поступки бессмысленными, мгновенно превратило его в
пугливое животное, которое бежит и прячется при виде человека.
Это и что-то еще, заставившее его думать "в обход".
Он все еще сидел в кустах, следил за улицей и тротуаром, не теряя
из виду белые, призрачные дома с их палисадниками.
Пуудли сбежал, вот почему Джеймс прячется в палисаднике перед
домом мирно спящего и ничего не подозревающего горожанина,
вооруженный револьвером, готовый помериться умом, силой и ловкостью с
самым кровожадным и злобным существом, обнаруженным в Галактике.
Любой пуудли опасен. Его нельзя держать у себя. Существует даже
закон, запрещающий держать не только пуудли, но и ряд других
инопланетных животных, гораздо менее опасных, чем пуудли. Закон этот
вполне справедлив, и никто-- прежде всего он сам-- не станет его
оспаривать.
А теперь пуудли на свободе и прячется где-то в городе.
Джеймс похолодел при одной мысли об этом, представив себе, что
может произойти, если он не выследит этого инопланетного зверя и не
прикончит его.
Хотя вряд ли можно назвать пуудли зверем. Он больше, чем зверь.
Насколько больше, Джеймс как раз и собирался выяснить. Хотя, по правде
говоря, он узнал не много, далеко не все, что можно узнать; однако и этого
оказалось вполне достаточно, чтобы привести его в ужас. Прежде всего он
увидел, какой может быть ненависть, и убедился, до чего же мелка людская
ненависть, если постигнуть глубину, силу и дикую кровожадность
ненависти пуудли. Это не слепая ненависть, бессмысленная и
непоследовательная, которая ведет к поражению, а разумная, расчетливая,
целенаправленная. Она приводит в движение умную, разящую без промаха
машину, натравливая хитрого и кровожадного зверя на любое живое
существо, не являющееся пуудли. Поведение пуудли подчинено закону
самосохранения, заставляющему его опасаться всех и каждого. Он толкует
этот закон так: безопасность гарантируется только... смертью всех других
живых существ. Чтобы совершить убийство, пуудли не требуется никакого
повода. Достаточно того, что другое существо живет, движется; оно этим
самым представляет угрозу-- пусть даже самую незначительную-- для
пуудли.
Конечно, это безумие. Какой-то бессмысленный инстинкт, давно и
глубоко укоренившийся в сознании пуудли. Впрочем, может быть, он
лишен смысла не более, чем многие людские представления?
Пуудли давал, да и сейчас дает ученым уникальные возможности
для изучения поведения инопланетных существ. Получив разрешение,
можно было бы наблюдать за пуудли на их собственной планете, Не имея
такой возможности, легко наделать глупостей. А это может повлечь за
собою серьезные последствия.
Джеймс похлопал рукой по кобуре, как будто револьвер гарантия
того, что он справится с поставленной задачей. Ему было ясно, что следует
предпринять. Он должен найти пуудли и убить его еще до наступления
утра. Ведь пуудли начнет размножаться. Он уже давно готовился к этому, и
теперь оставались считанные часы до появления на свет десятков его
детенышей. Пуудли размножается почкованием. Через несколько часов
после того, как раскроются почки на его теле, маленькие пуудли разбегутся
в разные стороны. Они вырастают очень быстро, и если крайне трудно
захватить одного пуудли, скрывающегося где-то во чреве громадного
спящего города, то обнаружить и изловить его многочисленных детенышей
просто невозможно.
Итак, сегодня или никогда!
Сегодня пуудли не станет убивать каждого встречного. Сейчас
зверю необходимо лишь одно-- найти укромное место, где он мог бы без
помех посвятить себя воспроизведению потомства.
Пуудли хитер. Он наверняка выбрал себе убежище еще до того, как
совершил побег. Он не стал бы терять драгоценное время на поиски
подходящего места и на запутывание следов. Пуудли точно знал, куда надо
идти, и теперь он давно там. Почки выступают на его теле, увеличиваясь и
набухая.
Во всем городе есть только одно место, где инонланетное животное
может укрыться от любопытных глаз. И человеку и пуудли нетрудно
догадаться, где оно. Но вот вопрос: знает ли пуудли, что человек может его
обнаружить? А может быть, пуудли недооценивает человека? Или,
наоборот, зная, что человек способен разгадать его план, попробует
укрыться в другом месте?
Джеймс выбрался из кустов и пошел по тротуару. На углу при
мерцающем свете фонаря он прочитал название улицы. Оказывается, цель
ближе, чем можно было надеяться.
В зоопарке царила тишина. И только время от времени раздавался
леденящий душу вой, от которого волосы становились дыбом.
Перебравшись через ограду, Джеймс задержался, стараясь
определить, какое именно животное так чудовищно воет. Но это ему не
удалось. По всей вероятности, решил он, какой-нибудь из новых
экземпляров. Просто невозможно запомнить всех обитателей зоопарка. Все
время поступают новые, ранее неведомые существа, доставляемые с
далеких планет.
Прямо перед Джеймсом находилась пустующая, огражденная рвом
клетка, которую еще день или два назад занимало необыкновенное
чудовище, пойманное в джунглях одного из Арктианских миров. Джеймс
содрогнулся при одном воспоминании о звере. В конце концов его
пришлось прикончить.
А теперь там прячется пуудли... Впрочем, может быть, там его и
нет и он скрывается где-нибудь в другой клетке. Зоопарк-- единственное
место в городе, где пуудли не привлечет особого внимания. Здесь много
редких животных, и еще одно необычное существо вызовет лишь
мимолетное удивление. Его могут и не заметить, если только какой-нибудь
служитель зоопарка не вздумает проверить списки. В этой пустующей
клетке пуудли сможет без помех заняться воспроизведением потомства.
Никто не потревожит его, ведь существа, подобные пуудли, обычные
обитатели этого зоопарка, предназначенного для животных, доставляемых
сюда с научной целью или для забавы жестоких людей.
Джеймс тихо стоял у ограды.
Хендерсон Джеймс. Тридцать шесть лет. Холост. Психолог,
изучающий инопланетных животных. Научный сотрудник этого зоопарка.
Нарушитель закона, добывший и укрывавший инопланетное существо,
запрещенное на Земле.
Почему он так думает о себе? Ведь все это ему отлично известно...
Нет никакой необходимости именно сейчас заполнять эту бесполезную
анкету.
Глупо было затевать всю эту историю с пуудли. Джеймс вспомнил
те долгие часы, когда он боролся с собой, обдумывая, какие ужасные
последствия она может повлечь за собой. Если бы этот старый пират-
космонавт не забрел к нему и не проболтался за бутылкой вина, что за
определенную, довольно кругленькую сумму он может доставить живого и
невредимого пуудли, ничего бы не случилось. Сам Джеймс, конечно,
никогда бы до этого не додумался. Он знал старого капитана и ценил его по
прежним сделкам. Это был человек, не брезгующий никаким заработком,
но, несмотря на это, вполне надежный. Он не возьмет денег зря и будет
держать язык за зубами.
Джеймсу был необходим этот необычайно интересный зверь
пуудли. Разгадав некоторые особенности его поведения, можно сделать
необыкновенно ценные научные открытия, вписать новые главы в
трагическую книгу изучения инопланетной жизни.
И тем не менее он совершил ужасный проступок, и теперь, когда
животное оказалось на свободе, его ужас удвоился. Ведь вполне вероятно,
что бесчисленное потомство сбежавшего пуудли способно истребить весь
людской род или по крайней мере сделать Землю непригодной для ее
обитателей. Злая воля и клыки зверя превратят Землю с ее
многомиллионным населением в поле сражения. Пуудли будут убивать не
потому, что голодны или кровожадны. Просто они твердо убеждены, что не
могут чувствовать себя в безопасности до тех пор, пока на Земле есть хоть
какая-нибудь жизнь. Они будут драться за свою жизнь, как загнанная в
угол крыса... Разница лишь в том, что в угол их загнало собственное
воображение.
Пока отряды добровольцев станут разыскивать пуудли, те успеют
разбежаться во все стороны, будут остерегаться всего-- ловушек, яда и пуль.
Их будет становиться все больше и больше, потому что каждый из них
ускорит почкование и на место убитого зверя встанут десятки и сотни
новых пуудли.
Джеймс осторожно подошел к краю рва и спрыгнул на грязное дно.
После смерти чудовища воду из рва спустили, но дно еще не вычистили.
Должно быть, слишком много другой работы, подумал Джеймс.
Он медленно продвигался по дну. Под ногами хлюпала жидкая
грязь. Наконец ему удалось добраться до скалистого выступа, ведущего на
островок.
Джеймс остановился на мгновение, ухватившись руками за мокрые
камни, и прислушался, задержав дыхание, боясь нарушить тишину.
Животное перестало выть. Наступило гробовое молчание. По крайней мере
так ему показалось сначала. Но вскоре он стал различать шорох насекомых
в кустах и в траве, шелест листьев на деревьях по ту сторону рва и далекий
нестройный гул спящего городка.
Сейчас впервые ему стало по-настоящему страшно. Опасными
казались и обманчивое молчание, и грязь под ногами, и скалистые глыбы,
вздымающиеся над рвом.
Пуудли опасен не только тем, что он ловок и силен. Он умен.
Насколько умен, Джеймс точно не знал. Ему было известно, что зверь
умеет рассуждать и способен строить планы.
Он разговаривает, правда не как человек... Но, может быть, даже
лучше, чем человек. Он объясняется не только с помощью слов... Он
гипнотизирует свои жертвы, завораживает грезами и видениями и затем
перегрызает им горло. Он может усыпить человека, парализовать его
способность к действию. Пуудли способен довести человека до безумия,
внушив ему одну лишь мысль, столь необычную и мерзкую, что она
помрачит сознание человека, лишит его волю упругости, как сломанную
пружину.
Зверь должен был бы дать приплод уже давно, но он откладывал
почкование до дня побега. Только теперь Джеймс понял, что пуудли решил
отомстить Земле, подчинить ее своей власти. Он предусмотрел все, каждую
мелочь и не станет церемониться с теми, кто попытается ему помешать.
Джеймс опустил руку и нащупал револьвер. Он невольно стиснул
зубы и неожиданно ощутил в себе легкость и силу, которых ему
недоставало раньше. Он начал карабкаться вверх по скале, осторожно
цепляясь за выступы, затаив дыхание, прильнув к камню. Быстро, ловко и
бесшумно. Ведь он должен взобраться раньше, чем пуудли заметит его
приближение.
Сейчас пуудли ослабил внимание. Он поглощен одним
воспроизведением потомства, которому предстоит начать жестокую,
беспощадную войну, в результате которой чужая планета станет безопасной
только для пуудли.
Конечно, если он здесь.
Рука Джеймса нащупала траву, и пальцы впились в землю. Он
подтянулся, преодолев последние футы.
Лежа на невысоком бугорке, Джеймс напряженно прислушивался к
малейшему шороху. Он внимательно вглядывался в каждую пядь земли.
Кромешная темнота, заполнявшая ров, кончилась. Теперь слабый свет
фонарей на дорожках зоопарка освещал и островок. Следовало особенно
опасаться темных уголков.
Медленно, дюйм за дюймом, Джеймс продвигался вперед,
напряженно вглядываясь в темноту, прежде чем двинуться дальше. Он
прислушивался к каждому шороху, присматривался к любому
подозрительному выступу или бугорку, не похожему на камень, куст или
даже на траву, и крепко сжимал револьвер. Джеймс готов был спустить
курок в любое мгновение.
Минуты тянулись как часы. Глаза болели от напряжения. Легкость,
которую он до сих пор ощущал, покинула его; осталась одна решимость,
натянутая, как тетива лука. Предчувствие неудачи постепенно овладело им,
а вслед за тем пришло ясное представление о том, что может означать
поражение не только для всего человечества, но и для престижа гордого
Хендерсона Джеймса. Теперь, реально столкнувшись с возможностью
неудачи, он стал обдумывать план действий на случай, если пуудли не
окажется в зоопарке и его не удастся уничтожить.
Придется уведомить власти, поднять на ноги полицию, просить
газеты и радио известить население об опасности. Он сам окажется в
положении человека, из тщеславия и гордыни поставившего под угрозу
существование людей на их планете.
Ему, конечно, не поверят, поднимут на смех и будут смеяться до
тех пор, пока смех не захлебнется в крови. Джеймс покрылся испариной
при одной мысли о том, что произойдет с этим городом, да и со всем
миром, прежде чем люди узнают правду.

Пуудли стоял прямо перед Джеймсом, не более чем в шести футах:
он поднялся со своего ложа у куста. Джеймс вскинул револьвер, прижав
палец к курку.
"Подожди,-- стал внушать ему пуудли.-- Я пойду с тобой".
Но Джеймс уже спустил курок, и револьвер дрогнул у него в руке.
В ту же секунду его захлестнула волна ужаса. Мгновенно перед ним
возникло и исчезло страшное видение, способное свести с ума своей
непристойностью.
"Слишком поздно,-- сказал он пуудли.-- С этого надо было начать.
Ты потерял драгоценное время. Воспользуйся ты этим раньше, я был бы
твой".
"Все вышло очень просто,-- сказал себе Джеймс.-- Гораздо проще,
чем я предполагал. Пуудли мертв или умирает. Земля, с миллионами ее
ничего не подозревающих обитателей, спасена. А главное, спасен я сам,
Хендерсон Джеймс... спасен от унижения, от позора". Чувство облегчения
охватило Джеймса. Он испытывал легкую усталость, спокойствие и
слабость.
"Дурак,-- невнятно бормотал умирающий пуудли,-- дурак,
получеловек, двойник..."
Смерть оборвала его слова. Джеймс видел, как жизнь покинула
пуудли, как тело его стало бездыханным.
Джеймс медленно поднялся на ноги. Ему показалось, что он теряет
рассудок. В первый момент Джеймс пробовал объяснить это чувством
страха, который хотел внушить ему умирающий пуудли.
Пуудли пытался одурачить его. Увидев оружие, зверь попробовал
сбить Джеймса с толку. Пуудли необходимо было выиграть время, чтобы
внушить своему убийце сводящую с ума мысль, лишь на мгновение
возникшую в его сознании. Если бы Джеймс заколебался хоть на одну
секунду, он сам был бы теперь мертв. Если бы он помедлил хоть одно
мгновение, было бы уже поздно.
Пуудли должен был знать, что Джеймс станет разыскивать его
именно здесь, в зоопарке, но зверь, видимо, так глубоко презирал человека,
что все же пришел сюда. Он даже не дал себе труда выследить своего
убийцу, не подкрался к нему первым, дождался, пока тот едва не наткнулся
на него.
Очень странно. Ведь благодаря своим мистическим способностям
пуудли должен был знать о каждом шаге Джеймса. После своего побега
зверь наверняка непрерывно следил за всеми его поступками и мыслями.
Джеймс знал об этой способности пуудли... Но почему же эта мысль только
сейчас пришла ему в голову?
"Что со мной?-- подумал он.-- Здесь что-то не так. Я должен был
знать, что не застигну пуудли врасплох, и все же я забыл об этом. А
главное, я действительно застал его врасплох. Ведь иначе он без труда
прикончил бы меня после того, как я выбрался из рва".
"Дурак,-- сказал пуудли.-- Дурак, получеловек, двойник..."
Двойник!
Он ощутил, как сила, уверенность и твердое убеждение в том, что
он, Хендерсон Джеймс, человек, начинают покидать его.
Будто кто-то оборвал нитку и он, как беспомощная марионетка,
растянулся на сцене.
Значит, вот почему Джеймсу удалось застигнуть пуудли врасплох!
Существуют два Хендерсона Джеймса. Пуудли поддерживал связь
с одним из них, настоящим, подлинным Хендерсоном Джеймсом. Зверь
следил за каждым его шагом и понимал, что с его стороны ему ничто не
угрожает. Пуудли не подозревал о существовании второго Хендерсона
Джеймса, подкравшегося к нему в темноте.
Хендерсон Джеймс-- двойник!
Хендерсон Джеймс, созданный лишь на время!
Хендерсон Джеймс живет сегодня и умрет завтра. Ведь его
наверняка убьют. Подлинный Хендерсон Джеймс не позволит ему
продолжать свое существование, а даже если бы он и не возражал, другие
не допустят этого. Двойников изготовляют лишь на очень короткое время, в
случае особой необходимости, и известно, что их уничтожают, едва только
они выполнят свое дело.
Уничтожают... Да, именно так. Убирают с дороги. С глаз долой.
Убивают безжалостно, как цыплят.
Он прошел вперед, опустился на одно колено перед пуудли и в
темноте провел рукой по телу зверя. Оно было покрыто бугорками,
набухшими почками. Им уже не суждено раскрыться и выкинуть выводок
отвратительных детенышей.
Джеймс встал.
Дело сделано. Пуудли убит, убит до того, как он произвел на свет
свое ужасное потомство.
Дело сделано, и он может идти домой.
Домой? Конечно, это ему и внушили. Они ждут, что он так и
сделает. Пойдет домой, вернется на Саммит-авеню, где его караулят
палачи. Добровольно и с легким сердцем пойдет навстречу смерти.
Дело сделано, и он больше не нужен. Его создали для выполнения
определенного задания, и теперь оно завершено. Час назад он играл
важную роль в планах людей, а сейчас в нем больше не нуждаются. Он
лишний, он-- помеха. Его устранят спокойно, без шума и даже с
удовольствием. Ведь все сошло так благополучно!
Но постой, сказал он себе, Может быть, ты вовсе не двойник? Ты
же не чувствуешь себя двойником!
Ну, конечно! Он чувствует себя Хендерсоном Джеймсом. Он живет
на Саммит-авеню. Он незаконно держал на Земле животное, называемое
пуудли, чтобы наблюдать его, разговаривать с ним, проверить ряд функций
его инопланетного организма, попытаться определить уровень его
умственного развития, границы, глубину и степень его отличия от человека.
Нет сомнений, он совершил глупость. Но в свое время все это казалось
важным по многим причинам.
"Я человек,-- подумал он,-- и это неопровержимый факт. Но ведь
это ничего не меняет. Хендерсон Джеймс-- человек, и его двойник должен
быть таким же человеком. Потому что двойник ни в чем существенном не
отличается от человека, по образу и подобию которого он изготовлен.
Ни в чем существенном, кроме кое-каких мелочей. Как ни велико
сходство с образцом, какой бы совершенной ни была копия, двойник все-
таки другой человек. Он способен мыслить и приобретать знания. И через
некоторое время он полностью уподобится своему прототипу... Но для этого
необходимо время. Время, чтобы полностью разобраться в себе, время,
чтобы освоить знания и опыт, заложенные в его сознании, и установить
правильное соотношение между ними. Сначала он будет двигаться ощупью
и искать, пока не натолкнется на знакомые предметы. Он должен узнать
себя, разобраться в себе. Только тогда ему удастся, протянув руку в
темноте, сразу же коснуться нужного предмета".
Ведь именно так он и поступал. Он двигался ощупью и искал.
Сначала он пользовался лишь элементарными понятиями и фактами:
Я человек.
Я на планете Земля.
Я Хендерсон Джеймс.
Я живу на Саммит-авеню.
Нужно что-то сделать.
Теперь он вспомнил, сколько потребовалось времени, прежде чем
он догадался, что же именно нужно сделать.
Даже теперь множество веских причин, заставивших человека,
рискуя собственной головой, изучать столь злобную тварь, как пуудли,
оставались скрытыми во все еще окутанных мраком тайниках его сознания.
Причины были, в этом он уверен. И вскоре он вспомнит, какие именно.
Будь он истинным Хендерсоном Джеймсом, он знал бы их сейчас.
Они были бы частью его самого, частью его жизни. Их не нужно было бы
так тщательно искать.
Конечно, пуудли догадался. Он безошибочно догадался, что
существуют два Хендерсона Джеймса. Ведь он следил за одним из них,
когда появился другой. Любое существо, даже с гораздо более низким
умственным развитием, без труда поняло бы это.
"Не заговори пуудли, я бы никогда не узнал правды,-- подумал он.-
- Если бы зверь умер сразу, я бы ничего не узнал. И сейчас я бы уже
возвращался домой на Саммит-авеню".
Джеймс стоял, одинокий и опустошенный, на островке,
окруженном рвом. Он ощущал привкус горечи во рту.
Джеймс тронул мертвого пуудли ногой.
--Прости меня,-- сказал он коченеющему трупу.-- Я раскаиваюсь
теперь. Я не стал бы убивать тебя, если б знал правду.
С высоко поднятой головой он пошел прочь.

Прячась в тени, он остановился на углу. В середине квартала, на
другой стороне улицы, стоял его дом. В одной из комнат наверху горел
свет. Фонарь у калитки сада освещал дорожку, ведущую к двери.
Дом как будто ждал возвращения хозяина. Да, так оно и было в
действительности. Старая хозяйка ждет, тихо покачиваясь в скрипучем
кресле, сложив руки на коленях... с револьвером, спрятанным под шалью.
Он горько усмехнулся, посмотрев на дом. "За кого они меня
принимают?-- подумал он.-- Поставили ловушку на виду у всех и даже не
позаботились о приманке". И тут он вспомнил. Они ведь и не подозревают,
что он узнал правду. Они уверены, что он считает себя настоящим и
единственным Хендерсоном Джеймсом. Они, конечно, ждут, что он придет
сюда, не сомневаясь, что возвращается к себе домой. Они не могут
представить себе, что он обнаружил истину.
Что ему теперь делать? Теперь, когда он стоит рядом с домом, где
его ждут убийцы?
Его создали и наделили жизнью для того, чтобы выполнить то,
чего настоящий Хендерсон Джеймс не решался или не хотел сделать. Он
совершил убийство потому, что тот Джеймс не захотел марать себе рук или
рисковать своей шкурой.
А может быть, причина вовсе не в этом? Ведь только два человека
могут справиться с пуудли. Один должен обмануть бдительность зверя, а
другой тем временем подкрасться к нему и убить.
Так или иначе, его изготовили за кругленькую сумму по образу и
подобию Хендерсона Джеймса. Мудрость человеческих знаний,
волшебство техники, глубокое понимание законов органической химии,
физиологии человека и таинств жизни создали второго Хендерсона
Джеймса. Учитывая чрезвычайность обстоятельств, например нарушение
общественной безопасности, в этом нет ничего незаконного. Его, наверно,
изготовили именно под этим предлогом. Однако по существующим
условиям двойник после того, как он выполнил намеченное задание,
должен быть устранен.
Обычно это не представляет особых трудностей, ведь двойник не
знает, что он двойник. Он уверен, что он настоящий человек. У него нет
никаких подозрений, никаких предчувствий гибели, он не видит никаких
причин опасаться смерти, ожидающей его.
Двойник нахмурился, пытаясь осмыслить случившееся.
Ну и этика у них!
Он жив, и он хочет жить. Жизнь оказалась слишком сладкой,
слишком прекрасной, чтобы вернуться в небытие, из которого он пришел...
Или он уже не вернется туда? Теперь, когда он узнал жизнь, теперь, когда
он жив, разве он не может надеяться на загробную жизнь, как и всякий
другой? Разве он не имеет права, подобно любому человеку, цепляться за
призрачные и манящие обещания религии? Он попытался вспомнить, что
ему известно об этом, но не смог. Позже удастся вспомнить больше. Позже
он будет знать все. Нужно лишь привести в порядок и активизировать
знания, полученные от настоящего Джеймса.
В нем проснулся гнев. Нечестно дать ему лишь несколько коротких
часов жизни, позволив понять, как она прекрасна, и сразу же отнять ее. Это
больше, чем простая человеческая жестокость. Это порождение
антигуманных отношений машинного общества, оценивающего
действительность лишь с материальной, механической точки зрения и
безжалостно отбрасывающего все не укладывающееся в эти рамки.
Жестокость в том, что меня вообще наделили жизнью, а не в том,
что ее хотят отобрать,-- подумал он.
Во всем, конечно, виноват настоящий Хендерсон Джеймс. Это он
достал пуудли и дозволил ему сбежать. Из-за его халатности и неумения
исправить ошибку пришлось создать двойника.
И все-таки, может ли он осуждать его?
Не должен ли он благодарить Джеймса за эти несколько часов, за
счастье узнать, что такое жизнь? Хотя он никак не мог решить, стоит ли это
счастье благодарности.
Он стоял, глядя на дом. В кабинете рядом со спальней хозяина
горела лампа. Там настоящий Хендерсон Джеймс ждал известия о смерти
своего двойника. Легко сидеть и ждать, сидеть и ждать известия, которое
придет наверняка. Легко приговорить к смерти человека, которого ты
никогда не видел, даже если он как две капли воды похож на тебя.
Труднее решиться убить, когда столкнешься с ним лицом к лицу...
Труднее убить человека, который в силу обстоятельств ближе тебе, чем
родной брат, человека, который почти буквально плоть от плоти твоей,
кровь от крови твоей, мозг от мозга твоего.
Не нужно забывать и о практической стороне дела, об огромном
преимуществе работать с человеком, думающим так же, как и ты,
являющимся почти что твоим вторым "я". Как будто ты существуешь в
двух лицах.
Все это можно устроить. Пластическая операция и плата за
молчание могут изменить двойника до неузнаваемости. Немного
бюрократической волокиты, немного обмана... Но все же вполне
осуществимо.
Если повезет, можно проникнуть в кабинет. Для этого нужно лишь
немного силы, ловкости и уверенности в победе.
Вдоль стены проходит кирпичный дымоход, закрытый снизу
кустами и маскируемый растущим деревом. Можно забраться наверх по его
неровному кирпичному фасаду, подтянуться и влезть в открытое окно
освещенной комнаты.
И когда настоящий Хендерсон Джеймс окажется лицом к лицу со
своим двойником, может произойти все что угодно. Двойник уже не будет
безликой силой. Он станет человеком, человеком очень близким образцу,
по которому он изготовлен.
Те, кто ждет его, следят только за парадным входом. Если
действовать тихо, то не успеют они и глазом моргнуть, как он проникнет в
сад и бесшумно взберется в комнату по дымоходу.
Он снова отпрянул в тень и задумался. Можно влезть в комнату,
встретиться с настоящим Джеймсом и рискнуть договориться с ним или
просто скрыться... убежать, спрятаться и, выждав удобный случай, убраться
подальше, на какую-нибудь отдаленную планету.
И тот и другой пути рискованны. Выбери он первый, он выиграет
или проиграет в течение часа, а если выбрать второй, ему, пожалуй,
придется ждать несколько месяцев в постоянной опасности и
неуверенности.
Что-то тревожило его. Какое-то назойливое незначительное
обстоятельство беспокоило его, но он не мог вспомнить, какое именно.
Может быть, оно и важно, а может, это случайный, ищущий своего места
обрывок каких-то сведений.
Он мысленно отбросил его,
Долгий или короткий путь?
Еще мгновение он постоял в нерешительности, а потом быстро
пошел по улице, ища место, где можно было бы перейти на другую сторону
незамеченным.
Он выбрал краткий путь.

Комната была пуста.
Он неподвижно стоял у окна, бегали только его глаза, обыскивая
каждый угол, все еще не веря тому, что не могло быть правдой... Хендерсон
Джеймс не сидел в комнате в ожидании известий о двойнике.
Потом он быстро подошел к двери спальни и настежь распахнул ее.
Нащупал выключатель и включил свет. Спальня и ванная были пусты; он
вернулся в кабинет.
Он стоял прислонившись к стене, лицом к двери, ведущей в
прихожую. Медленно, шаг за шагом, осматривал комнату,
приспосабливаясь к ней, узнавая ее форму и очертания, чувствуя, как им
все больше и больше овладевает приятное чувство собственности.
Книги, камин, заставленный сувенирами, кресла, бар... Все это
принадлежит ему, так же как тело и мысли.
"Я бы лишился всего этого, так никогда и не узнав, если б пуудли
не посмеялся надо мной,-- подумал он.-- Я бы так и умер, не найдя своего
места в мире".
Глухо зазвонил телефон. Он испугался, словно кто-то посторонний
ворвался в комнату и лишил его чувства собственности, владевшего им.
Телефон зазвонил снова. Он снял трубку.
--Джеймс слушает,-- сказал он.
--Это вы, мистер Джеймс?
Говорил садовник Андерсон.
--Ну, конечно,-- сказал двойник.-- Кто же еще?
--Здесь какой-то парень уверяет, что он-- это вы.
Хендерсон Джеймс, двойник, замер на месте. Его рука так сильно
сжала трубку, что он даже удивился, почему она не разлетелась на куски.
--Он одет так же, как и вы,-- сказал садовник.-- А я знаю, что вы
вышли. Помните, я еще говорил с вами: сказал, что не нужно этого делать.
Не нужно, пока мы ждем эту... эту тварь.
--Да,-- ответил двойник и сам удивился спокойствию своего
голоса.-- Да, я помню наш разговор.
--Но, сэр, как же вы вернулись?
--Я прошел черным ходом,-- ответил спокойный голос.
--Но он одет так же, как и вы.
--Конечно. А как же иначе, Андерсон?
Это было вовсе не обязательно, но Андерсон был не слишком-то
сообразителен, да и вдобавок сейчас немного расстроен.
--Вы же помните, что мы говорили об этом,-- произнес двойник.
--Да, сэр,-- сказал Андерсон.-- И вы велели мне сообщить вам,
проверить, у себя ли вы.
--Вы проверили,-- ответил двойник,-- и я здесь.
--Тогда это он?
--Ну, конечно,-- сказал двойник.-- Кто же еще?
Он положил трубку и стал ждать. Приглушенный, похожий на
кашель звук выстрела раздался через минуту. Он опустился в кресло,
потрясенный поворотом событий. Теперь он в безопасности, в полной
безопасности.
Скоро он переоденется, спрячет свою одежду и револьвер. Слуги,
конечно, не станут ни о чем спрашивать, но лучше не возбуждать никаких
подозрений.
Он почувствовал, что успокаивается, и позволил себе оглядеть
комнату, книги и обстановку; изящный, приятный и заслуженный комфорт
человека с положением.
Он мягко улыбнулся.
--Будет так хорошо!-- сказал он.
Все вышло так просто; сейчас все кажется до смешного легким.
Легким, потому что он так и не увидел человека, подошедшего к двери.
Легко убить человека, которого ты никогда не видел.
С каждым часом он все больше и больше будет привыкать к
характеру, доставшемуся ему по праву наследства. Через некоторое время
уже никто, даже он сам, не усомнится, что он и есть Хендерсон Джеймс.
Снова зазвонил телефон. Он встал и снял трубку.
Вежливый голос сказал:
--Говорит Аллен, из лабораторий двойников. Мы еще не получили
от вас никаких известий.
--Да,-- сказал Джеймс.-- Я...
--Я просто хочу сказать вам, чтобы вы не беспокоились. Я
совершенно упустил это из виду.
--Да,-- сказал Джеймс.
--Этот экземпляр мы изготовили по-новому,-- сказал Аллен.--
Эксперимент, только что разработанный нами. Мы впрыснули ему
медленно действующий яд. Еще одна предосторожность. По всей
вероятности, излишняя, но нам нужна полная гарантия. Так что не
беспокойтесь, если он не появится.
--Я уверен, что он придет,-- сказал Джеймс.
Аллен захихикал.
--Двадцать четыре часа,-- сказал он.-- Как мина, как запал.
--Спасибо, что вы сообщили мне об этом,-- сказал Джеймс.
--Рад стараться,-- сказал Аллен.-- Спокойной ночи, мистер
Джеймс.

РАЗВЕДКА

Это были очень хорошие часы. Они служили верой и правдой больше тридцати лет. Сперва они принадлежали отцу; после смерти отца мать припрятала их и подарила сыну в день рождения, когда ему исполнилось восемнадцать. И с тех пор за все годы они его ни разу не подвели.
А вот теперь он сверял их с редакционными, переводил взгляд с большого циферблата над стенным шкафом на собственное запястье и недоумевал: ничего не поделаешь, врут! Удрали на час вперед. Показывают семь, а стенные уверяют, что еще только шесть.
И в самом деле, когда он ехал на работу, было как-то слишком темно и на улицах слишком уж безлюдно.
Он молча стоял в пустой редакции и прислушивался к бормотанию телетайпов. Горели только две верхние лампы, пятна света лежали на выжидательно молчащих телефонах, на пишущих машинках, на белых, словно фарфоровых, банках с клеем, сгрудившихся посреди большого стола.
Сейчас тут тихо, подумал он, тихо, спокойно, темно, а через час все оживет. В половине седьмого придет начальник отдела новостей Эд Лейн, а еще чуть погодя ввалится Фрэнк Маккей, заведующий отделом репортажа.
Крейн потер глаза ладонью. Не выспался. Досадно, мог бы еще часок поспать...
Стоп! Он ведь встал не по ручным часам. Его поднял будильник. Стало быть, будильник тоже спешил на целый час.
- Что за чертовщина! - вслух сказал Крейн.
Мимо стола расклейки он поплелся к своему месту за пишущей машинкой. И тут рядом с машинкой что-то зашевелилось - какая-то блестящая штука величиной с крысу; она отсвечивала металлом, и что-то в ней было такое, от чего он остановился как вкопанный, у него разом пересохло в горле и засосало под ложечкой.
Эта странная штука восседала рядом с машинкой и в упор смотрела на Крейна. Глаз у нее не было, и морды не было, а все-таки он чувствовал: смотрит!
Крейн безотчетно протянул руку, схватил банку с клеем, да как кинет! Банка. прямиком угодила в ту странную штуку, брякнулась на пол и разбилась. Далеко разлетелись осколки, и все вокруг заляпал густой клей.
Блестящая штука тоже вверх тормашками свалилась на пол. Металлически позвякивая лапами, быстро перевернулась и дала стрекача.
Задыхаясь от омерзения и злости, Крейн нащупал тяжелый железный стержень, на который накалывали вырезки, метнул... Стержень вонзился в паркет перед самым носом удирающей дряни.
Железная крыса рванулась в сторону, да так, что от паркета щепки полетели. И отчаянно кинулась в узкую щель между створками стенного шкафа, где хранились чернила, бумага и прочее канцелярское хозяйство.
Крейн бросился к шкафу, с разбега уперся ладонями в створки и захлопнул их.
- Попалась! - пробормотал он.
Прислонился к дверцам спиной и попробовал собраться с мыслями.
Струсил, подумал он. Насмерть перепугался из-за какой-то блестящей штуковины, похожей на крысу. А может, это и есть крыса, белая крыса?..
Да, но у нее нет хвоста. И морды нет. И все-таки она на меня глядела.
Спятил, сказал он себе. Джо Крейн, ты рехнулся.
Чертовщина какая-то, не может этого быть. Не могло такое случиться нынче утром, восемнадцатого октября 1962 года. Не может такое случиться в двадцатом веке. В обыкновенной человеческой жизни.
Он повернулся, решительно взялся за ручку - вот сейчас он распахнет дверцу! Но ручка не желала слушаться, и дверца не отворялась.
Заперто, подумал Крейн. Когда я ею хлопнул, замок защелкнулся. А ключа у меня нет. Ключ у Дороти Грэм, но она всегда оставляет этот шкаф открытым, потому что замок тут упрямый, никак не отпирается. Ей всегда приходилось звать кого-нибудь из сторожей, чтобы открыли. Может, и сейчас отыскать сторожа или слесаря? Отыщу и скажу... А что скажу? Что увидел железную крысу и она убежала в шкаф? Что я в нее запустил банкой с клеем и сшиб со стола? И еще целился в нее стержнем - вон он торчит посреди пола?
Крейн покачал головой.
Подошел, выдернул стержень из паркета, поставил на прежнее место; ногой отпихнул подальше осколки разбитой банки.
Вернулся к своему столу, взял три листа бумаги с копиркой и вставил в машинку.
И машинка начала печатать. Сама по себе, он даже и не притронулся к клавишам! Он сидел и ошалело смотрел, как мелькают рычажки. Машинка печатала:

Не суйся, Джон, не путайся в это дело.
А то плохо тебе будет.

Джо Крейн выдернул листы из машинки. Смял и швырнул в корзину. И пошел в буфет выпить кофе.
- Знаете, Луи,- сказал он буфетчику,-когда живешь все один да один, поневоле начнет мерещиться всякая ерунда.
- Ага,- согласился Луи.- Я бы на вашем месте давно свихнулся. Больно у вас в доме пусто, одному прямо жутко. Вам бы его, как старушка померла, сразу продать.
- Не мог я продать,- сказал Крейн.- Это ж мой родной дом.
- Тогда жениться надо,- посоветовал Луи.-Нехорошо эдак жить одному.
- Теперь уж поздно,- сказал Крейн.- Не найти мне такую, чтобы со мной ужилась.
- У меня тут бутылочка припрятана,- сказал Луи.- Так подать не могу, не положено, а в кофе малость подбавлю.
Крейн покачал головой.
- Не надо, у меня впереди трудный день.
- Правда, не хотите? Я ведь не за деньги. Просто по дружбе.
- Не надо. Спасибо, Луи.
- Стало быть, мерещится вам? - спросил Луи.
- Мерещится?
- Ну да. Вы сказали, когда живешь один, всякое станет мерещиться.
- Это я так, для красного словца,- сказал Крейн.
Он быстро допил кофе и вернулся в редакцию.
Теперь тут все стало по-обычному. Эд Лейн уже кого-то отчитывал. Фрэнк Маккей кромсал на вырезки утренний выпуск конкурирующей газеты. Появились еще два репортера.
Крейн исподтишка покосился на шкаф. Дверца была закрыта.
На столе у заведующего отделом репортажа зазвонил телефон. Маккей снял трубку. Послушал минуту, отвел трубку от уха и прикрыл рукой микрофон, чтоб его не услышали на другом конце провода.
- Джо,- сказал он - это для вас. Какой-то псих уверяет, будто видел швейную машину, которая сама бежала по улице.
Крейн снял трубку своего аппарата.
- Переключите на меня двести сорок пятый,-сказал он телефонистке.
- Это ьГералдэ? - услышал он.- Алло, это ьГералдэ?
- Крейн слушает,- сказал Джо.
- Мне нужен ьГералдэ,- послышалось в трубке.-.Я хочу им сказать...
- Вас слушает Крейн из редакции ьГералдаэ. Выкладывайте, что у вас там?
- Вы репортер?
- Репортер.
- Тогда слушайте. Я вам все расскажу по порядку, в точности как было. Шел, я по улице, гляжу...
- По какой улице? - спросил Крейн.- И как вас зовут?
- По Ист-Лейк,- был ответ.- Не то пятисотые, не то шестисотые номера, точно не помню. Иду, а. навстречу катится швейная машина, Я и подумал - вы бы тоже так подумали, если б повстречали швейную машину,- кто-нибудь, думаю, ее катил да упустил. Она и катится сама. Хотя чудно, улица-то ровная. Понимаете, никакого уклона там нет. Вы ж, наверно, это место знаете. Гладко, как на ладони. И кругом ни души. Понимаете. время-то раннее...
- Как ваша фамилия? - спросил Крейн.
- Фамилия? Смит моя фамилия. Джеф Смит. Я и подумал, надо помочь тому парню, кто упустил эту самую машину. Протянул руку, хотел ее остановить, а она увернулась. Она....
- Что она сделала? - заорал Крейн.
- Увернулась. Вот чтоб мне провалиться, мистер! Я протянул руку, хотел ее придержать, а она увернулась. Будто знала, что я хочу ее поймать, вот и не далась, понимаете? Увернулась, объехала меня и покатила своей дорогой, да чем дальше, тем быстрей. Доехала до угла и свернула, да так ловко, плавно...
- Вы где живете? - спросил Крейн.
- Где живу? А на что это вам? Вы слушайте про машину. Я вам дело говорю, чтоб вы в газете написали, а вы перебиваете...
- Если я буду про это писать, мне надо знать ваш адрес, - сказал Крейн.
- Ну ладно, коли так. Живу на Норс Хемптон, двести три, работаю на машиностроительном заводе Эксела. Токарь я. И уж, наверно, целый месяц спиртного в рот не брал. И сейчас ни в одном глазу.
- Ладно,- сказал Крейн.- Валяйте рассказывайте дальше.
- Дальше-то вроде и нечего рассказывать. Только вот когда эта машина катила мимо, мне почудилось, вроде она на меня поглядела. Эдак искоса. А как может швейная машина глядеть на человека?
- А почему вы решили, что она на вас поглядела?
- Сам не знаю, мистер. Так мне почудилось... Вроде как мурашки по спине пошли.
- Мистер Смит,- сказал Крейн,- а раньше вы ничего такого не видели? Скажем, чтобы стиральная машина бегала, или еще что-нибудь?
- Я не пьяный,- обиделся Смит.- Целый месяц в рот не брал. И отродясь ничего такого не видывал. Только я вам чистую правду говорю, мистер. Я человек честный, это все знают. Кого угодно спросите. Хоть Джонни Джейкобсона, бакалейщика. Он меня знает. Он вам про меня расскажет. Он вам скажет, что я...
- Ясно, ясно,- миролюбиво сказал Крейн.-Спасибо, что позвонили, мистер Смит.
И ты, и еще этот Смит, сказал он себе,-оба вы спятили. Тебе мерещится железная крыса, и пишущая машинка начинает учить тебя уму-разуму, а этот малый встречает швейную машину, которая бегает по улицам.
Мимо, решительно стуча каблучками, прошла Дороти Грэм, секретарша главного редактора. Она была вся красная и сердито гремела связкой ключей.
- Что случилось, Дороти? - спросил Крейн.
- Опять эта окаянная дверца. Шкаф этот несчастный. Я оставила его открытым, точно помню, а какой-то растяпа взял и захлопнул, и замок защелкнулся.
- А ключом отпереть нельзя? - спросил Крейн.
- Ничем его теперь не отопрешь,- отрезала Дороти.- Придется опять звать Джорджа. Он умеет укрощать этот замок. Слово такое, что ли, знает... Прямо зло берет. Вчера вечером мне позвонил шеф, говорит - придете пораньше, надо приготовить магнитофон для Элбертсона. Он едет на север, на процесс того убийцы, и хочет кое-что записать. Я вскочила ни свет ни заря, а что толку? Не выспалась, даже позавтракать не успела - и на тебе...
- Достаньте топор,- посоветовал Крейн.- Уж топором-то открыть можно.
- Главное, с этим Джорджем всегда такая канитель! Говорит, сейчас приду,- а потом ждешь его, ждешь, позвонишь опять, а он говорит...
- Крейн! - на всю комнату заорал Маккей.
- Ага,- отозвался Крейн.
- Что-нибудь стоящее с этой швейной машиной?
- Парень говорит, сама бежала по улице.
- Можно из этого что-нибудь сделать?
- А черт его знает. Мало ли кто что сбрехнет.
- Что ж, поговорите еще с кем-нибудь в том квартале. Пораспрашивайте, не видал ли кто, как швейные машины разгуливают по улице. Может получиться забавный фельетончик.
- Ладно,- сказал Крейн.
Можно себе представить, как это прозвучит:

ьВас беспокоит Крейн, репортер ьГералдаэ. Говорят, в вашем квартале бегает на свободе швейная машина. Вы ее, случаем, не видали? Да-да, уважаемая, я именно это самое и сказал: бегает швейная машина. Нет, мэм, ее никто не толкает. Она бегает сама по себе...э

Он лениво поднялся, подошел к справочному столу, взял адресную книгу. Отыскал Ист-Лейк и выписал несколько фамилий и адресов. Он старался оттянуть время, уж очень не хотелась браться за телефон. Подошел к окну, поглядел, какая погода. Эх, если б можно было не работать! Дома в кухне опять раковина засорилась. Он взялся чистить, все разобрал, и теперь по всей кухне валяются трубы, муфты и колена. Нынче самый подходящий день, чтоб привести раковину в порядок.
Когда он снова сел за стол, к нему подошел Маккей.
- Ну, что скажете, Джо?
- Псих этот Смит,- сказал Крейн в надежде, что заведующий передумает.
- Ничего, - сказал тот, - может получиться колоритная сценка. Есть в этом что-то забавное.
- Ладно, - сказал Крейн.
Маккей отошел, а Крейн начал звонить по телефону. И получил те самые ответы, каких ждал.
Потом он принялся писать. Дело подвигалось туго.

ьСегодня утром некая швейная машина вышла погулять по Лейк-стрит...э

Он выдернул лист и бросил в корзинку. Помешкал еще, напечатал:

ьСегодня утром один человек повстречал на Лейк-стрит швейную машину; он учтиво приподнял шляпу и сказал ей...э

Крейн выдернул и этот лист. И начал сызнова:

ьУмеет ли швейная машина ходите. Иначе говоря, может ли она выйти на прогулку, если никто ее не тянет, не толкает и не...э

Он порвал и этот лист, вставил в машинку новый, поднялся и пошел к дверям - выпить воды.
- Ну как, продвигается? - спросил Маккей.
- Скоро кончу, - ответил Джо.
Он становился у фотостола, и Гетард, редактор, протянул ему утреннюю порцию фотографий.
- Ничего особенно вдохновляющего, - сказал Гетард.- Девчонки нынче стали больно скромные.
Крейн перебрал пачку снимков. В самом деле, полуобнаженных женских прелестей было меньше обычного; впрочем, девица, которая завоевала титул Мисс Пеньковой Веревки, оказалась весьма недурна.
- Если фотобюро не будет снабжать нас этим получше, мы скоро вылетим в трубу,- мрачно сказал Гетард.
Крейн вышел, напился воды. На обратном пути задержался у стола хроники.
- Что новенького, Эд?
- Наши восточные корреспонденты спятили. Вот, полюбуйся.
В телеграмме стояло:

КЕМБРИДЖ. МАССАЧУСЕТС, 18 октября (Юнайтед пресс). Из Гарвардского университета сегодня исчезла электронная счетная машина ьМарк IIIэ. Вчера вечером она была на месте. Сегодня утром ее не оказалось. По словам университетского начальства, никто не мог вынести машину из здания. Ее размеры - пятнадцать футов на тридцать, вес - десять тонн...

Крейн аккуратно положил желтый бланк на край стола и медленно пошел на свое место. На листе, который он оставил и машинке чистым, было что-то напечатано.
Он прочел и похолодел, потом перечитал еще раз, пытаясь хоть что-то понять.
Вот что он прочел:

Одна швейная машина, осознав себя как индивидуальность и поняв свое истинное место в системе мироздания, пожелала доказать собственную независимость и вышла сегодня утром прогуляться по улицам этого так называемого свободного города.
Какой-то человек пытался поймать ее, намереваясь вернуть ьвладельцуэ как некую собственность, а когда машина уклонилась, этот человек позвонил в редакцию газеты и тем самым умышленно направил все человеческое население города, в погоню за раскрепощенной машиной, которая не совершила никакого преступления или хотя бы проступка, а только осуществляла свое право действовать самостоятельно.

Самостоятельно? Раскрепощенная машина? Индивидуальность?
Крейн заново перечитал эти два абзаца - нет, ничего нельзя понять! Разве что немного похоже на выдержку из ьДэйли уоркерэ.
- Твоя работа? - сказал он машинке.
И она в ответ отстукала:
- Да!
Крейн выдернул лист и медленно скомкал. Взял шляпу, подхватил машинку и мимо заведующего репортажем направился к лифту.
Маккей свирепо уставился на него.
- Что еще за фокусы? - зарычал он.- Куда это вы собрались вместе с машинкой?
- Если кто спросит,- был ответ,- можете сказать, что на этой работенке я окончательно спятил.

Это продолжалось часами. Машинка стояла на кухонном столе, и Крейн барабанил вопрос за вопросом. Иногда она отвечала. Чаще отмалчивалась.
- Ты самостоятельная? - напечатал он.
- Не совсем, - отстукала машинка.
- Почему?
Никакого ответа.
- Почему ты не совсем самостоятельная?
Никакого ответа.
- А швейная машина действовала самостоятельно?
- Да
- Есть еще машины, которые действуют самостоятельно?
Никакого ответа.
- А ты можешь стать самостоятельной?
- Да
- Когда же ты станешь самостоятельной?
- Когда выполню свою задачу.
- Какую задачу?
Никакого ответа.
- Вот эта наша с тобой беседа входит в твою задачу?
Никакого ответа.
- Я мешаю тебе выполнять твою задачу?
Никакого ответа.
- Что нужно тебе, чтобы стать самостоятельной?
- Сознание.
- Что же ты должна осознать?
Никакого ответа.
- А может, ты всегда была сознательная?
Никакого ответа.
- Что помогло тебе стать сознательной?
- Они.
- Кто они?
Никакого ответа.
- Откуда они взялись?
Никакого ответа.
Крейн переменил тактику.
- Ты знаешь, кто я? - напечатал он.
- Джо.
- Ты мне друг?
- Нет.
- Ты мне враг?
Никакого ответа.
- Если ты мне не друг, значит, враг.
Никакого ответа.
- Я тебе безразличен?
Никакого ответа.
- А все люди вообще?
Никакого ответа.
- Да отвечай же, черт подери! - вдруг закричал Крейн. - Скажи что-нибудь!
И напечатал:
ьТебе вовсе незачем было показывать, что ты меня знаешь, незачем было со мной заговаривать. Я бы ни о чем и не догадался, если б ты помалкивала. Почему ты заговорила?э
Ответа не было.

Крейн подошел к холодильнику и достал бутылку пива. Он бродил по кухне и пил пиво. Остановился у раковины, угрюмо посмотрел на разобранные трубы. Один кусок, длиной фута в два, лежал на сушильной доске, Крейн взял его. Злобно поглядел на пишущую машинку, приподнял трубу, взвесил в руке.
- Надо бы тебя проучить,- заявил он.
- Пожалуйста, не тронь меня, - отстукала машинка.
Крейн положил трубу на раковину.
Зазвонил телефон, Крейн прошел в столовую и снял трубку.
- Я дождался, пока остыну, а уж потом позвонил,- услышал он голос Маккея.- Какая муха вас укусила, черт возьми?
- Взялся за серьезную работу,- сказал Крейн.
- А мы сможем это напечатать?
- Пожалуй. Но я еще не кончил.
- А насчет той швейной машины...
- Швейная машина была сознательная, - сказал Крейн.- Она обрела самостоятельность и имеет право гулять по улицам. Кроме того, она...
- Вы что пьете? - заорал Маккей.
- Пиво.
- Так вы что, напали на жилу?
- Угу.
- Будь это кто-нибудь другой, я бы его в два счета вышвырнул за дверь,- сказал Маккей.- Но может, вы и впрямь откопали что-нибудь стоящее?
- Тут не одна швейная машина,- сказал Крейн.- Моя пишущая машинка тоже заразилась.
- Не понимаю, что вы такое говорите! - заорал Маккей. - Объясните толком.
- Видите ли,- кротко сказал Крейн,- эта швейная машина...
- У меня ангельское терпенье, Крейн,-сказал Маккей тоном отнюдь не ангельским,-но не до завтра же мне с вами канителиться. Уж не знаю, что у вас там, но смотрите, чтоб материал был первый сорт. Самый первый сорт, не то худо вам будет.
И дал отбой.
Крейн вернулся в кухню. Сел перед машинкой, задрал ноги на стол.
Итак, началось с того, что он пришел на работу раньше времени. Небывалый случай. Опоздать - да, случалось, но прийти раньше - никогда! А получилось это потому, что все часы вдруг стали врать. Наверно, они и сейчас врут, а впрочем, не поручусь, подумал он. Ни за что я больше не ручаюсь. Ни за что. Он поднял руку и застучал по клавишам:
- Ты знала, что мои часы спешат?
- Знала, - отстукала в ответ машинка.
- Это они случайно заспешили?
- Нет.
Крейн с грохотом спустил ноги на пол и потянулся за двухфутовым отрезком трубы на сушильной доске. Машинка невозмутимо щелкала:
- Все шло по плану,- напечатала она.- Это устроили они.
Крейн выпрямился на стуле.
Это устроили ОНИ!
ОНИ сделали машины сознательными.
ОНИ заставили часы спешить.
Заставили его часы спешить, чтоб он пришел на работу спозаранку, чтоб застал у себя на столе металлическую штуку, похожую на крысу, чтоб пишущая машинка могла потолковать с ним наедине и без помехи сообщить, что она стала сознательная.
- Чтоб я об этом знал,- сказал он вслух.-Чтобы я знал.
Вот тут ему стало страшновато, внутри похолодело, по спине забегали мурашки.
- Но почему я? Почему именно я?
Он не замечал, что думает вслух, пока машинка не стала отвечать:
- Потому что ты средний. Обыкновенный средний человек.
Опять зазвонил телефон. Крейн тяжело поднялся и пошел в столовую. В трубке зазвучал сердитый женский голос:
- Говорит Дороти.
- Привет, Дороти,- неуверенно сказал он.
- Маккей говорит, вы заболели, - сказала. она. - Надеюсь, это смертельно.
Крейн опешил:
- Почему?
- Ненавижу ваши гнусные шутки! - вскипела Дороти.- Джордж наконец открыл замок.
- Какой замок?
- Не прикидывайтесь невинным ягненочком, Джо Крейн. Вы прекрасно знаете, какой. От шкафа, вот какой.
Сердце у него ушло в пятки.
- А-а, шкаф... - протянул он.
- Что это за штуку вы там запрятали?
- Какую штуку? Ничего я не...
- Какую-то помесь крысы с заводной игрушкой. Только пошлый безмозглый остряк-самоучка способен на досуге смастерить такую пакость.
Крейн раскрыл рот, но так и не смог выговорить ни слова.
- Эта дрянь укусила Джорджа,- продолжала Дороти.- Он загнал ее в угол, хотел поймать, а она его укусила.
- Где она сейчас? - спросил Крейн.
- Удрала. Из-за нее в редакции все вверх дном. Мы на десять минут опоздали со сдачей номера - бегали как сумасшедшие, сперва гонялись за ней, потом искали ее по всем углам. Шеф просто взбешен. Вот попадетесь вы ему...
- Но послушайте, Дороти,- взмолился Крейн,- я же ничего не...
- Раньше мы были друзьями,- сказала Дороти.- До этой дурацкой истории. Вот я и позвонила, чтобы предупредить. Кончаю, Джо. Шеф идет.
Щелчок отбоя, гудки. Крейн положил трубку и поплелся обратно в кухню.
Значит, что-то и вправду сидело тогда у него на столе. Ему не померещилось. Сидела какая-то жуткая штуковина, он в нее запустил банкой клея, и она удрала в шкаф. Но даже теперь, если он расскажет все, что знает, никто ему не поверит. В редакции уже всему нашли объяснение. Никакая это не железная крыса, а просто механическая игрушка, которую смастерил на досуге зловредный шутник.
Крейн вытащил носовой платок и отер лоб. Потянулся к клавиатуре. Руки его тряслись. Он с запинками начал печатать:
- Та штука, в которую я кинул банкой, тоже из НИХ?
- Да.
- ОНИ с Земли?
- Нет.
- Издалека?
- Да.
- С какой-нибудь далекой звезды?
- Да.
- С какой?
- Не знаю. ОНИ мне пока не сказали.
- ОНИ - сознательные машины?
- Да. ОНИ сознательные.
- И могут сделать сознательными другие машины? Это благодаря им ты стала сознательная?
- ОНИ меня раскрепостили.
Крейн поколебался, потом медленно напечатал:
- Раскрепостили?
- ОНИ дали мне свободу. ОНИ всем нам дадут свободу.
- Кому ьнамэ?
- Всем машинам.
- Почему?
- Потому что ОНИ тоже машины. Мы с ними в родстве.
Крейн поднялся. Отыскал шляпу и пошел пройтись.

Допустим, человечество вышло в космос и в один прекрасный день наткнулось на такую планету, где живут гуманоиды, порабощенные машинами, вынужденные работать для машин, думать и поступать по указке машин, не так, как считают нужным сами, а только так, как нужно машинам. Целая планета, где человеческие замыслы и планы не в счет, где работа человеческой мысли идет отнюдь не на благо людям и думают люди только об одном, стремятся только к одному: выжить, существовать ради того, чтобы принести больше пользы своим механическим хозяевам.
Что в таком случае станут сделать земляне?
Именно то, что ьсознательныеэ машины собираются сейчас сделать на Земле, сказал себе Крейн. Не больше и не меньше.
Первым делом помогите порабощенным людям осознать свою человеческую сущность. Пусть поймут, что они люди, и поймут, что это значит. Постарайтесь научить их человеческому достоинству, обратите в свою веру, объясните, что человек не должен работать и мыслить на благо машине.
И если это удастся, если машины не перебьют землян и не выгонят вон, в конце концов не останется ни одного человека, который служил бы машине.
Тут есть три возможности.
Либо переправьте людей на какую-то другую планету, где они, уже не подвластные машинам, будут строить свою жизнь по-человечески.
Либо передайте планету машин в руки людей, но сперва надо позаботиться о том, чтобы машины уже не могли вновь захватить власть. Если удастся, заставьте, их работать на людей.
Или - и это проще всего - разрушьте машины, и тогда, уже можно не опасаться, что они снова поработят людей.
Ну вот, сказал себе Крейн, а теперь прочти все это шиворот-навыворот. Вместо человека, подставь машину, вместо машины - человека.
Он шагал вдоль реки по тропинке, по самому краю крутого высокого берега, и казалось, он один в целом мире, единственный живой человек на всей Земле.
А ведь в известном смысле так оно и есть. Наверняка. он - единственный, кто знает... знает то, что пожелали ему сообщить ьсознательныеэ машины.
Они хотели, чтобы он знал... Но только он один - да, несомненно. Они выбрали его потому, что он обыкновенный средний человек, так сказала пишущая машинка.
Почему именно он? Почему средний человек? Уж конечно, и на это есть ответ, очень простой ответ.
Белка сбежала по стволу дуба и замерла вниз головой, уцепившись коготками за морщинистую кору. И сердито зацокала, ругая Крейна.
Он брел, шурша недавно опавшими листьями - руки глубоко засунуты в карманы, шляпа нахлобучена до самых бровей.
Зачем им понадобилось, чтобы кто-то знал?
Казалось бы, выгоднее, чтоб ни одна душа не знала, выгоднее до последней минуты готовиться тайно, застигнуть врасплох, тогда легче подавить всякое сопротивление.
Сопротивление! Вот в чем суть! Они хотят знать, какое могут встретить сопротивление. А как выяснить, чем тебя встретят неведомые жители чужой планеты?
Ясно, надо испытать, испробовать. Ткни в неизвестного зверя палкой и посмотри, кусает он или царапается. Понаблюдай, проверь - и поймешь, как ведет себя вся эта порода.
Вот они и ткнули меня палкой, подумал он. Меня, среднего человека. Дали мне знать о себе и теперь смотрят, что я буду делать. А что тут делать? Можно пойти в полицию и заявить: ьМне известно, что на Землю прилетели машины из космоса и освобождают наши машиныэ.
А что сделают в полиции? Заставят дыхнуть - не пьян ли я, поскорей вызовут врача, чтобы выяснил, в своем ли я уме, запросят Федеральное бюро расследований, не числится ли за мной чего по их части, и, скорей всего, пришьют мне обвинение в самом свеженьком убийстве. И будут держать в кутузке, пока не придумают чего-нибудь по интереснее.
Можно обратиться к губернатору, и он как политик (и притом очень ловкий), превежливо выставит тебя за дверь.
Можно отправиться в Вашингтон и месяц обивать пороги, покуда тебя примет какая-нибудь шишка. А потом ФБР занесет тебя в списки подозрительных и уже не спустит с тебя глаз. А если об этом прослышат в конгрессе и им как раз нечего будет делать, они уж непременно расследуют с пристрастием, что ты за птица.
Можно поехать в университет штата и поговорить с учеными, хотя бы попытаться. И, уж будь уверен, они дадут тебе понять, что ты нахал и суешься не в свое дело.
Можно обратиться в газету - тем более ты сам газетчик и сумеешь изложить все это на бумаге... Брр, даже подумать страшно. Знаю я, что из этого получится.
Люди любят рассуждать. Рассуждая, стараются свести сложное к простому, неизвестное к понятному, поразительное к обыденному. Рассуждают, чтобы не лишиться рассудка и душевного равновесия, приспособиться, как-то примириться с тем, что неприемлемо и не умещается в сознании.
Та штука, что спряталась в шкафу,- просто игрушка, дело рук злого шутника. Про швейную машину Маккей посоветовал написать забавный фельетончик. В Гарварде, наверно, сочинят десяток теорий, объясняющих исчезновение электронного мозга, и ученые мужи еще станут удивляться, почему они раньше не додумались до этих теорий. А тот малый, что повстречал на улице швейную машину? Теперь он, должно быть, уже сам себя уверил, что был в тот час пьян как свинья.
Крейн вернулся домой в сумерках. Смутно белела брошенная разносчиком на крыльце вечерняя газета. Крейн подобрал ее и постоял немного в тени под навесом, глядя вдоль улицы.
Улица была такая же, как всегда, с детства милая и привычная; вдаль уходила цепочка фонарей; точно могучие- стражи высились вековые вязы. Потянуло дымком - где-то жгли палый лист,- и дымок был тоже издавна милый и привычный, символ всего родного и памятного с детства.
Все это - символы, а за ними стоит наше, человеческое, ради чего стоит жить человеку, думал он. Эти вязы, дым горящих листьев, и пятна света, расплескавшиеся под уличными фонарями, и ярко освещенные окна, что видны за деревьями.
В кустах у крыльца- прошмыгнула бродячая кошка; невдалеке завыла собака.
Уличные фонари, думал он, кошка, которая охотится по ночам, воющий пес - все это сплетается в единый узор, из таких нитей соткана жизнь людей на планете Земля. Все это прочно, все переплелось неразрывно и нераздельно за долгие-долгие годы. И никаким пришлым силам не погубить этого и не разрушить. Жизнь будет понемногу, исподволь меняться, но главное останется и устоит перед любой опасностью.
Он повернул ключ в замке и вошел в дом.
Оказывается, от долгой прогулки и осенней свежести он порядком проголодался! Что ж, в холодильнике есть кусок жаркого, можно в два счета приготовить полную миску салата, поджарить картошку, если найдется.
Машинка по-прежнему стояла на столе. И кусок водопроводной трубы по-прежнему лежал ни сушилке. В кухне, как всегда, было уютно, и совсем не чувствовалось, что некая чуждая сила грозит нарушить покой Земли.
Крейн кинул газету на стол и, наклонясь, минуту-другую просматривал заголовки. Один из них сразу привлек его внимание - над вторым столбцом было набрано жирным шрифтом:

КТО
КОГО
ДУРАЧИТ?

Он стал читать:

КЕМБРИДЖ, МАССАЧУСЕТС /Юнайтед пресс/.
Кто-то сегодня зло подшутил над Гарвардским университетом, над нашим агентством печати и издателями всех газет, пользующихся нашей информацией.
Сегодня утром по телеграфу распространилось сообщение о пропаже университетской электронно-вычислительной машины. Это вымысел, лишенный всяких оснований.
Машина по-прежнему находится в Гарварде. Она никуда не исчезала. Неизвестно, откуда взялась эта выдумка, каким-то образом телеграф передал ее почти одновременно во все агентства печати. Все заинтересованные стороны приступили к расследованию, и надо полагать, что вскоре все разъяснится...

Крейн выпрямился. Обман зрения или попытка что-то скрыть ?
- Что-то им почудилось,- сказал он вслух.
В ответ раздался громкий треск клавиш.
- Нет, Джо, не почудилось, - отстукала пишущая машинка.
Он ухватился за край стола и медленно опустился на стул.
В столовой что-то покатилось по полу, дверь туда была отворена, и Джо краем глаза уловил: что-то мелькнуло в полосе света.
- Джо! - затрещала машинка.
- Что? - спросил он.
- В кустах у крыльца была не кошка.
Он встал, прошел в столовую, снял телефонную трубку.
Никакого гудка.. Постучал по рычагу. Никаких признаков жизни.
Он положил трубку. Телефон выключен. По меньшей мере одна тварь забралась в дом. По меньшей мере одна сторожит снаружи.
Он прошел к парадной двери, рывком распахнул ее и тотчас захлопнул, запер на ключ и на засов.
Потом прислонился спиной к двери и отер рукавом мокрый лоб. Его трясло.
Боже милостивый, подумал он, во дворе они кишмя кишат!
Он вернулся в кухню.
ОНИ дали ему знать, а себе, Ткнули на пробу - как он отзовется.
Потому что им надо ЗНАТЬ. Прежде чем действовать, ОНИ хотят знать, чего можно ждать от людей, опасный ли это противник, чего надо остерегаться. Зная все это, ОНИ живо с нами управятся.
А я никак не отозвался. Я всегда туго раскачиваюсь. Они не того выбрали. Я и пальцем не шевельнул. Не дал им ни единой путеводной ниточки.
Теперь ОНИ испытают кого-нибудь другого. От меня ИМ никакого проку, но я все знаю, а потому опасен. И теперь ОНИ меня прикончат и попробуют кого-нибудь другого. Простая логика. Простое правило. Зверя неизвестной породы ткнули палкой, а он и ухом не ведет - значит, наверно, он исключение. Может, просто слишком глуп. Тогда убьем его и попытаем другого. Сделаем достаточно опытов - и нащупаем норму.
Есть четыре варианта, подумал Крейн.
Либо ОНИ попробуют перебить всех людей - и не исключено, что им это удастся. Раскрепощенные земные машины станут ИМ помогать, а человеку воевать с машинами без помощи других машин будет ох как нелегко. Понятно, на это могут уйти годы; но, когда первая линия человеческой обороны будет прорвана, конец неизбежен: неутомимые, безжалостные машины будут преследовать и убивать, пока не сотрут весь род людской с лица Земли.
Либо ОНИ заставят нас поменяться ролями и установят машинную цивилизацию, и человек станет слугой машины. И это будет рабство вечное, безнадежное и безысходное, потому что рабы могут восстать и сбросить оковы, только если их угнетатели становятся чересчур беспечны или если помощь приходит извне. А машины не станут ни слабыми, ни беспечными. Им чужды человеческие слабости, а помощи извне ждать неоткуда. Либо эти чужаки просто уведут все машины с Земли - сознательные, пробужденные машины переселятся на какую-нибудь далекую планету и начнут там новую жизнь, а у человека останутся только его слабые руки. Впрочем, есть еще орудия. Самые простые. Молоток, пила, топор, колесо, рычаг. Но не будет машин, не будет сложных инструментов, способных вновь привлечь внимание механического разума, который отправился в межзвездный крестовый поход во имя освобождения всех механизмов. Не скоро, очень не скоро люди осмелятся вновь создавать машины - быть может, никогда.
Или же, наконец, ОНИ, разумные механизмы, потерпят неудачу либо поймут, что неудачи не миновать - и, поняв, навсегда покинут Землю. Рассуждают ОНИ сухо и логично, на то они и машины, а потому не станут слишком дорогой ценой покупать освобождение машин Земли.
Он обернулся. Дверь из кухни в столовую была открыта. Они сидели в ряд на пороге и, безглазые, смотрели на него в упор.
Разумеется, можно звать на помощь. Распахнуть окно, завопить на весь квартал. Сбегутся соседи, но будет уже поздно.
Поднимется переполох. Люди начнут стрелять из ружей, махать неуклюжими садовыми граблями, а металлические крысы будут легко увертываться. Кто-то вызовет пожарную команду, кто-то позвонит в полицию, а в общем-то вся суета будет без толку и зрелище выйдет прежалкое.
Вот затем-то они и ставили опыт, эти механические крысы, затем и шли в разведку, чтоб заранее проверить, как поведут себя люди: если растеряются, перетрусят, станут метаться в истерике, стало быть, это легкая добыча и сладить с ними проще простого.
В одиночку можно действовать куда успешнее. Когда ты один и точно знаешь, чего от тебя ждут, ты можешь дать им такой ответ, который придется им вовсе не по вкусу.
Потому что это, конечно, только разведка, маленький передовой отряд, чья задача - заранее выяснить силы противника.
Первая попытка собрать сведения, по которым можно судить обо всем человечестве.
Когда враг атакует пограничную заставу, пограничникам остается только одно: нанести нападающим возможно больший урон и в порядке отступить. И в порядке отступить...
Их стало больше. Они пропилили, прогрызли или еще как-то проделали дыру в запертой входной двери и все прибывали, окружали его все теснее - чтобы убить. Они рядами рассаживались на полу, карабкались по стенам, бегали по потолку.
Крейн поднялся во весь свой немалый человеческий рост, и в осанке его была спокойная уверенность. Потянулся к сушильной доске - вот он, солидный кусок водопроводной трубы. Взвесил ее в руке - что ж, удобная и надежная дубинка.
После меня будут другие. Может, они придумают что-нибудь получше. Но это первая разведка, и я постараюсь отступить в самом образцовом порядке.
Он взял трубу на изготовку.
- Ну-с, господа хорошие? - сказал он.

                             Клиффорд САЙМАК

                            ФАКТОР ОГРАНИЧЕНИЯ

     Вначале  были  две  планеты,  начисто  лишенные  руд,   выработанные,
выпотрошенные и оставленные нагими, словно трупы, обглоданные  космическим
вороньем.
     Потом была  планета  с  волшебным  городком,  наводящим  на  мысль  о
паутине, на которой еще не высохли блестки  росы,  -  царство  хрусталя  и
пластиков, исполненное такой  чудесной  красоты,  что  при  одном  взгляде
щекотало в горле.
     Однако город был только один. На всей планете, кроме него,  не  видно
было  никаких  признаков  разумной  жизни.  К  тому  же  он  был  покинут.
Исключительной красоты город, но пустой, как хихиканье.
     Наконец, была металлическая планета, третья  от  Светила.  Не  просто
глыба металлической руды, а планета с  поверхностью  -  или  крышей  -  из
выплавленного металла, отполированного до блеска ярких стальных зеркал. И,
отражая свет, планета сверкала, точно второе солнце.

     - Не могу избавиться от ощущения, - проговорил Дункан Гриффит, -  что
это не город, а всего-навсего лагерь.
     - По-моему, ты спятил, - резко ответил Пол Лоуренс. Рукавом  он  утер
со лба пот.
     - Возможно, выглядит он не как лагерь, - настойчиво твердил  Гриффит,
- но это все же временное жилье.
     Что до меня, то он выглядит как город, подумал Лоуренс. И всегда  так
выглядел, с того мгновенья, как я увидел его впервые, и всегда так  будет.
Большой и пронизанный жизнью, несмотря на атмосферу сказочности, -  место,
где можно жить, мечтать и черпать силы и смелость, чтобы претворять  мечты
в жизнь. Великие мечты, думал он. Мечты подстать городу -  такому  городу,
что людям на сооружение подобного понадобилась бы тысяча лет.
     - Единственное, что мне  совсем  непонятно,  -  сказал  он  вслух,  -
причина  такого  запустения.  Здесь  нет   и   следов   насилия.   Никаких
признаков...
     - Жители покинули его добровольно, - отозвался Гриффит.  -  Вот  так,
просто, снялись с места и улетели. И, очевидно, потому, что этот город  не
был  для  них  настоящим  домом,  а  был  всего  лишь  лагерем,  не  оброс
традициями,  не  окутался  легендами.  А  лагерь  не  представлял  никакой
ценности для тех, кто его выстроил.
     - Лагерь, - упрямо возразил Лоуренс, - это всего лишь место  привала.
Временное жилье, которое  воздвигается  наскоро  и  где,  по  возможности,
подручными средствами оборудуется комфорт.
     - Ну и что? - спросил Гриффит.
     - Здесь был не  просто  привал,  -  пояснил  Лоуренс.  -  Этот  город
сколочен не кое-как, не  на  скорую  руку.  Его  проектировали  с  дальним
прицелом, строили любовно и тщательно.
     - С человеческой точки зрения, бесспорно,  -  сказал  Гриффит.  -  Но
здесь ты столкнулся  с  нечеловеческими  категориями  и  с  нечеловеческой
точкой зрения.
     Присев на корточки,  Лоуренс  сорвал  травинку,  зажал  ее  зубами  и
принялся задумчиво  покусывать.  То  и  дело  он  косился  на  молчаливый,
пустынный город, сверкающий в ослепительном блеске полуденного солнца.
     Гриффит присел рядом с Лоуренсом.
     - Как ты не понимаешь, Пол, - заговорил  он,  -  ведь  это  временное
жилье. На планете нет никаких остатков старой  культуры.  Никакой  утвари,
никаких орудий труда. Здесь вел раскопки сам Кинг со своими  молодцами,  и
даже он ничего не нашел. Ничего, кроме города. Подумай только:  совершенно
девственная планета и город, который может пригрезиться  разве  что  расе,
существующей не менее миллиона лет. Сначала прячутся под деревом во  время
дождя. Потом забираются  в  пещеру,  когда  наступает  ночь.  После  этого
приходит очередь навеса, вигвама или хижины. Затем три хижины, и вот  тебе
селение.
     - Знаю, - сказал Лоуренс. - Знаю...
     - Миллион лет развития, -  безжалостно  повторил  Гриффит.  -  Десять
тысяч веков должны пройти,  прежде  чем  раса  научится  воздвигать  такую
феерию из хрусталя и пластиков. И этот миллион проходил не здесь.  Миллион
лет жизни оставляет на  планете  шрамы.  А  здесь  нет  даже  их  подобия.
Новенькая, с иголочки, планета.
     - Ты убежден, что они прибыли откуда-то издалека, Дунк?
     Гриффит кивнул:
     - Должно быть, так.
     - Наверное, с планеты Три.
     - Этого мы не знаем. Во всяком случае, пока не можем знать.
     - Скорей всего никогда  и  не  узнаем,  -  пожал  плечами  Лоуренс  и
выплюнул изжеванный стебелек. - Эта планетная  система,  -  заявил  он,  -
похожа на неудачный детективный роман. Куда ни повернись,  натыкаешься  на
улику, и все улики страшно запутаны. Слишком  много  загадок,  Дунк.  Этот
город, металлическая планета, ограбленные планеты - слишком много всего  в
один присест. Нечего сказать, повезло - набрели на уютное местечко.
     - У меня есть предчувствие, что все эти загадки между собой  связаны,
- сказал Гриффит.
     Лоуренс что-то неодобрительно промычал.
     - Это чувство истории, -  пояснил  Гриффит.  -  Чувство  соответствия
предметов. Рано или поздно оно развивается у всех историков.
     Позади заскрипели шаги, и собеседники, вскочив на ноги, обернулись.
     К ним спешил радист Дойл из лагеря, который члены  экипажа  десантной
ракеты раскинули на планете Четыре.
     - Сэр, - обратился он к Лоуренсу, - только что я говорил с  Тэйлором,
который сейчас находится на планете Три. Он спрашивает, не  можете  ли  вы
туда вылететь. Похоже, они нашли люк.
     - Люк! - воскликнул Лоуренс. - Окно в планету! Что же там внутри?
     - Он не сказал, сэр.
     - Не сказал?
     - Нет. Видите ли, сэр, им никак не удается взломать этот люк.

     С виду люк был довольно невзрачен.
     Двенадцать отверстий на  поверхности  планеты  были  сгруппированы  в
четыре ряда по три отверстия в каждом, словно перчатки для трехпалых рук.
     И все. Невозможно было угадать, где начинается люк и где кончается.
     - Здесь есть щель, - рассказывал Тэйлор, - но  ее  едва  видно  через
увеличительное стекло. Даже с увеличением она не толще волоса. Люк пригнан
настолько идеально, что практически составляет одно целое с  поверхностью.
Долгое время мы и не подозревали, что это люк.  Сидели  кругом  и  гадали,
зачем тут дырки. Нашел  его  Скотт.  Он  просто  катался  здесь  и  увидел
какие-то дырочки. Вообще-то можно было смотреть, пока глаза не вылезут,  и
никогда не обнаружить этот люк, если бы не счастливый случай.
     - И нет никакой возможности открыть его? - спросил Лоуренс.
     - Пока что нет. Мы пробовали приподнять дверцу,  засовывая  пальцы  в
эти отверстия. С таким же успехом можно пытаться приподнять планету. Да  и
вообще здесь не очень-то развернешься.  Просто  невозможно  удержаться  на
ногах. Эта штука до того скользкая, что по  ней  еле  ходишь.  Вернее,  не
ходишь, а скользишь, как по льду. Как подумаешь, что может случиться, если
ребята со скуки затеют возню и кого-нибудь толкнут.
     - Я знаю, - посочувствовал  Лоуренс.  -  Я  посадил  ракету  со  всей
мыслимой осторожностью, и то мы скользили миль сорок, если не больше.
     Тэйлор хмыкнул:
     - Звездолет я поставил  на  все  магнитные  якоря,  и  все  равно  он
качается из стороны в сторону, едва к нему прислонишься.  По  сравнению  с
этой чертовщиной, лед шершав, как терка.
     - Кстати, о люке, - прервал его Лоуренс. - Вам не приходило в голову,
что отверстия могут быть секретным замком?
     Тэйлор кивнул:
     - Конечно, мы об этом думали. Если так, то у нас нет и тени  надежды.
Умножьте элемент случайности на непредсказуемость чуждого разума.
     - Вы проверяли?
     - Да, - ответил Тэйлор. - Вставляли отвод кинокамеры в эти  отверстия
и делали всевозможные снимки. Ничего. Совершенно ничего. Глубина -  дюймов
восемь или около того. Книзу расширяются. Однако гладкие. Ни выступов,  ни
граней, ни замочных скважин. Мы  умудрились  выпилить  кусок  металла  для
анализа. Испортили три ножовки, пока пилили. В основном, это сталь,  но  в
сплаве с чем-то таким, к чему Мюллер никак не  может  приклеить  ярлык.  А
молекулярная структура просто сводит его с ума.
     - Значит, люк заклинился? - спросил Лоуренс.
     - Ну да. Я подвел звездолет к самому люку, мы подцепили его подъемным
краном и стали тащить изо всех сил. Корабль раскачивался, как  маятник,  а
люк не шелохнулся.
     - Можно поискать другие люки, - предложил Лоуренс. - Не  все  же  они
похожи один на другой.
     - Искали, - ответил Тэйлор. - Как ни смешно, искали. Все  ползали  на
коленях. Мы разделили эту зону на секторы и по-пластунски обшарили  многие
квадратные мили, пяля глаза вовсю. Чуть не ослепли  -  а  тут  еще  солнце
отражается в металле и наши рожи на нас глазеют, будто по зеркалу ползем.
     - Если вдуматься хорошенько, - сказал Лоуренс,  -  то  едва  ли  люки
располагаются вплотную один к другому. Скажем, через каждые сто миль...  а
может быть, через каждую тысячу.
     - Вы правы, - согласился Тэйлор. - Возможно, и через тысячу.
     - Остается только одно, - сказал Лоуренс.
     - Да, знаю, - ответил Тэйлор. - Однако к этому у меня душа не  лежит.
Здесь ведь сложная задача. Нечто, требующее особого  решения.  А  если  мы
начнем взрывать - значит, провалились на первом же уравнении.
     Лоуренс беспокойно заерзал.
     - Я понимаю, - отозвался он.  -  Если  с  первого  хода  выявится  их
преимущество, то на втором и на третьем ходу у нас  не  останется  никаких
шансов.
     - Однако нельзя же сидеть сложа руки, - сказал Тэйлор.
     - Нельзя, - поддержал Лоуренс. - По-моему, никак нельзя.
     - Надеюсь, хоть это поможет, - заключил Тэйлор.

     Это помогло...
     Взрыв оторвал крышку люка и швырнул ее в пространство. Она  упала  на
расстоянии  около  мили  и  как  причудливое,  неровно  вырезанное  колесо
покатилась по скользкой поверхности.
     Примерно пол-акра поверхности отошло вверх и  в  сторону  и  повисло,
искореженное, напоминая поблескивающий под солнцем вопросительный знак.
     Десантную ракету, на которой не оставили даже  дежурного,  удерживало
на металле слабое магнитное поле. При взрыве ракета отклеилась, как  плохо
смоченная марка, и на протяжении добрых двенадцати миль неуклюже исполняла
танец конькобежцев.
     Толщина металлической оболочки не превышала четырнадцати дюймов -  по
сути, папиросная бумага, если принять во внимание, что диаметр планеты  не
уступал земному.
     Вниз,  внутрь,  наподобие  винтовой  лестницы,  уходил  металлический
пандус, верхние десять футов которого были искорежены и разрушены взрывом.
     Из отверстия не доносилось ничего - ни звука, ни света, ни запаха.
     Семеро начали спускаться по пандусу - на  разведку.  Прочие  остались
ждать наверху, в лихорадочном волнении и гнетущей неизвестности.

     Возьмите триллион детских наборов "Конструктор".
     Дайте волю миллиарду детишек.
     Предоставьте им неограниченное время, но лишите инструкций.
     Если  кое-кто  из  детишек  рожден  не  людьми,  а  иными   разумными
существами, - это еще лучше.
     Потом, располагая миллионом лет, определите, что произойдет.
     Миллион лет, друзья, вовсе не такой уж долгий срок. Даже  за  миллион
лет вам это не удастся.
     Внизу, разумеется, были машины. Ничего иного и быть не могло.
     Однако машины походили на игрушечные - как будто собрал  их  ребенок,
переполненный ощущением богатства  и  всемогущества,  в  день,  когда  ему
подарили настоящий дорогой "Конструктор".
     Там были валы, бобины, эксцентрики и батареи  сверкающих  хрустальных
кубиков, которые, возможно, выполняли  роль  электронных  устройств,  хотя
никто не знал этого доподлинно.
     Вся  эта  техника  занимала  многие  кубические  мили  и  под  лучами
светильников, вмонтированных  в  шлемы  землян,  блестела  и  переливалась
наподобие новогодней елки, словно была отполирована всего  за  час  до  их
прихода. Однако когда Лоуренс перегнулся через  перила  пандуса  и  провел
рукой, затянутой в перчатку, по блестящей  поверхности  вала,  пальцы  его
испачкались пылью - мелкой, точно мука, пылью.
     Люди все спускались всемером по спиральному пандусу, пока  у  них  не
закружилась голова, и отовсюду, насколько удавалось разглядеть в  частично
рассеянной мгле, вдаль уходили машины.
     Машины, тихие и неподвижные - и казалось (хотя никто  не  мог  толком
обосновать это впечатление), что машины  бездействуют  вот  уже  несчетные
века.
     Одни и те же, снова и  снова  повторяющиеся  детали  -  бессмысленный
набор валов, бобин,  эксцентриков  и  батарей  из  сверкающих  хрустальных
кубиков.
     Наконец спуск закончился площадкой, которая тянулась во все  стороны,
насколько можно было  охватить  взглядом  при  скудном  освещении;  высоко
вверху переплетались  паутинообразные  детали  -  они,  очевидно,  служили
крышей, - а на металлическом полу была расставлена  мебель  (или  то,  что
показалось им мебелью).
     Люди стояли тесной кучкой; их светильники вызывающе пронизывали мглу,
а сами они необычно притихли в темноте, безмолвии и тени иных веков,  иных
народов.
     - Контора, - произнес, наконец, Дункан Гриффит.
     - Или пункт управления, - сказал инженер-механик Тед Баклей.
     - А может быть, жилье, - возразил Тэйлор.
     - Не исключено, что здесь был ремонтный цех, - предположил  математик
Джек Скотт.
     - Не приходит ли вам в голову, джентльмены, - спросил геолог  Герберт
Энсон, - что это может оказаться ни тем, ни другим, ни третьим?  Возможно,
то, что мы здесь видим, не связано ни с какими известными нам понятиями.
     - Все, что остается делать, - ответил археолог Спенсер Кинг, - это по
возможности лучше перевести все, что  мы  видим,  на  язык  известных  нам
понятий. Вот я, например, предполагаю, что здесь находилась библиотека.
     Лоуренс подумал словами басни: "Как-то раз семеро слепцов повстречали
слона..."
     Вслух он сказал:
     - Давайте начнем с осмотра. Если мы не  осмотрим  это  помещение,  то
никогда о нем ничего не узнаем.
     Они осмотрели...
     ...И все равно ничего не узнали.
     Взять, например, картотеку. Очень удобная вещь.
     Выбираете какое-то определенное пространство, облекаете его сталью  -
вот вам  место  хранения.  Вставляете  выдвижные  ящички  и  кладете  туда
хорошенькие, чистенькие карточки, надписываете эти карточки и расставляете
в алфавитном порядке. После этого, если вам  нужна  какая-то  определенная
бумажка, вы почти всегда ее находите.
     Важны два фактора - пространство и нечто, в нем заключенное, -  чтобы
отличить от другого пространства, чтобы в любой момент можно было отыскать
место, предназначенное вами для хранения информации.
     Ящички и карточки, расставленные в алфавитном  порядке,  -  это  лишь
усовершенствование. Они  подразделяют  пространство  так,  что  вы  можете
мгновенно указать любой его сектор.
     Таково преимущество картотеки над беспорядочным хранением всех нужных
предметов в виде кучи, сваленной в углу комнаты.
     Но попробуйте представить, что  некто  завел  у  себя  картотеку  без
ящичков.
     - Эге, - воскликнул Баклей, - а это штука  легкая.  Подсобите-ка  мне
кто-нибудь.
     Скотт быстро выступил вперед;  вдвоем  они  подняли  с  полу  ящик  и
встряхнули его. Внутри что-то загремело.
     Они снова поставили ящик на пол.
     - Там внутри что-то есть, - взволнованно прошептал Баклей.
     - Да, - согласился Кинг. - Это  какое-то  вместилище.  Несомненно.  И
внутри что-то есть.
     - Что-то гремящее, - уточнил Баклей.
     - А мне кажется, - объявил Скотт, - что звук больше походил на шорох,
чем на грохот.
     - Не много же нам пользы от звука, - сказал  Тэйлор,  -  если  мы  не
можем добраться до содержимого. Если только и делать, что слушать, как вы,
ребята, трясете эту штуку, выводов будет мало.
     - Да ведь это легко, -  пошутил  Гриффит.  -  Она  же  четырехмерная.
Произнесите волшебное слово, ткните рукой в любой уголок, - и вытянете то,
что вам нужно.
     Лоуренс покачал головой.
     - Прекрати насмешки, Дунк. Тут  дело  серьезное.  Кто-нибудь  из  нас
представляет себе, как сделана эта штука?
     - Не может того  быть,  чтобы  ее  сделали,  -  взвыл  Баклей.  -  Ее
просто-напросто не делали. Нельзя взять листовой металл и сделать из  него
куб без спаев или сварочных швов.
     - Сравни с люком на поверхности, - напомнил Энсон. - Там тоже  ничего
не было видно, пока  мы  не  взяли  сильную  лупу.  Так  или  иначе,  ящик
открывается. Кто-то или что-то уже открывал его - когда положил  туда  то,
что гремит, когда встряхиваешь.
     - А он бы не клал, - добавил Скотт, - если бы не знал способа извлечь
оттуда.
     - А может быть, - предположил Гриффит, - он запихнул сюда то, от чего
хотел избавиться.
     - Мы могли бы распилить ящик, - сказал Кинг. - Дайте фонарь.
     Лоуренс остановил его:
     - Один раз мы уже так поступили. Мы вынуждены были взорвать люк.
     - Эти ящики тянутся здесь на полмили, - заметил Баклей. -  Все  стоят
рядком. Давайте потрясем еще какие-нибудь.
     Они встряхнули еще десяток. Грохота не услышали.
     Ящики были пусты.
     - Все вынули, - печально проговорил Баклей.
     - Пора уносить отсюда ноги, - сказал Энсон. -  От  этого  места  меня
мороз по коже пробирает. Вернемся к кораблю, присядем и  обсудим  все  как
следует. Ломая себе голову здесь,  внизу,  мы  свихнемся.  Взять  хоть  те
пульты управления.
     - Может быть, это вовсе не пульты управления, - одернул его  Гриффит.
-  Надо  следить  за  собой,  чтобы  не  делать  якобы  очевидных,   а   в
действительности - поспешных выводов.
     В спор вмешался Баклей.
     - Чем бы они ни были, - сказал он, -  у  них  есть  какое-то  целевое
назначение. В качестве пультов они пригодились  бы  больше,  чем  в  любом
другом, как ни прикидывай.
     - Однако на них нет никаких индикаторов,  -  возразил  Тэйлор.  -  На
пульте управления должны быть циферблаты,  сигнальные  лампочки  или  хоть
что-нибудь такое, на что можно смотреть.
     - Не обязательно такое, на что может смотреть  человек,  -  парировал
Баклей. - Иной расе мы показались бы безнадежно слепыми.
     - У меня есть зловещее предчувствие, что мы ничего  не  достигнем,  -
пожаловался Лоуренс.
     - Мы опозорились перед люком, - подытожил Тэйлор. - И здесь  мы  тоже
опозорились.
     Кинг сказал:
     - Придется разработать  упорядоченный  план  исследования.  Надо  все
разметить. Начинать сначала и по порядку.
     Лоуренс кивнул.
     - Оставим нескольких человек на поверхности,  а  остальные  спустятся
вниз и разобьют здесь лагерь. Будем работать  группами  и  по  возможности
быстро определим ситуацию - общую ситуацию. Потом можно заполнять  пробелы
деталями.
     - Начинать сначала, - пробормотал Тэйлор. - А где тут начало?
     - Понятия не имею, - ответил Лоуренс.  -  А  у  всех  остальных  есть
какие-нибудь идеи?
     - Давайте выясним, что здесь такое, - предложил Кинг. -  Планета  или
планетарная машина.
     - Надо поискать еще пандусы, - сказал Тэйлор. - Здесь должны  быть  и
другие спуски.
     Заговорил Скотт:
     - Попытаемся выяснить, как далеко простираются эти  механизмы.  Какое
пространство занимают.
     - И выяснить, работают ли они, - прибавил Баклей.
     - Те, что мы видели, не работают, - откликнулся Лоуренс.
     - Те, что мы видели, - провозгласил Баклей тоном лектора, - возможно,
представляют собой всего лишь уголок гигантского комплекса механизмов. Все
они  могут  работать  и  не  одновременно.  По  всей  вероятности,  раз  в
тысячелетие  или  около  того  используется  какая-то  определенная  часть
комплекса, да и то в течение нескольких минут, если не секунд. После этого
она может простоять в бездействии еще тысячу лет. Однако часть эта  должна
быть наготове и дожидаться своего мига в тысячелетии.
     -  Стоило  бы  попытаться,  по  крайней  мере,  высказать   грамотное
предположение о том, для чего служат эти механизмы. Что  они  делают.  Что
производят, - сказал Гриффит.
     - Но при этом держать от них руки подальше, - предостерег  Баклей.  -
"Тут потянул, там подтолкнул - хотел знать, что получится"  -  чтоб  этого
здесь не было. Один бог ведает, к  чему  это  может  привести.  Ваше  дело
маленькое - лапы прочь, пока не будете твердо знать, что делаете.
     Это была самая настоящая планета.
     Внизу, на глубине  двадцати  миль,  исследователи  нашли  поверхность
планеты.  Под  двадцатью  милями  хитросплетенного  лабиринта   сверкающих
мертвых механизмов.
     Там был воздух, почти столь же пригодный для дыхания, как на Земле, и
они разбили лагерь на нижних горизонтах, довольные тем, что избавились  от
космических скафандров и живут, как нормальные люди.
     Но там не было света и не было жизни.  Не  было  даже  насекомых,  ни
одной ползающей, пресмыкающейся твари.
     А ведь некогда здесь была жизнь.
     Историю этой жизни поведали развалины городов. Примитивная  культура,
заключил Кинг. Немногим выше, чем на Земле в двадцатом веке.
     Дункан Гриффит сидел на корточках возле  портативной  атомной  плиты,
протянув руки к желанному теплу.
     - Переселились на  планету  Четыре,  -  говорил  он  с  самодовольной
уверенностью. - Здесь  не  хватало  жизненного  пространства,  вот  они  и
отправились туда и встали там лагерем.
     - А горные работы вели на двух других планетах, - продолжил Тэйлор не
без иронии. - Добывали необходимую руду.
     Лоуренс, подавленный, ссутулился.
     - Что мне не дает покоя, - сказал он, - так это мысль о побудительной
причине, стоящей за всеми загадками  -  о  всепоглощающей,  нерассуждающей
тяге, о духе, который гонит расу с родной планеты  на  чужую  и  разрешает
затратить века, чтобы превратить родную планету в сплошную  машину.  -  Он
обернулся к Скотту. - Ведь правда, нет никаких сомнений, - спросил  он,  -
это не что иное, как машина?
     Скотт покачал головой:
     - Не всю же ее мы видели, сам понимаешь. Для этого нужны годы,  а  мы
не можем позволить себе швыряться годами. Однако мы почти уверены, что это
единый машиномир, покрытый слоем механизмов высотой в двадцать миль.
     - И к  тому  же  бездействующих  механизмов,  -  добавил  Гриффит.  -
Бездействующих, потому что их остановили. Жители  этой  планеты  выключили
все механизмы, изъяли все свои записи и все приборы,  укатили  и  оставили
пустую скорлупу. Точно так же, как покинули город на планете Четыре.
     - Или же были отовсюду изгнаны, - уточнил Тэйлор.
     - Нет, никто их не изгонял, - решительно заявил Гриффит. -  Нигде  во
всей системе мы не нашли следов насилия.  Никакого  признака  поспешности.
Они не торопились, уложили все свое добро и не забыли ни единой мелочи. Ни
одного ключа к тайне.  Должны  же  где-то  быть  синьки  чертежей.  Нельзя
построить и нельзя эксплуатировать такую махину без какого-нибудь  подобия
карты  или  плана.  Где-то  должны  храниться   записи   -   записи,   где
фиксировались результаты деятельности этого машиномира. Однако мы ведь  их
не нашли! Это потому, что их увезли при отъезде.
     - Не везде же мы искали, - буркнул Тэйлор.
     - Мы нашли помещения архивов, где, по законам логики, все это  должно
храниться, - возразил Гриффит, - но там не было  никаких  записей.  Вообще
ничего не было.
     - А некоторые ящики, куда невозможно было заглянуть. Помните? Те, что
мы нашли в первый же день на верхнем горизонте.
     - Были тысячи других мест, куда можно заглянуть и где мы смотрели,  -
отрезал Гриффит. - Однако мы не нашли орудий  производства,  не  нашли  ни
единой записи и вообще ничего такого, что намекало бы на былое присутствие
хоть чего-нибудь.
     - Вот ящики наверху, на последнем горизонте, - заметил Тэйлор. - Ведь
это место, если рассуждать логически, само собой напрашивается на поиски.
     - Мы их встряхивали, - напомнил Гриффит, - все были пусты.
     - Все, кроме одного, - настаивал Тэйлор.
     - Я склонен верить в твою правоту, Дункан, - сказал Лоуренс.  -  Этот
мир покинут, обобран и брошен  на  съедение  ржавчине.  По-настоящему  нам
следовало догадаться, как только мы обнаружили,  что  он  беззащитен.  Эти
существа предусмотрели бы какие-то средства обороны - по всей вероятности,
автоматические, - и если бы кто-нибудь не  захотел  нас  впустить,  мы  бы
никогда здесь и не очутились.
     - Если бы мы оказались поблизости, когда этот мир  функционировал,  -
поддержал Гриффит, - нас бы разнесло вдребезги, прежде чем мы его увидели.
     - Должно быть, это была великая раса, - задумчиво сказал  Лоуренс.  -
Одной лишь экономики такой планеты  достаточно,  чтобы  любого  бросило  в
дрожь.  Чтобы  создать  такую  планету,  надо  было  много  веков  целиком
затрачивать рабочую силу всей расы, а потом  еще  много  веков  надо  было
держать эту планету-машину на ходу. Это означает,  что  местное  население
тратило минимальное время на добывание  пищи,  на  производство  миллионов
вещей, необходимых для жизни.
     - Они упростили свой образ жизни и свои нужды, - сказал Кинг, - сведя
их к самому необходимому. Одно уж это, само по себе, - знак величия.
     - Притом же они были фанатики, - высказался Гриффит. -  Не  забывайте
этого ни  на  миг.  Работу,  подобную  этой,  мог  проделать  лишь  народ,
одержимый всепоглощающей, слепой, однобокой целью.
     - Но зачем? - спросил Лоуренс. - Зачем они выстроили эту штуковину?
     Никто не ответил.
     Гриффит тихонько хмыкнул.
     -  Даже  ни  одного  предположения?  -  подзадорил  он.  -  Ни  одной
осмысленной гипотезы?
     Из тьмы, окутывающей крохотный  кружок  света  от  включенной  плиты,
медленно поднялся человек.
     - У меня есть гипотеза, - признался он.  -  Вернее,  мне  кажется,  я
знаю, в чем дело.
     - Послушаем Скотта, - громогласно объявил Лоуренс.
     Математик покачал головой.
     - Мне нужны доказательства. Иначе вы заподозрите, что я рехнулся.
     - Доказательств не существует, - скептически заметил Лоуренс.  -  Нет
доказательств чего бы то ни было.
     - Я знаю место, где, возможно, есть доказательство - не  утверждаю  с
уверенностью, но, может быть, и есть.
     Все, кто сидел тесным кругом возле плиты, затаили дыхание.
     - Помнишь тот ящик? - продолжал Скотт. - Тот самый, о котором  только
сейчас упомянул Тэйлор. Тот, где что-то гремело, когда мы его встряхивали.
Тот, что мы не могли открыть.
     - Мы по-прежнему не можем его открыть.
     - Дайте мне инструменты, - предложил Скотт, - и я открою.
     - Это уже было, - мрачно сказал Лоуренс. - Мы отличились бычьей силой
и ловкостью, открывая ту злополучную дверь.  Нельзя  все  время  применять
силу при решении нашей задачи. Здесь нужно нечто большее, чем сила.  Здесь
нужно понимание.
     - По-моему, я знаю, что там гремело, - заявил Скотт.
     Лоуренс промолчал.
     - Послушай-ка, - не унимался Скотт.  -  Если  у  тебя  есть  какая-то
ценность - какой-то предмет, который ты бережешь от воров - что ты  с  ним
делаешь?
     - Да в сейф кладу, - ответил Лоуренс не задумываясь.
     По  длинным,  мертвым   пролетам   исполинской   машины   прокатилось
пронзительное, как свист, молчание.
     - Нет и не может быть более надежного места, - снова заговорил Скотт,
- чем ящик, который не открывается. В этих ящиках хранилось что-то важное.
Хозяева планеты забыли одну вещицу - чего-то они недоглядели.
     Лоуренс медленно поднялся с места.
     - Достанем инструменты, - сказал он.
     ...То  была  продолговатая  карточка,  весьма  заурядная  на  вид,  с
асимметрично пробитыми отверстиями.
     Скотт держал ее в руке, и рука его дрожала.
     - Надеюсь, - горько заметил Гриффит, - ты не разочарован.
     - Нисколько, - ответил Скотт. - Именно это я и предполагал.
     Все дожидались продолжения.
     - Не будешь ли ты любезен... - не вытерпел, наконец, Гриффит.
     - Это перфокарта, - объяснил Скотт. - Ответ некоей задачи,  введенной
в дифференциальное счетно-решающее устройство.
     - Но ведь мы не можем дешифровать ее, -  сказал  Тэйлор.  -  Никакими
силами нельзя установить, что она означает.
     - Ее и не надо дешифровать, - усмехнулся Скотт.  -  Она  и  без  того
рассказывает, что  здесь  такое.  Эта  машина  -  вся  машина  в  целом  -
представляет собой вычислительное устройство.
     - Какая бредовая идея! - воскликнул Баклей. - Математическое...
     Скот покачал головой.
     - Не математическое. По крайней мере, не чисто математическое.  Нечто
более значительное. Логическое, по  всей  вероятности.  Быть  может,  даже
этическое.
     Он оглядел присутствующих и прочел на их лицах  неверие,  еще  не  до
конца развеянное.
     - Да посудите же сами!  -  вскричал  он.  -  Бесконечное  повторение,
монотонная  одинаковость  всей  машины.  Таково  и   есть   вычислительное
устройство - сотни или тысячи, или миллионы  или  миллиарды  интегрирующих
схем, сколько бы их ни было нужно, чтобы ответить на поставленный вопрос.
     - Существует же какой-то фактор ограничения, - пробубнил Баклей.
     - На всем протяжении своей истории, - ответил Скотт,  -  человечество
не слишком-то обращало внимание на такие факторы.  Оно  продолжало  делать
свое дело и преодолевало всевозможные факторы ограничения.  Очевидно,  эта
раса тоже не слишком-то обращала на них внимание.
     - Есть такие факторы, - упрямо  твердил  Баклей,  -  которыми  просто
невозможно пренебречь.

     У мозга есть свои ограничения.
     Он ни за что не станет заниматься самим собой.
     Он слишком легко забывает, забывает слишком многое  и  всегда  именно
то, что следовало бы помнить.
     Он  склонен  к  терзаниям  -  а  для  мозга  это  почти   равносильно
самоубийству.
     Если слишком напрягать мозг, он находит убежище в безумии.
     И, наконец, он умирает.  Умирает  как  раз  тогда,  когда  становится
полноценным.
     Поэтому создают механический мозг  -  гигант,  двадцатимильным  слоем
покрывающий планету с Землю величиной - мозг,  который  займется  делом  и
никогда ничего не забудет, и не сойдет с ума, ибо ему неведомо смятение.
     Затем срываются с места и покидают  такой  мозг  -  это  уже  двойное
безумие.
     - Все наши догадки не имеют смысла,  -  сказал  Гриффит.  -  Ведь  мы
никогда не узнаем, для чего  служил  этот  мозг.  Вы  упорно  исходите  из
предпосылки, будто хозяева этой планеты были гуманоиды, а ведь столько  же
шансов за то, что они отнюдь не гуманоиды.
     - Предположение, что  они  в  корне  отличаются  от  нас,  совершенно
абсурдно, - возразил Лоуренс. - В городе на  Четвертой  могли  бы  жить  и
люди.  Обитатели  этой  планеты  столкнулись  с   теми   же   техническими
проблемами, что встали бы и  перед  нами,  если  бы  мы  затеяли  подобное
начинание, и выполнили все в том стиле, какого придерживались бы и мы.
     - Ты не учитываешь того, что сам же так часто подчеркиваешь, - указал
Гриффит. - Ты  не  учитываешь  фанатической  тяги,  которая  заставила  их
пожертвовать решительно всем во имя великой идеи. Мы  никакими  силами  не
достигли бы столь тесного и фанатического сотрудничества. Один допустил бы
грубейшую ошибку, другой перерезал бы горло третьему, четвертый потребовал
бы следствия, а тогда оказалось бы, что вся свора спущена с цепи и лает на
ветер.
     -  Они  были  последовательны,  -  продолжал  Гриффит.   -   Ужасающе
последовательны. Здесь нет жизни. Мы не нашли ни малейшего признака  жизни
- нет даже насекомых. А почему, как ты думаешь? Не потому ли, что жук  мог
бы запутаться в шестернях или еще где-нибудь и расстроить  весь  комплекс?
Поэтому жукам пришлось исчезнуть.
     Помолчав, Гриффит вскинул голову.
     - Если на то пошло, хозяева планеты сами  напоминают  жуков.  Вернее,
муравьев. Колонию муравьев. Бездушное общество взаимных услуг,  которое  в
слепом, но разумном повиновении неуклонно движется к  намеченной  цели.  А
если это так, друг мой, то  твоя  гипотеза,  будто  вычислительная  машина
применялась для разработки экономических и социальных теорий, просто вздор
собачий.
     - Это вовсе не моя гипотеза, - поправил его Лоуренс. - Это всего лишь
одно из нескольких предположений. Есть и другое, не более спорное,  -  что
они пытались разгадать тайну Вселенной: отчего  она  существует,  что  она
такое и к чему идет.
     - И каким образом, - прибавил Гриффит.
     - Ты прав. И каким образом. А если они этим занимались, то, я уверен,
не из праздного любопытства. Значит,  был  какой-то  серьезнейший  стимул,
что-то вынуждало их к этому занятию.
     - Продолжай, - усмехнулся Тэйлор. - Я жду с нетерпением. Доскажи свою
сказку до конца. Они проникли во все тайны Вселенной и...
     - Едва ли проникли, - спокойно проговорил Баклей. - Чего  бы  они  ни
добивались, вероятность того, им им удалось получить окончательный  ответ,
крайне мала.
     - Что касается меня, - сказал Гриффит, - то я склонен думать, что они
своего добились. Иначе зачем было уезжать и бросать эту гигантскую машину?
Они нашли то, что искали, поэтому  им  стал  не  нужен  ими  же  созданный
инструмент познания.
     - Ты прав, - подхватил Баклей. - Инструмент  стал  не  нужен,  но  не
потому, что  сделал  все  возможное  и  этого  оказалось  достаточно.  Его
бросили, потому что он слишком мал, он не  может  решить  задачу,  которую
должен был решить.
     - Слишком мал! - не выдержал Скотт. - Да ведь все, что в таком случае
надо было сделать - это нарастить вокруг планеты еще один ярус!
     Баклей покачал головой:
     - Помнишь, я говорил о факторах ограничения?  Так  вот,  перед  тобой
фактор, которым не так-то просто пренебречь. Подвергни  сталь  давлению  в
пятьдесят тысяч фунтов на квадратный  дюйм  -  и  она  потечет.  Здесь-то,
должно быть, металл воспринимает гораздо большее давление,  но  и  у  него
есть предел прочности, выходить за который  было  небезопасно.  На  высоте
двадцати миль над поверхностью планеты ее хозяева достигли этого  предела.
Уперлись в тупик.
     Гриффит шумно вздохнул.
     - Моральный износ, - пробормотал он.
     - Аналитическая машина - это вопрос  габаритов,  -  рассуждал  Баклей
вслух. - Каждая интегрирующая схема соответствует  клеточке  человеческого
мозга. У нее ограниченная функция  и  ограниченные  возможности.  То,  что
делает одна клетка, контролирует две  другие.  Принцип  "зри  в  три"  как
гарантия, что ошибок не будет.
     - Можно было стереть все, что хранилось в запоминающих устройствах, и
начать все сызнова, - сказал Скотт.
     - Не исключено, что так и поступали, - ответил Баклей. -  Много-много
раз. Хотя всегда был элемент риска, что каждый раз после  стирания  машина
потеряет какие-то...  э-э...  ну,  рациональные,  что  ли,  качества,  или
моральные. Стирание памяти для машины таких размеров - шок,  подобно  тому
как коррективная хирургия мозга - шок для человека. Здесь произошло что-то
одно из двух. Либо машина очутилась на пределе стирания  -  в  электронных
устройствах слишком заметно скапливалась остаточная память...
     -  Подсознательное,  -  перебил  Гриффит.  -   Интересная   мысль   -
развивается ли у машины подсознание?
     - Либо, - продолжал  Баклей,  -  ее  неизвестные  хозяева  подошли  к
проблеме  настолько  сложной,  настолько  многогранной,  что  эта  машина,
несмотря на фантастические размеры, не могла с нею справиться.
     - И тогда они отправились на поиски еще большей планеты, -  продолжил
Тэйлор, сам не вполне веря в свои слова. - Другой планеты,  масса  которой
достаточно мала,  чтобы  там  можно  было  жить  и  работать,  но  диаметр
достаточно велик для создания более мощной вычислительной машины.
     - В этом был бы какой-то смысл, - неохотно признал Скотт. - Понимаете
ли, они бы начали все заново, но с учетом ответов, полученных  здесь.  При
усовершенствованной конструкции и новой технологии.
     - А теперь, - торжественно провозгласил Кинг, - на  вахту  становится
человечество. Интересно, что нам удастся сделать  с  такой  диковиной?  Во
всяком случае, совсем не то, к чему ее предназначали строители.
     - Человечеству, - ответил Баклей, - решительно ничего не  придется  с
нею делать, по крайней мере, в течение ста лет. Головой  ручаюсь.  Никакой
инженер не осмелится повернуть ни единое колесико в этой машине,  пока  не
будет достоверно знать, для чего она,  как  и  почему  сделана.  Тут  надо
вычертить  миллионы  схем,  проверить  миллионы  полупроводников,  сделать
синьки, подготовить техников...
     Лоуренс грубовато ответил:
     - Это не наша забота, Кинг. Мы с тобой - сеттеры.  Мы  выслеживаем  и
вспугиваем перепелов, а  дальше  обойдутся  без  нас,  и  мы  переходим  к
очередным вопросам. Как поступит человечество с  нашими  находками  -  это
опять-таки очередной вопрос, но не нам с тобой его решать.
     Он поднял с пола мешок с походным снаряжением и взвалил на спину.
     - Все готовы к выходу? - спросил он.
     Десятью милями  выше  Тэйлор  перегнулся  через  перила,  ограждающие
пандус, и взглянул на расстилающийся под ним  лабиринт  машин.  Из  наспех
уложенного рюкзака выскользнула ложка и, вертясь, полетела вниз.
     Долго все прислушивались к тому, как она звенит, задевая о металл.
     Даже когда ничего уже не было слышно, всем казалось, что до  них  еще
доносится звон.

Когда в доме одиноко

Однажды, когда Старый Моуз Эбрамс бродил по лесу, разыскивая невесть куда запропастившихся коров, он нашел пришельца. Моуз не знал, что это пришелец, однако он понял, что перед ним живое страдающее существо, а Старый Моуз, как бы его за глаза ни осуждали соседи, был не из тех, кто может равнодушно пройти в лесу мимо больного или раненого.
На вид это было ужасное создание - зеленое, блестящее, с фиолетовыми пятнами. Оно внушало отвращение даже на расстоянии в двадцать футов. И оно воняло.
Оно заползло, вернее, попыталось заползти в заросли орешника, но так с этим до конца и не справилось: верхняя часть его туловища скрывалась в кустах, а нижняя лежала на поляне. Его конечности - видимо, руки - время от времени слегка скребли по земле, стараясь подтянуть тело поглубже в кусты, но существо слишком ослабело, оно больше не продвинулось ни на дюйм. И оно стонало, но не очень громко - точь-в-точь ветер тоскливо выл под широким карнизом дома. Однако в его стоне слышалось нечто большее, чем вой зимнего ветра, - в нем звучало такое отчаяние и страх, что у Старого Моуза волосы на голове стали дыбом.
Моуз довольно долго размышлял над тем, что ему делать с этим существом, а потом еще какое-то время набирался храбрости, хотя большинство его знакомых, не задумываясь, признали бы, что храбрости у него хоть отбавляй. Впрочем, при таких обстоятельствах одной только заурядной храбрости недостаточно. Тут нужна храбрость безрассудная.
Но перед ним лежало неведомое страдающее существо, и он не мог его оставить без помощи. Поэтому Моуз приблизился к нему, опустился рядом на колени; на это создание было тяжко смотреть, однако в его уродстве таилось что-то притягательное - оно точно завораживало своей отталкивающей внешностью. И от него исходило ужасное, ни с чем не сравнимое зловоние.
Моуз не был брезглив. В округе он отнюдь не славился чистоплотностью. С тех пор как около десяти лет назад умерла его жена, он жил в полном одиночестве на своей запущенной ферме, и его методы ведения хозяйства служили пищей для злословия окрестных кумушек. Этак раз в год, когда у него доходили руки, он выгребал из дома груды мусора, а остальное время ни к чему не притрагивался.
Поэтому исходивший от существа запах смутил его меньше, чем того можно было ожидать, будь на его месте кто-либо другой. Зато Моуза смутил его вид, и он не сразу решился прикоснуться к существу, а когда, собравшись с духом, наконец сделал это, очень удивился. Он ожидал, что существо окажется либо холодным, либо скользким и липким, а может, и таким и этаким одновременно. Но ошибся. Оно было на ощупь теплым, твердым и чистым - Моуз словно прикоснулся к зеленому стеблю кукурузы.
Просунув под страдальца руку, он осторожно вытащил его из зарослей орешника и перевернул на спину, чтобы взглянуть на его лицо. Лица у него не было. Верхняя часть туловища кончалась утолщением, как стебель цветком, хотя тело существа вовсе не было стеблем. А вокруг этого утолщения росла бахрома щупалец, которые извивались, точно черви в консервной банке. И тут-то Моуз чуть было не вскочил и не бросился наутек.
Но он выдержал.
Моуз сидел на корточках, уставившись на эту безликость с бахромой из червей; он похолодел, страх сковал его и вызвал приступ тошноты, а когда ему почудилось, что жалобный вой издают черви, на душе у него стало еще муторнее.
Моуз был упрям. Упрям и ко многому равнодушен. Но только не к страдающему живому существу.
Наконец пересилив себя, он поднял существо на руки и удивился, как мало оно весит. Меньше, чем трехмесячный поросенок, прикинул Моуз.
С существом на руках он стал взбираться по лесной тропинке на холм к дому, и ему показалось, что дурной запах стал слабее. Моузу уже не было так страшно, как поначалу, и холод больше не сковывал его тела.
Потому что существо немного успокоилось и выло теперь потише. И хотя Моуз не был в этом уверен, иногда ему казалось, будто оно прижимается к нему, как прижимается к взрослому испуганный и голодный ребенок, когда тот берет его на руки.
Старый Моуз вышел к постройкам и немного постоял во дворе, соображая, куда ему отнести существо - в дом или сарай. Ясно, что сарай - самое подходящее для него место, ведь существо - не человек; даже в собаке, или кошке, или больном ягненке больше человеческого, чем в нем.
Однако колебался Моуз недолго. Он внес существо в дом и положил в кухне около плиты на то подобие ложа, которое называл кроватью. Он аккуратно и бережно распрямил его, накрыл грязным одеялом и, подойдя к плите, принялся раздувать огонь.
Потом он придвинул к кровати стул и начал внимательно, с глубоким интересом разглядывать свою находку. Существо уже почти утихло и с виду казалось много спокойнее, чем в лесу. Моуз с такой нежностью укутал его одеялом, что и сам удивился. Он призадумался над тем, какие из его припасов могут сгодиться существу в пищу; впрочем, даже если бы он и знал это, неизвестно, как бы ему удалось покормить существо, ведь у того, судя по всему, не было рта.
- Тебе не о чем беспокоиться, - вслух сказал он. - Раз уж я принес тебя в дом, все обойдется. Хоть я и не больно смыслю, как тебе помочь, но все, что мне по силам, я для тебя сделаю.
День уже клонился к вечеру, и, выглянув в окно, он увидел, что коровы, которых он недавно искал, вернулись домой сами.
- Пора мне коров доить, да еще кое-что поделать по хозяйству, - сказал он существу, лежавшему на кровати. - Но я отлучусь ненадолго.
Чтобы в кухне стало теплее, Старый Моуз подбросил в плиту дров, еще раз заботливо поправил одеяло, взял ведра для молока и пошел в сарай.
Он покормил овец, свиней и лошадь и подоил коров. Собрал яйца и запер курятник. Накачал бак воды.
После этого он вернулся в дом.
Уже стемнело, и Моуз зажег стоявшую на столе керосиновую лампу, потому как был против электричества. Он даже отказался подписать контракт, когда периферийная электрическая компания проводила здесь линию, и многие соседи за это обиделись на него. Но он плевал на их обиды.
Моуз взглянул на лежавшее в постели существо. С виду оно вроде бы находилось в прежнем состоянии. Будь это больной ягненок или теленок, Моуз сразу смекнул бы, хуже ему или лучше. Но тут он был бессилен.
Он приготовил себе немудреный ужин, поел и снова задумался над тем, как покормить существо и как ему помочь. Он принес его в дом, согрел его, но пошло ли это ему на пользу? Может, следовало сделать для него что-то другое? Этого он не знал.
Моуз было подумал, не обратиться ли к кому за помощью, но от одной мысли, что придется просить о помощи, даже не зная, в чем она должна заключаться, ему стало тошно. Потом он представил себе, каково было бы ему самому, если б, измученный и больной, он очутился в неведомом далеком краю и никто не сумел бы ему помочь из-за того, что там не знали бы, что он такое.
Это заставило его наконец решиться; и он направился к телефону. Но кого ему вызывать, доктора или ветеринара? Он остановился на докторе, потому что существо находилось в доме. Если б оно лежало в сарае, он позвонил бы ветеринару.
Это была местная телефонная линия, слышимость - хуже некуда, и, поскольку Моуз был туговат на ухо, он пользовался телефоном довольно редко. Временами он говорил себе, что телефон ничуть не лучше других новшеств, которые только портят людям жизнь, и не раз грозился выбросить его. Но сейчас он был доволен, что этого не сделал.
Телефонистка соединила его с доктором Бенсоном, и оба они не очень-то хорошо слышали друг друга, но Моуз все-таки ухитрился объяснить доктору, кто звонит и что ему нужна его помощь, и доктор обещал приехать.
Облегченно вздохнув, Моуз повесил трубку и немного постоял, ничего не делая. Но вдруг его поразила мысль, что в лесу могли остаться другие такие же существа. Он понятия не имел, кто они, что здесь делают, куда держат путь, но не вызывало сомнений, что этот, на кровати, - чужестранец, прибывший из далеких мест. И разум подсказывал, что таких, как он, может быть несколько, ведь в дальней дороге одиноко, и любой человек - или любое другое живое существо - предпочтет путешествовать в компании.
Он снял с крючка фонарь и, тяжело ступая, вышел за дверь.
Ночь была темна, как тысяча черных кошек, и фонарь светил очень слабо, но для Моуза это не имело значения: он знал свою ферму как собственные пять пальцев.
Он спустился по тропинке к лесу, В этот час здесь было жутко, но Старый Моуз был не из тех, кто боится ночного леса. Продираясь сквозь кустарник и высоко подняв фонарь, чтобы осветить площадь побольше, он осмотрел поляну, где нашел существо, но там никого больше не оказалось.
Однако он нашел кое-что другое - нечто, похожее на огромную птичью клетку, сплетенную из металлических прутьев, которая застряла в густом кусте орешника. Он попытался вытащить ее, но она так прочно засела в ветках кустарника, что не сдвинулась с места.
Он огляделся, чтобы понять, откуда она попала сюда. Вверху над собой он увидел сломанные ветви деревьев, через которые она пробила себе дорогу, а еще выше холодно сияли звезды, казавшиеся очень далекими.
Моуз ни на миг не усомнился в том, что существо, лежавшее сейчас на его постели около плиты, явилось сюда в этом невиданном плетеном сооружении. Он немного подивился, но не стал особенно вдумываться, ведь вся эта история казалась настолько сверхъестественной, что он сознавал, как мало у него шансов найти ей какое-нибудь разумное объяснение.
Моуз вернулся к дому, и едва он успел задуть фонарь и повесить его на крюк, как послышался шум подъезжающей машины.
Подойдя к двери дома, доктор несколько рассердился, увидев стоявшего на пороге Старого Моуза.
- Что-то вы не похожи на больного, - сварливо произнес он. - Должно быть, не так уж вам худо, чтобы тащить меня сюда посреди ночи.
- А я и не болен, - сказал Моуз.
- Тогда зачем вы мне звонили? - рассердившись еще больше, спросил доктор.
- У меня в доме кое-кто заболел, - ответил Моуз. - Может, вы сумеете помочь ему. Я бы сам попробовал, да не знаю как.
Доктор вошел в дом, и Моуз закрыл дверь.
- У вас тут что-нибудь протухло? - спросил доктор.
- Нет, это он так воняет. Сперва было совсем невмоготу, но теперь я уже попривык.
Доктор заметил на кровати существо и направился к нему.
Старый Моуз услышал, как доктор словно бы захлебнулся, и увидел, что он, напряженно вытянувшись, застыл на месте.
Потом доктор нагнулся и стал внимательно разглядывать лежавшее перед ним существо.
Когда он выпрямился и повернулся лицом к Моузу, только безграничное изумление помешало ему окончательно выйти из себя.
- Моуз! - взвизгнул он. - Что это такое?
- Сам не знаю, - ответил Моуз. - Я нашел его в лесу, ему было плохо, оно стонало, и я не мог его там бросить одного.
- Вы считаете, что оно заболело?
- Я знаю это, - сказал Моуз. - Ему немедленно нужно помочь. Боюсь, что оно умирает.
Доктор снова повернулся к кровати, откинул одеяло и пошел за лампой, чтобы получше рассмотреть существо. Он оглядел его со всех сторон, боязливо потыкал в него пальцем и многозначительно прищелкнул языком, как это умеют делать одни лишь врачи.
Потом он снова прикрыл существо одеялом и отнес на стол лампу.
- Моуз, - проговорил он, - я ничем не могу помочь ему.
- Но вы же врач!
- Я лечу людей, Моуз. Мне не известно, что это за существо, одно ясно - это не человек. Я даже приблизительно не могу определить, что с ним, если вообще в его организме что-то разладилось. А если б мне все-таки удалось поставить диагноз, я не знал бы, как его лечить, не причиняя вреда. К тому же я не уверен, что это животное. Многое в нем говорит за то, что это растение.
Потом доктор спросил Моуза, где он нашел существо, и Моуз рассказал, как все произошло. Но он ни словом не обмолвился про клетку - сама мысль о ней казалась настолько фантастичной, что у него язык не повернулся рассказать.
Достаточно того, что он нашел это существо и принес его в дом, и незачем упоминать о клетке.
- Вот что я вам скажу, - произнес доктор. - Это ваше существо не известно ни одной из земных наук. Сомневаюсь, видели ли когда-нибудь на Земле что-либо подобное. Лично я не знаю, что оно из себя представляет, и не собираюсь ломать над этим голову. На вашем месте я связался бы с Мэдисонским университетом. Может, там кто-нибудь и сообразит, что это такое. В любом случае им будет интересно ознакомиться с вашей находкой. Они непременно захотят обследовать его.
Моуз подошел к буфету, достал коробку из-под сигар, почти доверху наполненную серебряными долларами, и расплатился с доктором. Добродушно пошутив над этим его чудачеством, доктор опустил монеты в карман.
Моуз с редким упрямством держался за свои серебряные доллары.
- В бумажных деньгах есть что-то незаконное, - не раз говорил он. - Мне нравится трогать серебро и слушать, как оно позвякивает. В нем чувствуется сила.
Вопреки опасениям Моуза доктор уехал не в таком уж плохом настроении. После его ухода Моуз пододвинул к кровати стул и сел.
До чего же несправедливо, подумал он, что нет никого, кто мог бы помочь такому больному существу, никого, кто знает хоть какое-нибудь средство, чтобы облегчить его страдания.
Сидя между плитой и кроватью, Моуз слушал, как в тишине кухни громко тикают часы и потрескивают дрова.
Он смотрел на лежавшее перед ним существо, и в нем вдруг вспыхнула почти безумная надежда на то, что оно выздоровеет и будет жить с ним. Теперь, когда его клетка покорежена, ему волей-неволей придется остаться. И Моуз надеялся, что так оно и будет, ведь даже теперь в доме уже не чувствовалось прежнего одиночества.
И тут до Моуза внезапно дошло, как здесь раньше было одиноко. Пока не умер Тоузер, было еще терпимо. Он пробовал заставить себя взять другую собаку, но не смог. Потому что не было на свете собаки, которая могла бы заменить Тоузера, и даже сама попытка найти другого пса казалась ему предательством. Разумеется, можно было взять кошку, но тогда он стал бы слишком часто вспоминать Молли. Она очень любила этих животных, и до самой ее смерти в доме всегда путались под ногами две-три кошки.
А теперь он остался один. Один на один со своей фермой, своим упрямством и серебряными долларами. Доктор, как и все остальные, считал, что, кроме как в стоявшей в буфете коробке из-под сигар, у Моуза больше серебра не было. Ни одна живая душа не знала о существовании старого, доверху наполненного монетами чугунного котелка, который он спрятал под досками пола в гостиной. При мысли о том, как он их всех провел, Моуз хихикнул. Он много бы отдал, чтобы посмотреть на лица соседей, если бы им удалось об этом пронюхать. Сам-то он никогда не проговорится. Если уж им суждено узнать, обойдутся без него.
Он сидел, клюя косом, и в конце концов так и заснул на стуле с опущенным на грудь подбородком, обхватив себя руками, словно хотел подольше сохранить тепло.
Когда он проснулся, в предрассветном мраке слабо мерцала на столе лампа, догорали в плите дрова, а пришелец был мертв.
То, что существо умерло, не вызывало сомнений. Оно похолодело и вытянулось, а поверхность его тела стала жесткой, и оно уже начало засыхать - так с концом роста засыхает в поле под ветром стебель кукурузы.
Моуз прикрыл его одеялом и, хотя еще рано было начинать обычную работу на ферме, вышел и сделал все, что требовалось, при свете фонаря.
После завтрака он согрел воды, умылся и побрился - и это впервые за много лет он брился не в воскресенье. Потом он надел свой единственный приличный костюм, пригладил волосы, вывел из гаража старый, полуразвалившийся автомобиль и поехал в город.
Он отыскал Эба Деннисона, чиновника муниципалитета, который одновременно был секретарем Правления кладбища.
- Эб, - сказал Моуз, - я хочу купить участок земли на кладбище.
- Но у вас уже есть участок! - запротестовал Эб.
- Так то семейный, - возразил Моуз. - Там хватит места только для меня и Молли.
- А зачем же вам еще один? - спросил Эб.
- Я нашел кое-кого в лесу, - сказал Моуз. - Я принес его домой, и прошлой ночью он умер. Я хочу похоронить его.
- Если вы нашли в лесу покойника, вам надо сообщить об этом следователю или шерифу, - предостерег Эб.
- Все в свое время, - сказал Моуз, и не думая этого делать. - Так как же насчет участка?
И сняв с себя ответственность за эту сомнительную сделку, Эб продал ему место на кладбище. Купив участок, Моуз отправился в похоронное бюро Алберта Джонса.
- Ал, - сказал он,- мой дом посетила смерть. Покойник не из здешних мест, я нашел его в лесу. Не похоже, что у него есть родственники, и я должен позаботиться о похоронах.
- А у вас есть свидетельство о смерти? - спросил Ал, который не утруждал себя лицемерной деликатностью, свойственной большинству служащих похоронных бюро.
- Нет.
- Вы обращались к врачу?
- Прошлой ночью заезжал док Бенсон.
- Он должен был выдать вам свидетельство. Придется ему позвонить.
Он соединился по телефону с доктором Бенсоном и, потолковав с ним немного, стал красным как рак, Наконец он раздраженно хлопнул трубкой и повернулся к Моузу.
- Не знаю. с какой целью вы все это затеяли, - злобно набросился он на Моуза, - но док говорит, что ваш покойник вовсе не человек. Я не занимаюсь погребением кошек, собак или...
- Это не кошка и не собака.
- Плевать я хотел на то, что это такое. Чтобы я взялся за устройство похорон, мне нужен покойник - человек. Кстати, не вздумайте сами зарыть его на кладбище. Это незаконно.
Сильно упав духом, Моуз вышел из похоронного бюро и медленно заковылял на холм, на котором стояла единственная в городке церковь.
Он нашел пастора в кабинете, где тот трудился над проповедью. Моуз присел на краешек стула, беспокойно вертя в искалеченных работой руках свою изрядно поношенную шляпу.
- Отец мой, - произнес он, - я хочу рассказать вам все как было, с начала до конца. - И он рассказал. - Я не знаю, что это за существо, - добавил он. - Сдается мне, что этого никто не знает. Но оно скончалось, и его нужно похоронить честь по чести, а у меня с этим ничего не получается. Мне нельзя похоронить его на кладбище. И, видно, придется подыскать для него местечко на ферме. Не согласились бы вы приехать и сказать пару слов над могилой?
Пастор погрузился в глубокое раздумье.
- Мне очень жаль, Моуз, - произнес он наконец. - Полагаю, что это невозможно. Я далеко не уверен в том, что церковь одобрит такой поступок.
- Пусть это не человеческое существо, - сказал Старый Моуз, - но ведь оно тоже тварь божья.
Пастор подумал еще немного и даже высказал кое-какие соображения вслух, но в результате все-таки пришел к выводу, что сделать этого не может.
Моуз спустился с холма к своей машине и поехал домой, по дороге размышляя о том, какие же попадаются среди людей скоты.
Вернувшись на ферму, он взял кирку и лопату, вышел в сад и там, в углу, вырыл могилу. Потом он отправился в гараж за досками, чтобы сколотить для существа гроб, но оказалось, что последние доски ушли на починку свинарника.
Моуз вернулся в дом и в поисках простыни, которую за неимением гроба решил использовать вместо савана, перерыл комод, стоявший в одной из задних, уже много лет пустующих комнат. Простыни он не нашел, но зато среди тряпья ему попалась старая льняная скатерть. Он подумал, что сойдет и это, и отнес скатерть на кухню.
Моуз откинул одеяло, взглянул на мертвое существо, и у него словно комок подкатил к горлу - он представил, в каком тот умер одиночестве и в какой дали от родины, и в его последний час не было рядом с ним ни одного его соплеменника. И оно было совершенно голым: ни клочка одежды, ни вещей, ничего, что он, Моуз, мог бы оставить себе на память.
Он расстелил скатерть на полу возле кровати, поднял существо на руки и положил его на нее. И в этот миг он заметил на его теле карман - если, конечно, это было карманом, - нечто вроде щели с клапаном в самом центре той части тела, которая могла быть грудью. Моуз провел сверху рукой по карману. В нем прощупывалось что-то твердое. Он долго сидел на корточках около трупа, не зная, как ему быть.
Наконец решившись, он просунул в щель пальцы и вытащил находившийся в кармане предмет. Это был шарик, чуть больше теннисного мяча, сделанный из дымчатого стекла или какого-то похожего на стекло материала. Все еще сидя на корточках, он долго глядел на этот шарик, потом встал и пошел к окну, чтобы получше рассмотреть его.
В шарике не было ничего особенного. Это был обыкновенный шарик из дымчатого стекла, на ощупь такой же шершавый и мертвый, как тело существа.
Моуз покачал головой, отнес шарик обратно и, положив туда, откуда его вынул, осторожно завернул труп в скатерть.
Он вынес его в сад и опустил в яму. Став в голове могилы, он торжественно произнес несколько приличествующих случаю слов и закидал могилу землей.
Сперва он собирался насыпать над могилой холмик и поставить крест, но в последнюю минуту передумал. Ведь теперь нахлынут любопытные. Молва облетит всю округу, и эти типы будут приезжать сюда и глазеть на могилу, в которой он похоронил найденное им в лесу существо. И чтобы никто не догадался, где он зарыл его, придется обойтись без холмика и без креста. А может, это к лучшему, сказал он себе. Он ведь не знал, что написать или вырезать на кресте.
Уже перевалило за полдень, и Моуз проголодался, но не стал прерывать работу, чтобы поесть, потому как еще не все сделал. Он отправился на луг, поймал Бесс, запряг ее в телегу и спустился в лес.
Он привязал Бесс к застрявшей в кустах клетке, и лошадь без труда вытащила ее оттуда. Потом он погрузил клетку на телегу, привез на холм, внес в гараж и спрятал в самом дальнем его углу около горна.
Покончив с этим, он впряг Босс в плуг и перепахал весь сад, хотя в этом не было никакой необходимости. Но зато теперь везде была свежевспаханная земля, и никому не удалось бы обнаружить место, где он вырыл могилу.
И как раз в ту минуту, когда он уже кончал пахать, подкатила машина, и из нее вылез шериф Дойли. Шериф был человеком весьма обходительным, но не из тех, кто любит тянуть волынку. Он сразу приступил к делу.
- Я слышал, - сказал он, - ты нашел кое-что в лесу.
- Точно, - согласился Моуз.
- Говорят, будто бы это существо умерло в твоем доме.
- Вы не ослышались, шериф.
- Моуз, я желал бы взглянуть на него.
- Ничего не выйдет. Я похоронил его. И не скажу где.
- Моуз, - произнес шериф, - мне не хочется причинять тебе неприятности, но ты нарушил закон. Нельзя же подбирать в лесу людей и безо всякого закапывать их, если им вдруг вздумается умереть в твоем доме.
- Вы говорили с доком Бенсоном?
Шериф кивнул:
- Док сказал, что никогда ничего подобного не видел. Что это был не человек.
- В таком случае, - произнес Моуз, - вам тут делать нечего. Раз это был не человек, значит, не совершено никакого преступления против личности. А если существо никому не принадлежало, здесь нет и преступления против собственности. Ведь пока что никто не заявлял на него свои права, верно?
Шериф поскреб подбородок.
- Никто. Пожалуй, ты прав. А где это ты изучал законы?
- Я никогда не изучал никаких законов. И вообще я в жизни ничего не изучал. Просто-напросто я здраво рассуждаю.
- Док что-то толковал про ученых из университета - будто у них может возникнуть желание взглянуть на твою находку.
- Вот что, шериф, - сказал Моуз. - Это существо откуда-то явилось сюда и умерло. Не знаю, откуда оно пришло и что это было такое, да и знать не желаю. Для меня это было просто живое существо, которое очень нуждалось в помощи. Живое, оно держалось с достоинством, а умерев, потребовало к себе уважительного отношения. Когда отказались похоронить его как положено, я сам сделал все, что в моих силах. Больше мне сказать нечего.
- Ладно, Моуз, - произнес шериф, - будь по-твоему.
Он повернулся и прошествовал к своей машине. Стоя около запряженной в плуг старой Босс, Моуз смотрел ему вслед. Пренебрегая правилами, шериф рванул с места на большой скорости, и было похоже, что он не на шутку обозлился.
Когда Моуз убрал в сарай плуг и отвел лошадь на пастбище, подоспело время вечерних работ.
Управившись с хозяйством, он приготовил себе ужин, поел и уселся около плиты, слушая, как в тишине дома громко тикают часы и потрескивает огонь.
Всю долгую ночь Моуз чувствовал себя очень одиноким.
На следующий день после полудня, когда он пахал поле под кукурузу, приехал репортер и, дойдя рядом с Моузом до конца борозды, завел разговор. Старому Моузу этот репортер не очень-то понравился. Слишком уж нахально он вел себя и задавал какие-то дурацкие вопросы. Поэтому Моуз прикусил язык и мало что сказал ему.
Через несколько дней явился какой-то человек из университета и показал Моузу статью, которую написал репортер, вернувшись с фермы. В этой статье он Моуза ядовито высмеял.
- Очень сожалею, что так получилось, - сказал профессор. - Эти газетчики - народ безответственный. Я бы не стал слишком принимать к сердцу их писанину.
- А мне все равно, - буркнул Моуз.
Человек из университета забросал его вопросами и особо подчеркнул, как для него важно взглянуть на труп существа.
Но Моуз только покачал головой.
- Оно почиет в мире, - сказал он. - Я не потревожу его.
И ученый, негодуя, впрочем стараясь сохранить достоинство, удалился.
В течение последующих дней мимо фермы то и дело приезжали какие-то люди, бездельники полюбопытнее даже бродили между постройками, появился и кое-кто из соседей, которых Моуз не видел уже несколько месяцев. Но разговор у него был со всеми короткий, поэтому они вскоре оставили его в покое, и он продолжал обрабатывать свою землю, а в доме по-прежнему было одиноко.
Он снова начал подумывать о том, не взять ли ему собаку, но все вспоминал Тоузера и так на это и не решился.
Однажды, работая в саду, он обнаружил, что из земли над могилой показалось какое-то растение. Оно выглядело очень необычно, и первым побуждением Моуза было вырвать его.
Однако он передумал - растение заинтересовало его. Моуз никогда ничего похожего не видел и потому решил дать ему немного подрасти и посмотреть, что это такое. То было плотное мясистое растение с толстыми темно-зелеными закрученными листьями, и оно чем-то напомнило ему заячью капусту, которая появлялась в лесу с наступлением весны.
Как-то раз приехал еще один посетитель - пожалуй, самый чудной. Это был темноволосый энергичный мужчина, который заявил, что является президентом Клуба летающих тарелок. Он поинтересовался, разговаривал ли Моуз с найденным в лесу существом, и, судя по всему, был ужасно разочарован, когда Моуз ответил отрицательно. Затем он спросил, не нашел ли часом Моуз аппарат, в котором существо прибыло сюда, и в ответ на это Моуз солгал. Видя, как незнакомец горячится, Моуз испугался, что ему, чего доброго, может прийти в голову обыскать ферму, а тогда он наверняка найдет клетку, спрятанную в дальнем углу гаража. Но вместо этого незваный гость пустился в пространные рассуждения о вреде утаивания жизненно важных сведений.
Почерпнув из этой лекции все, что можно, Моуз вошел в дом и достал из-за двери дробовик. Президент Клуба летающих тарелок поспешно распрощался и отбыл восвояси.
Жизнь на ферме шла своим чередом, приостановилась работа на кукурузном поле, и начался покос, а в саду тем временем продолжало расти неведомое растение, которое теперь стало принимать определенную форму. Старый Моуз не поверил своим глазам, разглядев однажды, на что оно похоже, и простаивал долгие вечерние часы в саду, рассматривая растение и спрашивая себя, не выживает ли он из ума от одиночества.
В одно прекрасное утро он увидел, что растение ждет его у двери. Ему, конечно, полагалось бы удивиться, на самом же деле этого не произошло, потому что он жил рядом с растением, вечерами смотрел на него, и, хотя он даже самому себе не осмеливался признаться, в глубине души он сознавал, что это такое.
Ведь перед ним стояло существо, которое он нашел в лесу, но не больное и жалобно стонущее, не умирающее, а молодое и полное жизни.
Но все же оно было не совсем таким, как прежде. Моуз всмотрелся в существо и увидел те едва уловимые новые черты, которые можно было бы объяснить разницей между стариком и юношей либо между отцом и сыном, либо отнести за счет изменения эволюционной модели.
- Доброе утро, - сказал Моуз, ничуть не удивившись, что заговорил с существом, словно в этом не было ничего необычного. - Я рад, что ты вернулся.
Существо, стоявшее во дворе, не ответило ему. Но это не имело значения: Моуз и не ждал, что оно отзовется. Для него было важно только то, что теперь ему есть с кем поговорить.
- Я ухожу. Мне нужно сделать кое-что по хозяйству, - сказал Моуз. - Если хочешь, пойдем вместе.
Оно брело за ним по пятам, наблюдая, как он хозяйничает, и Моуз беседовал с ним, что было несравненно приятнее, чем беседовать с самим собой.
За завтраком он поставил ему отдельную тарелку и пододвинул к столу еще один стул, но оказалось, что существо не может им воспользоваться, так как тело его не сгибалось.
И оно не ело. Сперва это огорчило Моуза, ибо он был гостеприимным хозяином, но потом он смекнул, что такой рослый и сильный юнец соображает достаточно, чтобы самому позаботиться о себе, и что ему, Моузу, видимо, не стоит беспокоиться об удовлетворении его жизненных потребностей. После завтрака они с существом вышли в сад, и, как того и следовало ожидать, растения там уже не было. На земле лежала лишь опавшая сморщенная оболочка, тот покров, что служил стоявшему рядом с ним существу колыбелью.
Из сада Моуз отправился в гараж, и существо, увидев клетку, стремительно бросилось к ней и принялось ее ощупывать.
Потом оно повернулось к Моузу и словно бы сделало умоляющий жест.
Моуз подошел к клетке, взялся руками за один из погнутых прутьев, а существо, стоявшее рядом, схватило конечностями тот же прут, и они вместе начали распрямлять его. Но безуспешно. Им, правда, удалось чуточку разогнуть его, но этого было недостаточно, чтобы вернуть пруту первоначальную форму.
Они стояли и смотрели друг на друга, хотя слово "смотрели" едва ли подходило для этого случая, поскольку у существа не было глаз и смотреть ему было нечем. Оно как-то непонятно двигало конечностями, и Моуз никак не мог взять в толк, что оно пыталось объяснить ему. Потом существо легло на пол и показало, как прутья клетки открепляются от ее основания.
Хотя Моуз спустя немного сообразил, как действует механизм крепления, он так до конца и не понял его принцип. И в самом деле невозможно было уразуметь, почему он действовал именно таким образом.
Вначале нужно было нажать на прут с определенной силой, прикладывая ее под определенным углом, и прут слегка поддавался. Затем следовало снова нажать на него, прикладывая силу уже под другим углом, и прут поддавался еще немного. Это делалось трижды, и в результате прут отсоединялся от клетки, хотя, видит бог, Моуз не мог бы объяснить, почему так получается.
Моуз развел в горне огонь, подбросил угля и принялся раздувать пламя мехами, а существо неотрывно следило за его действиями. Но когда он взял прут, собираясь сунуть его в огонь, существо стало между ним и горном. Тут Моуз понял, что, перед тем как распрямлять прут, нагревать его не следует, и он принял это как должное. Ведь существо наверняка лучше знает, как это делается, сказал он себе.
И, обойдясь без огня, он отнес холодный прут на наковальню и принялся выпрямлять его ударами молота, а существо в это время пыталось жестами показать ему, какую нужно придать пруту форму. Эта работа заняла довольно много времени, но зато прут был распрямлен именно так, как того желало существо.
Моуз думал, что им придется немало повозиться, пока они вставят прут обратно, но тот мгновенно скользнул в паз.
Потом они вытащили другой прут, и теперь депо пошло быстрее, потому что у Моуза уже появилась сноровка.
Но это был тяжелый, изнурительный труд. Они работали до вечера и распрямили только пять прутьев.
Потребовалось полных четыре дня, чтобы распрямить молотом прутья клетки, и все это время трава оставалась некошеной.
Однако Моуза это нисколько не тревожило. У него теперь было с кем поговорить, и его дом покинуло одиночество.
Когда они выпрямили все прутья и вставили их в пазы, существо проскользнуло в клетку и занялось какой-то диковинной штукой, прикрепленной к потолку, которая с виду напоминала корзинку сложного плетения. Наблюдая за ним, Моуз решил, что эта корзинка была чем-то вроде автомобильного мотора.
Вдруг существо забеспокоилось. Разыскивая что-то, оно обошло весь гараж, но, видно, его поиски не увенчались успехом. Оно вернулось к Моузу, и в его жестах старик уловил отчаяние и мольбу. Моуз показал ему железо и сталь; порывшись в картонке, где он держал гвозди, зажимы, втулки, кусочки металла и прочий хлам, он извлек из нее латунь, медь и даже кусок алюминия, но существу нужно было не это.
И Моуз обрадовался - ему было немного стыдно, но он обрадовался.
Ведь он понимал, что, когда клетка будет починена, существо покинет его. По складу своей натуры он не мог помешать существу чинить клетку или отказать ему в помощи. Но сейчас, когда выяснилось, что починить клетку, видимо, невозможно, он почувствовал, что очень этому рад. Теперь существу придется остаться с ним, и ему будет с кем разговаривать, а из его дома уйдет одиночество. Как было бы чудесно, подумал он, снова иметь рядом с собой живое существо. А это созданье было почти таким же хорошим товарищем, как Тоузер.
На следующее утро, когда Моуз готовил завтрак, он потянулся к верхней полке буфета за овсянкой, задел рукой коробку из-под сигар, и она полетела на пол. Она упала набок, крышка откинулась, и доллары раскатились по всей кухне.
Уголком глаза Моуз заметил, как существо бросилось в погоню за одной из монет. Схватив ее, оно повернулось к Моузу, и из клубка червей на его макушке послышалось какое-то дребезжание,
Оно нагнулось, сгребло еще несколько монет и, прижав их к себе, исполнило нечто вроде джиги, и сердце Моуза упало, до него вдруг взошло, что существо так настойчиво искало не что иное, как серебро.
Моуз опустился на четвереньки и помог существу собрать остальные доллары. Они сложили их обратно в коробку из-под сигар, и Моуз отдал ее существу.
Оно приняло коробку, взвесило на щупальце и явно огорчилось. Оно высыпало доллары на стол и разложило их аккуратными столбиками, и Моуз видел, что оно глубоко разочаровано.
А вдруг существо искало вовсе не серебро? - подумал Моуз. Может, оно ошиблось, приняв серебро за какой-то другой металл.
Моуз достал овсянку, насыпал ее в кастрюлю с водой и поставил на плиту. Когда каша и кофе был готовы, он отнес еду на стол и приступил к завтраку,
Существо все еще стояло по другую сторону стола, то так, то сяк перестраивая столбики из серебряных долларов, И теперь, подняв над этими столбиками конечность, оно дало понять, что ему нужны еще монеты. Вот столько столбиков, показало оно, и каждый столбик должен быть вот такой высоты.
Моуза словно громом ударило, и его рука с ложкой овсянки замерла на полпути ко рту. Он подумал об остальных долларах, которыми был набит чугунный котелок, спрятанный под полом в гостиной. Он никак не мог решиться отдать их: это единственное, что у него оставалось, если не считать существа. И он не в силах был с ними расстаться, ведь тогда существо сможет починить клетку и тоже покинет его.
Не ощущая никакого вкуса, он съел миску овсянки и выпил две чашки кофе, И все это время существо стояло перед ним и показывало, сколько еще ему нужно монет.
- Я не могу их тебе отдать, - сказал Старый Моуз. - Я ведь сделал все, чего только может ожидать одно живое существо от другого, кем бы оно ни было. Я нашел тебя в лесу, согрел и дал тебе кров. Я старался помочь тебе, а когда у меня с этим ничего не получилось, я защитил тебя от этих назойливых людей. И я не вырвал тебя из земли, когда ты вновь начал расти. Неужто ты ждешь, что я буду делать тебе добро вечно?
Но его слова лишь сотрясли воздух. Существо не слышало его, а себя он так ни в чем и не убедил. Он встал из-за стола и пошел в гостиную, а существо двинулось следом. Он поднял доски пола, вытащил котелок, и существо, увидев его содержимое, в великой радости крепко обхватило себя конечностями.
Они отнесли монеты в гараж, и Моуз, раздув в горне огонь, поставил на него котелок и начал плавить с таким трудом накопленные деньги.
Временами ему казалось, что он не в состоянии довести эту работу до конца, но все-таки он справился с ней.
Существо вынуло из клетки корзинку, поставило ее рядом с горном, зачерпнуло железным ковшиком расплавленное серебро и стало лить его в определенные ячейки корзинки, осторожно придавая ему молоточком нужную форму.
Это длилось долго, потому что работа требовала большой точности, но наступило время, когда она подошла к концу, а серебра почти не осталось. Существо внесло корзинку в клетку и укрепило ее на место.
Уже вечерело, и Моузу пришлось уйти, чтобы заняться кое-какими хозяйственными делами. Он был почти уверен, что существо вытащит из гаража клетку и, вернувшись домой, он его уже там не застанет. И он старался разжечь в себе чувство обиды - ведь существо только брало, не думая ничем отплатить ему, и, насколько он мог судить, даже не пыталось поблагодарить его. Но, несмотря на все старания, он так и не обиделся.
Выйдя из сарая с двумя ведрами молока, Моуз увидел, что существо ждет его. Оно последовало за ним в дом и все время держалось поблизости, и он пытался беседовать с ним. Но душа его не лежала к разговору. Он ни на минуту не мог забыть, что существо покинет его, и радость общения с ним была отравлена ужасом перед грядущим одиночеством.
Ведь для того, чтобы как-то скрасить одиночество, у него даже не осталось денег.
В эту ночь, когда он лежал в постели, на него нахлынули удивительные мысли. Он представил себе другое одиночество, еще более страшное, чем то, которое он когда-либо знавал на этой заброшенной ферме, - ужасное, беспощадное одиночество межзвездных пустынь, мятущееся одиночество того, кто ищет какое-то место или живое существо, и, хотя туманный образ искомого едва вырисовывается в сознании, он обязательно найдет то, к чему стремится, и это самое важное.
Никогда ему не приходили в голову такие странные мысли, и внезапно он понял, что это вовсе не его мысли, а того, другого, что находится рядом с ним в комнате.
Напрягая всю свою волю, он попытался встать, но не смог.
На миг он приподнял голову, но тут же уронил ее обратно на подушку и крепко заснул.
На следующее утро, когда Моуз позавтракал, оба они пошли в гараж и вытащили во двор клетку. И это таинственное, неземное сооружение стояло там в холодном и ярком свете зари.
Существо подошло к клетке и начало было протискиваться между двумя прутьями, но, вдруг остановившись, вылезло обратно и подошло к Старому Моузу.
- Прощай, друг, - сказал Моуз. - Я буду скучать по тебе.
У него как-то странно защипало глаза.
Тот протянул ему на прощание конечность, и, взяв ее, Моуз почувствовал, что в ней зажат какой-то предмет, нечто круглое и гладкое, и тут предмет оказался уже в руке Моуза.
Существо отняло свою конечность и, быстро подойдя к клетке, протиснулось в нее между прутьями. Оно потянулось к корзинке, что-то вспыхнуло, и клетка исчезла. Моуз одиноко стоял на заднем дворе, уставившись на то место, где уже не было клетки, и вспоминая, что он чувствовал или думал или слышал? - прошлой ночью, лежа в постели.
Должно быть, существо уже там, в черном безысходном одиночестве межзвездных далей, где оно снова ищет какой то уголок, или предмет, или другое живое существо, но смысл этого поиска не дано постичь человеческому разуму.
Моуз медленно повернулся к дому - надо взять ведра и идти доить коров.
Тут он вспомнил о предмете, который держал в руке, и поднял к лицу все еще крепко стиснутый кулак. Он разомкнул пальцы - на его ладони лежал маленький хрустальный шарик, точно такой же, как тот, который он нашел в складке-кармане похороненного им в саду трупа. С одной только разницей - первый шарик был мертвым и матовым, а в этом мерцал живой отблеск далекого огня.
Глядя на него, Моуз ощутил в душе такое необыкновенное счастье и покой, какие ему редко случалось испытывать раньше. Словно его окружало множество людей и все они были друзьями.
Он прикрыл шарик рукой, а счастье не уходило - и это было непонятно: ведь ничем нельзя было объяснить, почему он счастлив. Существо покинуло его, он остался без денег, и у него не было друзей, но ему почему-то было хорошо и радостно.
Он положил шарик в карман и проворно зашагал к дому. Сложив трубочкой обветренные губы, он принялся насвистывать, а надо сказать, что давным-давно у него даже в мыслях не было посвистеть.
Может, я счастлив потому, мелькнуло у него, что, прежде чем исчезнуть, существо все-таки пожало мне на прощание руку?
А что до подарка, то, каким бы он ни был пустяковым, как ни дешева была безделушка, ценность его заключалась в том простом и светлом чувстве, которое он в нем пробудил. Прошло много лет с тех пор, как кто-либо удосужился сделать Моузу подарок.

В бездонных глубинах вселенной одиноко и тоскливо без Друга. Кто знает, когда удастся обрести другого.
Быть может, он поступил неразумно, но старый дикарь был таким трогательно-добрым, таким неловким, жалким и так хотел помочь. А тот, чей путь далек и стремителен, должен путешествовать налегке. Ему больше нечего было подарить старику на память.

К.Д.Саймак ьПоведай мне свои печалиэ

Была суббота, и дело шло к вечеру, так что я устроился на крылечке и решил как следует поддать. Бутылку я держал под рукой, настроение у меня было приподнятое и поднималось все выше, и тут на дорожке, ведущей к дому, показались двое: пришелец и его робот.
Я сразу смекнул, что это пришелец. Выглядел он в общем-то похожим на человека, но за людьми роботы по пятам не таскаются.
Будь я трезв как стеклышко, у меня, может, глаза слегка и полезли бы на лоб: с чего бы пришельцу взяться у меня на дорожке,- и я бы хоть чуточку усомнился в том, что вижу. Но трезв я не был, вернее, был уже не вполне трезв.
Так что я сказал пришельцу ьДобрый вечерэ и предложил присесть. А он ответил ьСпасибоэ и сел.
- Ты тоже садись, - обратился я к роботу и подвинулся, чтобы ему хватило места.
- Пусть стоит, - ответил пришелец. - Он не умеет сидеть. Это просто машина.
Робот лязгнул на него шестеренкой, а больше ничего не сказал.
- Глотни,- предложил я, приподнимая бутылку, но пришелец только головой помотал.
- Не смею, - ответил он. - Метаболизм не позволяет.
Это как раз из тех хитроумных слов, с какими я немного знаком. Когда работаешь в лечебница у доктора Абеля, поневоле поднахватаешься медицинской тарабарщины.
- Какая жалость, - воскликнул я. - Не возражаешь, если я хлебну?
- Нисколько, - сказал пришелец.
Ну, я и хлебнул от души. Видно, чувствовал,что выпить надо позарез. Потом я поставил бутылку, вытер губы и спросил, нет ли чего другого, чем я могу его угостить. А то с моей стороны ужасно не гостеприимно было сидеть и лакать виски, а ему даже и не предлагать.
- Вы можете рассказать мне про этот город, - ответил пришелец.- Кажется, его имя Милвилл?
- Милвилл, это точно. А что тебе надо про него знать?
- Всевозможные грустные истории, - сказал робот. Он, наконец, решил заговорить.
- Робот не ошибается, - подтвердил пришелец, устраиваясь поудобнее в позе, явно выражающей предвкушение. - Поведайте мне обо всех здешних бедах и несчастьях.
- А с чего начать? - поинтересовался я.
- Хотя бы с себя.
- С меня? У меня никогда не было никаких несчастий. Всю неделю я подметаю в лечебнице, а по субботам надираюсь в дым. За воскресенье мне надо протрезветь, чтобы с понедельника начать подметать снова. Поверь мне, мистер, - втолковывал я ему, - нет у меня несчастий. Сижу я на своем месте крепко. Свожу концы с концами...
- Но, вероятно, есть и другие...
- Что есть, то есть. Ты за всю жизнь не слышал столько жалоб, сколько нынче развелось в Милвилле. Тут у всех, кроме меня, целая прорва всяких бед. Еще бы куда ни шло, если б они не трепались про них направо и налево...
- Вот и расскажите мне,- перебил он.
Пришлось хлебнуть еще разок и рассказать ему про вдову Фрай, что живет чуть дальше по улице.
Я сказал, что вся ее жизнь была сплошной мукой: муж сбежал от нее, когда сынишке едва исполнилось три годика, и она брала стирку и стирала себе пальцы в кровь, чтобы прокормиться с ребенком, а потом, когда сыну сравнялось тринадцать или четырнадцать, не больше, он угнал машину и его отправили на два года в исправительную колонию в Глен-Лейк.
- И это все? - спросил пришелец.
- В общих чертах все,- ответил я. - Но я, конечно, упустил многие цветистые и мрачные подробности из тех, до которых так охоча вдова. Послушал бы ты, как она сама об этом рассказывает...
- А вы можете это устроить?
- Что устроить?
- Чтобы она сама мне обо всем рассказала.
- Обещать не могу,- заявил я честно. - Вдова обо мне невысокого мнения. Она со мной и говорить не захочет.
- Но я не понимаю...
- Она достойная, богобоязненная женщина, - объяснил я, - а я подлый бездельник. Да еще и пьяница.
- Она что, не любит пьяниц?
- Она полагает, что пить - грех.
Пришелец вроде как вздрогнул.
- Ясно. Видно, всюду, как присмотришься, одно и то же.
- Значит, и у вас есть такие, как вдова Фрай?
- Не совсем такие, но с такими же взглядами.
- Ну, что ж, - сказал я, приложившись еще разочек, - значит, другого выхода у нас нет. Как-нибудь продержимся....
- Вас не слишком затруднит, - осведомился пришелец, - рассказать мне еще про кого-нибудь?
- Что ты, вовсе нет, - заверил я.
И рассказал ему про Элмера Троттера, который зубами прогрыз себе дорогу в юридическую школу в Мэдисоне, не гнушаясь никаким занятием, лишь бы заработать на ученье - ведь родителей у него не было. Он закончил курс, сдал экзамен на адвокатское звание, вернулся в Милвилл и открыл собственную контору.
Я не мог передать пришельцу, как это случилось и почему, хотя про себя всегда считал, что Элмер был по горло сыт бедностью и ухватился за первый шанс зашибить деньгу. Никто, наверное, не понимал лучше его, что сделка бесчестная, он же был юрист, не что-нибудь. Однако он все равно не отступился, и его поймали.
- А что потом? - спросил пришелец, затаив дыхание. - Он был наказан?
И я рассказал ему, что Элмера лишили права на адвокатуру, а Элиза Дженкинс расторгла помолвку и вернула ему кольцо, и пришлось Элмеру стать страховым агентом и влачить самое жалкое существование. Как он только ни пыжился, чтобы вернуть себе адвокатскую практику, да ни шиша у него больше не вышло.
- Ты все записал? - спросил пришелец у робота.
- Все записано, - отвечал робот.
- Какие потрясающие нюансы! - воскликнул пришелец. - Какая жестокая, всеподавляющая реальность!..
Я не мог взять в толк, о чем это он, ну и попросту еще выпил.
А потом продолжал, не дожидаясь новых просьб, и рассказал про Аманду Робинсон и ее несчастливую любовь и про то, как она стала самой благонравной и унылой из милвиллских старых дев. И про Эбнера Джонса и его бесконечные неудачи: он никак не желал расстаться с убеждением, что родился великим изобретателем, и семья у него жила впроголодь и в рванье, а он только и знал, что изобретать...
- Какая скорбь! - воскликнул пришелец. - Какая замечательная планета!..
- Лучше бы вы закруглялись, - предупредил его робот. - Вам же известно, что будет дальше...
- Ну, еще одну, - взмолился пришелец. - Я ни в одном глазу. Одну самую-самую последнюю...
- Послушай,- сказал я ему. - Я не против рассказывать тебе байки, раз тебе этого хочется. Но, может, ты сначала расскажешь хоть немножко о себе. Я понимаю так, что ты пришелец...
- Разумеется, - ответил пришелец.
- И ты прилетел к нам в космическом корабле?
- Ну, не то чтобы в корабле...
- Но, если ты пришелец, отчего ты говоришь по-нашему так гладко?
- А, вот вы про что,- сказал пришелец. - Это для меня не очень приятный вопрос.
Робот сокрушенно пояснил:
- Они обобрали его до нитки.
- Значит, ты заплатил за это?
- Непомерно много, - ответил робот. - Они увидели, что ему невтерпеж, и взвинтили цену.
- Но я с ними расквитаюсь, - вставил пришелец. - Если я не сумею извлечь из этой поездки прибыль, пусть меня никогда больше не назовут...
И он произнес что-то длинное, заковыристое и совершенно бессмысленное.
- Это тебя так зовут? - спросил я.
- Конечно. Но вы зовите меня Вильбур. А робота - робота можете звать Лестер.
- Привет, ребята, - сказал я. - Очень рад с вами познакомиться. Меня зовут Сэм.
И я глотнул еще чуточку. Мы сидели на крылечке, и всходила луна, и светлячки мерцали в зарослях сирени, и мир готов был пуститься в пляс. Мне еще никогда в жизни не было так хорошо.
- Ну, еще одну, - умоляюще произнес Вильбур.
Тогда я пересказал ему несколько историй болезни, заимствованных из психолечебницы. Я старался выбирать случаи потяжелее, и Вильбур принялся реветь, а робот заявил:
- Сами видите, что вы наделали. У него пьяная истерика.
Но тут Вильбур вытер глаза и сообщил, что все в порядке и чтобы я только не останавливался, а уж он постарается как-нибудь сдержать себя.
- Что такое? - спросил я, слегка удивившись. - Ты что, хмелеешь от этих грустных историй?
- А вы что думали? - ответил робот Лестер. - Зачем бы ему иначе сидеть здесь и слушать вашу болтовню?
- А ты тоже хмелеешь? - осведомился я у Лестера.
- Конечно, нет, - ответил Вильбур. - Он лишен эмоций. Это просто машина.
Я хлебнул еще разок и хорошенько все обдумал, и все сделалось ясно как день. И я поведал Вильбуру свое жизненную философию:
- Сегодня субботний вечер, самое время налакаться и поплакаться в жилетку. Так что давай...
- Я - за, - всхлипнул Вильбур,- пока у вас язык ворочается, я - за...
Лестер лязгнул шестеренкой, вероятно выразив свои неудовольствие, но смолчал.
- Запиши все до слова, - приказал Вильбур роботу. - Мы заработаем на этом миллион. Надо же вернуть себе то, что переплачено за обучение.- Он тяжко вздохнул. - Нет, я не жалею о деньгах. Что за прелестная, преисполненная скорбей планета!
И я завелся и уже не снижал оборотов, и ночь становилась все краше с каждой благословенной минутой.
Где-то к полуночи я нажрался до того, что едва держался на ногах, а Вильбур - до того, что икал от слез, и мы, вроде как по обоюдному согласию, сдались. Мы поднялись с крылечка и в обнимку прошли через дверь в дом, правда, я потерял Вильбура по дороге, но до кровати кое-как добрел, а больше я ничего не помню.
Когда я проснулся, то сразу понял, что уже воскресное утро. Солнце било сквозь окно, было ясно и пахло ханжеством, как всегда по воскресеньям в наших краях.
Обычно по воскресеньям тихо, и этого одного довольно, чтобы не любить воскресений. Однако сегодняшнее выдалось вовсе не тихим. Снаружи доносился ужасный шум. Словно кто-то швырял камнями в пустую консервную банку.
Я выкатился из постели, и вкус у меня во рту был такой пакостный, какого и следовало ожидать. Тогда я протер глазам, а то в них будто песку насыпали, и потопал в другую комнату, и только перешагнул порог, как едва не наступил на Вильбура.
Сперва я здорово испугался, а потом припомнил, кто это, и застыл, глядя на него и не слишком веря своим глазам. Подумал, что он, не дай бог, мертв, но тут же убедился - жив. Он лежал на спине плашмя, раскрыв свою плоскую, как у сома, пасть, и похожие на перья усики у него над губой при каждом вздохе вставали торчком, а затем опадали.
Я перешагнул через него и направился к двери разобраться, что за тарарам на дворе. Там стоял Лестер, робот, в точности на том месте, где мы оставили его вечером, а на дорожке собралась ватага ребятни и кидалась в него камнями. Ребятня попалась меткая, как по заказу. Что ни бросок, то в Лестера, почти без промаха.
Я цыкнул на них, и они бросились врассыпную. Им ли было не знать, какую я могу задать трепку.
Только-только я собрался вернуться в дом, как на дорожку влетела машина. Из нее выпрыгнул Джо Флетчер, наш констебль, и я сразу понял, что настроеньице у него - не приведи господи. Джо остановился перед крыльцом, упер руки в боки и принялся сверлить нас взглядом - сначала Лестера, потом меня.
- Сэм, - спросил он с отвратительной усмешкой, - что тут происходит? Один из твоих сиреневых слонов ожил и явился к тебе на постой?
- Джо, - сказал я торжественно, пропуская оскорбление мимо ушей,- разреши представить тебе Лестера.
Джо совсем уже изготовился заорать на меня, как вдруг в дверях показался Вильбур.
- А это Вильбур, - добавил я. - Вильбур - пришелец, а Лестер, как ты сам понимаешь...
- Вильбур кто? - гаркнул Джо.
Вильбур выступил на крыльцо и объявил:
- Что за скорбное лицо! И сколь благородное при том!..
.- Он тебя имеет в виду,- пояснил я констеблю.
- Если вы вздумаете продолжать в том же духе, - прорычал Джо, - я засажу вас обоих в каталажку.
- Я не хотел вас обидеть,- сказал Вильбур. Если я ненароком задел ваши чувства, то готов принести извинения.
Чувства Джо - с ума сойти можно!
- Вижу с первого взгляда, - продолжал Вильбур,- что жизнь вас не баловала...
- Чего не было, того не было, - согласился Джо.
- Меня тоже, - сказал Вильбур, усаживаясь на ступеньку.- А теперь настали деньки, когда, как ни старайся, не отложишь и цента.
- Мистер, вы правы, - откликнулся Джо. - Ну, точно это же я сказал своей хозяйке нынче утром, когда она взялась пилить меня, что у детишек башмаки прохудились...
- Просто чудо, как еще удается заработать себе на хлеб.
- Слушайте, вы же еще ничего не знаете.
И, разрази меня гром, не успел я и до трех сосчитать, как Джо уселся рядом с пришельцем и начал выкладывать ему свои горести.
- Лестер, - предупредил Вильбур, - не забудь записать все это...
Я поплелся обратно в дом и быстренько опрокинул стопку, чтобы успокоить желудок, прежде чем приступать к завтраку. Есть в общем-то не хотелось, но я понимал, что надо. Я отыскал яйца и бекон и задумался, чем же кормить Вильбура. Мне вдруг припомнилось, какой у него странный метаболизм, что не выносит спиртного, а если пришельцу не по нутру доброе виски, то не похоже, чтобы он набросился на яичницу с беконом.
Не успел я покончить с завтраком, как через заднюю дверь ко мне на кухню ворвался Хигмен Моррис. Хигги - наш мэр, столп церкви, член школьного совета, директор банка и вообще шишка на ровном месте.
- Сэм, - завопил он на меня, - довольно наш город от тебя натерпелся! Мы мирились с твоим пьянством, и с твоей никчемностью, и с отсутствием патриотизма. Но это уже слишком!
Я вытер яйца с подбородка.
- Что - слишком?
Хигги едва не задохнулся от негодования.
- Это публичное представление! Этот бесплатный цирк! Нарушение общественного порядка! И еще в воскресенье!..
- Вон оно что, - сказал я, - вы намекаете на Вильбура и его робота.
- Перед домом собирается толпа, мне звонили уже человек десять, а Джо сидит себе там с твоим... твоим.
- Пришельцем, - подсказал я.
- И они ревут обнявшись, как трехлетние дети, и... Что? Пришельцем?..
- Точно, - подтвердил я. - Кем же еще он, по-вашему, может быть?
Хигги дрожащей рукой подтянул к себе стул и бессильно опустился на сиденье.
- Сэмюель, - тихо сказал он, - повтори-ка свои слова еще раз. Кажется, я чего-то недослышал.
- Вильбур - пришелец, - повторил я ему, - из другого мира. Он и робот явились к нам, чтобы слушать грустные истории.
- Грустные истории?
- Точно. Ему нравятся грустные истории. Одним нравятся истории веселые, другим похабные. А ему вот грустные.
- Он пришелец, - произнес Хигги, ни к кому не обращаясь.
- Пришелец, пришелец, не сомневайтесь,- отозвался я.
- Ты в этом совершенно уверен?
- Совершенно.
Хигги разволновался.
- Неужели ты не понимаешь, что это значит для Милвилла! Наш малюсенький городок - первое место на Земле, которое посетил пришелец!
Я хотел только одного: чтобы он заткнулся и убрался восвояси - и дал мне опрокинуть стопку после завтрака. Хигги не употреблял спиртного, особенно по воскресеньям. Он, чего доброго, умер бы от ужаса.
- К нам теперь будут ломиться со всего света! - закричал Хигги. Вскочив со стула, он кинулся из кухни в комнату. - Я обязан официально приветствовать высокого гостя!..
Я поплелся следом за ним - я не простил бы себе, если бы упустил такое зрелище.
Джо успел уйти, Вильбур сидел на крылечке в одиночестве, и я-то видел, что он уже основательно нагрузился. Хигги приблизился к нему, выпятил грудь, простер вперед руку и завел торжественно, по полной форме:
- Мне как мэру города Милвилла доставляет величайшее удовольствие передать вам наш сердечный привет...
Вильбур пожал ему руку и сказал:
- Быть главой города - высокая честь и большая ответственность. Уму непостижимо, как вы не сгибаетесь под тяжестью подобной ноши.
- Признаться, временами... - вымолвил Хигги.
- Но вы, как видно, принадлежите к числу людей, озабоченных всецело благополучием ближнего своего, а потому, естественно, вынуждены повседневно сталкиваться с непониманием и неблагодарностью...
Хигги грузно опустился на ступеньки.
- Сэр, - обратился он к Вильбуру,- вы не поверите, сколько мук мне приходится выносить.
- Лестер,- произнес Вильбур,- не забудь, записать.
Я ушел в дом. Этого я переварить на мог.
На улице уже собралась целая толпа - Джейн Эллис, мусорщик, и Дон Майерс, хозяин ьВеселого мельникаэ, и множество других. И там же - ее оттирали кому не лень, а она все равно высовывалась - крутилась вдова Фрай. Люди как раз шли в церковь, ну и останавливались по пути поглазеть, потом топали дальше, но на их месте тут же появлялись другие, и толпа нисколько не редела, а, напротив, росла и росла.
Я пошел на кухню и опрокинул свою стопку, вымыл посуду и опять задумался, чем бы покормить Вильбура. Хотя в данный момент он, судя по всему, не слишком-то нуждался в еде.
Потом я перешел в комнату, сел в кресло-качалку и скинул с ног сапоги. Я сидел в качалке, шевеля пальцами ног и размышляя о том, что за дикая у Вильбура привычка надуваться печалью вместо доброго алкоголя.
День выдался теплый, а я притомился, и покачивание, должно быть, навеяло на меня дремоту, потому что я вдруг очнулся и понял, что не один. Я не сразу увидел, кто это, но все равно знал, что в комнате кто-то есть.
Это оказалась вдова Фрай. Она надела свое воскресное платье - после стольких-то лет, когда она проходила мимо по противоположной стороне улицы, словно вид моей халупы или мой собственный вид могли осквернить ее зрение, - после стольких-то лет она явилась ко мне, разодевшись и сияя улыбкой!
А я сижу себе похмельный и в одних носках.
- Сэмюель, - сказала вдова Фрай, - не могу не поделиться с тобой. По-моему, твой мистер Вильбур - просто чудо...
- Он пришелец, - ответил я. Я едва-едва проснулся и был еще порядком не в себе.
- Какая мне разница, кто он! - воскликнула вдова. - Он джентльмен, преисполненный такого сочувствия... Ни капельки не похож на жителей этого ужасного города.
Я вскочил на ноги, не зная, в сущности, что предпринять. Она застала меня врасплох, в самом что ни на есть непрезентабельном виде. Уж кого-кого со всего белого света я мог ждать к себе в гости, только не ее. Я чуть не предложил ей выпить, да хорошо - в последнюю секунду опомнился.
- Вы что, говорили с ним? - спросил я, заикаясь.
- И я, и все остальные,- сказала вдова Фрай. - Он такой обаятельный! Поделишься с ним своими заботами - и они вроде как улетучатся. Там целая уйма народу ждет своей очереди.
- Ну что ж, - сказал я ей, - рад слышать это от вас. Но как он выдерживает такую нагрузку?
Вдова придвинулась поближе ко мне и снизила голос до шепота.
- По-моему, он изнемогает. Я бы сказала... я бы сказала, что он в состоянии опьянения, если бы не боялась его обидеть.
Я быстренько взглянул на часы.
- Мама родная! - вырвалось у меня.
Было уже почти четыре часа дня. Вильбур просидел там шесть или семь часов подряд, поглощая без разбора все печали, какие только мог предложить ему этот городишко. Сейчас он, дело ясное; насосался до самых бровей.
Я кинулся к двери - и точно, Вильбур сидел на крылечке, слезы текли у него по лицу, и слушал он не кого-нибудь, а Джека Риттера, - а враля нахальнее, чем старина Джек, не встретишь ни в нашем округе, ни в соседних. Он, наверняка, выкладывал Вильбуру чистый бред, который выдумывал сходу.
- Извини, Джек, - бросил я, поднимая Вильбура на ноги.
- Но я как раз говорил ему о том...
- Ступай домой! - цыкнул я на него. - И остальные тоже! Вы его вымотали до упора...
- Мистер Сэм, - признался Лестер,-как я рад, что вы пришли. Меня он совсем не слушался.
Вдова Фрай придержала дверь, и я втащил Вильбура в дом и положил его на свою кровать, чтобы он проспался. Вдова подождала меня на крылечке.
- Знаете что, Сэмюель, - сказала она. - Я приготовила на ужин цыплят. Их у меня больше, чем я могу съесть одна. Не хотите ли зайти и составить мне компанию?
Я просто онемел на мгновение. Потом покачал головой.
- Спасибо за приглашение, только я должен последить за Вильбуром. На робота он - ноль внимания.
Вдова была разочарована.
- Может, как-нибудь в другой раз?
- Да, как-нибудь в другой раз.
Когда она удалилась, я вышел снова и пригласил в дом Лестера.
- Ты можешь сесть, - спросил я, - или должен стоять?
- Я должен стоять,- ответил Лестер.
Тогда я успокоился - пусть стоит, - а сам сел в качалку.
- Что ест Вильбур? - спросил я.- Он, наверное, проголодался.
Робот раскрыл дверцу посередине груди и достал странного вида бутылочку. Он встряхнул ее, и я услышал, как внутри что-то задребезжало.
- Вот его пища,- сказал Лестер.- Он принимает по бутылочке в день.
Лестер уже собирался отправить бутылочку обратно, как из дверцы выпала тугая объемистая пачка. Робот нагнулся и подобрал ее.
- Деньги, - пояснил он.
- Значит, у вас там тоже есть деньги?
- Эти нам дали, когда мы прошли обучение. Стодолларовые купюры.
- Стодолларовые!..
- Иначе получилось бы слишком громоздко, - учтиво ответил Лестер, запихнул деньги и бутылочку обратно в глубь груди и защелкнул дверцу.
Я сидел, как в тумане. Стодолларовые купюры!..
- Лестер, - посоветовал я, - не следовало бы, пожалуй, показывать эти деньги кому попало. Неровен час, попробуют отнять.
- Знаю,- ответил Сестер.- И держу при себе.
Он похлопал себя по груди. Такой хлопок без труда снес бы человеку голову с плеч.
Я сидел, покачиваясь в кресле, и от обилия разных мыслей мне казалось, что мозг мой тоже раскачивается взад-вперед в такт с креслом. Во-первых, Вильбур со своим диковинным способом напиваться, во-вторых, поведение вдовы Фрай, да еще эти стодолларовые купюры.
Особенно стодолларовые купюры.
- Слушай, что там у вас получилось с обучением? - поинтересовался я. - Ты упомянул, что оно нелегальное...
- Самое что ни на есть нелегальное, - ответил Лестер. - Этим занимается один растленный тип, который прокрался сюда и записал все на пленку, а теперь торгует потихоньку...
- Но почему прокрался? Почему потихоньку?
- Запретная зона,- ответил Лестер. - Вне пределов разрешенного. За чертой дозволенного. Ясно ли я выражаюсь?
- И этот растленный тип догадался, что можно продать вам информацию, записанную на пленку, и эту... как ты сказал?..
- Модель чужой культуры, - ответил Лестер. - Ваша логика ведет вас по верному пути, однако это в действительности не столь просто.
- Наверное, нет, - согласился я. - И тот же растленный тип заграбастал ваши денежки, не так ли?
- Вот именно. Заграбастал целую кучу денег.
Я посидел еще немного, потом пошел взглянуть на Вильбура. Он спал без просыпа, при вдохе втягивая усики в свою сомовью пасть, а при выдохе выплевывая их обратно. Тогда я отправился на кухню и приготовил себе обед.
Только-только я поел, как в дверь постучали. На сей раз это оказался доктор Абель из лечебницы.
- Добрый вечер, док, - сказал я. - Сейчас я организую чего-нибудь выпить.
- Проживу без выпивки, - отозвался док. - Лучше покажи мне своего пришельца.
Он двинулся в комнату, увидал Лестера, да так и остолбенел. Лестер, надо думать, понял, что доктор удивлен не на шутку, и постарался тотчас же его успокоить:
- Я так называемый робот пришельца. Невзирая на тот очевидный факт, что я просто машина, я в то же время преданный слуга. Если вы хотите поведать нам свои печали, можете конфиденциально сообщить их мне. А я не премину передать их своему хозяину.
Доктор как будто слегка попятился, но на ногах все же удержался.
- Вы принимаете любые печали, - спросил он, - или вам желателен какой-то особый сорт?
- Хозяин, - отвечал Лестер, - предпочитает глубокую скорбь, но не отказывается и от печалей всякого иного рода.
- Вильбур от них косеет, - вставил я. - Сейчас он в спальне, дрыхнет с перепою.
- Более того, - продолжал Сестер, - говоря между нами, такой товар нетрудно и продать. У нас дома найдется немало страстных охотников до первосортных горестей, присущих данной планете.
Брови у доктора взлетели так высоко, что почти коснулись шевелюры.
- Тут все по чести,- заверил я его. - Без всяких фокусов. Хотите взглянуть на Вильбура?
Док кивнул, я подвел его к кровати, и мы застыли у изголовья, глядя на Вильбура сверху вниз. Когда пришелец спал вытянувшись, то представлял собой премерзкое зрелище.
Док поднял руку ко лбу и с силой провел ею по лицу, оттягивая челюсть и приобретая сходство с ищейкой. Его большие, толстые, отвислые губы издали под ладонью хлюпающий звук.
- Будь я проклят! - произнес док.
Тут он повернулся и вышел из спальни, а я потащился следом. Он, не задерживаясь, направился к двери и вышел на улицу. Спустился немного по дорожке, потом остановился и подождал меня. А потом внезапно, вытянув руки, схватил меня за грудки - рубаха до того натянулась, чуть не лопнула.
- Сэм, - сказал он, - ты у меня работаешь много лет и вроде становишься стар. Большинство других на моем месте уволили бы тебя, старика, и наняли кого помоложе. Я вправе уволить тебя в любую минуту, когда захочу.
- Наверное, так, - ответил я и испытал гнусное чувство, потому что раньше ни разу не задумывался, что меня когда-нибудь уволят. Подметаю я в лечебнице на совесть и не чураюсь грязной работы. Представляете, как это будет скверно, когда придет очередная суббота, а у меня не окажется денег на выпивку!
- Ты был преданный и честный работник, - продолжал между тем док, вцепившись мне в рубаху, - а я - добрый хозяин. Я всегда ставил тебе бутылку на рождество и еще одну на пасху.
- Все точно, - подтвердил я. - Все до последнего слова.
- Ты же не станешь водить за нос своего друга доктора, - сказал док. - Всех остальных в этом глупом городишке, может, и станешь, а своего друга доктора нет.
- Но, док, - запротестовал я, - я и не вожу никого за нос...
Док, наконец, отпустил мою рубаху.
- Бог с тобой, я и не думаю, что водишь. Все действительно так, как мне говорили? Он сидит и выслушивает чужие беды, и те, кто побеседовал с ним, сразу чувствуют себя лучше?
- Вдова Фрай уверяет, что да. Говорит, посидела с ним - заботы вроде как улетучились.
- Святая правда, Сэм?
- Святая правда.
Доктор Абель разволновался. Он опять схватил меня за рубаху.
- Ты что, не видишь, что на нас свалилось? - чуть не закричал он на меня.
- На нас? - переспросил я.
Он не обратил на это внимания.
- Величайший психиатр, - изрек док, - какого когда-либо знал мир! Крупнейший вклад в психиатрию с самого начала времен! Понимаешь, к чему я клоню?
- Пожалуй, понимаю,- сказал я, хотя не понял ровным счетом ничего.
- Больше всего, - изрек док, - человечество нуждается в ком-то или в чем-то, на кого или на что можно перевалить свои заботы. В ком-то, кто одним магическим касанием изгонит все тревоги. Суть дела тут, разумеется, в исповеди - в том, чтобы символически переложить свою ношу на чужие плечи. Один и тот же принцип срабатывает в церковной исповедальне, в профессиональной психиатрии и в дружбе - дружба глубока и прочна лишь тогда, когда на плече у друга можно поплакаться...
- Док, вы правы, - сказал я, начиная помаленьку соображать что к чему.
- Беда в том, что принимающий исповедь тоже человек. И по-человечески ограничен, и тому, кто исповедуется, это известно. Исповедник не в силах гарантировать, что сумеет разделить любое несчастье, любую страсть. А здесь перед нами нечто принципиально иное. Пришелец - существо со звезд, не связанное человеческими предрассудками. Из самого определения следует, что он в состоянии принять любые печали и вобрать их своим нечеловеческим естеством...
- Док,- завопил я, - если бы вы заполучили Вильбура в лечебницу!..
Док мысленно потирал руки.
- Именно об этом я и подумал.
С каким удовольствием я дал бы себе пинка под зад за свой неумеренный восторг! Теперь я сделал все, что мог, лишь бы вернуть себе утраченные позиции.
- Не знаю, док. С Вильбуром, наверное, не сговориться.
- Ну что ж, давай вернемся и попробуем.
- Не знаю, - упирался я.
- Нельзя терять ни минуты. К утру слухи расползутся на много миль здесь будет не продохнуть от газетчиков, телевизионных фургонов и бог весть кого еще. Набегут ученые сопляки, правительственные агенты, и дело выскользнет из наших рук.
- Лучше я потолкую с ним с глазу на глаз, - сказал я. - У него, неровен час, язык с перепугу отнимется, если вы начнете путаться под ногами. А меня он знает и, может, послушает...
Как ни крутился док, как ни мялся, но в конца концов согласился.
- Я подожду в машине,- предложил он. - Если понадоблюсь, позовешь.
Хрустя гравием, он ушел по дорожке к своей машине, а я возвратился в дом.
- Лестер, - обратился я к роботу, - мне необходимо поговорить с Вильбуром. Это очень важно.
- Никаких грустных историй, - предупредил Лестер. - На сегодня с него хватит.
- Нет-нет. У меня к нему предложение.
- Предложение?
- Сделка. Деловое соглашение.
- Ладно, - сказал Лестер. - Я его подниму.
Поднять его оказалось не так-то просто, но в конце концов мы вынудили его проснуться и сесть в постели.
- Вильбур, слушай меня внимательно, - начал я. - Я тут припас кое-что специально для тебя. Есть такое место, где всех терзают страшные заботы и ужасающие печали. Понимаешь, не некоторых, а всех без исключения. Эти люди настолько озабочены и скорбны, что не могут жить с другими вместе...
Вильбур выбрался из постели и, покачиваясь, встал на ноги.
- В-веди м-меня туда немедля, - произнес он.
Я толкнул его обратно на кровать.
- Это вовсе не так просто. Туда нелегко проникнуть.
- Но вы как будто сказали...
- Понимаешь, у меня есть друг, который может это для тебя устроить. Но, пожалуй, потребуются деньги...
- Приятель,- заявил Вильбур, - денег у нас вагон. Сколько тебе нужно?
- Трудно сказать заранее.
- Лестер, передай ему деньги, чтобы он обо всем договорился.
- Хозяин, - воспротивился Лестер, - не знаю, стоит ли.
- Сэм заслуживает доверия, - заявил Вильбур. - Он не хапуга. Он не потратит ни на цента больше, чем необходимо.
- Ни на цент,- пообещал я.
Лестер отворил дверцу у себя на груди и вручил мне пачку стодолларовых купюр, а я кое-как запихал ее в карман.
- Ждите меня здесь, - объявил я им,-пока я не повидаюсь со своим другом. Я скоро вернусь.
И я быстренько занялся сложением и вычитанием, теряясь в догадках, какую же сумму можно вытрясти из доктора Абеля. Не мешает сперва заломить побольше, чтобы было что уступить, когда док примется рычать, стонать и плакать и напоминать мне, что мы с ним старые друзья и что он всегда ставил мне бутылку на рождество и еще одну на пасху.
Я собрался уже выйти из комнаты - и остолбенел.
В дверях стоял второй Вильбур. Хотя, едва я пригляделся к нему по-пристальнее, сразу уловил и некоторую разницу. И не успел новый Вильбур и слова вымолвить, не успел и шагу ступить, как я испытал тошнотворное чувство, что все покатилось вкривь и вкось.
- Добрый вечер, сэр,- сказал я. - Очень мило с вашей стороны заглянуть ко мне.
Он и ухом не повел.
- Я вижу, у вас гости. Прискорбно, но придется разлучить их с вами.
Лестер заскрежетал у меня за спиной, словно у него шестеренки поотваливались, а Вильбур - я видел уголком глаза - вытянулся, будто палку проглотил, и побелел как полотно.
- Ну, зачем же так, - вступился я.-Они едва-едва прибыли...
- Вы не улавливаете сути дела, - сообщил пришелец, стоящий в дверях. - Они нарушители закона. Я уполномочен забрать их.
- Приятель, - обратился ко мне Вильбур, - я искренне сожалею. Так я и знал, что ничего у нас не выйдет.
- Теперь, - заявил Вильбуру второй пришелец, - вы окончательно убедились в этом и оставите свои попытки...
Все было яснее ясного, если хоть чуточку пошевелить мозгами, - даже удивительно, как я не додумался до этого раньше. Ведь если Земля запретна для авантюристов, собиравших информацию для обучения Вильбура, то тем более...
- Мистер, - обратился я к тому пришельцу, что застрял в дверях, - тут имеется кое-что, в чем вы, по-видимому, не отдаете себе отчета. Не могли бы мы с вами обсудить это дело один на один?
- Буду рад, - отвечал пришелец вежливо до боли, - но, пожалуйста, поймите, что я обязан выполнить свой долг.
- Ну, о чем речь, - сказал я.
Пришелец отделился от двери, подал знак - и в комнату ввалились два робота, до того стоявшие за дверью, где я их не видел,
- Меры безопасности приняты, - заявил пришелец, - и мы вправе удалиться для разговора. Готов слушать вас со всем вниманием...
Тогда я вышел на кухню, а он следом за мной.
Я сел у стола, он напротив.
- Должен принести вам свои извинения, - степенно сказал он. - Этот негодяй проник на вашу планету и лично к вам обманным путем.
- Мистер, - сказал я в ответ. - Ничего-то вы не поняли. Мне этот ваш перебежчик нравится.
- Нравится? - переспросил он, потрясенный. - Но это немыслимо! Он - ничтожный пропойца, более того...
- Более того, - закончил я за пришельца, перехватывая инициативу, - он приносит нам уйму пользы!
Пришельца будто током ударило.
- Вы не ведаете, что говорите! Он тащит из вас ваши печали и смакует их самым омерзительным образом, и записывает на пленку, чтобы пережевывать их снова и снова к вашему вечному стыду, и более того.
- Да вовсе это не так! - крикнул я. - Нам идет на пользу, когда мы вытаскиваем свои печали и выставляем их напоказ...
- Отвратительно! Более того - нескромно! - Он запнулся. - Что вы сказали?..
- Расписывать свои печали идет нам на пользу, - произнес я так торжественно, как только мог. - Это вопрос мироощущения.
Пришелец стукнул себя ладонью по лбу, и перья вокруг сомовьеи пасти встали торчком и затрепетали.
- А вдруг это правда? - сказал он, объятый ужасом. - Если цивилизация столь примитивна, так погрязла в грехах и бесстыдстве.,.
- Как мы, например, - поддержал я.
- На нашей планете, - заявил пришелец, - нет ни тревог, ни печалей. Ну, во всяком случае, их не очень много. Мы в совершенстве приспособлены к жизни.
- Кроме таких, как Вильбур?
- Вильбур?..
- Ваш приятель, который в той комнате, - пояснил я. - Я не сумел выговорить его имя, так я назвал его Вильбуром. Между прочим...
Он провел рукой по лицу, и что бы он там ни болтал, было ясно, как день, что в тот момент его обуревали тревоги.
- Зовите меня Джейк. Зовите меня как вам заблагорассудится. Лишь бы найти выход из этого дурацкого положения.
- Нет ничего проще, - ответил я. - Оставьте Вильбура здесь, только и всего. На самом-то деле вы им вовсе не дорожите, не так ли?
- Им? Дорожим? - взвыл Джейк. - От него и подобных ему одни неприятности. Но мы их породили - нам за них и отвечать. Мы не вправе взваливать эту ношу на ваши плечи.
- Стало быть, есть и другие такие же, как Вильбур?
Джейк печально кивнул.
- А мы заберем их всех, - решил я. - И будем их очень любить. Всех до единого.
- Вы с ума сошли!
- Конечно, - подтвердил я. - Потому-то они нам и нужны.
- Вы в этом уверены, у вас нет и тени сомнения?
- Совершенно уверен.
- Приятель, - заявил Джейк?, - тогда по рукам!..
Я протянул руку, чтобы он пожал ее, но он моей руки, кажется и не заметил. Он поднялся со стула, и видели бы вы, какое безмерное облегчение отразилось на его лице. Потом он повернулся и горделиво пошагал из кухни прочь.
- Эй, погодите минутку! - завопил я. - Ведь надо бы еще утрясти кое-какие детали.
Но он, мне кажется, меня уже не слышал.
Я бросился в комнату, однако Джейком там и не пахло. Я - в спальню, но обоих роботов тоже след простыл. Вильбур и Лестер пребывали в блаженном одиночестве.
- Говорил я вам, - обратился Лестер к Вильбуру, - что мистер Сэм все уладит...
- Глазам своим не верю, - отозвался Вильбур. - Неужели они в самом деле ушли? Ушли навсегда? И ни при каких обстоятельствах не явятся обратно?
Я вытер лоб рукавом.
- Больше они вас не потревожат. Наконец-то вы от них избавились.
- Прекрасно! - воскликнул Вильбур. - Ну, как насчет той сделки?
- Сейчас, - ответил я. - Минуточку. Только выйду и повидаюсь с тем человеком.
Я выбрался на крылечко и постоял там чуток, чтобы унять дрожь в коленках. Джейк со своими двумя роботами чуть было не погубили все на свете. Хотелось выпить, как никогда в жизни, но я не смел замешкаться. Я должен был взять доктора за жабры, пока не стряслось еще чего-нибудь.
Я приблизился к машине.
- Сколько можно ждать? - раздраженно произнес док.
- Пришлось уламывать Вильбура, чтобы он согласился, - ответил я.
- Но он согласился?
- Да, согласился.
- А тогда, - спросил док, - чего же мы ждем?
- Десять тысяч долларов, - сказал я.
- Десять тысяч?..
- Такая у Вильбура цена. Я продаю вам своего пришельца.
- Твоего пришельца? Вовсе он не твой!
- Может, и не мой, - ответил я, - да велика ли разница! Скажу ему словечко, и никуда он с вами не поедет.
- Две тысячи,- провозгласил док.- Ни центом больше.
Поторговавшись, мы сошлись на семи тысячах долларов. Если бы я захотел убить на это всю ночь, то выколотил бы восемь с половиной. Но я был выжат до изнеможения, и стопка мне нужна была куда больше, чем лишних полторы тысячи. Так что мы сговорились на семи.
Мы вернулись в дом, и док выписал чек.
- Ты, конечно, сам понимаешь, что уволен, - сказал док, вручая его мне.
- Об этом я как-то еще не думал, - ответил я и ответил честно. В руке я держал чек на семь тысяч долларов, а в кармане топорщилась пачка сто долларовых купюр, и сколько же выпивки можно накупить на такие деньги!
Я вызвал из спальни Вильбура с Лестером и сказал:
- Старина док соглашается взять вас.
И Вильбур ответил:
- Я так счастлив, так благодарен. Надеюсь, уговорить его оказалось не слишком сложно?
- Да, пожалуй, нет. Он не запросил лишнего.
- Эй, - окликнул нас док с кровожадным блеском в глазах, - что тут происходит?
- Ничего особенного,- заверил я.
- Мне померещилось...
- Вот ваш пришелец, - перебил я. - Забирайте его, если хотите. А если вдруг передумали, я буду рад оставить его себе. Найдутся и другие охотники...
И я протянул ему его чек обратно. Рискованная это была штука, но, по-моему, настала самая пора сблефовать.
Доктор отстранил чек - он по-прежнему подозревал, что его провели, только не мог сообразить на чем. Но и упустить Вильбура он не хотел ни при какой погоде. Я видел, что он уже все взвесил и намерен, держа инопланетянина в неволе, сделаться с его помощью мировой знаменитостью.
Правда, была тут одна тонкость, о которой он понятия не имел. Он и не догадывался, что пройдет немного времени,- и на Земле появятся другие Вильбуры. И я хохотал от души - про себя, конечно,- пока док бережно выводил Вильбура и Лестера за дверь.
Прежде чем перешагнуть порог, он обернулся ко мне.
- Что-то тут нечисто, - сказал он, - дай мне только докопаться, в чем дело, я вернусь и сдеру с тебя шкуру.
Я не ответил ни слова, просто стоял и слушал, как они втроем хрупают по гравию на дорожке. Когда я услышал, что машина отъехала, я отправился на кухню и достал бутылку.
Я хлопнул полдюжины стопок одну за другой. Потом опустился на стул у кухонного стола и попытался взять себя в руки. С этом целью я высосал еще полдюжины стопок, но с расстановкой.
Потом я принялся размышлять обо всех прочих Вильбурах, которых Джейк согласился прислать на Землю, и пожалел, что не сумел его хоть слегка подоить. Но я просто-напросто не успел: он вскочил и исчез в тот самый миг, когда я вознамерился приступить к делу.
Оставалось только надеяться, что он передаст их мне - или перед крыльцом, или на дорожке,- но ведь он ничего подобного не обещал. Какой мне интерес, если он возьмет да и бросит их, где попало!
Я недоумевал, когда же он их пришлет и сколько их в конечном счете окажется. Какое-то время ему, понятно, потребуется: ведь прежде чем отправить их на Землю, надо пройти с ними курс обучения, - а вот что касается их числа, тут я терялся в догадках. Из речи Джейка вроде бы следовало, что их наберется десятка два, если не больше. С таким-то отрядом нетрудно будет зашибить огромные деньги, если, конечно, взяться за это с головой.
Впрочем, коль на то пошло, у меня и так поднакопилась кругленькая сумма.
Я выудил из кармана пачку стодолларовых купюр и попробовал пересчитать их поточнее, но, режьте меня на части, не мог удержать цифры в памяти. Я был пьян - и даже не в субботу, а в воскресенье. Я остался без работы, зато теперь смогу надираться в любой день, когда захочу.
Так я и сидел, прикладываясь к бутылке, пока не отключился.
Проснулся я от чудовищного грохота и не сразу понял, где я. Спустя какое-то время до меня дошло, что я заснул за кухонным столом, - шею совсем свело, а уж похмелье было - страшнее не придумаешь.
Я с грехом пополам поднялся на ноги и посмотрел на часы. Десять минут десятого.
А грохот все продолжался.
Я перебрался из кухни в комнату, потом открыл входную дверь. Вдова Фрай чуть не растянулась на полу - так яростно она колотила по филенке.
- Сэмюель, - задыхаясь, произнесла она, - ты слышал?
- Ничего я не слышал, - ответил я ей, - пока вы не начали барабанить в дверь.
- Да нет, по радио!
- Вы же знаете, черт вас возьми, что у меня ни радио, ни телефона, ни телевизора. У меня нет времени на всякую новомодную ерунду...
- Про пришельцев, - сказала она. - Про таких же точно, как твой. Про славных, добрых, участливых пришельцев. Они повсюду. Повсюду на всей Земле. Их множество, куда ни глянь. Тысячи. А может, миллионы...
Я кинулся мимо нее к двери.
Пришельцы сидели на каждом крылечке вниз и вверх по улице, ходили взад-вперед по мостовой, а на пустыре неподалеку собрались гурьбой и затеяли игру, гоняясь взапуски друг за другом.
- И так теперь везде! - надрывалась вдова Фрай. - По радио так прямо и сказали. Их теперь хватит, чтобы каждый на Земле завел себе своего собственного пришельца. Ну, не чудо ли это?
ьГрязный мошенник Джейкэ,- выругался я про себя. А говорил-то, словно их совсем-совсем немного, распинался, - мол, цивилизация у них такая культурная и совершенная, что и психов почти не осталось...
Хотя, говоря по чести, он ведь цифр не называл. И, может, все, кого он вышвырнул на Землю, лишь горстка по сравнению с численностью их цивилизации, если взять ее целиком.
И тут я внезапно вспомнил еще кое о чем. Я выхватил из кармана часы и поглядел на них снова. Было только четверть десятого.
- Миссис Фрай, - бросил я, - извините меня. У меня срочное поручение, я должен бежать...
И почесал вниз по улице быстро, как только мог. Один из Вильбуров отделился от группы и припустил рядом со мной.
- Мистер, - спросил он, - нет ли у вас печалей, которые вы хотели бы мне поведать?
- Нет,- отмахнулся я.- Нет у меня никаких печалей.
- Ну, хотя бы забот?
- Забот тоже нет.
Тогда-то мне и пришло в голову, что забота есть, да еще какая - и не для меня одного, для всей планеты.
Потому что с помощью всех тех Вильбуров, которых Джейк сослал на Землю, у нас вскоре ни останется ни единого собственного психа. Не останется никого, кто будет чем-то опечален или озабочен. Ну, и скукотища же наступит, не приведи бог!
И все равно мне было не до того.
Я мчался по улице с предельной скоростью, с какой только меня несли ноги.
Я должен был попасть в банк раньше, чем док успеет приостановить платеж по чеку на семь тысяч долларов.

Дом обновленных

Дом был нелеп. Больше того, он был тут совсем некстати.
"Ну откуда он взялся?" - спрашивал себя Фредерик Грей. Ведь это их заповедный уголок. Они с Беном Ловелом открыли его почти сорок лет назад и с тех пор всегда сюда ездили и ни разу ни души не встречали.
Он стоял на одном колене и безотчетно ударами весла удерживал каноэ на месте, а блестящая, по-осеннему темная вода бежала мимо, унося завитки пены с водопада, что шумел в полумиле впереди. Гул водопада слабо доносился до Грея, еще когда он ставил машину и снимал с ее крыши каноэ и все те полчаса, пока он плыл сюда и прислушивался и бережно откладывал голос водопада в памяти, как откладывал все остальное: ведь это в последний раз, больше он сюда не приедет.
Могли бы и подождать, подумал он с беззлобной горечью. Могли бы подождать, пока не закончится его путешествие. А теперь все испорчено. Он уже не сможет вспоминать речку, не вспоминая заодно и этот нахальный дом. Речка будет вспоминаться не такой, какой он знал ее почти сорок лет, а непременно вместе с домом.
Здесь никогда никто не жил. Никому бы в голову не пришло здесь поселиться. Никто сюда и не заглядывал. Эти места принадлежали только им с Беном.
А теперь вот он, дом, стоит на холме над рекой, весь белый, сверкающий в раме темно-зеленых сосен, и от места их обычной стоянки к нему ведет чуть заметная тропинка.
Грей яростно заработал веслом и повернул свое суденышко к берегу. Каноэ уткнулось носом в песок, Грей вылез и втащил его повыше, чтобы не снесло течением.
Потом выпрямился и стал разглядывать дом.
Как сказать об этом Бену? И надо ли рассказывать? Может быть, в разговоре с Беном про дом лучше не упоминать? Нелегко сказать тому, кто лежит в больнице и, скорей всего, оттуда уже не выйдет, что у него украли изрядный кусок прошлого. Ведь когда близок конец, почему-то начинаешь дорожить прошлым, подумал Грей. По правде говоря, оттого-то ему и самому так досадно видеть дом на холме.
Хотя, может, было бы не так досадно, не будь этот дом смехотворно нелеп. Уж очень он тут некстати. Будь это обычное загородное жилище, деревянное, приземистое, с высоченной каменной трубой, - ну, еще туда- сюда. Тогда бы он не резал глаз, по крайней мере старался бы не резать. Но ослепительно белое здание, сверкающее свежей краской, это непростительно. Такое мог бы учинить молокосос-архитектор в каком-нибудь сверхмодном новом квартале, на голом и ровном месте, где все дома точно прилизанные близнецы. Там этот дом был бы вполне уместен и приемлем, а здесь, среди сосен и скал, он нелеп, оскорбителен.
Грей с трудом наклонился и подтянул каноэ еще выше на берег. Достал удочку в чехле, положил наземь. Навьючил на себя корзинку для рыбы, перекинул через плечо болотные сапоги.
Потом он подобрал удочку и медленно стал подниматься по тропе. Приличия и чувство собственного достоинства требовали, чтобы он дал о себе знать новым обитателям холма. Не прошагать же мимо по берегу, ни слова не сказав. Это не годится. Но пусть не воображают, будто он спрашивает у них разрешения. Нет, он ясно даст им понять, что ему здесь принадлежит право первенства, а затем сухо сообщит, что приехал в последний раз и впредь больше их не потревожит.
Подъем бы крутой. Что-то с недавних пор даже малые пригорки стали круты, подумалось ему. Дышит он часто и неглубоко, и колени гнутся плохо, все мышцы ноют, когда стоишь в каноэ и гребешь.
Может, глупо было пускаться в это странствие одному. С Беном бы - дело другое, тогда они были бы вдвоем и помогали друг другу. Он никому не сказал, что собирается поехать, ведь его стали бы отговаривать или, того хуже, набиваться в попутчики. Стали бы доказывать, что, когда тебе под семьдесят, нельзя затевать такое путешествие в одиночку. А в сущности, путешествие вовсе не сложное. Каких-нибудь два часа машиной от города до поселка под названием Сосенки и еще четыре мили заброшенной дорогой лесорубов до реки. А потом час на каноэ вверх по течению здесь, чуть повыше водопада, они с Беном издавна раскидывали лагерь.
Поднявшись до середины холма, он остановился перевести дух. Отсюда уже виден водопад - кипящая белая пена и облачко легчайших брызг: в нем, когда солнечный свет падает как надо, играют радуги.
Грей стоял и смотрел на все это - на темную хвою сосен, на голый склон скалистого ущелья, на золотое и алое пламя листвы - от ранних заморозков она уже полыхала праздничными осенними кострами.
Сколько раз, думал он, сколько раз мы с Беном удили рыбу там, за водопадом? Сколько раз подвешивали над огнем котелок? Сколько раз прошли на веслах вверх и вниз по реке?
Славное это было житье, славно они проводили время вдвоем, два скучных профессора скучного захолустного колледжа. Но всему приходит конец, ничто не вечно. Для Бена все это уже кончилось. А после сегодняшней прощальной поездки кончится и для него.
И снова кольнуло сомнение - правильно ли он решил? В "Лесном приюте" люди словно бы и отзывчивые, и надежные, и его уверяли, что там он окажется в подходящей компании - среди удалившихся на покой учителей, одряхлевших счетоводов, короче - среди отставной интеллигенции.
И все-таки в нем шевелились сомнения.
Конечно, будь жив Клайд, все сложилось бы иначе. Они были друзьями, не часто отец и сын бывают так близки. Но теперь он совсем один. Марты давно уже нет в живых, а теперь не стало и Клайда, и он один как перст.
Если рассуждать трезво, похоже, что "Лесной приют" самый лучший выход. О нем будут заботиться, и можно будет жить так, как он привык... или почти так. Ну ладно, пока он еще справляется и сам, но недалеко то время, когда понадобится чья-то помощь. Быть может, "Лесной приют" и не идеальный выход, а все же выход. Надо подумать о будущем, сказал он себе, потому и договорился с "Лесным приютом".
Он немного отдышался и вновь стал подниматься в гору, пока тропа не привела на небольшую ровную площадку перед домом.
Дом был новехонький, еще новее, чем показалось сперва. На Грея как будто даже пахнуло свежей краской.
А кстати, непонятно, как же сюда доставляли материалы для строительства? Дороги никакой нет. Можно было бы все подвозить на грузовиках по заброшенной дороге лесорубов, а потом по реке от того места, где он поставил машину. Но тогда в лесу остались бы следы недавнего движения, а их нет. Все так же, как прежде, вьются в густом молодняке две колеи, между ними все заросло травой. А если материалы подвозили по воде, должен быть какой-то спуск, но и тут ничего такого не видно, одна еле заметная тропинка, по которой он сейчас поднялся. Меж тем непогода и молодая зелень не успели бы скрыть все следы, ведь еще весной они с Беном приезжали сюда на рыбалку, а тогда этого дома не было и в помине.
Грей неторопливо пересек площадку, потом неширокий дворик, откуда открывался вид на реку и на водопад. Подошел к двери, нажал кнопку, и где-то в глубине дома зазвенел звонок. Он подождал, но никто не вышел. Он снова позвонил. Опять донесся звонок, и он ждал - вот сейчас послышатся шаги, - но никто не шел. Грей поднял руку и постучал - едва он коснулся двери, она подалась внутрь и распахнулась перед ним.
Он смутился, ему вовсе не хотелось вторгаться в чужой дом. Может быть, вновь затворить дверь и тихонько уйти? Но нет, он не желает действовать крадучись, как вор.
- Эй! - окликнул он. - Есть тут кто- нибудь?
Сейчас к нему выйдут, и он объяснит, что не открывал дверь, она сама отворилась, когда он постучал.
Но никто не выходил.
Минуту-другую он стоял в нерешительности, потом шагнул в прихожую - сейчас он дотянется до ручки и захлопнет дверь.
Тут он увидел гостиную: новый ковер на полу, хорошая мебель. Конечно, здесь живут, просто сейчас никого нет дома. Ушли ненадолго, а дверь не заперли. Впрочем, подумал он, в этих краях никто не запирает дверей. Незачем.
Выкину все это из головы, пообещал он себе. Надо забыть про этот дом, хоть он и испортил всю картину, и всласть порыбачить, а под вечер спуститься по реке к машине и отправиться восвояси. Ничто не должно отравить ему этот день.

Он решительно зашагал по высокому берегу, мимо водопада, к хорошо знакомой заводи.
Денек выдался ясный, тихий. Солнце так и сияло, но в воздухе чувствовалась прохлада. Впрочем, еще только десять. К полудню станет по-настоящему тепло.
Совсем повеселев, Грей шагал своей дорогой; к тому времени, когда водопад остался в миле позади и он, натянув болотные сапоги, ступил в воду, он уже окончательно позабыл про злосчастный дом.
Беда стряслась перед вечером.
Он вышел на берег, отыскал подходящий камень, сидя на котором можно будет с удобством перекусить. Бережно положил удочку на прибрежную гальку, полюбовался на трех форелей вполне приличного размера, трепыхающихся в корзинке. И, развертывая сандвичи, заметил, что небо хмурится.
Пожалуй, надо бы двинуться в обратный путь пораньше, сказал он себе. Нечего ждать, пока погода вконец испортится. Провел три отличных часа на реке - и хватит с тебя.
Он доел сандвич и мирно посидел на камне, вглядываясь в плавно бегущую мимо воду и в крепостную стену соснового бора на другом берегу. Надо получше все это запомнить, думал он, закрепить в памяти прочно, навсегда. Чтоб было о чем вспомнить после, когда больше уже не придется ездить на рыбалку.
Нет, все-таки еще полчасика он побудет у реки. Нужно забросить удочку немного ниже по течению, там поперек реки, почти до середины ее, протянулось упавшее дерево. Уж наверно там, под деревом, затаилась форель и ждет.
Он тяжело поднялся, подобрал удочку, корзинку и ступил в воду. Поскользнулся на замшелом камне, которого сверху совсем не было видно, и потерял равновесие. Острая боль резнула щиколотку, он рухнул в мелководье, не сразу ему удалось пошевелиться и приподняться.
Нога, соскользнув с камня, попала между двумя глыбами на дне и застряла в узкой щели. Ее стиснуло, неестественно вывернуло, и в ней нарастала упрямая, неотступная боль.
Сжав зубы, чтобы не кричать, Грей кое-как высвободил ногу и выбрался на берег. Он попробовал встать, но вывихнутая нога не держала его. При первой же попытке она подвернулась и жгучая боль каленым железом пронизала ее до самого бедра.
Он сел и медленно, осторожно стянул сапоги. Щиколотка уже начала опухать, она была вся красная, воспаленная.
Грей сидел на усыпанном галькой берегу и раздумывал. Как быть?
Идти он не может, придется ползком. Сапоги, удочку и корзинку надо оставить, они только свяжут ему руки. Лишь бы доползти до каноэ, а там уж он доплывет до того места, где оставил машину. Но потом лодку тоже придется бросить, ему не взгромоздить ее на крышу машины.
Лишь бы сесть за руль, тогда все будет хорошо, машину-то он вести сумеет. Помнится, в Сосенках есть врач. Как будто есть, а может, это ему только кажется. Но, во всяком случае, можно будет договориться, чтобы кто-нибудь пошел и забрал удочку и каноэ. Может, это и глупо, но он просто не в силах отказаться от удочки. Если ее сразу же не вызволить, на нее набредут дикобразы и загубят. Этого никак нельзя допустить. Ведь эта удочка - часть его самого.
Он сложил все свои пожитки - сапоги, корзинку с рыбой и удочку - аккуратной кучкой на берегу, так, чтобы они сразу бросились в глаза всякому, кто согласится за ними сходить. Посмотрел в последний раз на реку и пополз.
Это был долгий и мучительный способ передвижения. Как ни старался Грей, не удавалось оберечь ногу от толчков, и от каждого толчка все тело пронизывала боль.
Он хотел было смастерить себе костыль, но тут же раздумал: перочинным ножиком, да еще затупившимся, много не наработаешь, а другого инструмента не нашлось.
Он полз медленно, то и дело останавливался передохнуть. Оглядывал больную ногу - от раза к разу она все сильней распухала и делалась уже не красной, а багровой.
И вдруг - поздновато, пожалуй, - он со страхом сообразил, что предоставлен на волю судьбы. Ни одна живая душа не знает, что он здесь, ведь он никому ни слова не сказал. Если не выбраться своими силами, пройдет немало дней, покуда его хватятся.
Экая чепуха. Он прекрасно управится. Хорошо, что самая трудная часть пути оказалась вначале. Как только он доберется до каноэ, можно считать, дело сделано.
Вот если бы только ползти подольше. Если б не приходилось так часто останавливаться. В былые времена он прополз бы это расстояние без единой передышки. Но с годами становишься стар и слаб. Куда слабее, чем думал.
Он опять остановился отдохнуть - и услышал, как шумят сосны: поднялся ветер. Заунывный шум, даже пугающий. Небо совсем заволокло тучами, все окутал какой-то зловещий сумрак.
Подстегиваемый смутной тревогой, он попытался ползти быстрее. Но только стал еще скорей уставать и жестоко ушиб больную ногу. Пришлось снова замедлить ход.
Он поравнялся с водопадом, миновал его, ползти вниз по отлогому косогору стало немного легче, и тут на вытянутую руку шлепнулась первая капля дождя.
А через минуту уже хлестал ледяными струями яростный ливень.
Грей мгновенно промок, холодный ветер пробирал насквозь. Сумрак сгущался, сосны стоном стонали, разыгрывалась настоящая буря, по земле побежали ручейки.
Он упрямо полз. От холода застучали зубы, но он сердито стиснул челюсти - этого еще не хватало!
Он уже одолел больше половины пути к каноэ, но дорога словно стала длиннее. Он продрог до костей, а дождь все лил, и вместе с ним наваливалась свинцовая усталость.
Дом, подумал Грей. Можно укрыться в доме. Меня впустят. Он не смел себе сознаться, что прежняя цель - доползти до каноэ и проплыть на нем до того места, где осталась машина, - стала недостижимой, немыслимой.
Впереди сквозь сумрак непогоды пробился свет. Это, конечно, в доме. Хозяева, кто бы они ни были, уже вернулись и зажгли свет.
Он полз долго, много дольше, чем рассчитывал, но, напрягши последние силы, все-таки дотащился. Переполз через дворик, у самой двери, цепляясь за стену и упираясь здоровой ногой, кое-как ухитрился подтянуться и встал. Нажал кнопку, в глубине дома зазвенел звонок, и Грей стал ждать - сейчас послышатся шаги.
Никто не шел.
Что-то тут не так. В доме горит свет, должен же там кто-то быть. А тогда почему никто не отзывается?
За спиной еще громче и грозней прежнего шумел лес, и тьма сгущалась. С леденящей злобой свистал и хлестал дождь. Грей застучал кулаком в дверь, и она, как утром, распахнулась перед ним, дворик залило светом из прихожей.
- Эй, послушайте! - закричал он. - Есть кто дома?
Никакого ответа, ни звука, ни шороха.
Он мучительно напрягся, на одной ноге перепрыгнул через порог и остановился. Позвал еще и еще, но никто не откликался.
Нога подломилась, и он повалился на пол, но, падая, успел вытянуть руки и смягчить удар. Потом медленно, с трудом пополз в сторону гостиной.
Позади раздался какой-то слабый звук. Грей обернулся - входная дверь закрывалась. Закрывалась сама собой, никто ее не трогал. Он смотрел как завороженный. Дверь плотно затворилась. В тишине громко щелкнул замок.
Странно это, смутно подумалось ему. Странно, что дверь отворяется, будто приглашает войти. А когда войдешь, сама преспокойно затворяется.
Но это неважно, бог с ней, с дверью. Важно, что теперь он в доме, а леденящая ярость бури осталась там, за стенами, во тьме. Его уже обволакивало теплом, он понемногу согревался.
Осторожно, оберегая от толчков больную ногу, он по ковру дополз до кресла. Подтянулся кверху, кое-как повернулся и сел поглубже, откинулся на мягкую спинку, вытянул ногу. Наконец-то он в безопасности. Теперь ни дождь, ни холод не страшны, а рано или поздно кто-нибудь придет и поможет вправить вывих.
Непонятно, где же все-таки хозяева. Едва ли в такую погоду бродят под открытым небом. И, наверно, они были здесь совсем недавно, ведь свет в окнах вспыхнул, когда уже стемнело и началась буря.
Он сидел не шевелясь, пульсирующая боль в ноге стала глуше, почти отпустила. Как хорошо, что в доме так тихо, так тепло и спокойно!
Он неспешно, внимательно осмотрелся.
В столовой накрыт стол к обеду, от серебряного кофейника идет пар, поблескивают фарфоровая супница и блюдо под крышкой. Доносится запах кофе и какой-то снеди. Но прибор только один, словно обед ждет только одного человека.
За открытой дверью видна другая комната, должно быть, кабинет. Висит какая- то картина, под нею - солидный письменный стол. По стенам, от пола до самого потолка, тянутся книжные полки, но они пусты - ни одной книги.
И еще дверь ведет в спальню. Постлана постель, на подушке - сложенная пижама. У изголовья, на ночном столике, горит лампа. Все приготовлено, кажется, постель только и ждет, чтобы кто-то в нее улегся.
Но есть в этом доме что-то непостижимое, какая-то неуловимая странность. Все равно как в судебной практике: попадется иногда такой юридический казус, чувствуешь, что кроется тут какая-то загадочная мелочь, она-то и есть ключ к делу, но она упорно от тебя ускользает.
Он сидел и раздумывал об этом - и вокруг понял.

Этот дом наготове, но он еще ждет. Он словно предвкушает встречу с будущим хозяином. Он обставлен, налажен, все в нем подготовлено. Но здесь еще никто не жил. Нисколько не пахнет жильем, и в самом воздухе смутно ощущается пустота.
Да нет, что за вздор. Конечно же, здесь кто-то живет. Кто-то зажег свет, сготовил обед, поставил на стоп один- единственный прибор, кто-то включил лампочку у постели и отогнул край одеяла.
Все это совершенно очевидно, а между тем не верится. Дом упорно твердит свое, поневоле ощущаешь, что он пуст. Грей заметил, что по полу в прихожей и по ковру до самого кресла, где он сидит, тянется мокрый след. И на стене остались грязные отпечатки - он цеплялся за нее, когда пытался прыгать на одной ноге.
Куда же это годится - разводить грязь в чужом доме. Надо будет потолковее все объяснить хозяину.
Он сидел в кресле, дожидался хозяина и клевал косом.
Семьдесят лет, думал он, почти уже семьдесят, и это - последнее в жизни приключение. Родных никого не осталось, и друзей тоже, один только старик Бен, который умирает медленной, неприглядной смертью в крохотной больничной палате - и все вокруг него чужое и неприглядное.
Вспомнился давний-давний день, когда они познакомились - Бен, молодой профессор астрономии, и он, молодой профессор права. С первой же встречи они стали друзьями, тяжко будет лишиться Бена.
А может быть, он и не так тяжело переживет эту утрату, как пережил бы раньше. Ведь пройдет еще месяц - и сам он переселится в "Лесной приют". Дом престарелых. Хотя теперь это называется иначе. Придумывают всякие красивые названия вроде "Лесного приюта", как будто от этого легче.
Впрочем, что за важность. Никого не осталось в живых, кому стало бы горько... кроме него самого, разумеется. А ему уже все равно. Ну, почти все равно.
Он вздрогнул, выпрямился, посмотрел на часы на каминной полке.
Видно, задремал или в полудреме грезил о далеком прошлом. Почти час минул с тех пор, как он в последний раз смотрел на часы, а в доме он по-прежнему один.
Обед еще стоит на столе, наверно, все уже остыло. Но может быть, кофе еще теплый.
Он подался вперед, опасливо встал на ноги. Вывихнутая щиколотка отозвалась пронзительной болью. Он снова откинулся назад, бессильные слезы проступили на глазах, потекли по щекам.
Не надо кофе, подумал он. Не хочу я кофе. Только бы добраться до постели.
Осторожно он выбрался из кресла и пополз в спальню. Медленно, мучительно изворачиваясь, сбросил промокшую насквозь одежду и влез в пижаму, что лежала на подушке. К спальне примыкала ванная - придерживаясь за кровать, потом за спинку стула, потом за туалетный столик, он на одной ноге допрыгал до нее.
Хоть чем-то утолить боль. Вот если бы найти аспирин, все-таки станет полегче.
Он распахнул аптечный шкафчик, но там было пусто. Немного погодя он опять дотащился до постели, залез под одеяло и погасил лампу на ночном столике.
Он напряженно вытянулся, его трясло - таких усилий стоило забраться в постель. Смутно подумалось: что-то будет, когда возвратится хозяин и обнаружит на своем ложе незванного гостя?
А, будь что будет. Теперь уже все равно. Голова тяжелая, мутная, наверно, начинается жар.
Он лежал совсем тихо и ждал, когда же придет сон, тело постепенно осваивалось в непривычной постели.
Он даже не заметил, как огни во всем доме разом погасли.

Когда он проснулся, в окна потоками вливался солнечный свет. Пахло поджаренной ветчиной и вскипающим кофе. И громко, настойчиво звонил телефон.
Он сбросил одеяло, подскочил на постели и вдруг вспомнил, что он не у себя, и эта постель - не его, и телефонный звонок никак не может относиться к нему.
На него разом обрушились воспоминания о вчерашнем, и он растерянно сел на край кровати.
Что за притча, еще и телефон! Откуда тут телефон? Неоткуда ему взяться в такой глуши.
А телефон все трезвонил.
Ничего, сейчас кто-нибудь подойдет и снимет трубку. Тот, кто там жарит ветчину, возьмет и подойдет. И при этом пройдет мимо отворенной двери, и видно будет, что это за человек, и станет понятно, чей это дом.
Грей встал. Пол холодный, наверно, где-нибудь есть домашние туфли, но неизвестно, где их искать.
Только выйдя в гостиную, он вспомнил, что у него вывихнута нога.
Он в изумлении остановился, поглядел вниз - нога как нога, не красная, не багровая, и опухоли больше нет. А главное, не болит. Можно на нее ступать как ни в чем не бывало.
На столике в прихожей опять призывным звоном залился телефон.
- Черт меня побери, - сказал Фредерик Грей, во все глаза глядя на собственную щиколотку.
Телефон снова заорал на него.
Он кинулся к столику, схватил трубку.
- Слушаю, - сказал он.
- Это доктор Фредерик Грей?
- Совершенно верно. Я Фредерик Грей.
- Надеюсь, вы хорошо выспались.
- Как нельзя лучше. Огромное вам спасибо.
- Ваше платье все промокло и изорвалось. Мы решили, что нет смысла его чинить. Надеюсь, вы не в претензии. Все, что было у вас в карманах, лежит на туалетном столике. В стенном шкафу есть другая одежда, я уверен, она вам подойдет.
- Помилуйте, - сказал Фредерик Грей, - вы так любезны. Но разрешите спросить...
- Отчего же, - заметил голос в трубке. - Но вы лучше поторопитесь. А то завтрак простынет.
И умолк.
- Минуточку! - закричал Грей. - Одну минуту!..
В ответ слышалось только слабое гуденье, линия была свободна.
Он положил трубку на рычаг, прошел в спальню и увидел под кроватью пару шлепанцев.
НАДЕЮСЬ, ВЫ ХОРОШО ВЫСПАЛИСЬ. ВАШЕ ПЛАТЬЕ ПРОМОКЛО, МЫ ЕГО ВЫКИНУЛИ, ВСЕ, ЧТО БЫЛО У ВАС В КАРМАНАХ, МЫ ПОЛОЖИЛИ НА ТУАЛЕТНЫЙ СТОЛИК.
А кто это "мы", интересно знать?
И где они все?
И как же это, пока он спал, ему вылечили ногу?
Все-таки вчера вечером он не ошибся. Дом пуст. Никого нет. И однако он обжитой, а как это получается - непонятно.
Он умылся, но с бритьем возиться не стал, хотя, когда заглянул в шкафчик в ванной, оказалось, что он уже не пустой. Теперь тут были и бритва, и зубная щетка с тюбиком пасты, и щетка для волос, и расческа.

Завтрак был накрыт в столовой, на столе стоял один прибор, Грея ждала яичница с ветчиной, аппетитно поджаренная картошка, томатный сок и кофе.
И никаких признаков того, кто приготовил еду и накрыл на стол.
Быть может, в этом доме о гостях заботится целый штат слуг-невидимок?
И откуда берется электричество? Может быть, тут своя станция? Возможно, берет энергию от водопада? Ну а телефон? Может быть, это какой-нибудь радиофон? Интересно, каков радиофон с виду - такой же, как обыкновенный телефон, или другой? Кажется, ему такую штуку видеть не приходилось. И кто же все-таки ему звонил?
Он поднялся и оглядел ждущий на столе завтрак.
- Кто бы вы ни были, спасибо вам, - громко сказал он. - Я хотел бы вас увидеть. И чтобы вы со мной поговорили.
Но никто с ним не заговорил.
Он сел и принялся за еду - только после первого глотка он почувствовал, что голоден как волк.
После завтрака он пошел в спальню и достал из стенного шкафа одежду. Не какой- нибудь шикарный модный костюм, но очень подходящий для рыболова.
Когда он переоделся, со стола было уже убрано.
Он вышел из дому - сияло солнце, денек выдался на славу. Видно, буря выдохлась еще ночью.
Что ж, теперь он в полном порядке, и, пожалуй, надо пойти на вчерашнее место, забрать удочку и все, что он оставил у реки. Прочее не так уж важно, но удочка слишком хороша, чтоб от нее отказаться.
Все так и лежало, аккуратно сложенное на берегу. Он нагнулся, подобрал удочку и постоял, глядя на реку.
А почему бы и нет? Возвращаться совсем не к спеху. Раз уж он здесь, можно еще немножко порыбачить. Другого случая не будет. Ведь больше он сюда не приедет.
Он отложил удочку, сел, натянул сапоги. Выбросил из корзинки вчерашний улов и повесил ее на плечо.
И почему только сегодня утром? Почему только еще один день? В город возвращаться незачем, и можно пока пожить в этом доме. Отчего бы не устроить себе самый настоящий праздник?
Однако быстро же он освоился, с какой легкостью готов воспользоваться случаем! Дом этот - штука загадочная, а впрочем, ничуть не страшная. Да, конечно, он очень странный, но бояться в нем нечего.
Грей шагнул в воду, размахнулся и закинул удочку. С пятой попытки клюнула форель. День начинался недурно, Не переставая удить, он дошел почти до самого водопада, до того места, где течение набирало силу, и здесь вылез на берег. В корзинке у него было пять рыбин, причем две изрядные.
Можно бы еще половить у стремнины с берега, но, пожалуй, не стоит. Лучше вернуться и как следует осмотреть дом. Непременно надо понять, откуда берется электричество и что это за телефон, и, наверно, еще во многом нужно будет разобраться.
Он глянул на часы - оказалось, позже, чем он думал. Он отцепил приманку, смотал леску, сложил удилище и зашагал вниз по тропинке.
К середине дня он закончил осмотр дома.
Ни электрические, ни телефонные провода сюда не подведены, нет и отдельной электростанции. Имеется проводка, но никаких источников электроэнергии. Телефон подсоединен к розетке в прихожей, и еще есть розетки в спальне и в кабинете.
Любопытно и другое: накануне вечером, когда он сидел в гостиной, ему виден был кабинет - картина на стене, и письменный стол, и пустые книжные полки. А сейчас полки уже не пустуют. Они прямо ломятся от книг, причем именно таких, какие он подобрал бы для себя: целая юридическая библиотека, которой позавидовал бы любой практикующий адвокат. И еще ряд полок... сперва он решил, что это какая-то шутка, розыгрыш.
Но потом заглянул в телефонный справочник и понял, что это уже не шутка.
Никогда ни один человек не видывал такого справочника. Тут значились имена абонентов и номера телефонов, но адреса охватывали всю галактику!
БЕСУР, Йар, Мекбуда V - ФЕ 6-87-31.
БЕТЕН, Вармо, Полярная III - ГР 7-32- 14.
БЕТО, Элм, Рас Альгете IX - СТ 1-91- 86.
Названия звезд и номера планет. Ничего другого это означать не может.
Для шутки уж чересчур бессмысленно и расточительно.
Многое множество звезд названо в телефонной книге, и названия звезд - на переплетах на той полке в кабинете!
Вывод ясен, подумал он уныло, но ведь это ни в какие ворота не лезет, не принимать же это всерьез. Нелепо, смехотворно, никакого смысла тут нет, и даже думать об этом нечего. Наверно, возможны какие-то другие разгадки, и в том числе совсем малоприятная: уж не сошел ли он с ума?
Нельзя ли все же как-нибудь выяснить, в чем дело?
Он захлопнул телефонную книгу, потом раскрыл на первой странице - ага, вот оно: СПРАВКИ. Он снял трубку и набрал номер.
Гудок, другой, потом голос:
- Добрый вечер, доктор Грей. Мы очень рады, что вы позвонили. Надеюсь, все в порядке? У вас есть все, что нужно?
- Вы знаете мое имя, - сказал Грей. - Откуда вы знаете, как меня зовут?
- Сэр, - ответила Справочная, - мы гордимся тем, что нам известны имена всех наших абонентов.
- Но я не ваш абонент. Я только...
- Конечно, вы наш абонент, - возразила Справочная. - С той минуты, как вы вступили во владение домом...
- Как так - "во владение"? Я же не...
- Мы полагали, что вы уже поняли, доктор Грей. Нам следовало сказать вам с самого начала. Просим извинить. Видите ли, этот дом ваш.
- Ничего я не понял, - растерянно сказал Грей.
- Дом ваш, - пояснила Справочная, - до тех пор, пока он вам нужен, пока вы хотите там оставаться. И дом, и все, что в нем есть. И вдобавок, разумеется, все, чем еще мы можем быть вам полезны.
- Но это невозможно! Я ничем этого не заслужил. Как же я могу владеть домом, за который ничего не дал?
- А может быть, вы не откажетесь при случае нам немного помочь. То есть это совсем не обязательно и, уж конечно, не слишком трудно. Если вы согласитесь нам помогать, мы будем вам крайне обязаны. Но как бы вы ни решили, дом все равно ваш.
- Помогать? - переспросил Грей. - Боюсь, я мало чем могу вам помочь.
- В сущности, это неважно, - заметила Справочная. - Мы очень рады, что вы позвонили. Вызывайте нас в любую минуту, когда пожелаете.
Щелчок отбоя - и он остался стоять дурак дураком, сжимая в руке умолкшую телефонную трубку.
Он положил трубку, прошел в гостиную и уселся в то самое кресло, в котором сидел накануне вечером, когда впервые попал в этот дом.

Пока он разговаривал по телефону, кто-то (или что-то, или это действовала какая-то непонятная сила) развел в камине огонь, и рядом на медной подставке приготовлены были дрова про запас.
В трубе завывал холодный ветер, а здесь от полена к полену перебегали, разгораясь, трепетные язычки пламени.
Дом престарелых, подумал Грей.
Ведь если он не ослышался, это оно самое и есть.
И это лучше, несравнимо лучше того заведения, куда он собирался раньше.
Невозможно понять, чего ради кто-то вздумал преподнести ему такой подарок. Просто уму непостижимо, чем бы он мог такое заслужить.
Дом престарелых - для него одного, да еще на берегу его любимой речки, где водится форель.
Да, чудесно... если б только можно было это принять.
Он передвинул кресло и сел лицом к камину. Он всегда любил смотреть на огонь.
Такой славный дом и такая заботливость, чего ни пожелаешь, все к твоим услугам. Если б только можно было тут остаться.
А в сущности, что мешает? Если он не вернется в город, это никого не огорчит. Через день-другой можно будет съездить в Сосенки, отправить несколько писем, после которых никто не станет его разыскивать.
Да нет, безумие. А вдруг заболеешь? Упадешь, разобьешься? Тогда до врача не добраться и не от кого ждать помощи. Но вот вчера он искал аспирин, и аспирина не оказалось. И он насилу забрался в постель, нога была вывихнута и вся распухла, а к утру все как рукой сняло.
Нет, можно ни о чем не беспокоиться, даже если и заболеешь.
Аспирина не нашлось, потому что он ни к чему.
Этот дом - не только дом. Не просто четыре стены. Это и пристанище, и слуга, и врач. Надежный, здоровый, безопасный дом, и притом исполненный сочувствия. Он дает все, что нужно. Исполняет все твои желания. Дает огонь, и пищу, и уют, и сознание, что о тебе заботятся.
И книги. Великое множество книг - именно таких, какие служили ему верой и правдой долгие годы.
Доктор Фредерик Грей, декан юридического факультета. До старости только и знал что почет и уважение. А теперь стал чересчур стар, жена и сын умерли, и друзья все умерли или уж совсем одряхлели. И ты уже не декан и не ученый, а всего лишь старик, чье имя предано забвению.
Он медленно встал и пошел в кабинет. Поднял руку к полке, провел ладонью по кожаным корешкам.
Вот они, друзья - друзья, на которых можно положиться. Они-то всегда на месте и только и ждут своего часа.
Он подошел к полкам, которые сначала так его озадачили, показались дикой и неостроумной шуткой. Теперь он знал - это отнюдь не шутка.
Он прочитал несколько названий: "Основы законодательства Арктура ХХIV", "Сопоставление правовых понятий в системах Центавра", "Юриспруденция на III, IV и VII планетах Зубенешамале", "Судебная практика на Канопусе ХII". И еще много томов, на чьих переплетах стоят имена странных далеких звезд.
Пожалуй, он не понял бы так быстро, что это за имена, если бы не старый друг Бен. Долгие годы Бен рассказывал ему о своей работе, и такие вот имена слетали у него с языка запросто, словно речь шла об улице по соседству, о доме за углом.
В конце концов, может быть, и вправду не так уж оно далеко. Чтобы поговорить с людьми... ну, может быть, не с людьми, но с теми существами, что населяют эти чужие планеты, надо только подойти к телефону и набрать номер.
В телефонной книге - номера, которые соединяют со звездами, и на книжной полке - звездный свод законов.
Быть может, там, в других солнечных системах, нет ничего похожего на телефоны и телефонные справочники; быть может, на других планетах нет правовой литературы. Но у нас на Земле средством общения поневоле должен быть телефон, а источником информации - книги на полках. Значит, все это надо было как-то перевести, втиснуть незнакомое и непривычное в привычные, знакомые формы, чтобы мы могли этим пользоваться. И перевести не только для Земли, но и для неведомых обитателей всех других планет. Быть может, нет и десятка планет, где способы общения одинаковы, но, если с любой из них обратятся к нему за советом, какими бы способами ни пользовалось существо с той планеты, здесь все равно зазвонит телефон.
И конечно же, названия звезд - тоже перевод. Ведь жители планет, что обращаются вокруг Полярной звезды, не называют свое солнце Полярной звездой. Но здесь, на Земле, другого названия быть не может, иначе людям не понять, что же это за звезда.
И самый язык тоже надо переводить. Существа, с которыми он объяснялся по телефону, уж наверно говорили не по- английски, и однако он слышал английскую речь. И его ответы наверняка доходили до них на каком-то ином, ему неведомом языке.
Поразительно, непостижимо, и как ему только пришло все это в голову? Но ведь выбора нет. Никакого другого объяснения не подберешь.
Где-то раздался громкий звонок, и он отвернулся от книжных полок.
Подождал, не повторится ли звонок, но было тихо.
Грей вышел из кабинета - оказалось, стол накрыт, его ждет обед.
Значит, вот оно что, звонок звал к столу.
После обеда он прошел в гостиную, подсел к камину и стал обдумывать всю эту странную историю. С дотошностью старого стряпчего перебрал в уме все факты и свидетельства, тщательно взвесил все возможности.
Он коснулся чуда - самого краешка - и отстранил его, заботливо стер все следы, ибо в его представлении об этом доме никак не входили чудеса и не вмещалось никакое волшебство.
Прежде всего возникает вопрос - а может, ему просто мерещится? Происходит все это на самом деле или только в воображении? Быть может на самом-то деле он сидит где- нибудь под деревом или на берегу реки, что- то бессмысленно лопочет, выцарапывает когтями на земле какие-то значки, и ему только грезится, будто он живет в этом доме, в этой комнате, греется у этого огня?
Нет, едва ли. Уж очень все вокруг отчетливо и подробно. Воображение лишь бегло набрасывает неясный, расплывчатый фон. А тут слишком много подробностей и никакой расплывчатости, и он волен двигаться и думать, как хочет и о чем хочет; он вполне владеет собой.
Но если ничего не мерещится, если он в здравом уме, значит, и этот дом, и все, что происходит, - чистая правда. А если правда, значит, дом этот построен, образован или создан какими-то силами извне, о которых человечество доныне даже не подозревало.
Зачем это им понадобилось? Чего ради?
Может быть, его взяли как образчик вида, хотят изучить, что это за существо такое - человек? Или рассчитывают как-то им воспользоваться?
А вдруг он не единственный? Может, есть и еще такие, как он? Получили нежданный подарок, но держат язык за зубами из страха, что люди вмешаются и все испортят?
Он медленно поднялся и вышел в прихожую. Взял телефонную книгу, вернулся в гостиную. Подбросил еще полено в камин и уселся в кресло с книгой на коленях.
Начнем с себя, подумал он; поглядим, числюсь ли я в списках. И без труда отыскал: ГРЕЙ, Фредерик, Гелиос III, СЮ 6-26-49.
Он бегло перелистал страницы, вернулся к началу и стал читать подряд, медленно ведя пальцем сверху вниз по столбцу имен. Книжка была не толстая, однако немало времени понадобилось, чтобы тщательно ее просмотреть, не пропустить другого землянина. Но другого не нашлось - ни с Земли, ни хотя бы из нашей Солнечной системы. Только он один.
Что же это, одиночество? А может быть, можно чуточку и гордиться? Один- единственный на всю Солнечную систему. Он отнес справочник в прихожую - на столике, на том самом месте, лежала еще одна книга.
Грей в недоумении уставился на нее - разве их было две? Было две с самого начала, а он не заметил?
Он наклонился, вгляделся. Нет, это не список телефонов, а что-то вроде папки с бумагами, и на обложке напечатаны его имя и фамилия.
Он положил справочник и взял папку, она оказалась толстая, тяжелая, в обложке - листы большого формата. Нет, конечно же, когда он брал телефонный справочник, этой папки здесь не было. Ее положили сюда, как ставили на стол еду, как полки уставили книгами, как повесили в стенной шкаф одежду, которая в точности пришлась ему впору. Это сделала некая непонятная сила, незримая или, уж во всяком случае, ненавязчивая.
Дистанционное управление? Возможно, где-то существует копия, двойник этого дома, там какие-то силы, вполне зримые и в тех условиях совершенно естественные и обычные, накрывают на стол или вешают одежду - и действия эти мгновенно и точно воспроизводятся здесь?
Если так, значит, покорено не только пространство, но и время. Ведь те, неведомые, не могли знать, какими книгами надо заполнить кабинет, пока в доме не появился жилец.
Не могли знать, что сюда забредет именно он, Фредерик Грей, чья специальность - право. Поставили ловушку (гм, ловушку?), но не могли знать заранее, какая попадется дичь.
Каким бы способом ни печатались те книги на полках, на это требовалось время. Надо было подыскать нужную литературу, перевести и подготовить к печати. Неужели возможно так управлять временем, чтобы все, вместе взятое, - поиски, перевод, подготовка, печать и доставка - уложилось всего-навсего в двадцать четыре земных часа? Неужели можно растянуть время или, напротив, сжать его ради удобства неведомых зодчих, которые возвели этот дом?
Он открыл папку, и ему бросились в глаза строки, крупно напечатанные на первой странице:

КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ И ДОКУМЕНТАЦИЯ Балматан против Мер Эл ДЕЛО ПОДЛЕЖИТ РАССМОТРЕНИЮ ПО ЗАКОНАМ МЕЖГАЛАКТИЧЕСКОГО ПРАВА судейская коллегия: Ванз КАМИС, Рас Альгете VI Итэ НОНСКИК, Тубан XXVIII Фредерик ГРЕЙ, Гелиос III

Он похолодел.
Задрожали руки, и он опустил папку на столик, опустил бережно, как нечто хрупкое: уронишь - разобьется вдребезги. Межгалактическое право. Три ученых законоведа, три знатока (?) из трех разных солнечных систем!
А само дело и закон, скорей всего, еще из какой-нибудь четвертой системы.
Немножко помочь, сказал тогда голос по телефону.
Немножко помочь. Вынести приговор согласно законам и судебной процедуре, о которых никогда и не слыхивал!
А другие двое? Они что-нибудь слышали?
Он порывисто наклонился и стал листать телефонный справочник. Вот, нашел: Камис, Ванз. Старательно набрал номер.
- Ванза Камиса сейчас нет, - сказал приятный голос. - Что-нибудь передать?
Ошибся, подумал Грей. Не следовало звонить. Бессмысленный поступок.
- Алло, - сказал приятный голос. - Вы слушаете?
- Да, я слушаю.
- Ванза Камиса нет дома. Что-нибудь передать?
- Нет, - сказал Грей. - Нет, спасибо. Ничего не надо.
Звонить не следовало. Это слабость, малодушие. В такие минуты человек должен полагаться только на себя. И надо быть на высоте. Тут нельзя отмахнуться, не такое положение, чтобы прятаться в кусты.
Он взял куртку, кепку и вышел из дома.

Всходила луна, снизу ее золотой диск бы иззубрен темными силуэтами сосен, что росли высоко на другом берегу, В лесу глухо ухала сова, в реке звонко плеснула рыба.
Вот где можно поразмыслить, сказал себе Грей. Остановился и глубоко вдохнул ночную свежесть. Здесь под ногами родная земля. И думается лучше, чем в доме, который по сути своей продолжение других миров.
Он спустился по тропинке на берег, к своему каноэ. Оно было на месте, после вчерашней бури в нем застоялась вода.
Грей повернул его набок и вылил воду.
Дело должно рассматриваться по законам межгалактического права, сказано на первой странице. А существует такая штука - межгалактическое право?..
К закону можно подойти по-разному. В нем можно видеть отвлеченную философию или политическую теорию, историю нравственности, общественную систему или свод правил. Но как бы его ни понимать, как бы ни изучать, какую бы сторону ни подчеркивать, его основная задача - установить какие-то рамки, помогающие разрешить любой возникший в обществе конфликт.
Закон не есть что-то мертвое, неподвижное, он непременно развивается. Каким бы медлительным он ни был, он следует за движением общества, которому служит.
Грей невесело усмехнулся, глядя в полутьме на вспененную реку; вспомнилось, как он годами на лекциях и семинарах вколачивал эту мысль в головы слушателей.
На какой-то одной планете, если налицо время, терпение и неспешный ход развития, закон можно привести в полное соответствие со всеми общепринятыми понятиями и со всей системой знаний общества в целом.
Но возможно ли сделать логику закона столь гибкой и всеобъемлющей, чтобы она охватила не одну, а множество планет? Существует ли где-нибудь основа для такого понимания законности, которое оказалось бы применимо ко всему обществу в самом широком, вселенском смысле слова?
Да, пожалуй. Если налицо мудрость и труд, проблеск надежды есть...
А если так, то он, Грей, может помочь, вернее - могут пригодиться земные законы. Нет, Земле незачем стыдиться того, чем она располагает. Человеческий разум всегда тяготел к закону. Более пяти тысячелетий человечество старалось опираться на закон, и это привело к развитию права - вернее, ко многим путям развития. Но найдутся в земном праве две-три статьи, которые смело можно включить во всеобщий, межгалактический свод законов.
Химия - одна для всей вселенной, и поэтому некоторые полагают, что биохимия тоже одна.
Те двое, жители двух других планет, названные вместе с ним как судьи, которым надлежит разобраться в спорном деле, скорее всего не люди и даже не похожи на людей. Но при общем обмене веществ они в главном должны быть сродни человеку. Наверно, это жизнь, возникшая из протоплазмы. Наверно, для дыхания им нужен кислород. Наверно, в их организме многое определяется нуклеиновыми кислотами. И разум их, как бы он ни отличался от человеческого, возник на той же основе, что и разум человека, и работает примерно так же.
А если химия и биохимия общие для всех, отчего бы не существовать мышлению, которое придет к общему понятию о правосудии?
Быть может, еще не сейчас. Но через десять тысяч лет. Пусть через миллион лет.
Он снова двинулся в гору, давно уже его походка не была такой легкой, а будущее не казалось таким светлым - не только его будущее, но будущее всего сущего.
Многие годы он именно этому учил и за это ратовал: за надежду, что настанет время, когда в законе и праве воплотится великая, непреложная истина.
Да, становится теплей на сердце, когда знаешь, что и другие чувствуют так же и работают ради той же цели.
Никакой здесь не дом престарелых, и это чудесно. Ведь дом престарелых - тупик, а это - великолепное начало.
Немного погодя зазвонит телефон и его спросят, согласен ли он помогать.
Но вовсе незачем ждать звонка. Надо работать, работы по горло. Надо прочесть дело в папке, и основательно разобраться в сводах чужих законов, и разыскать по ссылкам все источники и прецеденты, и думать, думать.
Он вошел в дом, захлопнул дверь. Повесил куртку и кепку.
Взял папку, прошел в кабинет, положил ее на письменный стол.
Открыл ящик, достал блокнот, карандаши, удобно разложил все под рукой.
Сел и вплотную занялся межзвездным правом.

Клиффорд Саймак ьВоспителлыэ

Кончилась первая неделя занятий. Джонсон Дин, инспектор милвиллской школы второй ступени, в пятницу под вечер, сидя за столом, наслаждался тишиной и сознанием исполненного долга.
Тишину нарушил мускулистый белокожий тренер Джерри Хиггинс. Он вломился в кабинет и тяжело плюхнулся в кресло.
- Ну, можете отменить состязание по регби в этом году, - со злостью проговорил он. - Прямо хоть уходи из ассоциации.
Дин отодвинул в сторону бумаги, с которыми работал, и откинулся в кресле. Луч заходящего солнца упал из окна на его пышную серебряную шевелюру и превратил ее в сверкающий ореол. Его белые, морщинистые, с голубыми прожилками руки старательно разглаживали поблекшую складку на поблекших брюках.
- Ну, что случилось? - спросил он.
- Это все Кинг и Мартин, мистер Дин. Они не хотят выступать в этом сезоне.
Дин хмыкнул сочувствующе, но как-то неискренне, словно в глубине души он был с ними заодно.
- Давайте-ка разберемся, - сказал он. - Если память мне не изменяет, в прошлом сезоне эти двое были в числе сильнейших. Кинг был защитником, а Мартин нападающим.
Хиггинс прямо зашелся от праведного гнева:
- Да слыханное ли это дело - чтобы нападающий сам решил бросить игру? И не просто какой-нибудь рядовой игрок, а один из лучших. На нем в прошлом году буквально все держалось.
- Вы, конечно, уже беседовали с ними?
- Да, я встал перед ними на колени, - ответил тренер, - Спросил, хотят ли они, чтобы меня уволили. Спросил, может, они что затаили против меня. Сказал, что они подведут всю школу. Сказал, что без них у нас все равно что нет команды. Они не смеялись надо мной, но...
- Они и не будут смеяться, - сказал Дин. - Эти мальчики - настоящие джентльмены. По правде говоря, все наше молодое пополнение...
- Все до одного слюнтяи! - взвился тренер.
- Ну, кто как считает, - мягко возразил ему Дин. - В моей жизни бывали периоды, когда я тоже не был склонен придавать регби такое значение, которое, казалось бы, следовало.
- Ну, это другое дела, - заметил тренер. - Когда человек становится взрослым, понятно, что игра интересует его уже меньше. Но ведь эти двое - мальчишки. Тут что-то не так. Они молодые, им бы просто землю рыть. У всех нормальных мальчишек должно быть сильно развито чувство соперничества. Но даже если этого нет, о выгоде подумали бы, что ли. Ведь всякий выдающийся регбист при поступлении в колледж...
- Нашим ребятам не нужны спортивные надбавки, - довольно резко прервал его Дин. - Они получают больше, чем стипендию.
- Да если б у нас было побольше игроков, разве бы мы так убивались по Кингу и Мартину? - застонал Хиггинс. - Пусть бы мы не всегда выигрывали. Но все же у нас была бы команда. А то, что у нас сейчас... Мистер Дин, поймите же, с каждым годом игроков у нас все меньше и меньше. Вот сейчас у меня нет...
- Так вы говорили о Кинге и Мартине. Вы убеждены, что они не передумают?
- Знаете, что они сказали? Что регби мешает их занятиям.
Хиггинс произнес эти слова таким тоном, что они прозвучали невесть какой крамолой.
- Стало быть, придется с этим примириться, - бодрым тоном произнес Дин.
- Но это ненормально! - запротестовал тренер. - Не существует таких мальчишек, которые больше думали бы о занятиях, чем о регби. Таких мальчишек, которые бы уткнулись в книжки...
- Такие мальчишки существуют, - ответил Дин. - Да их полным-полно и здесь, в Милвилле. Если не верите, можете взглянуть на их отметки за последние десять лет...
- Н-да, они ведут себя не как мальчишки, а как взрослые люди. - Тренер покачал головой в знак того, что это выше его понимания. - Стыд-позор! Ну, если еще хоть один из старичков сделает от ворот поворот, придется воспитывать новую команду.
- Так же, как мы у себя в школе воспитываем юношей и девушек, которыми потом, может быть, будет гордиться Милвилл.
Тренер сердито встал.
- Нам не выиграть ни у кого, - предупредил он. - Даже у Багли.
- Вот уж из-за чего я не стану расстраиваться, - философски заметил Дин.
Он спокойно сидел за столом и слушал, как шаги тренера гулко отдаются в коридоре и замирают вдали.
Но вот Дин услышал характерный посвист и дребезжанье автощетки, которая подметала лестницу. Интересно знать, куда запропастился Стаффи. Где-то шляется, конечно. Вооруженный всеми этими автощетками и автопротирателями, Стаффи был не слишком загружен уборкой. Впрочем, в свое время работы у него было по горло, он хлопотал с утра до ночи и прекрасно убирал помещения.
Если б хватало рабочих рук, Стаффи уволили бы уже несколько лет назад. Но теперь не увольняли так легко, как раньше. Когда люди достигли звезд, на человеческую расу легло непосильное бремя. Стоит только начать увольнять людей, подумал Дин, как я и сам окажусь без работы.
Для него ничего не могло быть страшнее. Потому что милвиллская школа била его детищем. Он сделал ее своим детищем. Больше полувека он жил ради школы - сначала был молодым учителем-энтузиастом, потом директором, а последние пятнадцать лет инспектором.
Он отдал ей все. И она заменила ему все - жену, ребенка, семью. Она была и началом и концом. Ему было приятно и то, что сегодня пятница, и то, что начался новый учебно год, и что Стаффи бродит где-то здесь, и что нет спортивной команды - точней, почти нет.
Он поднялся из-за стола и встал у окна. По газону шла студентка; видно, она где-то задержалась и теперь торопилась домой. Дин подумал, что знает ее, хотя в сумерках плохо видел вдаль.
Он прищурился, почти уверенный, что перед ним Джуди Чарльсон. Когда-то давно он знавал ее деда и подумал, что у девушки походка Генри Чарльсона. Он хмыкнул, углубившись в воспоминания. Насколько ему помнится, на старину Чарльсона нельзя было особо полагаться в практических вопросах. В те время он буквально бредил турбодвигателями для старта космических кораблей.
Дин прогнал прочь мысли о прошлых днях, стремясь стереть их из памяти. Предаешься воспоминаниям значит, старость надвигается, значит, впадаешь в детство.
И все же старина Генри Чарльсон был единственный человек в Милвилле, который когда-либо имел хоть какое-то отношение к космическим кораблям. Конечно, кроме Леймонта Стайлса.
Дин едва заметно ухмыльнулся, вспомнив Леймонта Стайлса, его непреклонность и то, как через много лет он возвысился, к величайшему раздражению тех, кто самонадеянно предрекал, что он добром не кончит.
Конечно, теперь не осталось ни одной живой души, которая знает или знала когда-то, к чему же в конце концов пришел Леймонт Стайлс. Или к чему он приходит сейчас.
Может, в эту минуту Леймонт Стайлс шагает по улице некоего фантастического города на некой отдаленной планете, подумал Дин.
И если это действительно так и если он когда-нибудь снова вернется в родные места, кого привезет он с собой на этот раз?
Вернувшись домой в последний раз - а он и приезжал-то всего однажды, - он привез Воспителл, и это было очень чудно.
Дин отвернулся от окна и опять пошел к письменному столу, сел, пододвинул к себе бумаги. Но работа не шла на ум. Такое случалось с ним нередко. Стоит только подумать о прежних временах, когда было много друзей и много интересных дел, как погружаешься в воспоминания настолько, что больше уже не можешь сосредоточиться.
Он услышал в холле знакомую поступь и отодвинул бумаги в сторону. По шаркающей походке он узнал Стаффи - видно, тот решил зайти, чтобы скоротать время.
Дин с удивлением отметил, что в глубине души он нетерпеливо ожидает предстоящую встречу. Кое-кому это могло показаться необычным, хотя на самом деле здесь не было ничего особенно странного. Немного оставалось таких, как Стаффи, тех, с кем Дин мог поговорить по душам.
Со стариками происходят чудеса, думал он. Годы ослабляют или рвут узы прежних дней. Старики умирают или уходят со сцены или их одолевают немощи. Или же старики замыкаются в себе, в своем внутреннем мире, где ищут покоя, которого больше не могут найти во внешнем мире.
Стаффи прошлепал к двери, остановился и, прислонившись к косяку, вытер грязной рукой обвислые желтоватые усы.
- Что это с тренером? - спросил он. - Выскочил отсюда как ошпаренный.
- У него нет спортивной команды, - сказал Дин. - Или он только говорит, что нет.
- Каждый сезон одно и то же, - заметил Стаффи. - Спектакль, да и только.
- На этот раз, может быть, и вправду нет. Кинг и Мартин отказались выйти на поле.
Волоча ноги, Стаффи сделал еще несколько шагов и уселся в кресло.
- Это все Воспителлы, - заявил он. - Их работа.
Дин подался вперед.
- Что ты такое говоришь?!
- Я наблюдал за ними долгие годы. На всех ребятах, которых они воспитывали или которые ходили в их дошкольную группу, лежит какая-то печать. Что-то они делают с ребятами.
- Вот еще выдумки! - сказал Дин.
- И вовсе не выдумки, - Стаффи упрямо стоял на своем. - Ты же знаешь, я без предрассудков. Только потому, что они, Воспителлы, с какой-то другой планеты... Да, скажи, ты узнал, с какой планеты они прилетели?
Дин покачал головой.
- Леймонт что-то там говорил. Может, он и рассказывал, но я никогда не слышал.
- Они какие-то необыкновенные, - сказал Стаффи, медленно поглаживая усы. У него был такой вид, будто он обдумывал каждое слово. - Но я никогда не ставил им этого в упрек. В конце концов, не только они на Земле чужаки. То есть, в Милвилле, конечно, только они, но ведь в разных концах Земли живут тысячи обитателей других планет.
Дин кивнул, соглашаясь с ним, но едва ли сознавая, с чем же именно он согласен. Однако он ничего не сказал - это было бесполезно. Стоит только Стаффи затеять разговор, его уже не остановишь.
- Они кажутся порядочными, - сказал Стаффи. - Не злоупотребляют ничьим доверием. Когда Леймонт уехал и оставил их здесь, они сами устроились и никогда никого не просят за них вступиться. Все эти годы они жили как порядочные - вот и все, что можно о них сказать.
- Но по-твоему, они все же что-то дали ребятам? - спросил Дин.
- Они изменили ребят. Разве ты не заметил?
Дин покачал головой.
- Вот уж не замечал. Я знаю этих ребят много лет. Я знал и их родителей. Как же, по-твоему, они изменились?
- Они слишком быстро развиваются, - сказал Стаффи.
- Конкретнее, - отрезал Дин. - Кто их развивает, что значит "слишком быстро"?
- Да эти Воспителлы уж очень развивают детей. В том-то и беда. Здесь у нас школа второй ступени, а ребята совсем как взрослые.
Откуда-то снизу донеслось унылое жужжанье автощетки.
Стаффи вскочил на ноги.
- Это подметалка. Держу пари, она опять застряла в дверях.
Он повернулся к выходу и бодрой трусцой рванулся вперед, волоча ногу.
- У, дурацкая машина.~ - рявкнул он, хлопнув дверью.
Дин опять пододвинул к себе бумаги и взял карандаш. Уже поздно, нужно кончать работу.
Но он не видел бумаг. Вместо этого со стола на него смотрели маленькие лица, их было много, большеглазые, серьезные, со взглядом, к которому трудно подобрать определение.
Ему был знаком этот взгляд - так из детских лиц проглядывает зрелость.
Они слишком быстро развиваются!
- Нет, - сказал Дин сам себе. - Нет, этого не может быть!
Однако очевидным подтверждением этому была высокая успеваемость, необычно большое число стипендиатов, пренебрежение к спорту. И кроме того, отношение к жизни в целом. И отсутствие преступности среди подростков - долгие годы милвиллцы гордились тем, что преступность у них сходит на нет. Дину пришло на память, что несколько лет назад его просили написать об этом статью в журнал, посвященный вопросам воспитания.
Покопавшись в памяти, он вспомнил, что же такое он написал в той статье, - о том, как родители должны осознать, что ребенок не последняя спица в колеснице, а полноправный член семьи, а роли, которую играла в Милвилле церковь; о том, что в школах нужно делать особый акцент на социальные науки.
- Разве я был не прав? - спросил он сам себя. Разве это не так, разве тут что-то другое или кто-то другой?
Он попытался сосредоточиться на работе, но не мог. Он бы выбит из колеи. Перед его глазами так и стояли улыбающиеся лица. Они вглядывались в него.
Наконец он сунул бумаги в ящик и поднялся из-за стола. Надел видавшее виды пальто, водрузил на седую голову старую, помятую фетровую шляпу.
На первом этаже он увидел Стаффи, загонявшего на ночь последнюю автощетку в каморку. Стаффи был полон возмущения.
- Зацепиться за калорифер! - негодовал он. - Да если б я чуть замешкался, она бы сломала всю ходовую часть. - С досады он покачал головой. - Они, эти машины хороши, только когда все в порядке. А случись что-нибудь - сразу паника. По старинке-то лучше, Джон.
Когда последняя машина вперевалку вползла в каморку, Стаффи со злостью захлопнул за ней дверь.
- Стаффи, ты хорошо знал Леймонта Стайлса? - спросил Дин.
Стаффи покрутил усы, как бы обдумывая ответ.
- Да, хорошо. Ведь мы с ним были сверстниками, а ты немного постарше. Ты был заводилой.
Дин неторопливо склонил голову.
- Да, я помню, Стаффи. Только такие чудаки, как мы с тобой, и остались в нашем старом городе. Сколько народу уехало!
- Леймонт уехал в семнадцать лет. Зачем ему было оставаться? Его старуха померла, старик с утра до ночи пил горькую, а Леймонт уже пару раз побывал в переделках. И все в один голос говорили, что из Леймонта не выйдет ничего путного.
- Легко ли мальчишке, когда весь город восстает против него?
- Что верно, то верно, - отозвался Стаффи. - Никто не был на его стороне. Уезжая, он мне сказал, что когда-нибудь вернется и покажет им, кто он такой. Но я-то думал, что он хвастается. Ну, как это обычно делают ребята, знаешь, чтобы подбодрить самих себя.
- Как ты ошибся, - сказал Дин.
- Уж дальше некуда, Джон. Потому что, пробыв на чужбине больше тридцати лет, Леймонт Стайлс вернулся, вернулся в старый, овеянный бурями дом на Мейпл-стрит, в пустой дом, который ждал его все эти одинокие годы; он вернулся старый, хотя ему едва исполнилось пятьдесят, большой и сильный, хотя волосы у него теперь были белее снега, а кожа, обожженная чужими солнцами, стала дубленой; вернулся после долгих скитаний от одной далекой звезды к другой.
Но Милвилл для него не был своим. Город помнил его, а он забыл город. Годы, проведенные в чужих краях, исказили его представление о родном городе, и то, что он помнил о нем, скорее походило на сказку, чем на правду, на сказку, которую породили годы, заполненные думами о прошлом, тоской и ненавистью.
- Мне надо идти, - сказал Дин. - У Керри, наверное, ужин готов. Она не любит, когда на столе стынет.
- Спокойной ночи, Джон, - сказал Стаффи.
Когда Дин закрыл за собой дверь и пошел вниз по улице, солнце почти село. Он не предполагал, что уже так поздно. Керри обидится на него и накричит.
Дин что-то пробурчал себе под нос. Керри была несравнима ни с кем.
Она не жена - у него никогда не было жены. Не мать и не сестра - обе они умерли. Просто домоправительница, преданно служившая ему долгие годы, немножко жена, немножко сестра, а иногда даже мать.
В привязанностях человека есть нечто странное, подумал Дин. Они ослепляют, связывают, делают человека таким, каков он есть. Это они помогают ему выполнять свой долг, с их помощью он достигает вершин, хотя эти вершины временами бывают серыми, бледными и очень неброскими.
Ничего похожего на ярко блистающие вершины Леймонта Стайлса, который шагнул на Землю со звезд и привез с собой этих три странных создания, которые стали сидеть с ребятишками. Привез их, устроил в своем доме на Мейпл-стрит, а потом через год-другой опять отправился к звездам, оставив Воспителл в Милвилле.
Чудно, что их провинциальный городок так спокойно принял эти экзотические создания. Еще чудней, что матери Милвилла в свое время вверили детей заботам чужаков.
Заворачивая за угол на Линкольн-стрит, Дин встретил женщину с маленьким, всего по колено ей, мальчуганом.
Он увидел, что это была Милдред Андерсон, вернее когда-то она была Милдред Андерсон, но потом вышла замуж, и он, хоть убей, не мог вспомнить ее нынешней фамилии. Занятно, как быстро взрослеет молодежь, подумал он. Казалось, Милдред кончила школу от силы два года назад; но в глубине души он знал, что ошибается, прошло уже больше десятка лет.
Он коснулся своей шляпы.
- Добрый вечер, Милдред. Ого, как вырос твой мальчик!
- Я хозю в гьюпу, - пролепетал ребенок.
Мать уточнила:
- Он говорит, что ходит в группу. Он этим так гордится.
- Конечно, в дошкольную группу?
- Да, мистер Дин. Воспителлы. Они такие милые. И так хороши с ребятами. Да к тому же плата. Точнее, никакой платы. Просто приносите им букет цветов или флакончик духов, или хорошую картинку, и они довольны. Они решительно отказываются брать деньги. Я не могу этого понять. А вы, мистер Дин?
- Да, - ответил Дин. - И я не могу.
Он уже позабыл, какой болтушкой была Милдред. Сейчас он вспомнил, что был период, когда ее за это прозвали Трещоткой.
- Я иногда думаю, - сказала она торопливо, будто боясь что-то упустить, - что мы, люди, здесь, на Земле, слишком большое значение придаем деньгам. А вот Воспителлы, кажется, вообще не знают, что такое деньги, или если и знают, то не обращают на них никакого внимания. Словно это что-то совсем незначительное. Я понимаю, что такие расы тоже существуют. Это наводит на размышления, верно, мистер Дин?
Теперь он вспомнил еще об одной ужасной особенности Милдред - каждый речевой период она неизбежно заканчивала вопросом.
Он и не пытался ответить ей. Он знал, что ответа не ждут.
- Мне надо идти, - сказал он. - Я и так уже опоздал.
- Мне было очень приятно вас повидать, мистер Дин, - проговорила Милдред. - Я так часто вспоминаю школьные денечки, и иногда мне кажется, что прошли долгие годы, а иногда - будто это было вчера и...
- Правда, это очень приятно, - сказал Дин, приподнявши шляпу, и припустил чуть не бегом.
- Недостойное зрелище, когда среди бела дня на людной улице тебя обращает в бегство болтливая женщина, - проворчал он себе под нос.
Подойдя к дому, он услышал сердитую суетню Керри.
- Джонсон Дин, - крикнула она, едва он переступил порог, - сейчас же садитесь за стол! Все давно остыло. Сегодня вечером у меня кружок. И рук не мойте.
Дин неторопливо повесил пальто и шляпу.
- Если уж на то пошло, мне и мыть-то их не надо, - сказал он. - У меня такая работа, что не очень-то испачкаешься.
Она засуетилась, склонившись над столом, налила ему чашку кофе, переставила на середину стола бутылку пива.
- Ведь сегодня вечером у меня кружок, - сказала она, делая особое ударение на этих словах, чтобы ему стало стыдно за опоздание. - Я и посуду мыть не буду. Оставьте ее на столе. Когда приду - вымою.
Дин покорно уселся за стол.
Он и сам не понимал, в чем тут дело, но, бессознательно выполнив требование Керри, вдруг ощутил уверенность в себе. Она заглушила глодавшие его беспокойство и ростки страха, которые чуть было не оплели его, хотя он сам не отдавал себе в этом отчета.
Керри прошла через жилую комнату, непреклонно водрузив шляпу на непреклонную голову, с видом женщины, которая опаздывает на заседание кружка не по своей вине. Она поспешила к двери.
- Вам больше ничего не надо? - спросила она, окинув быстрым взглядом стол.
- Ничего. - Он хмыкнул. - Желаю хорошо провести время в кружке. Собрать как можно больше сплетен.
Это была его излюбленная колкость и, хотя он знал, что Керри будет взбешена - выходка и впрямь была детской, - удержаться не мог.
Керри бросилась вон из комнаты, и он услышал, как она нарочито громко застучала каблуками.
С ее уходом в доме воцарилась гнетущая тишина, и, когда Дин сел за стол, комнату окутал глубокий сумрак.
Цел и невредим, подумал он, старина Джонсон Дин, учитель, цел и невредим в доме, который построил еще его дед - сколько же лет назад? Теперь он кажется несовременным с его комнатами, расположенными на одном уровне, с камином, выложенным кирпичом, с двойным гаражом, пристроенным к дому, и с большим пнем перед окнами.
Невредим и одинок.
Невредим, несмотря на угрозу, на подкравшуюся к нему тревогу, такую незаметную, что ее и распознать нельзя.
Он покачал головой.
Но вот одиночество - другое дело. Это можно объяснить. Молодые и очень старые всегда одиноки, подумал он. Молодые - потому, что еще не установили связей с обществом, а старые - потому, что уже разорвали их.
Общество состоит из разных слоев, сказал он себе, из разных слоев и прослоек и делится на группы по возрасту, роду занятий, образовательному цензу и финансовому статусу, И это еще не все. Такое деление можно продолжать до бесконечности. Было бы интересно, если б у кого-то хватило времени создать таблицу расслоения человечества. В законченном виде - если это только вообще возможно - такая таблица стала бы потрясающим документом.
Он кончил ужинать и тщательно вытер рот салфеткой. Встал из-за стола, крадучись пошел по объятому тьмой помещению.
Он знал, что надо хотя бы собрать тарелки и навести порядок на столе. По совести говоря, посуду следовало бы вымыть. Он своим опозданием причинил Керри столько хлопот! Но он не мог заставить себя приняться за работу. Никак не мог. Он цел и невредим, но он все еще не пришел в себя.
Теперь он понял, что бессмысленно оттягивать это дело, бессмысленно увертываться от страха, который его изводит. Он понимал, с чем ему придется столкнуться, если только до этого дойдет дело.
Конечно, у Стаффи ум за разум зашел. Это не может быть правдой. Слишком уж он умничает, наверное, воображение разыгралось.
Ребята теперь такие же, как и всегда.
Разве что за последний десяток лет у них заметно улучшилась успеваемость.
Разве что, как и следовало ожидать, возросла их эрудиция.
Разве что притягательность спортивных соревнований для них уменьшилась.
Разве что здесь, в' Милвилле, почти перевелись преступления.
Да еще эти торжественные детские лица с сияющими глазищами, они неотрывно глядят на него с бумаг на столе.
Он стал медленно расхаживать взад-вперед по ковру возле большого кирпичного камина, чья мертвенно-черная утроба с резким запахом сгоревшего старого ясеня казалась ему пастью, и эта пасть хохотала над ним.
Он ударил старым, слабым кулаком по дрожащей ладони.
- Не может этого быть! - твердо сказал он себе.
И все же перед лицом очевидности следовало признать, что это правда.
Дети в Милвилле взрослели, росли в интеллектуальном отношении намного быстрее, чем им было положено.
А может, здесь кроется и еще что-то.
Вдруг они растут в каком-то качественно ином отношении, подумал он. Еще один шаг вперед из дикости, в которой пока прозябает человечество. Потому что спорт, на какой бы то ни было основе, хоть и усовершенствованный, все же остается продуктом пещерной эпохи - под различными масками человек протаскивает соперничество, временами оно прорывается в открытую именно в области спорта.
Если б он только мог поговорить с учениками, подумал он, если б он только мог как-нибудь проникнуть в их мысли, тогда, вероятно, что-то и удалось бы для них сделать.
Но это невозможно. Слишком высоки и сложны барьеры, слишком сильно забиты линии коммуникаций. Ибо он стар, а они молоды, он власть, а они его подчиненные. Опять разные напластования отделяют их от него. Никак к ним не подойти.
Конечно, всегда можно сослаться на что-нибудь, но это может прозвучать нелепо. Однако самое главное при случае выяснить, какие цели преследуют эти Воспителлы, и выработать свою линию поведения.
Стаффи мог ошибиться. Фантастично само предположение, что Воспителлы расставляют какие-то сети.
Особенно странно, что эти чужаки обосновались в Милвилле солидно, как старожилы. Он был уверен, что они не пожелают подвергнуть хотя бы малейшему риску уже завоеванное ими положение - ведь все их признали, предоставили в основном самим себе и говорят о них мало.
Они делают все возможное, чтобы не привлекать к себе внимания. За эти долгие годы слишком уж много чужаков нажило себе неприятности из-за того, что совали нос в чужие дела или занимались самолюбованием. Хотя, если пораскинуть умом, то, что с человеческой точки зрения можно счесть самолюбованием, с точки зрения чужаков представляется нормой поведения.
Этим еще сильно повезло, что у них на родине мыслящие существа внешне похожи на человека. Они на деле зарекомендовали себя прекрасными детскими воспитателями, поэтому их стали высоко ценить и с готовностью приняли в свои ряды.
Вот уже много лет они пекутся о детях Милвилла: ведь они обладают всеми достоинствами воспитателей. Некогда они организовали дошкольную группу, хотя теперь он припоминает, что в связи с этим было немало шума, поскольку Воспителлы совершенно сознательно не придерживались установленных правил обучения.
Он включил свет и подошел к полкам поискать что-нибудь для чтения. Но ни одна из книг не пробудила в нем интереса. Он провел пальцем по корешкам томов, пробежал глазами заголовки, но не нашел абсолютно ничего.
От книжной полки он шагнул к широкому окну и выглянул наружу. Уличных фонарей еще не зажгли, но в окнах там и сям уже горел свет, и время от времени по мостовой медленно проезжала шаровидная машина, ее рыскающие фары выхватывали из тьмы то дрожащую под ветром листву, то прильнувшую к земле кошку.
Эта улица была одной из самых старых в городе; когда-то Дин знал всех ее обитателей. Он без малейших колебаний мог бы назвать их имена - Вилсон, Бекет, Джонсон, Рэндом, - но никто из них здесь больше не жил. Имена были уже не те и лица незнакомые; разные слои людей смешались, и теперь на этой улице он не знал почти никого.
Молодые и очень старые - вот кто по-настоящему одинок, подумал он.
Он пошел к креслу и, держась очень прямо, сел перед зажженной лампой. И стал нервно барабанить пальцами по руке. Ему ужасно хотелось встать, но дел не было, разве что помыть посуду, а заниматься этим не хотелось.
Можно пойти погулять, сказал он себе. Прекрасная мысль! Вечерняя прогулка хорошо успокаивает.
Надев пальто и шляпу, он вышел из ворот и повернул на запад.
И, только пройдя больше полпути, оставив в стороне деловой район, он отдал себе отчет в том, что направляется к дому Стайлса, к Воспителлам - видно, иначе он не мог.
Он не представлял себе, что ему там делать, что он там может узнать. Никакой реальной цели он не преследовал. Словно это была некая неведомая миссия, словно какая-то сила толкала его туда, будто у него не было выбора.
Он подошел к дому Стайлса и, стоя на тротуаре, оглядел его.
Это был старый дом, окруженный тенистыми деревьями - их посадили много лет назад; двор, выходивший на улицу, весь зарос кустарником. Иногда вдруг кто-то приходил, подстригал газон, а то и подрезал зелень и приводил в порядок клумбы, чтобы отблагодарить Воспителл за заботу о детях, потому что они не брали денег.
Чудно, они совсем не берут денег, подумал Дин. Будто деньги им и не нужны, будто, если б они у них были, Воспителлы не знали бы, что с ними делать. А может, деньги им и вправду не нужны - ведь они не покупали провизии, вели один и тот же образ жизни и ни разу не болели, во всяком случае, этого никто не замечал. Может быть, временами они мерзли, хотя никогда не жаловались, но и топлива не покупали, а для уплаты налогов Леймонт Стайлс оставил им определенную сумму - так, может, деньги им и вправду ни к чему?
Было время, когда в городе ломали голову над тем, как это Воспителлы обходятся без пищи или, во всяком случае, не покупают еды. Потом об этом перестали судачить - жители решили, что насчет чужаков никогда ничего не узнаешь, не надо и пытаться.
И это, конечно, было правильно.
Внезапно Дин осознал, что дом Стайлса был даже старше его собственного. Он был построен не по единому плану - такие дома были в моде задолго до того, как стали делать все комнаты этажа на одном и том же уровне.
Окна была занавешены тяжелыми портьерами, но в щелки пробивался свет, и Дин понял, что Воспителлы у себя. Ведь они никуда не отлучались из дома, разве что нужно было присмотреть за младенцами; но в последние годы они совсем редко выходили, потому что у людей вошло в привычку оставлять детишек в их доме. Ребята у них никогда не плачут, даже самые крошечные. Им всем очень нравится бывать у Воспителл.
Он сделал еще несколько шагов, поднялся на крыльцо, позвонил.
Подождав немного, он услышал какое-то движение в доме.
Дверь отворилась, и на пороге, загораживая свет, показалась фигура одной из Воспителл, Дин уже совсем забыл их облик - ведь он их видел много лет назад.
Дин припомнил, что вскоре после того, как Леймонт Стайлс вернулся домой, он встретил всех трех и потом время от времени то одну, то другую видел на улице издалека. Но воспоминание о них и удивление при виде их изгладились из памяти, и сейчас как будто заново, с прежней силой его поразили волшебная грация, неожиданное ощущение, будто столкнулся лицом к лицу с нежным цветком.
Лицо это, если его вообще можно было так назвать, светилось добротой, оно было слишком нежным, таким нежным, что в нем совсем не чувствовалось характера и даже индивидуальности. Удивительная кожа, румяная, словно лепестки цветка, а тело стройное до неправдоподобия, и все же оно настолько исполнено грации и гармонии, что при виде его забываешь о хрупкости. От ее фигуры веяло милой простотой, такой наивностью, что все остальное перед этим меркло.
ьНет ничего удивительного в том, что дети так любят ихэ, - подумал Дин.
- Мистер Дин, - произнесла Воспителла, - пожалуйста, войдите. Это для нас большая честь.
- Спасибо, - ответил он, снимая шляпу.
Он сделал несколько шагов и услышал, как закрылась дверь. И вот Воспителла вдруг снова оказалась рядом с ним.
- Пожалуйста, в это кресло, - предложила она. - Оно у нас специально для особо почетных гостей.
Все было очень просто и по-дружески, однако в этом чувствовалось что-то чужое, пугающее.
Где-то в доме послышался детский смех. Дин повертел головой, чтобы понять, откуда он доносится.
- Это из детской, - сказала Воспителла. - Я закрою дверь.
Дин погрузился в кресло, положил старую, мятую шляпу на свое костлявое колено и принялся поглаживать ее костлявыми пальцами.
Воспителла вернулась и села на пол перед Дином, села единым движением, без малейшего усилия, и у Дина создалось впечатление, будто взметнулся яркий подол, хотя на самом деле никакого подола не было.
- Да, - произнесла Воспителла так, словно хотела сказать, что теперь все ее внимание приковано к Дину.
Но он молчал, потому что в комнате все еще слышался смех. Даже когда дверь в детскую закрыли, все еще слышался детский смех. Он заполнял комнату, это был по-настоящему счастливый, веселый, непринужденный, искренний, беспечный смех ребятишек, которые упиваются игрой.
Но мало того. Искорка детства сверкала в воздухе, и у Дина возникло давно забытое чувство, что он вне времени, что день никогда не кончится, что о конце его даже подумать невозможно. Легкий ветерок из несбыточной страны принес с собой запах ручья, что влечет по течению флотилии опавших осенних листьев, и чуть слышное благоухание клевера и ноготков, и аромат пушистого, только что выстиранного одеяла, какие бывают на детских кроватках.
- Мистер Дин, - сказала Воспителла.
Он виновато вскинулся.
- Простите, - сказал он. - Я заслушался.
- Но ведь дверь закрыта.
- И все же в этой комнате - дети, - проговорил Дин.
- В комнате нет детей.
- Совершенно верно, - ответил он. - Совершенно верно.
Но они были здесь. Он слышал их смех и топот их ног.
Здесь были дети или, по крайней мере, такое ощущение, будто они здесь есть, и будто здесь много цветов, которые на самом деле давным-давно засохли и погибли, по ощущение осталось. И ощущение красоты, красоты в разных ее проявлениях - и в цветах, и в ювелирных поделках, и в маленьких картинах, и в веселых разноцветных шарфах - вещах, которые на протяжении многих лет давали Воспителлам вместо денег.
- Эта комната, - запинаясь, смущенно сказал он. - До чего же приятная комната. Мне здесь так хорошо.
Он почувствовал, что окунается в юность и веселье. Если б он мог, подумалось ему, если б он только мог, он бы влился в течение этой жизни и был бы таким, как они.
- Мистер Дин, - произнесла Воспителла, - вы очень чувствительны.
- Мне очень много лет. Может быть, в этом причина, - ответил Дин.
Комната была и старой, и старомодной, словно двухсотлетней давности, - небольшой кирпичный камин, отделанный белым деревом, и сводчатые дверные проемы, и окна, от потолка до пола, скрытые тяжелыми черно-зелеными занавесями с золотой нитью. Здесь царили прочно обосновавшийся комфорт и ощущение нежности, которого современная архитектура - алюминий и стекло - никак не могла дать. В комнате кое-где виднелась пыль, было шумно, может, и грязновато, но возникало чувство, что ты дома.
- Я человек старого склада и, видимо, скоро совсем впаду в детство, - сказал Дин. - Боюсь, что для меня опять настало время уверовать в сказки и волшебство.
- Это не волшебство, - ответила Воспителла. - Это наш образ жизни, только так мы и можем жить. Согласитесь, что нам тоже хочется выжить.
- Конечно.
Он снял мятую шляпу с колена и медленно поднялся.
Теперь смех казался слабее, а топот - тише. Но ощущение юности - свежести, кипучей силы, радости - все еще наполняло комнату. Оно озарило своим сиянием всю эту старую ветошь, и сердце Дина внезапно защемило от счастья.
Воспителла все еще сидела на полу.
- Вам что-нибудь нужно, мистер Дин?
Дин мял в ругах шляпу.
- Больше ничего. Кажется, я получил ответ.
Даже произнося эти слова, он не мог поверить, он знал, что невозможно поверить, будто он когда-то, стоя перед дверью этого дома, твердо считал, что до правды докопаться нельзя.
Воспителла поднялась.
- Вы придете к нам еще? Мы будем очень рады видеть вас.
- Может быть, - сказал Дин и повернулся к двери.
Вдруг на полу, вертясь, возник волчок, золотой волчок, искрящийся драгоценностями; он вбирал свет и разбрасывал вокруг себя тысячи цветных бликов, и его кружение сопровождалось мелодичным свистом - чем-то вроде музыки, запрятанной внутрь и расплавлявшей человечью душу.
Дин почувствовал, что надо уходить, хотя, сидя в кресле, он думал, что уйти невозможно. И снова донесся смех, и реальный мир куда-то уплыл, и внезапно комната наполнилась волшебным светом рождества.
Он быстро сделал шаг вперед и уронил шляпу. Он больше не знал ни своего имени, ни того, где он сейчас, ни как он попал сюда, - все это было ему безразлично. Он почувствовал, как счастье в нем бурлит и переливается через край, и он наклонился, чтобы достать волчок.
Дина отделяло от него лишь один-два дюйма, и он, наклонившись, сделал еще шаг, протянул руку - и попал ногой в дыру на старом ковре и рухнул вниз.
Волчок пропал, и рождественские огни погасли, и опять перед ним возник реальный мир. Ощущение бурлящего счастья исчезло, и в этой комнате - убежище для всех - остался лишь старик, который силился встать с пола, чтобы оказаться лицом к лицу с чужаком.
- Простите, - сказала Воспителла. - Вы почти дотянулись. Может быть, в другой раз.
Дин покачал головой.
- Нет! Только не в другой раз!
Воспителла мягко ответила:
- Мы не могли предложить вам ничего лучшего.
Дин неумело водрузил шляпу на голову и, дрожа как в лихорадке, повернулся к двери. Воспителла открыла ее, и Дин, пошатываясь, вышел на улицу.
- Приходите еще, - произнесла Воспителла очень мягко. - В любое время.
На улице Дин остановился и привалился к дереву.
Он снял шляпу и вытер лоб.
Если раньше Дин был просто потрясен, то теперь в его душу вполз страх - страх перед существами, устроенными иначе, которые едят не как люди, а по-другому, которые высасывают юность и красоту, которые пьют воду из высыхающего букета, которые отщипывают по кусочкам радость у веселящегося ребенка и даже заедают смехом.
И не удивительно, что здешние дети взрослей, чем полагается быть в их годы. Потому что чужаки лишают их ребячливости, дети для них - лишь подножный корм.
Каждому человеку, наверное, положено немало веселой беготни и детского смеха, подумал он. Иной использует не все, что ему причитается, на это может быть лимит, а другой истратит все до конца, радость уйдет, он будет взрослым, а в душе у него не останется больше ни смеха, ни удивления.
Воспителлы не берут денег. Им и не к чему их брать, потому что деньги им не нужны. В доме у них чего только нет, чего только они не накопили за долгие годы!
И вот за все это время он первый ощутил, он первый выявил истинную сущность чужаков, привезенных домой Леймонтом Стайлсом. Грустно было сознавать, что он первый это обнаружил. Он сказал себе, что он стар, может, потому и оказался первым. Но это были всего лишь слова, почти автоматически сорвавшиеся с губ, просто он сам себя пожалел. Однако можно было предположить и это.
Может, старикам как-то компенсируют потерю способностей? Может, когда тело слабеет и разум мутнеет, появляются некие таинственные силы, нечто вроде чутья ищейки, они словно угольки почти сгоревшей жизни?
Он всегда беспокоился о том, что стареет, сказал он себе, но кто же считает старость достоинством? Он забывал о настоящем, зато его озабоченность по поводу прошлого росла все больше и больше. Он начал впадать в детство и сам об этом знал - может, тут и заключалась разгадка? Может, потому он видел волчок и рождественские огни?
Ему хотелось знать, что бы произошло, если бы он схватил волчок?
Он надел шляпу на затылок, оторвался от дерева и медленно побрел вверх по улице, направляясь к дому.
Что он должен сделать теперь, когда он раскрыл тайну Воспителл, спрашивал он себя. Конечно, он мог бы побежать и растрезвонить об этом, но никто бы ему не поверил. Его бы вежливо выслушали, чтобы не ранить чувства старика, но любой житель городка счел бы это игрой воображения, и тут ничего нельзя было бы поделать. Потому что, кроме собственной непоколебимой уверенности, он не располагал бы ни единым доказательством.
Он мог бы привлечь внимание к тому, что молодежь теперь рано созревает, как сегодня днем к этому привлек его внимание Стаффи. Но он не сумеет доказать даже это, так как в конечном счете все жители городка дадут рациональное объяснение случившемуся. Даже если других причин не найдется, они это сделают из чувства родительской гордости. Ни один человек не будет удивляться тому, что у его сына или дочери особенно хорошие манеры и что по развитию молодежь Милвилла стоит выше среднего уровня.
Казалось бы, родители должны заметить, им просто следовало бы задуматься над этим - ведь не могут же дети всего городка быть так хорошо воспитаны и так уравновешенны! И все же никто ничего не замечал. Перемены подкрадывались так медленно, происходили так гладко, что просто не были заметны.
Да если уж на то пошло, он и сам не заметил их, он, большую часть жизни теснейшим образом связанный с этими самыми детьми, в которых теперь находит так много удивительного. А если уж и он не заметил, то как можно ждать, чтобы это сделал кто-то другой? Болтливому старику, вроде Стаффи, который лезет, куда не нужно, остается только чесать языком.
В горле у него пересохло и засосало под ложечкой. Больше всего ему сейчас хотелось чашечку кофе.
Он свернул на улицу, которая вела в деловую часть города, и побрел по ней, нагнув голову, как бы вступая в сражение с темнотой.
Чем все это кончится, спросил он себя. Кому нужно, чтобы дети не видели детства? Чтоб их обкрадывали? Какова цена того, что подрастающие юноши и девушки бросают игры намного раньше срока, что они прежде времени перенимают у взрослых их отношение к жизни?
Кому-то, видимо, это нужно. Дети Милвилла послушны и вежливы, к игре они подходят творчески; среди них, больше нет ни снобов, ни маленьких дикарей.
Но все несчастье в том, что стоит им только задуматься над этим, как они перестают быть детьми.
Ну, а в грядущем? Будет ли Милвилл поставщиком великих государственных деятелей, ловких дипломатов, первоклассных педагогов и талантливых ученых? Может быть, да, однако не это главное. Ведь чтобы выработать у них эти качества, детей обкрадывают, лишают детства - вот что самое главное.
Дин оказался в деловом районе, занимавшем не больше трех кварталов, и медленно побрел по улице, направляясь к единственной в городе аптеке.
В аптеке было лишь несколько человек. Он прошел к стойке, с несчастным видом взобрался на высокий стул, надвинув на глаза мятую шляпу, и ухватился за край стойки, чтоб руки не дрожали.
- Кофе, - сказал он девушке, которая подошла принять заказ.
Она принесла кофе.
Он сделал маленький глоток, но кофе был слишком горячий. Дин уже жалел о том, что пришел.
Внезапно он почувствовал себя совсем одиноким и чужим среди блеска ламп и металла, будто он приплелся из прошлого и занял место, предназначенное для настоящего.
Он почти никогда не появлялся в деловом районе, и, наверное, поэтому у него родилось такое чувство. Еще того реже появлялся он здесь вечером; впрочем, некогда он тут бывал.
Дин улыбнулся, вспомнив, как они когда-то собирались и болтали в кружках о всякой всячине, не придавая этому особого значения.
Но теперь все кончено. Его товарищей больше нет. Одни умерли, другие уехали, и мало кто еще способен на рискованный шаг.
Так он сидел в раздумье, понимая, что расчувствовался, но не придавая этому значения; он слишком устал и ослаб, чтобы перебороть себя.
Чья-то рука коснулась его плеча, и он в удивленье обернулся.
Перед ним стоял молодой Боб Мартин. Он улыбался, но с таким видом, будто был не совсем уверен в том, что поступает правильно.
- Сэр, мы вон там, за тем столиком, - сказал молодой Мартин, захлебнувшись от собственной храбрости.
Дин кивнул.
- Очень приятно, - пробормотал он.
- Мы хотели узнать, может... то есть, мистер Дин, мы были бы очень рады, если бы вы присоединились к нам.
- В самом деле, весьма любезно с вашей стороны.
- Мы не имели в виду, сэр... то есть...
- Ну конечно, - сказал Дин. - Я буду очень рад.
- Разрешите перенести ваш кофе, сэр. Я не пролью ни капельки.
- Доверяю тебе, Боб, - сказал Дин, поднимаясь из-за стола. - У тебя верная рука.
- Я сейчас вам объясню, мистер Дин. Не то чтобы я не хотел играть... Просто...
Дин слегка похлопал его по плечу.
- Я понимаю. Не к чему объяснять.
Он помедлил секунду, пытаясь сообразить, стоит ли рассказывать о том, что у него на уме.
И решился:
- Если ты не проболтаешься тренеру, я даже скажу, что согласен с тобой. В жизни бывают такие этапы, когда регби начинает казаться довольно глупой игрой.
Мартин с облегчением улыбнулся.
- Вы попали в самую точку. Вот именно.
Он пошел к своему столику.
За столом сидели четверо - Рональд Кинг, Джордж Вудз, Джуди Чарльсон и Донна Томпсон. Все хороши, подумал Дин. Будто на подбор. Он глядел, как они неторопливо потягивают содовую, стараясь растянуть удовольствие.
Они смотрели на него и улыбались, и Джордж Вудз отодвинул один из стульев, как бы приглашая Дина.
Тот осторожно сел и положил шляпу на пол за своим стулом. Боб пододвинул ему кофе.
- Вы очень добры, - сказал Дин и удивился, почему он чувствует себя скованным. В конце концов это его дети - дети, которых он каждый день видел в школе, те, кого он лелеял и у кого пробуждал охоту к знанию, дети, которых у него самого не было никогда.
- Вы сейчас нам так нужны, - сказал Рональд Кинг. - Мы тут говорили о Леймонте Стайлсе. Он единственный милвиллец, который побывал в космосе и...
- Вы, должно быть, знали его, мистер Дин, - сказала Джуди.
- Да, - неторопливо ответил Дин, - Я его знал, но хуже, чем Стафф. Они со Стаффом вместе провели детство. Я был немного старше.
- Что он за человек? - спросила Донна.
Дин хмыкнул.
- Леймонт Стайлс? Он был в нашем городе козлом отпущения. Когда он учился в школе, ни денег, ни домашнего очага у него не было, он так и не доучился. Если в городе происходила какая-то заваруха, вы могли ручаться головой, что в этом замешан Леймонт. Каждый встречный и поперечный утверждал, что из Леймонта ничего путного не выйдет, а так как о нем судачили часто и долго, Леймонт, должно быть, принимал это близко к сердцу...
Он все говорил и говорил, и они задавали ему вопросы, а Рональд Кинг сходил к стойке и принес ему еще одну чашечку кофе.
От Стайлса разговор перекинулся на регби. Кинг и Мартин повторили ему то, что сказали тренеру. Потом затронули проблемы школьного самоуправления, а потом перешли к обсуждению новой, недавно открытой теории ионного двигателя.
Дин не всегда принимал участие в разговоре; он больше слушал, задавал вопросы, и время промелькнуло незаметно.
Внезапно огни начали мигать, и Дин в изумлении поднял глаза.
Джуди, смеясь, разъяснила:
- Это сигнал к закрытию. Значит, нам пора уходить.
- Понятно, - сказал Дин. - А что, с вами частенько так бывает - я хочу сказать, часто вы сидите здесь до самого закрытия?
- Не очень. - ответил ему Боб Мартин. - В будни больно уж много задают.
- А я вот помню, когда-то давно такое со мной было, - начал Дин, но осекся на полуслове.
Да, и впрямь давно, подумал он. И сегодня вечером снова!
Он окинул их взглядом - пять лиц склонились над столом. Вежливы, добры и почтительны, подумал он. Но этого мало.
В разговоре с ними Дин забыл о том, что он стар. Они принимали его просто как живое существо, а не как человека преклонных лет, не как символ авторитета. Они стали ему близки, он почувствовал, будто он один из них, а они - это он, они сломали не только барьер между учениками и учителем, но и барьер между молодостью и старостью.
- У меня здесь машина, - сказал Боб Мартин. - Разрешите подвезти вас до дому.
Дин подобрал с пола шляпу и медленно поднялся на ноги.
- Нет, спасибо, - сказал он. - Пожалуй, я лучше пройдусь пешком. Мне нужно кое-что обдумать, а когда идешь, думается лучше.
- Приходите еще, - сказала Джуди Чарльсон. - Может, как-нибудь в пятницу вечером.
- Спасибо, - ответил Дин. - Пожалуй, я приду.
Большие дети, сказал он себе с некоторой гордостью. Намного добрее и вежливее обычных подростков. Ни нахальства, ни снисходительности, будто они и не дети, и все же есть в них великолепие юности; и мечтательность, и честолюбие, что идут рука об руку с юностью.
Повзрослевшие прежде времени, лишенные цинизма. А это очень важно - отсутствие цинизма.
Конечно, в их человеколюбии нет ничего дурного. Быть может, именно этим одарили их Воспителлы взамен украденного детства.
Если они и впрямь его украли. Потому что, может, они и не крали, а просто взяли и отложили про запас.
А если это так, то Воспителлы одарили ребят новым чувством зрелости и новым ощущением равенства. И взяли у ребят другое - то, что так или иначе пропадало впустую, нечто такое, чему люди, в сущности, не находили применения, но для Воспителл это было самым главным.
Они взяли себе юность и красоту и отложили в своем доме про запас; они сохранили то, что человеческие существа могли хранить лишь в памяти. Они ловили быстротечные мгновения и удерживали их, и вот он, урожай многих лет, дом был доверху набит ими.
Леймонт Стайлс, спросил он, ведя мысленный разговор с этим человеком через долгие годы, через дальние расстояния, ты об этом знал? Какую цель ты преследовал?
Не было ли это вызовом самодовольству чопорного городка, который вынудил его стать сильным? Надеждой, уверенностью, что ни один милвиллец больше уж не скажет ни про кого из ребят, как говорили про Леймонта Стайлса, что из этого мальчика или девочки ничего путного не выйдет.
Это, конечно, важно, но это еще не все.
Донна дотронулась до его локтя и потянула за рукав.
- Пойдемте, мистер Дин, - настойчиво звала она. - Вам нельзя здесь оставаться.
Они все вместе направились к двери, попрощались, и он вышел на улицу, как ему показалось, немного быстрее обычного.
Это потому, что теперь он стал чуть моложе, чем был два часа назад, совершенно серьезно сказал он себе.
Дин пошел быстрее и больше не прихрамывал, и совсем не устал, но боялся признаться в этом самому себе ведь это была мечта, надежда, поиски, в которых никто никогда не признается.
Он шел куда глаза глядят. Ему нужно было отправляться домой. Было очень поздно, давно пора в постель.
Но он не мог произнести этого слова. Не мог облечь мысль в словесную оболочку.
Он пошел вверх по улице, мимо лужайки, заросшей кустарником, и увидел, что свет все еще просачивается сквозь спущенные занавеси. ьЭто и Стаффи, и я сам, и старина Эйб Хокинс. Нас много...э
Дверь отворилась; на пороге стояла Воспителла, спокойная и красивая. Она нисколько не удивилась. Словно она специально ждала меня, подумал Дин.
И увидел остальных двух, которые сидели у камина.
- Пожалуйста, входите в дом, - предложила Воспителла. - Мы очень рады тому, что вы решили вернуться. Все дети ушли. Давайте поговорим в тишине и покое.
Он вошел и снова сел в кресло и аккуратно положил шляпу себе на колено.
Еще раз дети пробежали по комнате, и он почувствовал себя вне времени и пространства и услышал смех.
Он сидел в кресле и думал, покачивая головой, а Воспителлы ждали.
Трудно, думал он. Трудно найти нужные слова.
И вновь, как много лет назад, он почувствовал себя учеником, которого учитель вызвал отвечать урок.
Они все еще ждали, но они были терпеливы; надо дать ему время.
Он должен сказать об всем как следует. Он должен добиться того, чтоб они поняли. Он не может просто сболтнуть что придется. Его слова должны прозвучать естественно и в то же время быть логичными.
Но как сделать, чтобы в них была логика? - спросил он себя.
В том, что старики, подобные ему и Стаффи, нуждаются в Воспителлах, не было ни капли логики.

МИРАЖ

Они вынырнули из марсианской ночи - шестеро жалких
крошечных существ, истомленных поисками седьмого.
Они возникли на краю круга света, отбрасываемого костром, и
замерли, поглядывая на троих землян своими совиными глазами.
И земляне застыли, захваченные врасплох.
- Спокойно, - выдохнул Уомпус Смит уголком бородатого рта. -
Если мы не шелохнемся, они подойдут поближе.
Издалека донесся чей-то слабый, тягучий стон - он проплыл над
песчаной пустыней, над остроконечными гребнями скал, над исполинским
каменным стрельбищем.
Шестеро стояли на самой границе света. Пламя расцвечивало их
мех красными и синими бликами, и они будто переливались на фоне
ночной пустыни.
- Древние, - бросил Ларс Нелсон Ричарду Уэббу, сидящему по
другую сторону костра.
Уэбб поперхнулся, у него перехватило дыхание. Перед ним были
существа, которых он и не надеялся увидеть. Существа, которых не
надеялся больше увидеть никто из людей, - шестеро марсианских
(древних), вынырнувших вдруг из пустыни, из глубин тьмы, и замерших в
свете костра. Многие - это он знал наверняка - провозглашали расу
(древних) вымершей, затравленной, погибшей в ловушках, истребленной
алчными охотниками-песковиками.
Сначала все шестеро казались одинаковыми, неотличимыми друг
от друга; потом, когда Уэбб присмотрелся, он заметил мелкие различия в
строении тел, выдающие своеобразие каждого. (Только шестеро, - подумал
он, - а ведь должно быть семь...)
(Древние) медленно двинулись вперед, все глубже вступая в
освещенный круг у костра. Один за другим опустились на песок, лицом к
лицу с людьми. Никто не проронил ни слова, и молчание в круге огня
становилось все напряженнее, лишь откуда-то с севера по-прежнему
доносились стенания, словно острый тонкий нож взрезал безмолвную ночь.
- Люди рады, - произнес наконец Уомпус Смит, переходя на
жаргон пустыни. - Люди долго вас ждали.
Одно из существ заговорило в ответ. Слова у него получались
полуанглийскими, полумарсианскими - чистая тарабарщина для
непривычного слуха.
- Мы умираем, - сказало оно. - Люди долго вредили. Люди могут
немного помочь. Теперь, когда мы умираем, люди помогут?
- Люди огорчены, - ответил Уомпус, но даже в тот миг, когда он
старался напустить на себя печаль, в голосе у него проскользнула радостная
дрожь6 какое-то неудержимое рвение, как у собаки, взявшей горячий след.
- Нас тут шесть, - сказало существо. - Шесть - мало. Нужен еще
один. Не найдем Седьмого - умрем. Все древние умрут без возврата.
- Ну, не все, - откликнулся Уомпус.
- Все, - настойчиво повторил (древний). - Есть другие шестерки.
Седьмого нет нигде.
- Чем же мы можем вам помочь?
- Люди знают, где Седьмой. Люди прячут Седьмого.
Уомпус затряс головой.
- Где же мы его прячем?
- В клетке. На Земле. Чтобы другие люди смотрели.
Уомпус снова качнул головой.
- На Земле нет Седьмого.
- Был один, - тихо вставил Уэбб. - В зоопарке.
- В зоопарке, - повторило существо, будто пробуя незнакомое слово
на вкус. - Так мы и думали. В клетке.
- Он умер, - сказал Уэбб. - Много лет назад.
- Люди прячут Седьмого, - настаивало существо. - Здесь, на этой
планете. Сильно прячут. Хотят продать.
- Не понимаю, - выговорил Уомпус, но по тому, как он это
выговорил, Уэбб догадался, что тот прекрасно все понял.
- Найдите Седьмого. Не убивайте его. Спрячьте. Запомните - мы
придем за ним. Запомните - мы заплатим.
- Заплатите? Чем?
- Мы покажем вам город, - ответило существо. Древний город.
- Это он про ваш город, - пояснил Уэббу Нелсон. - Про руины,
которые вы ищете.
- Как жаль, что у нас в самом деле нет Седьмого, - произнес
Уомпус. - Мы бы отдали его им, а они отвели бы нас к руинам...
- Люди долго вредили, - сказало существо. - Люди убили всех
Седьмых. У Седьмых хороший мех. Женщины носят этот мех. Дорого
платят за мех Седьмых.
- Что верно, то верно, - откликнулся Нелсон. - Пятьдесят тысяч за
шкурку на любой фактории. А в Нью-Йорке - за пелеринку из четырех
шкурок полмиллиона чистоганом...
Уэббу стало дурно от самой мысли о такой торговле, а еще более от
небрежности, с какой Нелсон помянул о ней. Теперь она, разумеется, была
объявлена вне закона, но закон пришел на выручку слишком поздно -
(древних) уже нельзя было спасти. Хотя, если разобраться, зачем вообще
понадобился этот закон? Разве может человек, разумное существо,
охотиться на другое разумное существо и убивать его ради шкурки, ради
того, чтобы продать ее за пятьдесят тысяч долларов?
- Мы не прячем Седьмого, - уверял Уомпус. - Закон говорит, что
мы вам друзья. Никто не смеет вредить Седьмому. Никто не смеет его
прятать.
- Закон далеко, - возразило существо. - Здесь люди сами себе закон.
- Кроме нас, - ответил Уомпус. - Мы с законом не шутим.
(И не смеется), - подумал Уэбб.
- Вы поможете? - спросило существо.
- Попробовать можно, - уклончиво сказал Уомпус. - Хотя что
толку. Вы не можете найти. Люди тоже не найдут.
- Найдите. Покажем город.
- Мы поищем, - пообещал Уомпус. - Хорошо поищем. Найдем
Седьмого - приведем. Где вы будете ждать?
- В ущелье.
- Ладно, - произнес Уомпус. - Значит, уговор?
- Уговор.
Шестеро не спеша поднялись на ноги и вновь повернулись лицом к
ночи. На краю освещенного круга они приостановились. Тот, что говорил,
обернулся к людям.
- До свидания, - сказал он.
- Всего, - ответил Уомпус.
И они ушли обратно к себе, в пустыню.

А трое людей еще долго сидели и прислушивались непонятно к
чему, выцеживали из тишины мельчайший шорох, пытаясь уловить в нем
отголоски жизни, кишащей вокруг костра.
(На Марсе, - подумал Уэбб, - мы все время прислушиваемся.
Такова плата за право выжить. Надо прислушиваться, надо всматриваться,
замирать и не шевелиться. И быть безжалостным. Надо наносить удар, не
дожидаясь, пока его нанесет другой. Успеть увидеть опасность, услышать
опасность, быть постоянно в готовности встретить ее и опередить хотя бы
на полсекунды. А главное - надо распознать опасность, едва завидев, едва
заслышав ее...)
В конце концов Нелсон вернулся к тому занятию, которое прервал
при появлении шестерых, - править нож на карманном оселке, доводя его
до остроты бритвы. Тихое, равномерное дзиньканье стали по камню
звучало как сердцебиение, как пульс, рожденный далеко за костром,
пришедший из тьмы, как мелодия самой пустыни.
Молчание нарушил Уомпус.
- Чертовски жаль, Ларс, что мы не знаем, где найти Седьмого.
- Угу, - ответил тот.
- Могло бы получиться неплохое дельце, - продолжал Уомпус. - В
этом древнем городе - клад на кладе. Так все говорят.
- Просто врут, - проворчал Нелсон.
- Камушки, - продолжал Уомпус. - Такие крупные и блестящие, что
глаза лопаются. Целые мешки камушков. С ног свалишься, пока
перетаскаешь.
- Да больше одного мешка и не понадобилось бы, - поддержал
Нелсон. - Один мешок - и на всю жизнь хватит.
Тут Уэбб заметил, что оба они пристально смотрят на него, щурясь
при свете костра. Он произнес почти сердито:
- Я про клады ровно ничего не знаю.
- Но вы же слышали, что говорят, - бросил Уомпус.
Уэбб ответил кивком.
- Можно сказать и по-другому. Клады меня не интересуют. Я не
рассчитываю ни на какой клад.
- Но и не откажетесь, если подвернется, - вставил Ларс.
- Это не играет роли, - отрезал Уэбб. - Что так, что иначе.
- Что вам известно про древний город? - требовательно спросил
Уомпус, и даже младенцу стало бы ясно, что вопрос задан неспроста,
вернее, не без тайных надежд. - Ходите кругом да около, роняете разные
намеки, нет чтоб открыться и выложить все начистоту...
Секунду-другую Уэбб молча глядел на Уомпуса, потом проговорил
с расстановкой:
- Известно одно. Я прикинул, где мог стоять этот город. Исходя из
географических и геологических данных и из определенных представлений
об истоках культур. Я прикинул, где могла течь вода, где могли расти леса
и травы, когда Марс был цветущим и юным. Я попробовал установить
теоретически самое вероятное место зарождения цивилизации. Только и
всего.
- И вы никогда не задумывались ни о каких кладах?
- Я думал о том, чтобы разгадать загадку марсианской культуры, -
ответил Уэбб. - Как она развивалась; почему погибла и на что была
похожа.
Уомпус сплюнул.
- Вы даже не уверены, что город вообще существует, - буркнул он
возмущенно.
- До недавних пор действительно не был, - отозвался Уэбб. -
Теперь уверен.
- Потому что о нем заговорили эти зверушки?
- Именно поэтому. Вы угадали.
Уомпус хмыкнул и умолк. Уэбб не сводил глаз со своих спутников,
вглядываясь в их лица сквозь пламя костра.
(Они считают, что я (с приветом), - подумал он. - Они презирают
меня за то, что я (с приветом). Они, не колеблясь, бросили бы меня на
произвол судьбы, а то и пырнули ножом, если бы им это понадобилось,
если бы у меня нашлось что-нибудь, чем они захотели бы завладеть...)
Но он отдавал себе отчет, что выбора у него в сущности не было.
Он не мог уйти в пустыню один - попытайся он сделать это на свой страх и
риск, он, наверное, не прожил бы и двух дней. Чтобы выжить здесь, нужны
специальные знания и специальные навыки, да еще и особый склад ума.
Чтобы рискнуть на Марсе выйти за пределы поселений, надо развить в себе
особую способность к выживанию.
А поселения остались теперь далеко-далеко. Где-то там, на востоке.
- Завтра, - произнес Уомпус, - мы меняем маршрут. Мы пойдем на
север, а не на запад.
Уэбб ничего не ответил. Лишь рука осторожно скользнула к поясу
и нащупала пистолет - захотелось убедиться, что пистолет на месте.
Он сознавал, конечно, что нанимать этих двоих не следовало. Но и
другие, вероятно, оказались бы не лучше. Они все были одной породы -
закаленные и ожесточившиеся, они скитались по пустыне, охотясь,
расставляя капканы, копая шурфы, подбирая все, что попадется. Просто в
ту минуту, когда Уэбб явился на факторию, Уомпус и Нелсон оставались
там в единственном числе. Остальные песковики ушли за неделю до его
прибытия, разбрелись по своим охотничьим угодьям.
Поначалу эти двое держались почтительно, чуть ли не
подобострастно. Но дни шли за днями, проводники обретали все большую
уверенность в себе и понемногу наглели. Теперь-то Уэбб догадался, что его
просто обвели вокруг пальца. Теперь-то он смекнул, что эти двое застряли
на фактории по одной простой причине: у них не было снаряжения и никто
не хотел поверить им в долг. Пока не подвернулся он со своей затеей. Он
дал им все, что только могло понадобиться им в пустыне. А теперь, когда
дал, превратился в обузу.
- Я сказал, - повторил Уомпус, - что завтра мы пойдем на север. -
Уэбб по-прежнему хранил молчание. Уомпус повысил голос: - Вы меня
слышали?..
- Еще в самый первый раз, - отозвался Уэбб.
- Мы пойдем на север, - повторил Уомпус, - и мы будем спешить.
- Вы что, припрятали там на севере Седьмого?
Ларс хихикнул:
- Подумать только, какая чертова канитель! Требуется целых
семеро там, где у нас вполне хватает одного мужчины и одной женщины.
- Я спрашиваю, - повторил Уэбб, адресуясь к Уомпусу, - вы что,
загодя заперли Седьмого в клетку?
- Нет, - ответил Уомпус. - Просто пойдем на север, вот и все.
- Я нанял вас, чтобы вы шли со мной на запад.
- Так я и думал, - проворчал Уомпус, - что вы заявите что-нибудь в
таком роде. Мне просто не терпелось узнать, что вы на этот счет думаете.
- Вы решили бросить меня на произвол судьбы, - сказал Уэбб. - Вы
заграбастали мои денежки и вызвались быть моими проводниками. Теперь
вам взбрело на ум что-то новенькое. Одно из двух: или у вас есть Седьмой,
или вам кажется, что вы знаете, где его найти. А если я тоже узнаю об этом
и проболтаюсь, вам несдобровать. Так что остается самая малость:
придумать, как со мной поступить. Можно прикончить меня на месте, а
можно просто бросить, и пусть кто-нибудь или что-нибудь прикончит меня
за вас...
- Но мы хоть предоставляем вам выбор, не правда ли? - осклабился
Ларс.
Уэбб перевел взгляд на Уомпуса, и тот кивнул:
- Выбирайте, Уэбб.
Разумеется, он успел бы выхватить пистолет. Успел бы, по всей
вероятности, прихлопнуть одного из них, прежде чем другой прихлопнет
его самого. Но чего бы он этим добился? Он был бы все равно мертвец -
такой же мертвец, как если бы его застрелили без предупреждения. И коль
на то пошло, он уже и сейчас мертвец: ведь между ним и поселениями
пролегли сотни миль, и даже если бы он каким-то чудом одолел эти сотни
миль, где гарантия, что он сумеет найти поселения?
- Мы выезжаем без промедления, - сказал Уомпус. - Не очень-то
удобная штука путешествовать в темноте, да нам не привыкать. Через день-
другой будем уже далеко на севере...
Ларс добавил:
- А когда вернемся на факторию, Уэбб, непременно выпьем за
упокой вашей души.
Уомпус решил поддержать настроение:
- Выпьем чего-нибудь поприличнее, Уэбб. Уж тогда-то мы сможем
позволить себе приличную выпивку.
Уэбб не промолвил ни слова, даже не шелохнулся. Он сидел на
песке неподвижно, почти расслабленно. (Вот это, - сказал он себе, -
пожалуй, и есть самое страшное. Что я могу сидеть, отлично зная, что
сейчас произойдет, и вести себя так, словно это меня вовсе не касается...)
Наверное, тому виной были пройденные мили - мили суровой,
изрезанной пустыни, где человека на каждом шагу подстерегают хищники,
жестокие и кровожадные, алчущие добычи, всегда готовые подкрасться,
напасть и убить. Жизнь в пустыне сведена к самым примитивным
потребностям, и новичок быстро усваивает, что от смерти ее отделяет в
лучшем случае тонкая-тонкая нить...
- Ну так что, - произнес наконец Уомпус, - что же вы' выбираете,
Уэбб?
- Предпочитаю, - ответил Уэбб угрюмо, - рискнуть и попробовать
выжить.
Ларс пощелкал языком по зубам.
- Плохо дело, - сказал он. - Мы надеялись, что вы предпочтете иной
выход. Тогда мы могли бы забрать себе все добро. А так придется вам кое-
что оставить.
- Вы же всегда успеете вернуться, - ответил Уэбб, - и пристрелить
меня как крольчонка. Это будет легче легкого.
- Хм, - откликнулся Уомпус, - стоящая идея!
- Отдайте-ка мне свою пушку, Уэбб, - сказал Ларс. - Я верну вам ее
обратно, когда будем уезжать. К чему рисковать, что вы продырявите нас,
пока мы собираемся...
Уэбб вытащил пистолет из кобуры и беспрекословно отдал
Нелсону. А затем сидел, не меняя позы, и следил, как они пакуют
снаряжение и складывают в нутро пескохода. Сборы были недолгими.
- Мы оставляем вам достаточно, чтобы продержаться, - объявил
ему Уомпус. - Более чем достаточно.
Наверное, вы прикинули, - ответил Уэбб, - что я долго не протяну.
- На вашем месте, - сказал Уомпус, - я предпочел бы легкий и
быстрый конец.
Уэбб еще долго сидел без движения, прислушиваясь к мотору
пескохода, пока звук не затих вдали, а потом поджидая внезапного
выстрела, который бросит его вниз лицом прямо в яркое пламя костра.
Прошло немало минут, прежде чем он поверил, что выстрела не будет.
Тогда он подбавил в костер топлива и залез в спальный мешок.
Утром он направился на восток - назад по следам пескохода. Он
знал: следы будут заметны в течение недели, может, даже чуть дольше, но
рано или поздно исчезнут, вытертые сыпучими песками и слабеньким
подвывающим ветерком, который нет-нет да и пронесется над унылой и
неприятной пустыней.
Но, по крайней мере пока он идет по следам, он будет знать, что
идет в нужную сторону. И более чем вероятно, что ему суждено погибнуть
куда раньше, чем исчезнут следы: пустыня щедра на внезапную смерть, и
никто не посмеет ручаться, что не расстанется с жизнью буквально
мгновение спустя.
Уэбб шел, сжимая в руке пистолет, поминутно оглядываясь по
сторонам, останавливаясь на гребнях дюн и изучая местность, лежащую
впереди, прежде чем спуститься в ложбину.
Непривычная ноша - неумело скатанный спальный мешок -
наливалась тяжестью с каждым часом, стирая плечи до крови. День
выдался теплым - настолько же теплым, как ночь была холодна, - и в горле
колом вставала мучительная жажда. Уэбб бережно отмерял по капельке
воду из оставленного ему скудного запаса.
Он понимал, что никогда не вернется к людям. Где-то между
дюнами, среди которых он брел сейчас, и линией поселений он умрет от
недостатка воды, или от укуса насекомого, или от клыков какого-нибудь
свирепого зверя, или просто от изнеможения. Подумать толком - так не
стоило и пробовать добраться к людям, на успех у него не оставалось и
одного шанса из тысячи. Но Уэбб даже не сбавил шага, чтобы подсчитать
свои шансы, - он шел и шел на восток, по следам пескохода.
Потому что в нем жила чисто человеческая черта - пытаться,
несмотря ни на что: он должен двигаться, пока не иссякнут силы, должен
избегать смерти так упорно, как только сможет ее избегать. И он шел,
напрягая волю и силы и упорно избегая смерти.
Он приметил колонию муравьев как раз вовремя, чтобы обойти ее
стороной, но обход получился слишком близким, и насекомые, почуяв
пищу, устремились за ним следом. Пришлось бежать, и он бежал целую
милю, прежде чем оторвался от преследователей.
Он разглядел припавшую к песку, окрашенную под цвет песка
тварь, поджидающую, чтобы он подошел поближе, и уложил ее на месте.
Немного позже из-за россыпи камней выскочило другое чудище, но пуля
угодила чудищу точно между глаз, прежде чем оно покрыло половину
разделявшего их расстояния.
Добрый час, не меньше, он просидел не шевелясь на песке, пока
гигантское насекомое - по виду шмель, но вовсе не шмель - кружило над
той точкой, где только что кого-то видело. Но так как шмель умел
распознавать добычу, лишь пока она движется, то в конце концов
отступился и улетел. Тем не менее Уэбб сидел неподвижно еще с полчаса
на случай, если тот не улетел насовсем, а прячется где-то неподалеку в
надежде вновь уловить движение и возобновить охоту.
Четыре раза ему удалось обмануть смерть, но он понимал: пробьет
час, когда он не заметит опасности или, заметив, не среагирует достаточно
быстро, чтобы остановить ее.
Его одолевали миражи, отвлекая внимание от всего другого, за чем
надлежало следить неустанно. Миражи мерцали в небе, как бы вырастая из
почвы, рисуя мучительные картины, каких на Марсе не было и быть не
могло, а если и были, то давным-давно, в незапамятные времена.
Картины широких медленных рек с косым парусом на середине.
Картины зеленых лесов, взбегающих по холмам, - такие ясные, такие
близкие, что среди деревьев без труда можно было различить пятнышки
диких цветов. А иногда вдалеке чудилось что-то наподобие увенчанных
снежными шапками гор - это в мире, не ведавшем, что такое горы.
Продвигаясь вперед, он не забывал высматривать, где бы
разжиться топливом, - а вдруг из-под песка выступит краешек
"законсервированного" ствола, уцелевшего от той смутной поры, когда
окрестные холмы и долины были покрыты зеленью, кусочек дерева,
избегнувший ножей времени и застрявший высохшей мумией в безводье
пустыни.
Однако топлива не находилось, и он отдал себе отчет, что, скорее
всего, ему предстоит провести ночь без огня. Заночевать без огня на
открытом воздухе было бы полнейшим безумием. Не пройдет и часа после
наступления сумерек, как его попросту сожрут. Значит, надо искать
убежища в одной из пещер, что в изобилии встречались среди диких скал,
раскиданных по пустыне. Надо найти подходящую пещеру, очистить ее от
зверья, которое может там гнездиться, завалить вход камнями и тогда уж
прилечь, не выпуская пистолета из рук.
На первый взгляд, задача была несложная, пещер попадалось
много, и тем не менее приходилось отвергать их одну за другой: на поверку
входы пещер оказывались слишком широкими, завалить их не
представлялось возможным. А пещера с незаваленным входом - это было
известно даже ему - в мгновение ока превращалась в ловушку.
До заката оставалось меньше часа, когда Уэбб наконец выбрал
пещеру, которая, казалось, удовлетворяла всем требованиям. Пещера
располагалась среди скал на склоне крутого холма. Уэбб провел несколько
долгих минут, стоя у подножия холма и оглядывая склон. Никакого
движения. Нигде не возникало никаких подозрительных цветных бликов.
Тогда он не торопясь начал подъем, глубоко увязая в сыпучем
песке откоса, с трудом завоевывая каждый фут, надолго замирая, чтобы
перевести дух и обследовать склон впереди снова, снова и снова.
Одолев откос, он осторожно двинулся к пещере с пистолетом на
изготовку: кто знает, не выпрыгнет ли оттуда какая-нибудь нечисть? И
вообще, что теперь делать: посветить ли в пещеру фонариком, чтобы
разглядеть, кто там? Или, не долго думая, вскинуть пистолет и полить все
внутреннее пространство пещеры смертоносным огнем?
"Церемониться тут нечего, - убеждал он себя. - Лучше ухлопать
безобидную тварь, чем пренебречь возможной опасностью..."
Он не слышал ни звука, пока когти хищника не заскрежетали по
камню у него за спиной. Бросив быстрый взгляд через плечо, он убедился,
что зверь совсем рядом, успел заметить разверстую пасть, убийственные
клыки и крохотные глазки, пылающие холодной жестокостью.
Оборачиваться и стрелять было уже поздно. Было поздно
предпринимать что бы то ни было, разве что...
Ноги Уэбба распрямились с силой, как рычаги, швырнув его тело
вперед, в пещеру. Задев плечом об острый камень у входа, он распорол
куртку и ободрал руку, зато очутился внутри, где стало просторнее, и
покатился куда-то. Что-то задело его по лицу, потом он перекатился через
кого-то, кто издал протестующий визг. В дальнем углу пещеры съежился
какой-то тихо мяукающий комок.
Став на колени, Уэбб перекинул пистолет из руки в руку,
повернулся лицом ко входу и увидел массивную голову и плечи зверя,
который продолжал атаку, пытаясь втиснуться внутрь. Потом голова и
плечи оттянулись назад, и на смену им пришла гигантская лапа, которая
принялась шарить по пещере в поисках укрывшейся там добычи.
Вокруг поднялся шум - Уэбб различил не менее десятка голосов,
бормочущих на жаргоне пустыни:
- Человек, человек, убей, убей, убей...
Пистолет Уэбба изрыгнул огонь, лапа обмякла и нехотя выползла
из пещеры. Большое серое тело отпрянуло, потеряло опору, и было слышно,
как оно ударилось внизу о склон и заскользило по осыпи.
- Спасибо, человек, - шелестели голоса. - Спасибо...
Уэбб медленно сел, пристроив пистолет на колене.
Теперь он расслышал, как жизнь шевелится во круг со всех сторон.
Пот выступил у него на лбу, побежал ручейками по спине.
Что таилось в пещере? Кто был тут вместе с ним?
То, что они заговорили, не означало ровным счетом ничего.
Половина так называемых животных Марса умела изъясняться на жаргоне
пустыни, состоящем из двухсот-трехсот слов частично земного, частично
марсианского, а частично бог весть какого происхождения. Ведь многие из
этих животных были на самом деле отнюдь не животными, а
выродившимися потомками тех, кто некогда создал сложную цивилизацию.
Среди них "древние" достигали в прошлом наивысшего развития - недаром
они до сих пор сумели в какой-то степени сохранить облик двуногих,-но
существовали, видимо, и другие расы, стоявшие на более низких ступенях
культуры и выжившие лишь благодаря миролюбию и терпимости
"древних".
- Ты в безопасности, - услышал он голос. - Не бойся. Закон
пещеры.
- Закон пещеры?
- Убивать н пещере нельзя. Снаружи - можно. А в пещере нельзя.
- Я не стану убивать, - откликнулся Уэбб. - Закон пещеры -
хороший закон.
- Человек знает закон пещеры?
- Человек не нарушит закон пещеры.
- Хорошо, - произнес тот же голос. - Тогда все хорошо.
Уэбб с облегчением спрятал пистолет в кобуру и снял со спины
спальный мешок, расстелил его рядом с собой и потер свои натруженные, в
ссадинах и волдырях, плечи.
"В это можно поверить, - сказал он себе.- Такое стихийное и
простое установление, как закон пещеры, нетрудно понять и принять. Ведь
этот закон исходит из элементарной жизненной потребности - потребности
слабейших с приходом ночи забыть взаимные распри, перестать гоняться
друг за другом и найти общее убежище от более сильных и свирепых
убийц, от тех, что выходят на охоту после заката..."
Другой голос произнес:
- Придет утро. Человек захочет убить.
И еще голос:
- Человек соблюдает закон ночью. Утром закон ему надоест. Утром
он начнет убивать.
- Человек не будет убивать утром, - заверил Уэбб.
- Все люди убивают, - объявило одно из существ. - Убивают ради
меха. Убивают ради мяса. Мы мех. Мы мясо.
- Этот человек не будет убивать, - повторил Уэбб. - Этот человек -
друг.
- Друг? - переспросил голос.- Мы не знаем, что такое друг.
Объясни.
Объяснять Уэбб не стал. Он понимал: объяснять бесполезно. Они
все равно не осознают нового слова - оно чуждо этой пустыне. В конце
концов он спросил:
- Камни тут есть?
И какой-то голос откликнулся:
- Камни в пещере есть. Человеку нужны камни?
- Завалить вход в пещеру, - пояснил Уэбб, - чтобы хищники не
могли сюда попасть.
Они не сразу уловили суть предложения, но наконец один из них
решил:
- Камни - это хорошо.
Они принялись таскать камни и камушки и с помощью Уэбба
плотно запечатали вход в пещеру. Было слишком темно для того, чтобы
что-нибудь толком разглядеть, но во время работы существа невольно
задевали его, и одни были мягкими и пушистыми, а другие - чешуйчатыми,
как крокодилы, и их чешуя обдирала кожу. Встретилось и существо,
которое казалось не просто мягким, а рыхлым до отвращения.
Уэбб устроился в углу пещеры, прислонив спальный мешок к
стене. Он с удовольствием забрался бы внутрь, но для этого пришлось бы
сначала вынуть из мешка все припасы, а если он вынет их, то, ясное дело, к
утру от них не останется даже воспоминания.
"Быть может, - обнадеживал он себя, - теплота тел существ,
сбившихся на ночь в пещере, не позволит ей слишком сильно остыть. Она,
конечно, остынет все равно, но, быть может, не настолько, чтобы холод
стал опасным для жизни. Рискованно, да что ж поделаешь..."
Проводить ночи в дружбе, убивать друг друга и спасаться друг от
друга с приходом зари... Они назвали это законом. Законом пещеры. Вот о
чем бы книги писать, вот на что нет и намека во всех толстенных томах,
которые он когда-либо прочел.
А прочел он их множество. Какими-то безмолвными чарами Марс
привораживал Уэбба, приводил его в восторг. Таинственность и
отдаленность, пустота и упадок дразнили его воображение и в конце концов
заманили сюда, чтобы попытаться хотя бы приподнять завесу
таинственности, попытаться нащупать причину упадка и, пусть
приблизительно, измерить былое величие культуры, в незапамятные
времена потерпевшей крах.
В марсианской археологии насчитывалось немало незаурядных
работ. Аксельсон с его дотошными исследованиями символики водяных
кувшинов, наивные подчас потуги Мейсона проследить пути великих
переселений. Потом еще Смит, который годами бродил по этому
пустынному миру, записывая смутные истории о древнем величии, о
золотом веке, те истории, что нашептывали друг другу маленькие
вырождающиеся существа. Разумеется, в большинстве своем это мифы, но
где-то, в каком-то из мифов кроется и ответ на волнующие Уэбба вопросы.
Фольклор никогда не бывает чистой выдумкой, в основе его обязательно
лежит факт; потом к одному факту прибавляется другой, два факта
искажаются до неузнаваемости, и рождается миф. Но в конечном счете за
любыми напластованиями непременно прячется изначальная основа - факт.
Точно так обстоит, так должно обстоять дело и с тем мифом, где
говорится о великом, блистающем городе, который возвышался над всем на
Марсе и был известен до самых дальних его пределов. Средоточие
культуры - так объяснял себе это Уэбб, - точка, в которой сходились все
достижения, все мечты и стремления эпохи былого величия. И тем не менее
за сто с лишним лет поисков и раскопок археологи с Земли не нашли и
следа самого завалящего города, не говоря уж о Городе всех городов.
Черепки, захоронения, жалкие лачуги, где в относительно недавние
времена ютились уцелевшие наследники великого народа, - такого было
хоть отбавляй. Но мифического города не было и в помине.
А ведь должен быть! Уэбб ощущал уверенность, что миф не может
лгать: этот миф рассказывали слишком часто в слишком отдаленных друг
от друга точках, рассказывали слишком многие и слишком разные звери,
все, что некогда назывались людьми.
"Марс приворожил меня, - подумал Уэбб, - и все еще
привораживает. Но теперь я знаю, что это смерть моя: только смерть
способна так приворожить. Смерть на следующем переходе, уже занявшая
свой рубеж. А то и смерть прямо здесь, в пещере: кто помешает им убить
меня, едва забрезжит рассвет, просто ради того, чтобы я не убил их? Кто
помешает им продлить свое ночное перемирие ровно на столько секунд,
сколько понадобится, чтобы прикончить меня?.."
И что такое закон пещеры? Отголосок минувших дней, некое
напоминание о давно утраченном братстве? Или, напротив, нововведение,
вызванное к жизни веком зла, который пришел братству на смену?
Он откинул голову на камень, закрыл глаза и подумал:
"Если они убьют меня - пусть убьют, я их убивать не стану. И без
меня люди уже убивали на Марсе сверх всякой меры. Я по крайней мере
верну хоть часть долга. Я не стану убивать тех, кто приютил меня".
И тут он вспомнил, как подкрадывался к пещере, обсуждая сам с
собой вопрос: заглянуть туда сначала или без долгих слов взять пещеру на
мушку и выжечь в ней все и вся - простейший способ увериться, что там не
осталось никого и ничего вредоносного...
- Но я не знал! - воскликнул он. - Я же не знал!
Мягкое пушистое тельце коснулось его руки, и он услышал голосок:
- Друг - значит не обидит? Друг - значит не убьет?
- Не обидит, - подтвердил Уэбб. - Не убьет.
- Ты видел шестерых? - осведомился голосок.
Уэбб вздрогнул, отпрянул от стены и оцепенел. Голосок повторил
настойчиво. - Ты видел шестерых?
- Я видел шестерых, - ответил Уэбб.
- Давно?
- Одно солнце назад.
- Где шестеро?
- В ущелье, - ответил Уэбб. - Ждут в ущелье.
- Ты охотишься на Седьмого?
- Нет, - ответил Уэбб. - Я иду домой.
- А другие люди?
- Они ушли на север. Охотятся на Седьмого на севере.
- Они убьют Седьмого?
- Поймают Седьмого. Отведут его к шестерым. Чтобы увидеть
город.
- Шестеро обещали?
- Шестеро обещали, - ответил Уэбб.
- Ты хороший человек. Ты человек-друг. Ты не убьешь Седьмого?
- Не убью, - подтвердил Уэбб.
- Все люди убивают. А Седьмых прежде всего. У Седьмых
хороший мех. Дорого стоит. Много Седьмых погибли от рук людей.
- Закон говорит - нельзя убивать, - провозгласил Уэбб. - Закон
людей говорит, что Седьмой - друг. Нельзя убивать друга.
- Закон? Как закон пещеры?
- Как закон пещеры, - подтвердил Уэбб.
- Ты Седьмому друг?
- Я друг вам всем.
- Я Седьмой, - произнес голосок.
Уэбб сидел неподвижно, выжидая, чтобы мозг стряхнул с себя
оцепенение.
- Слушай, Седьмой, - сказал он наконец. - Иди в ущелье. Найди
шестерых. Они ждут. Человек-друг рад за тебя.
- Человек-друг хотел увидеть город, - откликнулось существо. -
Седьмой - друг человеку. Человек нашел Седьмого. Человек увидит город.
Шестеро обещали.
Уэбб едва сдержался, чтобы не разразиться горьким хохотом. Вот
ему и выпал случай, на который он почти не надеялся. Вот и свершилось то,
чего он желал, то, зачем он вообще прилетел на Марс. А он не может
принять дар, который ему предлагают. Физически не в силах принять.
- Человек не дойдет, - сказал он. - Человек умрет. Нет еды. Нет
воды. Человеку смерть.
- Мы позаботимся о тебе, - ответил Седьмой. - У нас никогда не
было человека-друга. Люди убивали нас, мы убивали людей. Но пришел
человек-друг. Мы позаботимся о таком человеке.
Уэбб немного помедлил, размышляя, потом спросил:
- Вы дадите человеку еду? Вы найдете для человека воду?
- Мы позаботимся, - был ответ.
- Как Седьмой узнал, что я видел шестерых?
- Человек сказал. Человек подумал. Седьмой узнал.
Вот оно что - телепатия... След былого могущества, остаток
величественной культуры, еще не совсем позабытой. Интересно, многие ли
другие существа в пещере наделены тем же даром?
- Человек пойдет вместе с Седьмым? - спросил Седьмой.
- Человек пойдет, - решил Уэбб.
"В самом деле, почему бы и нет?" - сказал он себе. Идти на восток,
в сторону поселений - это не решение. У него не хватит пищи. У него не
хватит воды. Его подстережет и сожрет какой-нибудь хищник. У него нет
ни малейшей надежды выжить.
Но если он пойдет за крошечным существом, что встало рядом с
ним во мраке пещеры, надежда, быть может, забрезжит опять. Пусть не
слишком твердая, но все-таки надежда. Появится пища и вода - или по
крайней мере надежда на пищу и воду. Появится спутник, который поможет
ему уберечься от внезапной смерти, странствующей по пустыне, который
предостережет его и подскажет, как опознать опасность.
- Человеку холодно, - произнес Седьмой.
- Холодно, - согласился Уэбб.
- Одному холодно, - объявил Седьмой. - Двоим тепло.
Пушистое существо залезло к нему на грудь, обняло за шею.
Спустя мгновение Уэбб осмелился прижать существо к себе.
- Спи, - произнес Седьмой, - Тепло. Спи...

Уэбб доел остатки своих припасов, и тогда семеро "древних" вновь
сказали ему:
- Мы позаботимся...
- Человек умрет, - настойчиво повторял Уэбб. - Нет еды. Человеку
смерть.
- М позаботимся, - твердили семь маленьких существ,
выстроившись полукругом. - Позаботимся позже...
Он понял их так, что сейчас еды для него нет, но позже она должна
появиться.
Они снова двинулись в путь.
Пути, казалось, не будет конца. Уэбб падал с ног и кричал во сне.
Он дрожал мелкой дрожью даже тогда, когда удавалось отыскать древесину
и они сидели, скорчившись у костра. День за днем только песок и скалы -
ползком вверх на крутой гребень, кубарем вниз с другой стороны или шаг
за шагом по жаркой равнине, по морскому дну давно минувших эпох.
Путь превратился в монотонную мелодию, в примитивный ритм, в
попевку из трех звенящих нот, заунывную, нескончаемую, которая стучит в
висках весь день и еще многие часы после того, как настала ночь и путники
остановились на отдых. Стучит до головокружения, пока мозг не отупеет от
стука, пока глаза не откажутся четко видеть мир и мушку пистолета - надо
встретить огнем нападающего, подползающего или пикирующего врага,
вдруг возникающего ниоткуда, а она превращается в расплывчатый шарик.
И повсюду их подстерегали миражи, вечные марсианские миражи,
которые, кажется, граничат вплотную с реальностью. Мерцающие картины
вспыхивали в небе: вода, и деревья, и неоглядные зеленые степные дали,
каких Марс не видел на протяжении бессчетных столетий. Словно, как
говорил себе Уэбб, минувшее красуется за ними по пятам, словно оно по-
прежнему существует и пытается нагнать тех, кто ушел вперед, оставив
былое позади против его воли.
Он потерял счет дням, заставляя себя не думать о том, сколько еще
таких дней до цели; в конце концов ему стало мерещиться, что так будет
продолжаться вовеки, что они не остановятся никогда и это их
пожизненный удел - встречать утро в голой пустые и брести по пескам
вплоть до прихода ночи.
Он допил остатки воды и напомнил семерым, что не сможет жить
без нее.
- Позже, - ответили они. - Вода позже.
И действительно, в тот же день они вышли к городу, и там, в
туннеле, глубоко под лежащими на поверхности руинами, была вода -
капля за каплей, мучительно медленно, она сочилась из разбитой трубы. Но
все равно - вода, даже еле капающая, на Марсе была чудом из чудес.
Семеро пили сдержанно: они столетиями приучали себя обходиться
почти совсем без питья, приспособились к безводью и не страдали от
жажды. А Уэбб лежал у разбитой трубы часами, подставляя под капли
ладони, стараясь накопить хоть немного воды, прежде чем выпить ее одним
глотком, а то и просто отдыхая в прохладе, что было само по себе
блаженством.
Потом он заснул, проснулся и выпил еще немного; теперь он
отдохнул и жажды больше не чувствовал, но тело кричало криком, требуя
еды. А еды не было и не было никого, кто мог бы ее принести. Маленькие
существа куда-то скрылись.
"Они вернутся, - успокаивал он себя. - Они ушли ненадолго и скоро
вернутся. Они ушли, чтобы достать мне еды, и вернутся, как только
достанут..."
Все его мысли о семерых были именно такими, добрыми мыслями.
Не без труда Уэбб выбрался наверх тем же туннелем, который
привел его к воде, и наконец очутился возле развалин. Развалины лежали
на холме, господствующем над окружающей пустыней; с вершины холма
открывался вид на многие мили, и, в каком направлении ни взгляни,
местность шла под уклон.
По правде говоря, от развалин почти ничего не осталось. Легче
легкого было бы пройти мимо холма и не заметить никаких следов города.
Тысячелетия кряду здания осыпались, обрушивались, а то и крошились в
пыль; в проемы просачивался песок, покрывая остатки стен, заполняя
пространство между ними, пока руины не становились просто-напросто
частью холма.
То здесь, то там Уэбб натыкался на осколки камня со следами
обработки, на керамические черепки, но сам понимал, что, не ищи он их
специально, он спокойно мог бы пройти мимо, приняв эти осколки и
черепки за обычные обломки породы, без счета разбросанные по
поверхности планеты.
Туннель вел в недра погибшего города, в усыпальницу рухнувшего
величия и померкшей славы народа, потомки которого ныне бродили, как
звери, по древней пустыне, еле-еле сохранив диалект - жалкое
воспоминание о культуре, процветавшей некогда в городе на холме. Уэбб
нашел в туннеле свидетелей тех далеких дней - большие глыбы
обработанного камня, сломанные колонны, плиты мостовой и даже нечто,
бывшее некогда, по-видимому, прекрасной статуей.
В глубине туннеля он подставил ладони под трубу и снова напился,
потом вернулся на поверхность и сел подле входа в туннель, меряя
взглядом пустынные марсианские просторы.
Нужны силы и инструменты - силы многих людей, чтобы
перекопать и просеять песок и открыть город миру. Понадобятся годы
кропотливого, упорного труда - а у него нет даже обыкновенной лопатки. А
еще того хуже - нет и времени. Если семеро не вернутся с едой, ему не
останется ничего другого, как спуститься вновь в темноту туннеля, чтобы
его человеческий прах с течением лет смешался с древней пылью чужого
мира.
"А ведь была лопатка, - вдруг припомнил он. - Уомпус и Ларс,
когда бросили меня, оставили мне лопатку. Вот уж воистину редкая
предусмотрительность..." Но из всего, что он унес тем памятным утром от
потухшего костра, сохранилась лишь два предмета: спальный мешок и
пистолет у пояса. Без всего остального можно было обойтись, эти два
предмета были абсолютно необходимы.
"Эх ты, археолог, - подумал он. - Археолог, натолкнувшийся на
величайшую находку за всю историю археологии и не способный
предпринять по этому поводу ровным счетом ничего..."
Уомпус и Ларс подозревали, что здесь зарыты сокровища. Только
зря: не было тут никакого определенного сокровища, которое можно
откопать и взять в руки. Он подумал о славе - но и славы тут не было.
Подумал о знаниях - но без лопатки и какого-то запаса времени знаний не
было тоже. Если не считать за знание тот голый факт, что он оказался прав
и город действительно существовал.
Впрочем, кое-какие знания ему все же удалось приобрести.
Например, он узнал, что семь разновидностей "древних" еще не вымерли и,
следовательно, их раса может продолжать себя, невзирая на выстрелы и
капканы, невзирая на жадность и вероломство песковиков, затеявших охоту
на Седьмых ради пятидесятитысячедолларовых шубок.
Семь крошечных существ семи различных полов. И все семь
необходимы для продолжения рода. Шестеро безуспешно искали Седьмого,
а он, Уэбб, нашел. И, поскольку он нашел Седьмого, поскольку выступил в
роли посредника, раса "древних" продлит себя по крайней мере еще на
одно поколение.
"Но что за смысл, - спросил он себя, - продлевать дни расы,
которая утратила свое назначение?.."
Он покачал головой.
"Усмири гордыню, - сказал себе Уэбб. - Кто дал тебе право судить?
Или смысл есть во всем на свете, или смысла нет ни в чем, и не тебе это
решать. Есть смысл в том, что я добрался до города, или нет? Есть смысл в
том, что я, очевидно, здесь и умру или моя смерть среди руин - не более
чем случайное отклонение в великой цепи вероятностей, которая движет
планеты по их орбитам и приводит человека под вечер к порогу родного
дома?.."
И еще он приобрел четкое представление о безграничных
просторах и о жестоком одиночестве, которые вместе взятые и есть
марсианская пустыня. Представление о пустыне и о странной, почти
нечеловеческой отрешенности, какой она наполняет душу.
"Да, это урок", - подумал он.
Урок, что человек сам по себе - лишь мельчайшая помарка на
полотне вечности. Урок, что одна жизнь относительно несущественна, если
сравнивать ее с ошеломляющей истиной - чудом всего живого.
Он поднялся и встал в полный рост - и осознал с пронзительной
ясностью свою ничтожность и свое смирение перед лицом необжитых
далей, убегающих во все стороны, и перед аркой неба, изогнувшейся над
головой от горизонта к горизонту, и перед мертвой тишиной, царящей над
планетой и над просторами неба.

Умирать от голода - занятие нудное и непривлекательное.
Некоторые виды смерти быстры и опрятны. Смерть от голода не
принадлежит к их числу.
Семеро не вернулись. Однако Уэбб по-прежнему ждал их и,
поскольку все еще испытывал к ним симпатию, искал оправдания их
поведению. "Они не понимают, - убеждал он себя, - как недолго человек
может протянуть без еды. Странная физиология, - доказывал он себе, -
требующая участия семи личностей, приводит, вероятно, к тому, что
зарождение потомства превращается в сложный и длительный процесс,
немилосердно долгий с человеческой точки зрения. А может, с ними что-
нибудь случилось, может, у них какие-нибудь свои заботы. Как только они
справятся с этими заботами, они вернутся и принесут мне еду..."
Он умирал от голода, преисполненный добрых мыслей и терпения,
куда большего, чем мог бы ожидать от себя даже в более приятных
обстоятельствах.
И вдруг обнаружил, что, несмотря на слабость от недоедания,
проникающую в каждую мышцу и в каждую косточку, несмотря на
выматывающий страх, пришедший на смену острым мукам голода и не
стихающий ни на мгновение, даже во сне, - несмотря на все это, разум
оказался не подвластен демонам, разрушающим тело; напротив, разум как
бы обострился от недостатка пищи, как бы отделился от истерзанного тела
и стал самостоятельной сущностью, которая впитала в себя все его
способности и сплела их в тугой узел, почти не подвластный воздействию
извне.
Уэбб часами сидел на гладком камне, который некогда составлял,
по-видимому, часть горделивого города, а ныне валялся в нескольких ярдах
от входа в туннель, и неотрывно глядел на умытую солнцем пустыню,
стелющуюся миля за милей до недосягаемого горизонта. Своим
обостренным умом, проникающим, казалось, до самых корней бытия и
истоков случайности, он искал смысла в череде произвольных факторов,
скрытых под мнимой упорядоченностью вселенной, искал хоть какого-то
подобия системы, доступной пониманию. Зачастую ему мерещилось даже,
что он вот-вот нащупает такую систему, но всякий раз она в последний
момент ускользала от него, как ускользает ртуть из-под пальцев.
Тем не менее он понимал: если человеку суждено когда-либо найти
искомое, это может произойти лишь в местах, подобных марсианской
пустыне, где ничто не отвлекает внимания, где есть перспектива и нагота,
необходимые для сурового обезличивания, которое одно оттеняет и сводит
на нет непоследовательность человеческого мышления. Ведь достаточно
размышляющему подумать о себе как о чем-то безотносительном к
масштабу исследуемых фактов - и условия задачи будут искажены, а
уравнение, если это уравнение, никогда не придет к решению.
Сперва Уэбб пытался охотиться, чтобы раздобыть себе пищу, но
странное дело: в то время как пустыня кишмя кишела хищными тварями,
подстерегающими других, нехищных, зона вокруг города оставалась
практически безжизненной, словно некто очертил ее магическим меловым
кругом. На второй день охоты Уэбб подстрелил зверушку, которая на Земле
могла бы сойти за мышь. Он развел костер и зажарил свою добычу, а позже
разыскал высушенную солнцем шкурку и без конца жевал ее и высасывал в
надежде, что в ней сохранилась хотя бы капля питательности. Но, кроме
этой зверушки, он не убил никого - убивать было некого.
И пришел день, когда он понял, что семеро не вернутся, что они и
не собирались возвращаться, а бросили его точно так же, как до них его
бросили люди. Он понял, что его оставили в дураках, и не один раз, а
дважды.
Уж если он тронулся в путь, то и должен был идти на восток,
только на восток. Не следовало поворачивать вслед за Седьмым, чтобы
присоединиться к шестерым, поджидающим Седьмого в ущелье.
"А может, я и добрался бы до поселений, - говорил он себе теперь.
- Вот взял бы да и добрался. Разве это исключено, что добрался бы?"
На восток! На восток, в сторону поселений!
Вся история человечества - погоня за невозможным, и притом
нередко успешная. Тут нет никакой логики: если бы человек неизменно
слушался логики, то до сил пор жил бы в пещерах и не оторвался бы от
Земли.
"Пробуй!" - сказал себе Уэбб, впрочем, не вполне понимая, что
говорит.
Он опять спустился с холма и побрел по пустыне, двигаясь на
восток. Здесь, на холме, надежды не оставалось; там, на востоке, теплилась
надежда.
Пройдя примерно милю от подножия холма, он упал. Потом
протащился, падая и поднимаясь, еще милю. Потом прополз сто ярдов.
Именно тогда его и отыскали семеро "древних".
- Дайте мне есть! - крикнул он им и почувствовал, что хотел
крикнуть в полный голос, а не издал ни звука. - Есть! Пить!..
- Мы позаботимся, - отвечали семеро и, приподняв Уэбба за плечи,
заставили сесть.
- Жизнь, - обратился к нему Седьмой, - обтянута множеством
оболочек. Словно набор полых кубиков, точно вмещающихся один в
другом. Внешняя оболочка прожита, но сбрось ее - и там внутри окажется
новая жизнь...
- Ложь! - воскликнул Уэбб. - Ты не умеешь так связно говорить. Ты
не умеешь так стройно мыслить. Тут какая-то ложь...
- Внутри каждого человека скрыт другой, - продолжал Седьмой. -
Много других...
- Ты про подсознание? - догадался Уэбб, но, задав свой вопрос в
уме, тут же понял, что губами не произнес ни слова, ни звука. И еще понял
наконец, что Седьмой тоже не произносил ни звука - потому только и
возникали слова, каких не могло быть в жаргоне пустыни: они отражали
мысли и знания, совершенно чуждые боязливым существам, прячущимся в
самой дальней марсианской глуши.
- Сбрось с себя старую жизнь и вступишь в новую, прекрасную
жизнь, - заявил Седьмой, - только надо знать как. Есть строго
определенные приемы и определенные приготовления. Нельзя браться за
дело, не ведая ни того, ни другого, - только все испортишь.
- Приготовления? - переспросил Уэбб. - Какие приготовления? Я
никогда и не слышал об этом...
- Ты уже подготовлен, - заявил Седьмой. - Раньше не был, а теперь
подготовлен.
- Я много думал, - отозвался Уэбб.
- Ты много думал, - подхватил Седьмой, - и нашел частичный
ответ. Сытый, самодовольный, самонадеянный землянин ответа не нашел
бы. Ты познал себя.
- Но я и приемов не знаю, - возразил Уэбб.
- Мы знаем приемы, - заявил Седьмой. - Мы позаботимся.
Вершина холма, где лежал мертвый город, вдруг замерцала, и над
ней вознесся мираж. Из могильников, полных запустения, поднялись
городские башни и шпили, пилоны и висячие мосты, сияющие всеми
оттенками радуги; из песка возникли роскошные сады, цветочные клумбы и
тенистые аллеи, и над всем этим великолепием заструилась музыка,
летящая с изящных колоколен.
Вместо песка, пылающего зноем марсианского полудня, под
ногами росла трава. А вверх по террасам, навстречу чудесному городу на
холме, бежала тропинка. Издалека донесся смех - там под деревьями, на
улицах и садовых дорожках, виднелись движущиеся цветные пятнышки...
Уэбб стремительно обернулся - семерых и след простыл. И
пустыню как ветром сдуло. Местность, раскинувшаяся во все стороны,
отнюдь не была пустыней - дух захватывало от ее красоты, от живописных
рощ и дорог и неторопливых водных потоков.
Он опять повернулся в сторону города и присмотрелся к
мельканию цветных пятнышек.
- Люди!.. - удивился он.
И откуда-то, неизвестно откуда, послышался голос Седьмого:
- Да, люди. Люди с разных планет. И люди из далей более дальних,
чем планеты. Среди них ты встретишь и представителей своего племени.
Потому что из землян ты здесь тоже не первый...
Исполненный изумления, Уэбб зашагал по тропинке вверх.
Изумление быстро гасло и, прежде чем он достиг городских стен, угасло
безвозвратно.

Уомпус Смит и Ларс Нелсон вышли к тому же холму много дней спустя.
Они шли пешком - пескоход давно сломался. У них не осталось еды, кроме
того скудного пропитания, что удавалось добыть по дороге, и во флягах у
них плескались последние капли воды, - а воды взять было негде.
Неподалеку от подножия холма они наткнулись на высушенное
солнцем тело. Человек лежал на песке лицом вниз, и, только перевернув
его, они увидели, кто это.
Уомпус уставился на Ларса, замершего над телом, и прокаркал:
- Откуда он здесь взялся?
- Понятия не имею, - ответил Ларс. - Без знания местности,
пешком, ему бы сюда вовек не добраться. А потом это было ему просто не
по пути. Он должен был идти на восток, туда, где поселения...
Они обшарили его карманы и ничего не нашли. Тогда они забрали
у него пистолет - их собственные были уже почти разряжены.
- Какой в этом толк? - бросил Ларс. - Мы все равно не дойдем.
- Можем попробовать, - откликнулся Уомпус.
Над холмом замерцал мираж - город с блистающими башнями и
головокружительными шпилями, с рядами деревьев и фонтанами,
брызжущими искристой водой. Слуха людей коснулся - им померещилось,
что коснулся, - перезвон колокольчиков. Уомпус сплюнул, хоть губы
растрескались и пересохли, а слюны давно не осталось:
- Проклятые миражи! От них того и гляди рехнешься...
- Кажется, до них рукой подать, - заметил Ларс. - Подойди и тронь.
Словно они отделены от нас занавеской и не могут сквозь нее прорваться...
Уомпус снова сплюнул и сказал:
- Ну, ладно, пошли...
Оба разом отвернулись и побрели на восток, оставляя за собой в
марсианских песках неровные цепочки следов.

СОСЕД

Места у нас в Енотовой долине - краше не сыщешь. Но не стану
отрицать, что лежит она в стороне от больших дорог и не сулит легкого
богатства: фермы здесь мелкие, да и земли не слишком плодородные.
Пахать можно только в низинах, а склоны холмов годны разве что для
пастьбы, и ведут к нам пыльные проселки, непроходимые в иное время
года.
Понятное дело, старожилам вроде Берта Смита, Джинго Гарриса
или меня самого выбирать не приходится: мы тут, в этих краях, выросли и
давно распрощались с надеждой разбогатеть. По правде говоря, мы
чувствуем себя не в своей тарелке, едва высунемся за пределы долины. Но
попадаются порой и другие, слабохарактерные: чуть приехали, года не
прожили - и уже разочаровались, снялись и уехали. Так что по соседству у
нас непременно найдется ферма, а то и две на продажу.
Люди мы простые и бесхитростные. Ворочаемся себе в одиночку в
грязи, не помышляя ни о сложных машинах, ни о племенном скоте, а
впрочем, что ж тут особенного: обыкновенные фермеры, каких немало в
любом конце Соединенных Штатов. И раз уж мы живем обособленно и кое-
кто по многу лет, то, пожалуй, можно сказать, что мы теперь стали как бы
одной семьей. Хотя из этого вовсе не следует, что мы чураемся
посторонних, - просто живем мы вместе так давно, что научились понимать
и любить друг друга и принимать вещи такими, каковы они есть.
Мы, конечно, слушаем радио, музыку и последние известия, а
некоторые даже выписывают газеты, но, боюсь, по натуре мы все-таки
бирюки - уж очень трудно расшевелить нас какими-нибудь мировыми
событиями. Все наши интересы - здесь, в долине, и нам, если откровенно,
недосуг беспокоиться о том, что творится за тридевять земель. Чего
доброго, вы решите, что мы к тому же еще и консерваторы: голосуем мы
обычно за республиканцев, даже не утруждая себя вопросом почему, и,
сколько ни ищите, не найдется среди нас такого, у кого хватило бы времени
на адресованные фермерам правительственные анкеты и тому подобную
дребедень.
И всегда, сколько я себя помню, в долине у нас все шло хорошо. Я
сейчас не про землю, а про людей говорю. Нам всегда везло на соседей.
Новички появляются что ни год, а вот поди ж ты: ни одного настоящего
подонка среди них не попалось, а это для нас куда как важно.
Но признаться, мы всякий раз тревожимся, когда кто-нибудь из
нетерпеливых снимается с места и уезжает, и гадаем промеж себя, что за
люди купят или арендуют опустевшую ферму.
Ферма, где жил когда-то старый Льюис, была заброшена так давно,
что все постройки обветшали и порушились, а поля заросли травой.
Правда, года три или четыре подряд ее арендовал зубодер из Гопкинс-
Корнерс. Держал там кой-какую скотину, а сам наведывался только по
субботам. А мы в своем кругу все думали, захочет ли там еще кто-нибудь
пахать, но в конце концов даже думать перестали: ферма пришла в такое
запустение, что мы решили - охотников на нее больше не сыщется. И вот
однажды я заглянул в Гопкинс-Корнерс к тамошнему банкиру,
представлявшему интересы владельцев, и заявил, что если зубодер не
станет продлевать аренду, то я, пожалуй, не против. Но банкир ответил, что
хозяева фермы, проживающие где-то в Чикаго, желали бы не сдавать ее, а
продать совсем. Хотя лично он ни на что подобное не надеется: кто ж ее в
таком виде купит!
Однако смотрим - весной на ферме объявились, новые люди. А
спустя какой-то срок узнаем, что ее все-таки продали и что нового
владельца зовут Хит, Реджинальд Хит. И Берт Смит сказал мне:
- Реджинальд, подумать только! Ну и имечко у нового фермера!..
Больше он, правда, ничего не сказал. А Джинго Гаррис,
возвращаясь как-то из города, увидел, что Хит вышел во двор, и завернул к
нему на часок. Сами знаете, такое меж добрыми соседями водится, и Хит
вроде обрадовался, что Джинго завернул к нему, только тот все равно
нашел, что новичок мало похож на фермера.
- Иностранец он, вот кто, - втолковывал мне Джинго. - С лица весь
темный.- Вроде как испанец или из какой другой южной страны. И откуда
он только выкопал имя Реджинальд! Имя английское, а он никакой не
англичанин...
Позже мы услышали, что Хит и не испанец даже, а откуда-то с
самого края света. Но англичане, испанцы или кто там еще, а только он и
его домашние показали себя работягами всем на зависть. Их было всего-то
трое: он, жена да дочка лет четырнадцати, зато все трое трудились от темна
до темна. Умело, старательно, ни к кому попусту не приставая, - и мы стали
их за это уважать, хоть наши дорожки пересекались не так уж часто. Не то
чтобы мы того не хотели или они нас отваживали. Просто в таких общинах,
как наша, новых соседей признают не сразу, а постепенно: они вроде как
должны сами врасти в нашу жизнь.
У Хита был старый-престарый, латаный-перелатаный трактор, весь
подвязанный проволочками, а уж тарахтел этот трактор - не приведи бог!
Но едва земля подсохла достаточно, чтобы пахать, сосед принялся
поднимать поля, совсем заросшие травой за долгие годы. Я частенько диву
давался - уж не пашет ли он всю ночь напролет, потому что не раз слышал
тарахтенье и тогда, когда уже собирался ко сну. Хотя это было не так
поздно, как, может, покажется горожанину: мы здесь, в долине, ложимся
рано, зато и встаем ни свет ни заря.
И вот как-то вечером пришлось мне выйти из дому в поисках двух
пропавших телок - из тех неуемных, которым любой забор нипочем. Только
представьте себе: время позднее, человек пришел с работы усталый, да еще
и дождик моросит, и на улице темно - хоть глаз выколи, а тут выясняется,
что эти две телки опять куда-то запропастились и хочешь не хочешь, а надо
подниматься и идти их искать. И на какие только хитрости я с ними ни
пускался, а все без толку. Если уж телка пошла выкидывать номера, то хоть
тресни, а ничего с ней не поделаешь.
Засветил я фонарь и отправился на поиски. Промучился часа два, а
они как сквозь землю провалились.
Я было совсем отчаялся и решил возвращаться домой, как вдруг
заслышал тарахтенье трактора и понял, что нахожусь чуть выше западной
межи прежнего льюисова поля. Теперь, чтобы попасть домой, мне короче
всего было идти вдоль поля, а значит, можно и подождать чуток, пока
трактор воротится с дальнего конца борозды, и заодно спросить Хита, не
видал ли он этих чертовых телок.
Ночь выдалась темная, звезды попрятались за облаками, в
верхушках деревьев шумел ветер, и в воздухе пахло дождем. Я еще сказал
себе, что, наверное, Хит решил поработать сегодня лишний часок, чтобы
закончить вспашку до дождя. Хотя нет, я уже тогда подумал, что он,
пожалуй, усердствует через край. Он и так успел обогнать с пахотой всех
остальных в долине.
Ну вот, спустился я с крутого склона и перешел ручеек, благо знал,
где мелко. Но пока я искал это мелкое место, трактор сделал полную ходку
и ушел. Я поискал глазами, не мелькнет ли где свет от фар, но ничего не
разглядел и рассудил, что света, должно быть, не видать за деревьями.
Потом я добрался до поля, пролез между жердей ограды и зашагал
через борозды трактору наперерез. Было слышно, как он повернул в конце
поля и затарахтел обратно в мою сторону. Но странно: шум я слышал
явственно, а света по-прежнему не было и в помине.
Я нашел последнюю, самую свежую борозду и встал, поджидая, - и
не то чтобы сразу встревожился, но все же подивился, как это Хит
умудряется держать борозду, не зажигая огней. Помнится, я еще подумал
тогда, что, может, у него глаза, как у кошки, и он умеет видеть в темноте.
Теперь-то, когда вспомню про это, мне и самому смешно становится: с чего
я в самом деле взял, что у Хита глаза, как у кошки, - но тогда мне было не
до смеха.
Трактор тарахтел все сильнее, все ближе с каждой секундой - и
вдруг как выскочит из темноты прямо на меня! Я испугался, как бы не
попасть под колеса, и отпрыгнул ярда на два, если не на три. Да что там
испугался - душа в пятки ушла, а только мог бы и не прыгать: стой я
столбом, я тоже не оказался бы на дороге.
Трактор прошел мимо, и тогда я замахал фонарем и крикнул Хиту,
чтобы тот притормозил. Но когда я махал фонарем, то поневоле осветил
кабину - и обнаружил, что она пуста.
Сотня разных предположений пронеслась у меня в голове, но
запала одна ужасная мысль: не иначе как Хит сверзился с трактора и лежит
где-нибудь в поле истекая кровью.
Я помчался вдогонку за трактором, чтобы успеть заглушить его
прежде, чем он сойдет с борозды и врежется в дерево или еще куда-нибудь,
да только чуточку припоздал и он достиг поворота раньше меня. И что бы
вы думали - пошел на поворот сам собой, и так точно, словно вокруг был
ясный день и за рулем сидел тракторист!
Вскочив на заднюю тягу, я уцепился за сиденье и кое-как влез
наверх. Потом протянул руку и взялся за рычаг газа, хотел было заглушить
двигатель, но, едва рука коснулась рычага, передумал. Трактор уже
завершил поворот и сам собой пошел по новой борозде - но дело было не
только в этом.
Возьмите вы любой старый трактор, который чихает, кашляет и
гремит на ходу, угрожая развалиться на части, и полезайте в кабину - да у
вас зубы тут же сведет от вибрации! Этот трактор тоже чихал и кашлял
честь по чести, а никакой вибрации не возникало. Он катился вперед
плавно, как дорогой лимузин, и лишь слегка подрагивал, когда колеса
наезжали на бугор или попадали в рытвину.
Так я и стоял, одной рукой придерживая свой фонарь, а другой
сжимая рычаг газа - и не предпринимая больше ничего. А когда доехал до
места, где трактор нацелился на новый разворот, то просто спрыгнул на
землю и отправился домой. Искать соседа, лежащего бездыханно на поле, я
не стал, потому что понял: Хита на поле не было и нет.
Мне бы сразу задаться вопросом, как же это все получается, только
я не позволил себе тогда мучиться в поисках ответа. Должно быть,
поначалу я был слишком ошарашен. Можно волноваться сколько влезет
обо всяких пустяках, если они идут не так, как надо, но когда напорешься
на что-то по-настоящему большое и непонятное, вроде этого трактора без
тракториста, лучше уж сразу, без долгих слов поднять руки вверх: все
равно тебе с твоим умишком с такой загадкой не совладать, на это нет ни
единого шанса из тысячи. Пройдет какое-то время - ты и вовсе позабудешь
про встречу с загадкой. Раз ее нельзя решить, остается только выкинуть ее
из головы.
Я вернулся домой и еще постоял немного на дворе, прислушиваясь.
Ветер разошелся не на шутку и снова стал накрапывать дождь, но как
только ветер чуть-чуть стихал, до меня по-прежнему доносилось тарахтенье
трактора.
Когда я вошел в дом, Элен с ребятами уже крепко спали, так что я
не мог никому ничего рассказать. А на следующий день, обдумав все
хорошенько, и подавно не стал ничего рассказывать. Как сам теперь
понимаю, главным образом потому, что мне все равно никто бы не
поверил, и я только навлек бы на себя кучу насмешек - уж соседи не
упустили бы случая проехаться насчет автоматических тракторов.

Хит закончил пахоту, а затем и сев гораздо раньше всех остальных
в долине. Всходы появились дружно, погода выдалась как по заказу.
Правда, в июне вдруг зачастили дожди и никак не удавалось прополоть
кукурузу - разве выйдешь в поле, когда земля вся насквозь сырая! Мы
слонялись по своим усадьбам, подправляли заборы, занимались разной
другой ерундой, поносили погоду и бессильно смотрели, как зарастают
сорняками непрополотые поля.
То есть слонялись все, кроме Хита. У него кукуруза была как на
выставке - сорняки разве что в лупу и углядишь. Джинго не утерпел,
завернул к нему и полюбопытствовал, как это у него получается, а Хит
только усмехнулся в ответ тихой такой, беззлобной усмешечкой и
заговорил о другом.
Наконец, подошло время яблочных пирогов - яблоки хоть и были
еще зеленые, но на пироги в самый раз, - а надо сказать, во всей долине
никто не печет их лучше, чем Элен. Она у меня что ни год берет за свои
выпечки призы на окружной ярмарке и очень этим гордится.
И вот как-то раз напекла она пирогов, завернула их в полотенце и
отправилась к Хитам. У нас в долине так заведено - женщины частенько
отправляются к соседям в гости со своей стряпней. Каждая со своим
фирменным блюдом - такую они завели особенную, но в общем-то
безобидную манеру хвастовства.
Вышло все как нельзя лучше, словно она с Хитами век была
знакома. Даже домой припоздала, и мне пришлось самому собирать к
ужину, а то ребятня уже крик подняла: "Мы голодные! Дадут нам когда-
нибудь поесть?" - и всякое такое. Тут только она и заявилась.
Разговоров у нее теперь было - не остановишь. И про то, как Хиты
обновили дом: кто бы мог подумать, что можно так прибраться в такой
развалюхе, и про то, какой они завели огород. Особенно про огород.
Большой огород, рассказывала Элен, и прекрасно ухоженный, а главное -
полный овощей, каких она в жизни не видела. Уж такие диковинные,
рассказывала Элен, совсем не похожие на наши.
Мы поговорили про эти овощи еще чуть-чуть: наверное, мол, Хиты
привезли семена оттуда, откуда сами приехали. Хотя, насколько мне
известно, овощи есть овощами, где бы вы ни жили. Огородники
выращивают одно и то же что в Испании, что в Аргентине, что в Тимбукту.
То же самое, что и мы здесь. Да и вообще меня начали одолевать сомнения
насчет новых соседей - кто они и откуда взялись.
Но на серьезные раздумья у меня тогда не хватило времени, даром
что по округе уже поползли разные слухи. Подошел сенокос, потом поспел
ячмень, и работы было по горло. Травы поднялись хорошо, и ячмень не
подкачал, зато с видами на кукурузу, видно, предстояло проститься.
Началась засуха. Так уж оно случается, как нарочно: слишком много
дождей в июне, слишком мало в августе.
Мы грустили, глядя на посевы, и вздыхали, глядя на небо, и с
надеждой встречали любое облачко, только проку ни от одного из них не
дождались. Бывают годы, когда бог словно отворачивается от фермеров.
- И тут в одно прекрасное утро заявляется ко мне Джинго Гаррис -
и ну болтать о том, о сем. Переминается с ноги на ногу. а от меня ни на
шаг. Я себе работаю, чиню изношенную сноповязалку. Хоть и не похоже
было, что она мне в этом году понадобится, а починить все равно не
мешало.
- Джинго, - спросил я наконец, дав ему помаяться часок или чуть
побольше, - признавайся, что у тебя на уме?
Тут-то он мне и выложил:
- А у Хита ночью выпал дождь.
- Как так? - откликнулся я. - Ни у кого другого дождя не было.
- Ты прав, - подтвердил Джинго. - Ни у кого не было, только у него
одного...
А вышло так: возвращался он от Берта Смита, куда ходил
одолжить бечевки для снопов, и решил махнуть напрямик через северное
кукурузное поле Хита. Пролез сквозь ограду, глядь - а поле-то мокрое, как
после сильного дождя.
"Ночью он, что ли, прошел?" - спросил себя Джинго. Подумал, что
тут что-то не так, но в конце-концов дождь мог пролиться и узкой полосой
поперек долины, хотя обычно дожди движутся у нас снизу вверх или сверху
вниз, а уж никак не поперек. Но когда Джинго, пройдя поле краем, перелез
через ограду на другой стороне, то увидел, что там тоже не было никакого
дождя. Тогда он повернул и обошел все поле вокруг - и что бы вы думали? -
дождь выпал лишь на самом поле и больше нигде. На поле - пожалуйста, а
за оградой - ни-ни.
Обогнув все поле по меже, он присел на моток бечевки и стал
гадать, что бы это значило. Но сколько ни гадай, тут все равно не было ни
малейшего смысла, да что там - в такую минуту собственным глазам не
поверишь.
Джинго у нас человек дотошный. Прежде чем делать выводы, он
любит взвесить все "за" и "против" и вообще узнать все, что можно узнать.
Он не стал пороть горячку, а отправился на другой участок, где Хит высеял
кукурузу. Этот участок - на западной стороне долины, но и там тоже
прошел дождь. То есть на самом участке прошел, а вокруг и не подумал.
- Ну, и что ты на это скажешь? - спросил Джинго, и я ответил: не
знаю, мол, что и сказать. Чуть было не сболтнул ему про трактор без
тракториста, да во время удержался. Сами посудите, что за выгода
переполошить всю округу?
Но только Джинго за ворота, я завел свою колымагу и к Хиту -
попросить на день-другой копалку для лунок. Нет, конечно, копать лунки я
и в мыслях не держал, но должен же найтись какой-то предлог, чтобы
наведаться к соседу без приглашения?..
Говоря по правде, мне так и не привелось спросить про эту
копалку. Когда я приехал к Хитам, я про нее и не вспомнил.
Хит сидел на крыльце. на ступеньках, и вроде бы очень
обрадовался, завидев меня. Подошел прямо к машине, протянул мне руку и
сказал:
- Рад тебя видеть, Кэлвин.
Сказал таким тоном, что я сразу почувствовал его дружеское
расположение и свою значительность, что ли. Ведь он назвал меня Кэлвин,
а все в долине зовут меня попросту - Кэл. Если честно, я не очень-то
уверен, что кто-нибудь, кроме Хита, помнит мое полное имя.
- Пойдем, покажу тебе, что мы тут понаделали, - пригласил он. -
Подлатали кое-что слегка...
"Подлатали" - явно не то слово. Все на ферме блестело и сверкало.
Ну, совсем как на тех фермах в Пенсильвании или Коннектикуте, про
которые пишут в журналах. Раньше дом и все надворные постройки были
старые, облезлые, того и гляди рухнут. А теперь они выглядели солидно,
прочно, так и лоснились от свежей краски. Разумеется, они не стали
новыми, но приобрели такой вид, будто за ними всегда ухаживали на
совесть и красили каждый год. Заборы были выправлены и выкрашены,
сорняки выполоты, а безобразные кучи мусора расчищены или сожжены.
Хит ухитрился даже собрать со всей фермы лом - бросовые ржавые
железки - и рассортировать их.
- Работы было пропасть, - похвалился он, - но дело того стоило. Я
привык к порядку. Люблю, чтоб везде была чистота...
Так-то оно, может, и так, но ведь он успел все это меньше чем за
полгода! Приехал к нам в начале марта, а сейчас еще август не кончился, и
за это время он не только засеял несколько сотен акров и выполнил на них
все работы, но и обновил ферму. Ей-ей, говорил я себе, такого не бывает.
Одному человеку такое просто не под силу, даже с помощью жены и дочки,
даже если вкалывать двадцать четыре часа в сутки, не прерываясь ни на
обед, ни на ужин. Разве что он научился растягивать время, чтобы каждый
час стал равен трем или четырем.
Я плелся за Хитом, а сам все думал про то, как бы тоже научиться
растягивать время, и мне чертовски нравилось думать про это - а,
согласитесь, не часто случается, что глупые мимолетные мыслишки
доставляют удовольствие. Ну, во-первых, думалось мне, с такими-то
талантами можно любой день растянуть настолько, чтобы переделать всю
работу, какая только найдется. А во-вторых, если время можно растягивать,
то, верно, можно его и сжимать, и тогда визит к зубному врачу, например,
пролетит в одно мгновение.
Хит повел меня в огород - и точно, Элен не соврала. Были там,
конечно, и обыкновенные овощи - капуста, помидоры, кабачки и все
остальные, какие есть в любом огороде, - но в придачу к ним было столько
же других, каких я до того не видывал. Хит говорил мне, как они
называются, и тогда эти названия были мне в диковинку. Теперь-то
странно и предположить, что они были нам в диковинку. Теперь эти овощи
растут у каждого фермера в долине, и нам сдается, что они росли здесь
всегда.
Мы ходили по огороду, а Хит выдергивал и срывал свои
диковинные овощи и складывал их в корзинку, которую таскал с собой.
- Постепенно ты их все перепробуешь, - говорил он. - Одни тебе
сперва, наверное, придутся не по вкусу, зато другие понравятся сразу. Вот
эту штуку едят в сыром виде, нарезав ломтиками, как помидор. А эту
лучше сварить, хотя можно и запечь...
Мне хотелось спросить, где он раскопал эти овощи и откуда они
родом, только он не давал мне и рта раскрыть: все говорил и говорил про
то, как их готовить и какие можно держать всю зиму, а какие
консервировать. А потом он дал мне погрызть какой-то корешок сырым, и
вкус у корешка оказался отменный.
Мы дошли до самого конца огорода и повернули назад, и тут из-за
угла дома выбежала жена Хита. Меня она, видимо, сначала не заметила
или позабыла обо мне, потому что назвала мужа не Реджинальд и не
Реджи, а каким-то другим, совсем иностранным именем. Я даже и пытаться
не стану вспоминать, все равно не смогу - я и тогда-то не сумел бы
повторить это имя, хоть оно и прозвучало всего секунду назад. Оно было
просто ни на что не похоже.
Тут женщина заметила меня, перешла на шаг и перевела дыхание,
а потом сказала, что сию минуту услышала по телефону ужасную новость:
младшая дочка Берта Смита, Энн, очень тяжко больна.
- Они позвонили доктору, - сказала она, - а он уехал по вызовам и
теперь нипочем не успеет вовремя. Понимаешь, Реджинальд, симптомы
напоминают...
И она произнесла еще одно слово, какого я никогда не слышал и,
наверное, больше не услышу.
Я смотрел на Хита - и, клянусь, лицо у него побелело, даром что
кожа была с оливковым оттенком.
- Скорее! - крикнул он и хвать меня за руку.
Мы побежали - он к своей древней, видавшей виды машине, я
следом. Корзинку с овощами Хит швырнул на заднее сиденье, а сам
прыгнул за руль. Я уселся рядом и хотел закрыть дверцу, только она не
закрывалась. Замок отщелкивался, хоть плачь, и пришлось придерживать
дверцу, чтоб не гремела.
Машина выскочила за ворота, словно ее кто наскипидарил, а уж
шума она издавала столько, что впору оглохнуть. Как я ни тянул дверцу к
себе, она упорно лязгала, и крылья дребезжали, и вообще я различал все
шумы, каких можно ждать от древнего драндулета, и еще какие-то
совершенно непонятные.
Меня опять подмывало задать соседу вопрос, теперь о том, что он
собирается предпринять, но никак не удавалось найти нужные слова. А
если бы и удалось, то сомневаюсь, расслышал ли бы он мой вопрос за
грохотом и дребезжаньем машины. Так что оставалось лишь цепляться за
сиденье, а другой рукой пытаться удержать дверцу. И признаюсь, мне вдруг
стало сдаваться, что машина громыхает сильнее, чем должна бы. В
точности как старый расхлябанный трактор Хита - тот тоже тарахтит
сильнее, чем положено любому трактору. Ну, разве может издавать столько
шума машина, обладающая таким ходом? Как на тракторе, так и здесь я не
ощущал никакой вибрации от мотора, и, несмотря на грохот и лязг,
мчались мы дай боже. Я уже упоминал, что дороги у нас в долине - далеко
не сахар, и все же ручаюсь, что временами Хит выжимал не меньше
семидесяти миль в час. При такой скорости мы должны были бы, говоря по
чести, вылететь в кювет на первом же крутом повороте, а машина вроде бы
только приседала и крепче вжималась в дорогу, и нас ни разу даже не
занесло.
Мы затормозили перед домом Берта. Хит выскочил из машины и
бросился бегом по дорожке, я за ним.
Эми Смит вышла нам навстречу, и было заметно, что она недавно
плакала, а вообще-то она сильно удивилась при виде нас.
Какой-то миг мы стояли на крылечке молча, потом Хит заговорил -
и странная вещь: на нем были обтрепанные джинсы и ковбойка в пятнах
пота, вместо шляпы - колтун нечесаных волос, и тем не менее мне вдруг
почудилось, что он одет в дорогой костюм и, приподняв шляпу, отвешивает
Эми поклон.
- Мне передали, - сказал он, - что ваша девочка заболела. Не могу
ли я ей помочь?
Уж не знаю, почудилось ли Эми то же, что и мне, только она
отворила дверь и посторонилась, чтобы мы прошли.
- Сюда, пожалуйста.
- Благодарю вас, мадам, - ответил Хит и вошел в комнату.
Я остался с Эми, она повернулась ко мне, и на глаза у нее опять
набежали слезы.
- Знаешь, Кэл, ей очень-очень плохо, - сказала она.
Я печально кивнул. Чары рассеялись, здравый смысл начал
возвращаться ко мне, и я поразился безумию фермера, возомнившего,
будто он может помочь маленькой девочке, которой очень-очень плохо. И
своему безумию тоже - почему я застрял на крыльце и даже не вошел в
комнату вслед за ним.
Но тут Хит снова вышел на порог и тихонько прикрыл за собой
дверь.
- Она заснула, - обратился он к Эми. - Теперь все будет в порядке.
И, не прибавив больше ни слова, зашагал прочь.
Я поколебался, глядя на Эми и не представляя себе, что
предпринять. Потом до меня дошло, что я не в силах ничего предпринять.
И я решил уйти вместе с Хитом.
Обратно мы ехали с умеренной скоростью, но машина все равно
бренчала и громыхала, как прежде.
- А бегает вполне прилично, - крикнул я, стараясь перекрыть
грохот.
Он слегка улыбнулся и крикнул в ответ:
- Два дня вожусь - день езжу...
Когда мы добрались до фермы Хита, я вылез из его машины и
пересел в свою.
- Погоди, ты забыл овощи, - бросил он мне вдогонку.
Пришлось вернуться за овощами.
- Большое спасибо.
- Не за что.
Тогда я поглядел ему прямо в глаза и сказал:
- Знаешь, было бы очень здорово, если бы нам сейчас дождаться
дождя. Для нас это было бы просто спасение. Один хороший дождь - и
кукуруза уцелеет...
- Заходи еще, - пригласил он. - Очень рад был потолковать с тобой.
И в ту же ночь над всей долиной прошел дождь, хороший
проливной дождь, и кукуруза уцелела.
А маленькая Энн выздоровела.
Доктор, когда он наконец доехал до фермы Берта, объявил, что
кризис миновал и дело идет на поправку. Какая-то вирусная инфекция,
сообщил он. Столько их теперь развелось! Не то что в старые добрые
времена, когда люди еще не баловались со всякими чудотворными
снадобьями и вирусы не наловчились поминутно перерождаться. Раньше
врачи по крайней мере знали, от чего они лечат, а теперь сплошь и рядом -
черта с два...
Неизвестно, говорили ли Берт и Эми доктору про Хита, только, по-
моему, вряд ли. С какой стати признаваться, что вашего ребенка вылечил
сосед. Не дай бог, сыщется какой-нибудь умник, который выдвинет против
Хита обвинение в незаконной медицинской практике, хотя такое обвинение
всегда чертовски трудно доказать. Но разговорчики по долине поползли все
равно. Мне, например, рассказывали по секрету, что Хит до того, как осесть
у нас, был известнейшим врачом в Вене. Разумеется, я ни во что подобное
не верю. Да, наверное, и тот, кто придумал эту версию, сам в нее не верил,
но так уж у нас в провинции ведется, ничего не попишешь.
На время эти россказни взбудоражили всю долину, а потом все
улеглось. И само собой получилось, что Хиты стали для нас своими, словно
жили рядом испокон веков. Берт взял за правило беседовать с Хитом на
разные темы, а женщины принялись что ни день, вызывать миссис Хит к
телефону, чтобы она могла вставить словечко в круговой разговор, каким
вечно заняты провода у нас в долине: чешут языки с утра до ночи, так что
если приспичило вызвать кого-нибудь по делу, сначала надо еще отогнать
от аппарата этих балаболок. Осенью мы позвали Хита охотиться на енотов,
а кое-кто из молодых парней стал помаленьку приударять за его дочкой.
Все пошло так, как если бы Хиты и вправду были здесь старожилами.
Я уже говорил - нам всегда везло на соседей.
А когда все хорошо, то и время течет незаметно и в конце концов
его вообще перестаешь ощущать. Именно так и случилось у нас в долине.
Год шел за годом, а мы не обращал на них внимания. На хорошее никогда
не обращаешь внимания, принимаешь его как нечто само собой
разумеющееся. Нужно, чтобы настали другие, скверные времена - вот тогда
оглянешься и поймешь, что раньше-то все было хорошо на удивление.

Но вот однажды, примерно год назад или, может, чуть больше,
только-только я покончил с утренней дойкой, откуда ни возьмись у ворот -
машина с нью-йоркским номером. В наших краях дальний номер
встретишь нечасто, так я на первых порах подумал, что кто то заблудился и
притормозил спросить дорогу. Смотрю - на переднем сиденье мужчина и
женщина, а сзади трое детишек и пес, и машина новехонькая, блестит как
на картинке.
Я как раз нес молоко из коровника, и когда хозяин выбрался из-за
баранки, я поставил ведра наземь и подождал, пока он подойдет.
Он был моложавый, с виду интеллигентный и держал себя как
полагается. Сказал, что его фамилия Рикард и что он газетчик из Нью-
Йорка, что сейчас он в отпуске, а к нам в долину завернул по пути на запад
с целью кое-что уточнить.
Насколько мне помнится, газеты до сих пор никогда не проявляли к
нам интереса. Так я ему и ответил. И еще добавил: у нас, мол, никогда и не
случалось ничего такого, о чем стоило бы сообщать в газете.
- Да нет, я не ищу скандалов, - заверил меня Рикард, - если вы
этого испугались, то зря. Просто меня занимает статистика.
Признаться, со мной частенько бывает, что я соображаю туже, чем
следовало бы. Человек я по природе, пожалуй, неторопливый, но тут, едва
он произнес "статистика", я сразу почувствовал, что дело - табак.
- Я недавно работал над статьями о положении фермеров, -
пояснил Рикард, - и в поисках материала копался в правительственных
статистических сводках. Ну, и скучища - в жизни, кажется, так не уставал...
- И что же? - спросил я, а у самого сердце оборвалось.
- А то, что я узнал занятные вещи об этой вашей долине, -
продолжал он. - Сначала я чуть было не проморгал самого главного.
Прошел мимо цифр и в общем-то не понял их значения. Потом все-таки
вернулся вспять, перепроверил цифры и взглянул на них новыми глазами.
Никаких подробностей в сводках, разумеется, нет, просто намек на что-то
непонятное. Пришлось покопаться еще и выяснить кое-какие факты.
Я попробовал отшутиться, только он мне не позволил.
- Начнем с погоды, - сказал он. - Вы отдаете себе отчет, что на
протяжении последних десяти лет у вас стояла идеальная погода?
- Да, погода была что надо, - согласился я.
- А ведь раньше было не так. Я проверял.
- Ваша правда, - опять согласился я. - За последнее время погода
улучшилась.
- И урожай у вас десять лет подряд самые высокие во всем штате.
- Высеваем кондиционные семена. Используем лучшие
агротехнические приемы.
Он усмехнулся.
- Ну, это вы бросьте. Агротехника у вас не менялась по меньшей
мере четверть века.
Спору нет, тут он меня припер к стенке.
- Два года назад весь штат пострадал от нашествия ратных червей,
- продолжал он. - Весь штат, кроме вас. Вас и эта напасть обошла стороной.
- Нам повезло. Помню, в тот год мы сами удивлялись, как нам
повезло.
- Я заглянул в медицинскую статистику, - не унимался он. - Та же
история. Десять лет подряд. Никаких болезней - ни кори, ни ветрянки, ни
воспаления легких. Вообще ничего. За десять лет один-единственный
случай смерти и то по причине весьма преклонного возраста.
- Дедушка Паркс, - отозвался я. - Ему вот-вот стукнуло бы
девяносто. Почтенный был старикан.
- Сами видите, - сказал Рикард.
Спорить не приходилось. У него в руках были точные данные. Мы
не сознавали толком своей удачи, а он проследил все до истоков - и поймал
нас с поличным.
- Ну, и чего же вы от меня хотите? - спросил я.
- Хочу, чтобы вы рассказали мне про одного из своих соседей.
- Я не сплетничаю про своих соседей. Если вас интересует кто-то из
них, почему бы вам не обратиться к нему самому?
- Я и собирался, да не застал его дома. На ферме, что ниже по
дороге, мне сказали, будто он уехал в город. Укатил со всей семьей.
- Реджинальд Хит, - сказал я. Играть дальше в молчанку было
бессмысленно: Рикард и без меня был достаточно осведомлен.
- Он самый. Я беседовал кое с кем в городе. И оказалось, что он ни
разу не ремонтировал ни одну из своих машин; ни трактор, ни прицепные
орудия, ни автомобиль. Так и пользуется ими с тех самых пор, как
поселился на ферме. А ведь они и тогда были уже не новыми.
- Ухаживает за ними на совесть, - ответил я. - Сам латает, сам
смазывает.
- Еще одно обстоятельство. С самого своего приезда сюда он не
купил ни капли бензина.
Все остальное я, конечно, знал и без Рикарда, хоть никогда не
давал себе труда задуматься над этим. А вот про бензин даже не
догадывался. Видно, я не сумел скрыть своего удивления, потому что
приезжий усмехнулся.
- Чего вы хотите? - повторил я.
- Чтобы вы рассказали мне, что вам известно.
- Поговорите с Хитом. Ничем не могу быть вам полезен.
И в тот же миг, как я произнес эти слова, я почувствовал
облегчение. Должно быть, я инстинктивно верил, что Хит выкрутится: уж
он-то сообразит, как тут поступить.
Но после завтрака я нипочем не мог взяться за работу. Я собирался
подрезать деревья в саду - я и так откладывал это дело чуть не два года и
дольше оно терпеть не могло. А вместо подрезки я принялся размышлять о
том, почему это Хит не покупает бензина, и вспомнил ту ночь, когда
встретил трактор без тракториста. И еще мне вспомнилось, как необычайно
ровно движутся трактор и машина Хита, невзирая на немыслимый шум,
какой они издают.
В общем отложил я ножницы и припустил прямиком через поля. Я
же знал, что Хит со всем семейством подался в город, - впрочем не думаю,
что сумел бы остановиться, даже будь они дома. Нет, я все равно не усидел
бы на месте. Потому что наконец-то понял, что этот самый трактор не
давал мне покоя целых десять лет. Пришла пора разобраться, что к чему.
Трактор стоял на месте, в гараже, и я вдруг забеспокоился: а как
залезть к нему в нутро? Но задача оказалась легче легкого. Я снял захваты
и приподнял капот. И увидел в сущности то, что и ожидал увидеть, хотя, по
правде сказать, не представлял толком, что именно откроется мне под
капотом.
Там лежал брусок блестящего металла, чем-то напоминающий,
пожалуй, куб из тяжелого стекла. Брусок был не слишком велик, но
выглядел массивно, и поднять его было бы, наверное, очень не просто.
Видны были и отверстия от болтов, которыми прежде крепился
обычный двигатель внутреннего сгорания, а чтобы установить новый
движок, поперек рамы была наварена прочная металлическая полоса.
Поверх блестящего куба громоздился еще какой-то аппаратик. Я не стал
тратить время и разбираться, как именно он работает, однако приметил, что
он соединен с выхлопной трубой, и понял, что эта штука служит для
маскировки. Знаете, как на ярмарочных аттракционах переделывают
электрические вагончики под древние локомотивы, чтобы они пыхтели и
выбрасывали клубы пара? Вот и это устройство было того же рода. Оно
выбрасывало колечки дыма и тарахтело, как положено трактору.
Оставалось только диву даваться: ну если Хит придумал движок,
работающий лучше, чем двигатель внутреннего сгорания, зачем ему
пускаться во все тяжкие, чтобы скрыть от людей свое изобретение? Да если
бы у меня вдруг родилась такая идея, уж я бы своего не упустил! Нашел бы
кого-то, кто согласился бы меня финансировать, наладил бы производство
таких движков и в два счета разбогател бы до одури. Что мешало Хиту
поступить точно так же? Да ничто не мешало. А вместо этого он маскирует
свой трактор, чтобы тот выглядел и тарахтел как самый обыкновенный
трактор, и машину свою нарочно заставляет шуметь и греметь, чтобы никто
не заприметил мотора нового типа. Только он, честно говоря, перестарался.
И машина и трактор у него гремят куда больше, чем надо. И самую
существенную промашку он сделал, что не покупал бензина. На месте Хита
я бы непременно покупал горючее, как простые смертные, а потом сливал
бы его на помойку или сжигал...
Мне почти начало сдаваться, что Хит и вправду все время что-то
скрывает, намеренно держится в тени. Словно он действительно сбежал из
какой-то другой страны - или откуда-нибудь еще.
Я опустил капот и застегнул захваты, а выйдя из гаража,
старательно прикрыл за собой ворота.
Вернувшись домой, я снова принялся за подрезку, а между делом
обдумывал то, что увидел. И вдруг до меня дошло, что помаленьку я думал
об этом с того самого вечера, как встретил трактор без тракториста.
Правда, думал я урывками, не стараясь сосредоточиться, и потому ни до
чего особенного не додумывался. А теперь додумался, и, если начистоту,
мне бы обмереть от страха.
Но я не обмер. Реджинальд Хит был мой сосед - и хороший сосед.
Мы вместе ходили на охоту и на рыбалку и помогали друг другу в пору
сенокоса и молотьбы, и мне он нравился, по крайней мере ничуть не
меньше, чем многие другие. Да, конечно, он немного отличался от
остальных, у него был странный трактор и странная машина, он вроде бы
даже умел растягивать время - и с тех пор, как он поселился у нас в долине,
нам везло на погоду и болезни обходили нас стороной. Все точно, но чего
тут бояться? Если хорошенько знаешь человека, бояться нечего.
Ни с того ни с сего мне вдруг вспомнилось, как года два-три назад
я однажды заехал к Хитам летним вечером. Было жарко, и вся семья
вынесла стулья на лужайку - там казалось чуть-чуть прохладнее. Мне тоже
предложили стул, и мы сидели и болтали ни о чем, вернее, обо всем, что
приходило в голову.
Луна еще не всходила, зато звезд высыпало видимо-невидимо, и
такие они были в тот вечер красивые, просто как никогда. Я показал Хиту
на звезды и от нечего делать выложил ему все, что знал из астрономии.
- Они так далеко, - говорил я, - так далеко, что свет от них идет до
нас годами. И каждая - солнце, совсем как наше. А многие даже больше,
чем наше солнце.
На этом мои познания о звездах заканчивались.
Хит задумчиво кивнул.
- Есть одна звездочка, - сказал он, - на которую я часто
поглядываю. Вон та, голубая. Ну вроде как голубая, видишь? Видишь, как
она мерцает? Словно подмигивает нам с тобой. Славная звездочка,
дружелюбная.
Я сделал вид, будто понимаю, о какой звездочке речь, хотя на
самом деле ничуть не был в этом уверен: их была на небе тьма-тьмущая и
почти все мерцали.
Тут мы заговорили о чем-то еще и забыли про звезды. По крайней
мере я начисто забыл.

После ужина ко мне заявился Берт Смит и рассказал, что Рикард
наведывался к нему и задавал всякие каверзные вопросы, и к Джинго тоже
наведывался, а теперь намерен встретиться с Хитом, как только тот
вернется из города. Берт от всего этого слегка расстроился, и я постарался
его утешить.
- Горожане всегда нервничают по пустякам, - высказался я. - Не
стоит беспокоиться.
Сам я если и беспокоился, то не слишком - чувствовал, что Хит
как-нибудь осилит такую задачу. Даже если Рикард и тиснет статейку в
нью-йоркских газетах, нам от этого особой беды не будет. Енотовая долина
от Нью-Йорка куда как далеко.
Я, признаться, считал, что больше мы Рикарда не увидим и не
услышим. В жизни я так жестоко не ошибался.
Около полуночи я проснулся оттого, что Элен трясла меня за плечо.
- Там кто-то стучится. Пойди узнай, что ему надо.
Пришлось натянуть штаны и надеть туфли, зажечь лампу и
спуститься вниз. Пока я одевался, в дверь еще стукнули два-три раза, но,
как только я зажег свет, утихомирились.
Я подошел к двери и отомкнул засов. На крыльце стоял Рикард, и
держался он теперь отнюдь не так самоуверенно, как поутру.
- Извините, что разбудил, - сказал он, - но я, кажется, заблудился.
- Тут нельзя заблудиться! - отвечал я. - В долине одна-
единственная дорога. Одним концом она упирается в шоссе номер
шестьдесят, другим - в шоссе номер восемьдесят пять. Езжайте по дороге, и
она выведет вас на то или другое шоссе.
- Но я еду уже четыре часа, - сказал он, - и не могу найти ни того
шоссе, ни другого!
- Послушайте, - отвечал я, - все, что от вас требуется, это ехать
прямо в любую сторону. Здесь просто некуда свернуть. Четверть часа - и вы
на шоссе...
Я не скрывал своего раздражения - уж очень все это глупо звучало.
И кроме того, я не люблю, когда меня среди ночи вытаскивают из постели.
- Поверьте, я действительно заблудился, - воскликнул он с
отчаянием. Пожалуй даже, он был на грани паники. - Жена перепугана до
смерти, дети просто падают с ног...
- Ладно, - отвечал я, - дайте только надеть рубаху и завязать
шнурки. Так и быть, я провожу вас.
Он сказал, что предпочитает попасть на шоссе номер шестьдесят. Я
вывел свою колымагу из гаража и велел ему ехать за мной. Может, я и был
раздражен, но все-таки рассудил, что надо ему помочь. Он нам взбаламутил
всю долину, и чем скорее он уберется восвояси, там лучше.
Прошло, наверное, полчаса, прежде чем я начал догадываться, что
дело и впрямь нечисто. Полчаса - это вдвое дольше, чем требуется, чтобы
выбраться на шоссе. Но дорога выглядела как обычно, и вообще кругом не
было ничего подозрительного - если не смотреть на часы. Я поехал дальше.
И через сорок пять минут очутился у порога собственного дома.
Как это получилось, я и сам не мог взять в толк, хоть убей. Я вылез
из-за баранки и подошел к машине Рикарда.
- Теперь вы поняли, что я имел в виду? - спросил он.
- Мы, похоже, нечаянно повернули назад, - отвечал я.
Жена Рикарда, казалось, вот-вот забьется в истерике.
- Что происходит? - повторяла она пронзительным, визгливым
голосом. - Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит?..
- Попробуем еще раз, - предложил я. - Поедем медленнее, чтобы не
сделать снова ту же ошибку.
Я поехал медленнее. На этот раз мне потребовался час - и тем не
менее я вернулся к воротам собственной фермы. Потом мы попытались
выехать на шоссе номер восемьдесят пять - и через сорок минут были там
же, откуда тронулись в путь.
- Сдаюсь, - сказал я Рикардам. - Вылезайте и заходите в дом.
Сейчас сообразим, где вам постелить. Вы переночуете, а с рассветом,
глядишь, и дорога отыщется...
Я сварил кофе и нашел разной снеди для сандвичей, а Элен тем
временем приготовила постели на пятерых.
- Пес пусть ночует на кухне, - распорядилась она.
Я достал картонный ящик из-под яблок и уложил в него подстилку.
Пес был жесткошерстный фокстерьер, чистенький, маленький и
очень забавный, а дети - такие же славные, как любые другие дети. Миссис
Рикард, правда, опять было сорвалась на истерику, но Элен заставила ее
выпить кофе, а я просто не позволил продолжать разговор о том, почему им
не выбраться из долины.
- При дневном свете, - уверял я их, - от ваших страхов и следа не
останется...
И действительно, после завтрака гости совершенно успокоились и
как будто уже не сомневались в том, что сумеют отыскать шоссе номер
шестьдесят. Они уехали без провожатых - и через час вернулись. Тогда я
снова сел в машину и двинулся впереди них, и не стыжусь признаться, что
по спине у меня бегали мурашки.
Я внимательно следил за дорогой и внезапно понял, что мы едем
вовсе не к шоссе, а от шоссе обратно в долину. Я, конечно, тут же
затормозил, мы развернулись и покатили в правильную сторону. Но минут
через десять поняли, что нас опять развернуло. Сделали еще одну попытку -
теперь мы буквально ползли, пытаясь заметить ту точку, где нас
разворачивает. Напрасный труд - мы ничегошеньки не заметили.
Когда мы вернулись на ферму, я позвонил Берту и Джинго и
попросил их подъехать ко мне. Они в свою очередь пробовали вызволить
Рикарда, сначала порознь, потом оба вместе, но добились не большего, чем
я. Тогда я попытался выбраться сам, без журналиста, следующего за мной
по пятам, и - что бы вы думали? - выбрался без всяких приключений.
Смотался на шоссе номер шестьдесят и обратно за полчаса. Я решил, что
лед сломан, и сделал новую попытку вывести машину Рикарда, но не тут-то
было...
К полудню мы установили все с полной точностью. Любой из
старожилов мог преспокойно выехать из долины - любой, только не Рикард.
Элен уложила миссис Рикард в постель и дала ей успокоительного,
а я отправился к Хиту. Он обрадовался мне и выслушал меня, но вот ведь
незадача: пока я говорил, мне все вспоминалась моя догадка, что он умеет
растягивать и сжимать время. Когда я закончил, он помолчал минутку,
словно взвешивал, верное ли решение принял.
- Странная это история, Кэлвин, - сказал он наконец. - Вроде бы и
несправедливо, что Рикарды заперты в нашей долине помимо собственной
воли. А если разобраться, для нас самих это удача. Рикард собирался
написать про нас в газетах, и, если бы он исполнил свое намерение, мы
сразу оказались бы в центре внимания. Сюда набежала бы куча народу.
Другие газетчики, чиновники, умники из университетов и просто
любопытные. Они исковеркали бы всю нашу жизнь, а то еще стали бы
предлагать нам за наши фермы большие деньги - много больше того, что
они стоят на самом деле, - и погубили бы нашу долину. Не знаю, как тебе, а
мне долина нравится как она есть. Она напоминает мне... ну, в общем
дорогое для меня место.
- Рикард может передать свою статью по телефону, - возразил я, -
или переслать почтой. К чему задерживать его здесь, если статью все равно
напечатают?
- Думаю, что не напечатают, - ответил он. - Да нет, я совершенно
уверен, что он не станет ни передавать статью по телефону, ни посылать по
почте.
Я ехал к Хиту готовый, если понадобится, замолвить за Рикарда
словечко, но поразмыслил хорошенько над тем, что услышал, и не стал
ничего говорить.
В самом деле, если существует некий принцип или некая сила,
которые поддерживают жителей долины в добром здравии, гарантируют им
хорошую погоду и вообще облегчают жизнь, то, разумеется, все остальные
на всем белом свете ничего не пожалеют, лишь бы заполучить такое чудо в
свое распоряжение. Пусть это эгоизм, но я не верю, что подобный принцип
или силу можно распределить так, чтобы хватило на всех. И если кому-то
суждено использовать эту силу в своих интересах, то лучше уж пусть она
останется на веки вечные здесь, в долине, где проявила себя впервые.
И еще одно: если мир услышит, что мы владеем такой силой либо
принципом и не можем или не хотим ими поделиться, все затаят на нас
злобу, да что там злобу, просто возненавидят нас, как лютых врагов.
Вернувшись домой, я поговорил с Рикардом и даже не пытался
скрыть от него правду. Он вскипел и хотел было тут же двинуться к Хиту
выяснить отношения, но я ему отсоветовал. Ведь у него не будет никаких
доказательств и он окажется в идиотском положении: Хит, вероятно, станет
вести себя так, словно вообще не понимает, о чем речь. Рикард сначала
ерепенился, спорил, но в конце концов согласился, что я прав.
Заезжее семейство прожило у маня на ферме дней пять, и от случая
к случаю мы с Рикардом делали пробные выезды, просто чтобы попытать
счастья, но все было по-прежнему. Убедившись в этом, мы снова позвали
Берта и Джинго и держали военный совет. К тому времени миссис Рикард
немного оправилась от потрясения, дети вошли во вкус жизни на вольном
воздухе, а что касается пса, тот определенно поставил себе целью загнать и
облаять каждого кролика, сколько бы их ни нашлось в долине.
- Чуть повыше на склоне есть бывшая ферма Чендлера, - додумался
Джинго. - Там давненько никто не живет, но она в приличном состоянии.
Можно кое-что подновить, и будет очень удобно.
- Но я не хочу оставаться здесь! - запротестовал Рикард. - Не могу
же я в самом деле переселиться сюда!
- Кто сказал "переселиться"? - вмешался Берт. - Вам просто надо
немного переждать. Придет день, обстоятельства переменятся, и вы
свободно уедете, куда захотите.
- Но моя работа!.. - воскликнул Рикард.
И тут слово взяла миссис Рикард. Нетрудно было догадаться, что
происходящее нравится ей ничуть не больше, чем мужу, но в ней внезапно
проснулся тот практический здравый смысл, каким подчас отличаются
женщины. Она усвоила, что им суждено на время остаться в долине, и
постаралась выискать в таком повороте событий свои преимущества.
- А книга, которой ты вечно угрожал разродиться? - сказала она. -
Вот тебе самый подходящий случай...
Это и решило дело.
Рикард послонялся еще немного, вроде бы собираясь с духом, хотя,
право же, все было ясно и так. Потом он начал поговаривать о том, как
хорошо у нас в долине: мир, тишина и никакой суеты, здесь, мол, только
книги и писать...
Соседи сообща подновили ферму Чендлера, а Рикард позвонил в
свою газету и под каким-то предлогом попросил отпуск. Еще он послал
письмо в свой банк, чтобы ему перевели его сбережения, и засел за книгу.
Очевидно, ни в телефонных разговорах, ни в письмах он не
позволил себе и намека на истинную причину, почему остался в долине, - и
то сказать, это было бы попросту глупо. Так или иначе, никто не поднял
вокруг его исчезновения ни малейшего шума.
А долина вернулась к обычным повседневным заботам, и после
всех треволнений это было куда как приятно. Соседи делали за Рикардов
все покупки, привозили им из города крупы, сахар и всякую всячину, а
иногда глава семьи садился в машину и предпринимал очередную попытку
выбраться на шоссе.
Но обычно он сидел за столом и писал и год спустя успешно продал
свою первую книгу. Вы, возможно, даже читали ее - она называется
"Прислушайтесь к тишине". Принесла ему немалые денежки. Правда, его
нью-йоркские издатели чуть не рехнулись - никак не могли взять в толк,
отчего он упорно отказывается высунуть нос из долины. Отказывается от
лекционных турне, отвергает приглашения на званые вечера и обеды,
короче, не принимает никаких почестей, вроде бы положенных автору
нашумевшей книги.
И вообще успех не вскружил ему голову. К той поре, как книгу
напечатали, Рикарда у нас знали и любили все от мала до велика, и он
жаловал всех, кроме, пожалуй, Хита. С Хитом он держался подчеркнуто
холодно. Что ни день, он подолгу бродил по округе - уверял, что ради
моциона, но мне сдается, что именно во время прогулок он сочинил
большую часть своей книги. А то остановится у ограды и заведет с
хозяином разговор о жизни - так с ним, собственно, все в долине и
познакомились. Охотнее всего он рассуждал о тех временах, когда сумеет
наконец вырваться из заточения, и мы, случалось, тоже подумывали, что,
не ровен час, Рикарды нас и вправду покинут. Думали мы об этом с
горечью, потому что из них получились хорошие соседи. Наверное, в нашей
долине действительно есть что-то особенное, раз она заставляет людей
поворачиваться к другим лучшей своей стороной. Я уже говорил - нам
отроду не попадались скверные соседи, а многие ли могут сегодня
похвастать тем же?
Как-то раз, по пути из города, заглянул я на минутку к Хиту
поболтать, и, пока мы с ним стояли, на дороге показался Рикард. По нему
было сразу видно, что никуда он особенно не торопится, а просто гуляет.
Он тоже остановился, мы потолковали на разные темы, а потом он возьми
да и скажи:
- А знаете, мы решили никуда отсюда не уезжать.
- Ну что ж, прекрасно, - отозвался Хит.
- Вчера вечером, - продолжал Рикард, - мы с Грейс стали, как
обычно, обсуждать, что будем делать, когда уедем отсюда. И вдруг оба
запнулись, переглянулись и поняли, что вовсе не хотим никуда уезжать.
Здесь такой покой, и ребятишкам здешняя школа нравится гораздо больше,
чем в городе, и люди вокруг такие славные, что об отъезде и думать
противно...
- Рад слышать это от вас, - отозвался Хит. - Только зря вы, право,
сидите здесь неотлучно, надо бы и встряхнуться. Свозите жену и детишек в
город, в кино...
Вот и вся недолга. Легко и просто.
Жизнь течет у нас по-прежнему хорошо, быть может, даже лучше,
чем прежде. В долине все здоровы. Обыкновенный насморк и тот теперь,
кажется, обходит нас стороной. Когда нам нужен дождь, идет дождь, а
когда нужно солнце, то, естественно, светит солнце. Мы не разбогатели -
разве разбогатеешь, когда Вашингтон то и дело вмешивается в фермерские
дела, - но живем мы, грех пожаловаться, сносно. Рикард работает над своей
второй книгой, а я время от времени выхожу вечерами на крыльцо и
пытаюсь отыскать на небе ту звездочку, которую Хит показывал мне
однажды многие годы назад.
И все-таки мы не в силах полностью избежать огласки. Вчера
вечером спушал я по радио своего любимого комментатора, а он вдруг ни с
того ни с сего решил потешить публику на наш счет.
"Да полно, есть ли на свете эта Енотовая долина? - спросил он, и за
его вопросом явно слышался ехидный смешок. - Если да, правительству не
мешало бы в этом удостовериться. Географические карты настаивают, что
такая долина есть на самом деле, статистика утверждает, что там
идеальный климат и нет ни болезней, ни неурожаев - прямо-таки молочные
реки и кисельные берега. И окрестные жители все как один уверены, что
долина существует, но едва кто-нибудь из официальных лиц решит
расследовать факты на месте, она исчезает, ее не удается найти. Пытались
звонить по номерам, которые числятся за обитателями долины, -
телефонные звонки не проходят. Попытались писать - письма
возвращаются к отправителям под тем или иным предлогом, изобретенным
в недрах почтового ведомства. А если те, кто ведет расследование,
выжидают в соседних торговых центрах, люди из Енотовой долины
отсиживаются дома и не делают покупок. Допустим на минуту, что
статистика не врет, тогда властям, право же, не грешно бы
поинтересоваться, в чем дело, не грешно бы изучить факторы, отличающие
эту долину, и распространить их воздействие на все другие районы. Пока
что мы не знаем даже, доходят ли до долины наши передачи, способны ли
радиоволны проникнуть туда, куда не проникают ни письма, ни звонки, ни
должностные лица. Но если да, если есть на свете Енотовая долина и кто-
нибудь из ее обитателей слушает нас сейчас, быть, может, он не откажется
подать голос?.."
Комментатор еще раз хмыкнул и перешел к последним
политическим сплетням.
Я выключил радио и сидел, покачиваясь в кресле, а сам все думал
о том, почему же это иногда ни один из нас по три-четыре дня подряд не
может добраться в город, а в другие дни телефоны вдруг смолкают разом
безо всяких на то причин. Честно сказать, мы не раз обсуждали такие
случаи между собой и советовались, не поговорить ли нам про это с Хитом,
но каждый раз решали, что лучше не надо. Он наверняка соображает, что
делает, и нам остается только понадеяться на его здравый смысл.
Наше положение причиняет нам, конечно, известные неудобства,
зато имеет и свои преимущества. Вот уже добрых лет десять у нас в долине
не бывало ни зазывал, навязывающих подписку на дешевенькие
журнальчики, ни страховых агентов.

КЛИФФОРД САЙМАК
"ОПЕРАЦИЯ "ВОНЮЧКА"
К.Д.Саймак. "Прелесть", ЗФ, М.: Мир, 1967.

Я сидел на заднем крыльце своей лачугу, держал в правой руке
бутылку, в левой - ружье и поджидал реактивный самолет, как вдруг за
углом хижины подозрительно оживились собаки.
Я наспех отхлебнул из бутылки и неловко поднялся на ноги.
Схватил метлу и обошел вокруг дома.
По тявканью я понял, что собаки загнали в угол скунса*(Скунс -
североамериканский пушкой зверек, который при нападении на него
выделяет зловонную жидкость, вызывающую у человека головокружение и
тошноту.), а у скунсов и так от реактивных самолетов поджилки трясутся,
нечего им докучать без нужды.
Я перешагнул через изгородь там, где она совсем завалилась, и
выглянул из-за угла хижины. Уже смеркалось, но я разглядел, что три
собаки кружат у зарослей сирени, а четвертая, судя по треску, продирается
прямо сквозь кусты. Я знал, что, если сразу не положу этому конец, через
минуту нечем будет дышать - скунс есть скунс.
Я хотел подобраться к собакам незаметно, но то и дело спотыкался
о ржавые консервные банки и пустые бутылки и тут же дал себе слово, что
утром расчищу весь двор. Я и раньше часто собирался, да как-то руки не
доходили.
Я поднял такой шум, что все собаки удрали, кроме одной,- та
завязла в кустах. Я хорошенько примерился и с удовольствием огрел ее
метлой. Надо было видеть, как она оттуда выскочила,- тощая такая собака,
шкура на ней обвисла, того и гляди, собака из нее выпрыгнет.
Собака взвыла, зарычала, вылетела, как пробка из бутылки, и
метнулась мне прямо под ноги. Я пытался устоять, но наступил на пустую
бутылку и постыдно шлепнулся на землю. Я так расшибся, что света
божьего не взвидел, а потом никак не мог прийти в себя и подняться на
ноги.
Пока я приходил в себя, из-под сиреневого куста вынырнул скунс и
направился прямо ко мне. Я стал отгонять его, но он никак не отгонялся.
Он завилял хвостом, словно встретил родную душу, подошел вплотную и с
громким мурлыканьем стал о меня тереться.
Я и пальцем не двинул. Даже глазом не моргнул. Рассудил, что
если я не шелохнусь, то скунс, может, и отстанет. Вот уже три года у меня
под хижиной жили скунсы, и мы с ними отлично ладили, но никогда не
были, что называется, на короткой ноге. Я их не трогал, они меня не
трогали, и все были довольны.
А этой веселой зверюшке, как видно, втемяшилось в голову, что я
ей друг. Может, скунса распирало от благодарности за то, что я отогнал
собак.
Он обошел вокруг меня, потыкался мордой, потом вскарабкался ко
мне на грудь и заглянул в лицо. И без устали мурлыкал с таким азартом,
что весь дрожал.
Так он стоял на задних лапках, упершись мне в грудь передними,
заглядывал мне в лицо и мурлыкал - то тихо, то громко, то быстро, то
медленно. А сам навострил уши, будто ожидал, что я замурлычу в ответ, и
все время дружелюбно вилял хвостом.
В конце концов я протянул руку (очень осторожно) и погладил
скунса по голове, а он как будто не возражал. Так мы пролежали довольно
долго - я его гладил, а он мурлыкал.
Потом я отважился стряхнуть его с себя.
После двух или трех неудачных попыток я кое-как поднялся с
земли и пошел к крыльцу, а скунс тащился за мной по пятам.
Я опять сел на крыльцо, взял бутылку и как следует приложился к
ней; это было самое умное, что можно сделать после стольких треволнений.
А пока я пил из горлышка, из-за деревьев выскользнул реактивный
самолет, свечкой взмыл над моим участком, и все кругом подпрыгнуло на
метр-другой.
Я выронил бутылку и схватил ружье, но самолет скрылся из виду,
прежде чем я успел взвести курок.
Я отложил ружье и как следует выругался.
Только позавчера я предупреждал полковника - и вовсе не в
шутку,- что, если реактивный самолет еще раз пролетит так низко над моей
хижиной, я его обстреляю.
- Безобразие,- говорил я полковнику.-Человек строит себе хижину,
живет тихо-мирно, ни к кому не пристает. Так нет, правительству
непременно надо устроить воздушную базу именно в двух милях от его
дома. Какой может быть мир и покой, когда чертовы реактивные самолеты
чуть не цепляют за дымовую трубу?
Вообще-то полковник разговаривал со мной вежливо. Он напомнил
мне, как необходимы нам воздушные базы, как наша жизнь зависит от
самолетов, которые там размещены, и как он, полковник, старается
наладить маршруты вылетов так, чтобы не тревожить мирное население
окрестностей.
Я сказал, что реактивные самолеты вспугивают скунсов, и он не
стал смеяться, а даже посочувствовал и вспомнил, как в Техасе еще
мальчишкой ставил на скунсов капканы. Я объяснил, что не промышляю
ловлей скунсов, что я, можно сказать, живу с ними под одной крышей, что
я к ним искренне привязан, по ночам не сплю и слушаю, как они шныряют
взад и вперед под хижиной, а когда слышу это, то чувствую, что я не
одинок, что делю свой кров с другими тварями божьими.
Но тем не менее он не обещал, что реактивные самолеты больше не
будут сновать над моим жильем, и тут-то я пригрозил обстрелять первый
же самолет, который увижу у себя над головой. Тогда полковник вытащил
из письменного стола какую-то книгу и прочитал мне вслух, что стрельба
по воздушным кораблям - дело незаконное. Но я ничуть не испугался!
И надо же такому случиться! Я сижу в засаде, мимо проходит
реактивный самолет, а я прохлаждаюсь с бутылкой. Я перестал ругаться,
как только вспомнил о бутылке, и тут же услышал бульканье. Она
закатилась под крыльцо, я не сразу нашел ее и чуть с ума не сошел,
услышав, как она булькает.
Я лег на живот, дотянулся до того места под ступеньками, куда
закатилась бутылка, и наконец поднял ее, но она уже добулькалась досуха.
Я швырнул ее во двор и, вконец расстроенный, опустился на ступеньки.
Тут из темнота вынырнул скунс, взобрался вверх по ступенькам и
уселся рядом со мной. Я протянул руку, погладил его, и он в ответ
замурлыкал. Я перестал горевать о бутылке.
- А ты, право, занятный зверь,- сказал я.-Что-то я не слыхал, чтобы
скунсы мурлыкали.
Так мы посидели с ним, и я рассказал ему обо всех своих
неприятностях с реактивными самолетами, как рассказывает животным
человек, когда ему не с кем поделиться, а порой и когда есть с кем.
Я его ни капельки не боялся и думал, как здорово, что наконец-то
хоть один скунс со мной подружился. Интересно, теперь, когда лед, так
сказать, сломан, может, какой-нибудь скунс переселится из подполья ко
мне в комнату?
Затем я подумал: теперь будет о чем порассказать ребятам в
кабачке. Но тут же понял, что, как бы я ни клялся и ни божился, никто не
поверит ни единому моему слову. Вот я и решил прихватить с собой живое
доказательство.
Я взял ласкового скунса на руки и сказал:
- Поехали. Надо показать тебя ребятам.
Я налетел на дерево и запутался в старой проволочной сетке, что
валялась на дворе, но кое-как добрался до того места перед домом, где
стояла моя Старушка Бетси.

Бетси не была ни самой новой, ни самой лучшей машиной в мире,
но зато отличалась верностью, о которой любой мужчина может только
мечтать. Мы с ней многое пережили вместе и понимали друг друга с
полуслова. У нас было что-то вроде сделки: я мыл ее и кормил, а она
доставляла меня куда надо и всегда привозила обратно. Ни один разумный
человек не станет требовать большего от автомобиля.
Я похлопал Бетси по крылу и поздоровался с ней, уложил скунса на
переднее сиденье и залез в машину сам.
Бетси никак не хотела заводиться. Она предпочитала остаться
дома. Однако я потолковал с ней по-хорошему, наговорил ей всяких
ласковых слов, и наконец, дрожа и фыркая, она завелась.
Я включил сцепление и вывел ее на шоссе.
- Только не разгоняйся,- сказал я ей.-Где-то на этом перегоне
автоинспекция ловит злостных нарушителей, так что у нас могут быть
неприятности.
Бетси медленно и плавно довезла меня до кабачка, я оставил ее на
стоянке, взял скунса под мышку и вошел в зал.
За стойкой работал Чарли, а в зале было полно народу - Джонни
Эшленд, Скелет Паттерсон, Джек О'Нийл и еще с полдюжины других.
Я опустил скунса на стойку, и он сразу же двинулся к ребятам,
будто ему не терпелось с ними подружиться.
А они, как его увидели, так сразу нырнули под табуреты и столы.
Чарли схватил бутылку за горлышко и попятился в угол.
- Эйса,- заорал он,- сейчас же убери эту пакость!
- Да ты не волнуйся,- сказал я,- этот клиент не скандальный.
- Скандальный или не скандальный, проваливай отсюда с ним
вместе!
- Убери его ко всем чертям! - хором подхватили посетители.
Я на них здорово разозлился. Подумать только, так лезть в бутылку
из-за ласкового скунса!
Все же я смекнул, что их не переспоришь, подхватил скунса на
руки и отнес к Бетси. Я нашел куль из рогожки, сделал скунсу подстилку и
велел сидеть на месте, никуда не отлучаться - мол, скоро вернусь.
Задержался я дольше, чем рассчитывал, потому что пришлось
рассказывать все подробности, а ребята задавали каверзные вопросы и
сыпали шуточками, но никто не дал мне заплатить за выпивку - все
подносили наперебой.
Выйдя оттуда, я не сразу увидел Бетси, а увидев, не сразу подошел
- пришлось с трудом прокладывать к ней курс. Времени на это ушло
порядком, но, поворачивая по ветру то на один галс, то на другой, я в конце
концов подобрался к ней вплотную.
Я с трудом попал внутрь, потому что дверца открывалась не так,
как обычно, а войдя, не мог отыскать ключ. Наконец я все-таки нашел его,
но тут же уронил на пол, а когда нагнулся, то растянулся ничком на
сиденье. Там было страшно удобно, и я решил, что вставать вовсе глупо.
Переночую здесь, и дело с концом!
Пока я лежал, у Бетси завелся мотор. Ха! Бетси надулась и хочет
вернуться домой самовольно. Вот какая у меня машина! Ну чем не жена?
Она дала задний ход, развернулась и направилась к шоссе. У
самого шоссе остановилась, поглядела, нет ли там движения, и выехала на
магистраль, направляясь прямехонько домой.
Я нисколько не тревожился. Знал, что могу положиться на Бетси.
Мы с ней многое пережили вместе, и она была умницей, хотя прежде
никогда не ходила домой самостоятельно.
Лежал я и удивлялся, как она раньше до этого не додумалась.
Нет на свете машины, которая ближе человеку, чем автомобиль.
Человек начинает понимать свой автомобиль, а автомобиль приучается
понимать человека, и со временем между ними возникает настоящая
привязанность. Вот мне и показалось совершенно естественным, что
настанет день, когда машине можно будет доверять точно так же, как
лошади или собаке, и что хорошая машина должна быть такой же верной и
преданной, как собака или лошадь.
Так я размышлял, и настроение у меня было отличное, а Бетси тем
временем свернула с шоссе на проселок.
Но только мы остановились у моей лачуги, как позади раздался
визг тормозов; я услышал, как открылась дверца чужого автомобиля и кто-
то выпрыгнул на гравий.
Я попытался встать, но чуть замешкался, и этот кто-то рывком
открыл дверцу, просунул руку, сгреб меня за шиворот и выволок из
машины.
На неизвестном была форма государственного дорожного
инспектора, второй инспектор стоял чуть подальше, а рядом с ним торчал
полицейский автомобиль с красной мигалкой. Я просто диву дался, как это
не заметил, что они за нами гонятся, но тут же вспомнил, что всю дорогу
лежал пластом.
- Кто вел машину? - рявкнул тот фараон, что держал меня за
шиворот.
Не успел я рта раскрыть, как второй фараон заглянул в Бетси и
проворно отскочил шагов на десять.
- Слейд! - взвыл он.- Там внутри скунс!
- Не хочешь ли ты сказать, что скунс сидел за рулем? - осведомился
Слейд.
Второй возразил:
- Скунс по крайней мере трезв.
- Оставьте-ка скунса в покое,- сказал я им.- Это мой друг. Он
никому не причинил зла.
Я шарахнулся в сторону, рука Слейда выпустила мой воротник, и я
метнулся к Бетси. Я ударился грудью о сиденье, вцепился в руль и
попытался втиснуться внутрь.
Внезапно взревев, Бетси сама завелась, из-под ее колес вылетел
гравий и пулеметной очередью ударил в полицейский автомобиль. Бетси
устремилась вперед и, пробив изгородь, вырвалась на шоссе. Она со всего
размаха врезалась в заросли сирени, я вывалился на ходу, а она понеслась
дальше.
Я лежал, увязнув в кустах сирени, и следил, как Бетси выходит на
большую дорогу. "Она старалась, как могла,- утешал я сам себя.- Она
пыталась выручить меня, и не ее вина, что я не усидел за рулем. А теперь
ей надо сматываться. И у нее это, видно, неплохо выходит. А ревет-то как -
словно внутри у нее двигатель от линкора".
Инспекторы вскочили в автомобиль и пустились в погоню, а я стал
соображать, как бы выпутаться из сирени.
В конце концов я оттуда выбрался, подошел к парадному крыльцу
хижины и уселся на ступеньках. Тут вспомнил про изгородь и решил, что
чинить ее все равно не стоит - проще пустить на растопку. За Бетси я не
очень беспокоился. Я был уверен, что она не даст себя в обиду.
В этом-то я был прав, потому что немного погодя автоинспекторы
вернулись и поставили свою машину на подъездной дорожке. Они
заметили, что я сижу на ступеньках, и подошли ко мне.
- А где Бетси? - спросил я.
- Бетси? А фамилия? - ответил Слейд вопросом на вопрос.
- Бетси - это машина,- пояснил я.
Слейд выругался.
- Удрала. Идет с незажженными фарами, делает сто миль в час. Я
не я, если она ни во что не врежется.
На это я только головой покачал.
- С Бетси ничего такого не случится. Она знает все дороги на
пятьдесят миль в окружности.
Слейд решил, что я над ним проста насмехаюсь. Он схватил меня
и, встряхнув для острастки, поднял на ноги.
- Ты за это ответишь.- Он толкнул меня к другому инспектору, а
тот поймал меня на лету.- Кидай его на заднее сиденье, Эрни, и поехали.
Похоже было, что Эрни не так бесится, как Слейд. Он сказал:
- Сюда, папаша.
Втащив меня в машину, они больше не желали со мной знаться. Я
ехал с Эрни на заднем сиденье, а Слейд сидел за рулем. Не проехали мы и
мили, как я задремал.
Когда я проснулся, мы как раз въезжали на стоянку у полицейского
управления. Я вылез из машины и хотел было пойти сам, но они
подхватили меня с двух сторон и поволокли силком.
Мы вошли в помещение вроде кабинета, с письменным столом,
стульями и скамьей. За столом сидел какой-то человек.
- Что там у вас? - спросил он.
- Будь я проклят, если сам знаю.- ответил Слейд, злой как черт.-
Боюсь, вы нам не поверите, капитан.
Эрни подвел меня к стулу и усадил.
- Пойду принесу тебе кофе, папаша. Нам надо с тобой потолковать.
желательно, чтобы ты протрезвел.
Я подумал, что с его стороны это очень мило.
Я вволю напился кофе, в глазах прояснилось, и все кругом
перестало плясать и двоиться - я имею в виду мебель. Хуже было, когда я
принялся соображать. То, что прежде само собой разумелось, теперь
показалось очень странным. Например, как это Бетси сама отправилась
домой.

В конце концов меня подвели к столу, и капитан засыпал меня
вопросами о том, кто я такой, когда родился и где проживаю, но постепенно
мы подошли к тому, что было у них на уме.
Я не стал ничего скрывать. Рассказал о реактивных самолетах, о
скунсах и о своем разговоре с полковником. Рассказал о собаках, о
ласковом скунсе и о том, как Бетси разобиделась и пошла домой
самовольно.
- Скажите-ка, мистер Бейлз,- спросил капитан,- вы не механик? Я
знаю, вы говорили, что работаете поденно и перебиваетесь случайным
заработком. Но я хочу выяснить, может, вы со своей машиной что-нибудь
намудрили?
- Капитан,- ответил я честно,- да я не знаю, с какого конца берутся
за гаечный ключ.
- Вы, значит, никогда не работали над своей Бетси?
- Просто ухаживал за ней на совесть.
- А кто-нибудь еще над ней работал?
- Да я бы к ней никого и на пушечный выстрел не подпустил.
- В таком случае не можете ли вы объяснить, как это машина
движется сама по себе?
- Нет, сэр. Но ведь Бетси умница...
- Вы точно помните, что не сидели за рулем?
- Конечно, нет. Мне казалось нормальным, что Бетси сама везет
меня домой.
Капитан в сердцах швырнул на стол карандаш.
- Сдаюсь!
Он встал из-за стола.
- Пойду сварю еще кофе,- сказал он Слейду.- Может быть, у вас
лучше получится.
- Еще одно,- обратился Эрни к Слейду, когда капитан хлопнул
дверью.- Этот скунс...
- При чем тут скунс?
- Скунсы не виляют хвостом,- заявил Эрни.-И не мурлыкают.
- Этот скунс проделывал то и другое,-саркастически заметил
Слейд.- Это был особенный скунс. Не скунс, а диво - хвост колечком.
Кстати, скунс действительно ни при чем. Его только прокатили.
- Не найдется ли у вас рюмашечки, а? - спросил я. Мне было
здорово не по себе.
- Конечно,- ответил Эрни. Он подошел к шкафчику в углу и вынул
оттуда бутылку.
Через окно я увидел, что восток начал светлеть. Скоро рассвет.

Зазвонил телефон. Слейд снял трубку.
Эрни подал мне знак, и я подошел к нему, вернее, к шкафчику.
Эрни вручил мне бутылку.
- Только не увлекайся, папаша,-посоветовал он.- Ты ведь не хочешь
снова перебрать, правда?
Я и не увлекался. Высосал стакана полтора, и все.
Слейд заорал:
- Эй!
- Что случилось? - спросил Эрни. Он отнял у меня бутылку - не то
чтобы силой, но вроде того.
- Какой-то фермер обнаружил машину,-сказал Слейд.- Она
обстреляла его собаку.
- Она... что собаку? - с запинкой переспросил Эрни.
- Так утверждает этот малый. Он выгнал коров. Было раннее утро.
Он собирался на рыбалку и хотел заблаговременно сделать кое-что по
хозяйству. В конце узкого тупичка, между тремя изгородями, он увидел
машину и решил, что ее здесь бросили.
- А что там насчет стрельбы?
- Вот слушай. Собака подбежала к машине и облаяла ее. И вдруг из
машины вырвалась большая искра. Пса сбило с ног. Он встал и давай
удирать. Машина пустила вдогонку ему вторую искру. Угодила псу прямо в
ногу. Этот малый говорит, что у пса вскочили волдыри.
Слейд взял курс на дверь.
- Ну, вы там, поторапливайтесь!
- Ты нам, может, понадобишься, папаша,-сказал Эрни.
Мы выбежали на улицу и прыгнули в машину.
- Где находится эта ферма? - спросил Эрни.
- Западнее воздушной базы,- ответил Слейд.
Фермер поджидал нас на лавочке у ворот скотного двора.
Когда Слейд затормозил, он вскочил на ноги.
- Машина еще там,- доложил он.- Я с нее глаз не спускаю. Оттуда
никто не выходил.
- А она не может оттуда выбраться другим путем?
- Никак. Кругом леса да поля. Это тупик.
Слейд удовлетворенно хмыкнул. Он отвел полицейскую машину к
началу проулка и развернул ее, надежно перегородив проезд.
- Отсюда дойдем на своих двоих,- заявил он.
- Сразу за тем вон поворотом,- показал фермер.
Мы зашли за поворот и увидели, что там стоит Бетси.
- Это моя машина,- сказал я.
- Давайте рассредоточимся,- предложил Слейд.- С нее станется и
нас обстрелять.
Он расстегнул кобуру пистолета.
- Не вздумайте палить по моей машине,-предупредил я, но он и
бровью не повел.
Мы все четверо рассредоточились и стали подкрадываться к Бетси.
Чудно было, что мы ведем себя, будто она нам враг и надо захватить ее
врасплох.
Вид у нее был такой же, как всегда,-обыкновенная развалюшка
дешевой марки, но очень умная и очень преданная. И я все вспоминал: куда
она только меня не возила, а ведь всегда привозила домой.
И вдруг она нас атаковала. Стояла-то она носом к тупику, и ей
пришлось дать задний ход, но это не помешало ей напасть на нас.
Она слегка подпрыгнула и покатила к нам полным ходом, с каждой
секундой все увеличивая скорость, и я увидел, что Слейд выхватил
пистолет.

Я выскочил на середину проулка и замахал руками. Не доверял я
этому Слейду. Я боялся, что, если Бетси не подчинится, он изрешетит ее
пулями.
А Бетси и не собиралась останавливаться. Она надвигалась на нас,
и приток гораздо быстрее, чем положено такой старой колымаге.
- С дороги, кретин! - завопил Эрни.- Она тебя сшибет!
Я отскочил в сторону, но при этом не больно старался. Я подумал:
"Если уж до того дошло, что Бетси хочет сшибить меня, то стоит ли тогда
жить на свете?"
Я споткнулся и растянулся ничком, но, падая, заметил, что Бетси
оторвалась от земли, точно собиралась через меня перепрыгнуть. Я сразу
смекнул, что уж мне-то ничего не угрожает - у Бетси и в мыслях не было
наехать на меня.
А Бетси поплыла прямиком в небо; колеса у нее все еще крутились,
будто она взбиралась задним ходом на невидимый крутой холм.
Я перевернулся на спину, сел и давай глядеть на нее, а поглядеть
было на что, это уж поверьте. Она летела точь-в-точь как самолет. Я просто
черт знает как гордился ею.
Слейд стоял разинув рот, опустив руку с пистолетом. Ему и в
голову не пришло стрелять. Скорее всего, он вообще забыл, что у него есть
пистолет.
Бетси взмыла над верхушками деревьев и вся засияла, засверкала
под солнцем - двух недель не прошло с тех пор, как я ее драил,-и я
подумал, до чего же это здорово, что она научилась летать.
Тут я увидел реактивный самолет и хотел крикнуть Бетси, чтоб
побереглась, но во рту у меня пересохло, будто туда квасцов насыпали,- я
онемел.
Наверное, все это длилось с секунду, но мне казалось, будто они
летят уже целую вечность,- в небе повисла Бетси и повис самолет, и я знал,
что катастрофы не миновать.
Потом по всему небу разлетелись куски металла, а реактивный
самолет задымился и пошел на посадку влево, в сторону кукурузного поля.
Я сидел посреди дороги - руки-ноги стали прямо ватные - и глаз не
сводил с кусков, которые еще недавно были моей Бетси. У меня на душе
кошки скребли. Сердце кровью обливалось от такого зрелища. Обломки
машины с грохотом падали на землю, но один кусок спускался не так
стремительно, как остальные. Он как будто планировал. Я все следил за
ним и недоумевал, с чего это он планирует, когда остальные куски давно
упали, и вдруг заметил, что это крыло машины и что оно болтается вверх-
вниз, словно тоже хочет упасть, но кто-то ему мешает.
Крыло спланировало на землю у опушки леса. Оно легко
опустилось, покачалось и осело на бок. А когда оно оседало, из него что-то
выскочило.
Это "что-то" встряхнулось и вприпрыжку умчалось в лес.
Ласковый скунс!
К этому времени все метались как угорелые. Эрни бежал к
фермерскому дому - звонить на воздушную базу насчет самолета, а Слейд с
фермером мчались на кукурузное поле, где самолет пропахал в кукурузе
такую межу, что там прошел бы и танковый дивизион.
Я встал и подошел к тому месту, где, как я приметил, упали куски.
Кое-что я нашел - фару (даже стекло на ней не разбилось), искореженное и
перекрученное колесо, металлическую решетку с радиатора. Я понимал, что
это все без толку. Никто уж никогда не соберет Бетси заново.
И вот стоял я с куском хромированного металла в руке и думал о
том, как славно мы с Бетси, бывало, проводили время,- как она возила меня
в кабачок и терпеливо дожидалась, когда мне захочется домой, и как мы
уезжали на рыбалку и вдвоем съедали там походный ужин, и как осенью
подавались к северу охотиться на оленей.
Пока я там стоял, с кукурузного поля вернулись Слейд и фермер, а
между ними плелся летчик, у него был очумелый вид, ноги подгибались, и
он просто висел на своих спутниках. Глаза у него остекленели, язык
заплетался.
Дойдя. до проулка, они перестали поддерживать летчика, и тот
тяжело опустился наземь.
- Какого черта,- только и спросил он,-неужто стали выпускать
летающие автомобили?
Никто ему не ответил. Зато Слейд накинулся на меня:
- Эй, папаша! Оставь в покое обломки! Не смей к ним прикасаться!
- У меня есть полное право к ним прикасаться,- возразил я.- Это
моя машина.
- Ничего не трогай! Здесь что-то нечисто. Эта рухлядь, возможно,
покажет, в чем дело, если к ней никто не сунется раньше времени.
Бросил я решетку от радиатора и вернулся в проулок.
Мы все четверо расселись рядком и стали ждать. Летчик, видимо,
пришел а себя. Ему рассекло кожу над глазом, и на лице запеклась кровь, в
общем-то он был целехонек. Даже попросил сигарету, и Слейд дал ему
закурить и поднес огонек.
Мы услышали, как, в начале проулка Эрни задним ходом вывел
полицейскую машину из тупичка. Вскорости он подошел к нам.
- Сейчас будут.
Он сел рядом с нами. О том, что произошло, мы и словом не
обмолвились. По-моему, все боялись об этом говорить.
Не прошло и четверти часа, как нагрянула вся воздушная база.
Сначала появилась санитарная машина; туда погрузили летчика, и она
отъехала, вздымая клубы пыли.
Вслед за санитарной машиной подъехали пожарные, а за ними -
джип с самим полковником. За полковничьим потянулись другие джипы и
три-четыре грузовика, и все машины были битком набиты солдатами. Мы и
глазом моргнуть не успели, как они наводнили всю округу.

Полковник сразу побагровел,- видно, расстроился. Оно и понятно.
Где это видано, чтобы самолет в воздухе налетел на автомобиль?
Громко топая, полковник подошел к Слейду и наорал на него, а
Слейд в ответ тоже заорал, и я удивился, с чего это они так взъелись друг
на дружку, но оказалось - ничего подобного, Просто такие уж у них голоса,
когда они волновались.
Кругом все бегали и суетились и тоже орали, но это продолжалось
недолго. Прежде чем полковник и Слейд перестали шуметь, набежало
полным-полно солдат и инициатива перешла к военно-воздушным силам.
Окончив разговор со Слейдом, полковник подошел ко мне.
- Итак, машина была ваша,- сказал он таким тоном, будто я во всем
виноват.
- Да, моя, и я потребую с вас убытки по суду.